TRANSCRIBER’S NOTE
Некоторые незначительные изменения в тексте отмечены в конце книги.

Сочинения Гарриет Бичер-Стоу.

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА. Популярное иллюстрированное издание. 12-я доля листа, 2,00 долл.

То же. Иллюстрированное издание. Новое издание, отпечатанное с новых стереотипов в рамке красного цвета. С предисловием объемом более 30 страниц и библиографией различных изданий и переводов произведения, составленной г-ном Джорджем Булленом из Британского музея. Более 100 иллюстраций. 8-я доля листа, 3,50 долл.

То же. Популярное издание. С предисловием и портретом «дяди Тома». 12-я доля листа, 1,00 долл.

ДРЕД (иногда называемый «Нина Гордон»). 12-я доля листа, 1,50 долл.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА, 12-я доля листа, 1,50 долл.

АГНЕСА СОРРЕНТИЙСКАЯ. 12-я доля листа, 1,50 долл.

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР. 12-я доля листа, 1,50 долл.

МЭЙФЛАУЭР и др. 12-я доля листа, 1,50 долл.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ. 12-я доля листа, 1,50 долл.

РАССКАЗЫ У КАМИНА СЭМА ЛОУСОНА. Новое дополненное издание. Иллюстрированное. 12-я доля листа, 1,50 долл.

The Same. 16mo, paper covers, 50 cents.

МОЯ ЖЕНА И Я. Новое издание. Иллюстрированное. 12-я доля листа, 1,50 долл.

МЫ И НАШИ СОСЕДИ. Новое издание. Иллюстрированное. 12-я доля листа, 1,50 долл.

ПОГАНУКСКИЕ ЖИТЕЛИ. Новое издание. Иллюстрированное. 12-я доля листа, 1,50 долл.

Вышеуказанные одиннадцать томов формата 12-я доля листа, в единообразном оформлении, в коробке, 16,50 долл.

ДОМАШНИЕ ЗАПИСКИ. 16-я доля листа, 1,50 долл.

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСЯТА. 16-я доля листа, 1,50 долл.

УГОЛОК У КАМИНА. 16-я доля листа, 1,50 долл.

МИССИЯ СОБАКИ и др. Новое издание. Иллюстрированное. Малый кварто, 1,25 долл.

СТРАННЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ. Новое издание. Иллюстрированное. Малый кварто, 1,25 долл.

МАЛЕНЬКАЯ ВЕРБА. Новое издание. Иллюстрированное. Малый кварто, 1,25 долл.

РЕЛИГИОЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ. Иллюстрированное. 16-я доля листа, с золотым обрезом, 1,50 долл.

ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ. Очерки Флориды. Иллюстрированное. 16-я доля листа, 1,50 долл.

ЦВЕТЫ И ПЛОДЫ. Из сочинений миссис Стоу. 16-я доля листа, 1,00 долл.

SCENES FROM MRS. STOWE’S WORKS. Paper, 15
cents.

HOUGHTON, MIFFLIN & CO., издатели,

БОСТОН.

ЦВЕТЫ И ПЛОДЫ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ГАРРИЕТ БИЧЕР-СТОУ

СОСТАВИТЕЛЬ ЭББИ Х. ФЭРФИЛД

БОСТОН И НЬЮ-ЙОРК HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY The Riverside Press, Кембридж 1888

Авторское право, 1888 г., HOUGHTON, MIFFLIN & CO. Все права защищены.

The Riverside Press, Кембридж: набрано электротипией и отпечатано H. O. Houghton & Co.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER I.

PAGE

The Inner Life
1

CHAPTER II.

Human Nature
55

CHAPTER III.

Woman
84

CHAPTER IV.

Children
105

CHAPTER V.

Education
118

CHAPTER VI.

Nature
134

CHAPTER VII.

Literature and Art
158

CHAPTER VIII.

New England Life
171

CHAPTER IX.

Miscellaneous
188

ЦВЕТЫ И ПЛОДЫ.

ГЛАВА I. ВНУТРЕННЯЯ ЖИЗНЬ.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

Sympathy.

Когда мы сами что-то чувствуем, мы очень быстро замечаем то же самое в других.

Self-deception.

Когда тонко устроенная натура желает пойти на подлость, она должна сначала подкупить саму себя. Зло никогда не принимается в открытую как зло, но под какой-то выдумкой, которую разум принимает и с помощью которой обладает удивительной способностью ослеплять себя при дневном свете. Способность обманывать самого себя — это необходимое предварительное условие для обмана других. Человек сначала убеждает себя, а затем готов приложить всю силу своей натуры, чтобы обмануть других.

Soul-communion.

Возможно, души, однажды тесно связанные, навсегда сохраняют странную способность влиять друг на друга — способность, которую не могут отменить ни разлука, ни смерть. Как иначе мы можем истолковать те таинственные часы, в которые сила ушедшей любви, кажется, осеняет нас, наполняя наши души такими томлениями, такими дикими пульсациями, такими невыразимыми вздохами, что еще немного — и смертные узы могли бы разорваться? Не бездна ли это, взывающая к бездне? Свободная душа, поющая вне клетки своей подруге, бьющейся о прутья внутри?

Soul-absorption.

Величайшие нравственные воздействия подобны воздействиям музыки — они достигаются не острыми интеллектуальными доводами, а проникают в душу благодаря божественному слиянию, словам, обладающим таинственной, неопределенной полнотой смысла, оживленным нежными голосами, которые кажутся исходящими из ангельских сердец. Так один стих из Библии, прочитанный матерью в час искренней молитвы, имеет значение более глубокое и высокое, чем самые пространные проповеди, самые тонкие аргументы.

Restrictions
of
the body
on the
soul.

Едва осознавая себя, она лежала в том смутном, ясновидящем состоянии, когда полусон внешних чувств позволяет душе обрести восхитительную росистую ясность, тот совершенный эфирный покой и свежесть способностей, сравнимые лишь с тем, что мы воображаем о духовном состоянии, — время небесного очарования, в которое тяжелый груз «всего этого непостижимого мира» спадает, и душа, божественно завороженная, приникает, словно встревоженная ветром птица, к защищающему лону Единого Всесовершенного, Всепрекрасного. Видения, которые приходят тогда внутреннему взору, часто не имеют слов в человеческих словарях. Поэт, художник и пророк в такие часы обретают божественные истины, которые всю жизнь пытаются сделать очевидными для своих ближних с помощью карандаша, песни или пламенных слов. Мир вокруг удивляется, но они остаются неудовлетворенными, ибо видели славу и знают, насколько неадекватна копия.

Courage in
the truth.

Половина страданий в мире происходит от недостатка мужества говорить и слышать правду прямо и в духе любви.

Miss Prissy’s
motto.

«Хотя я не могу сказать, что я одинока, потому что никто не должен так говорить, пока есть люди, о которых нужно заботиться».

Blessedness
vs.
happiness.

Мы не могли бы позволить себе, чтобы всегда была ночь, — и мы должны думать, что широкий, радостный утренний свет, когда луговой жаворонок, малиновка и рисовый трупиал поют в хоре с тысячами насекомых и дуновением тысяч ветров, в целом наиболее соответствует средним потребностям тех, кому нужно жить материальной жизнью и выполнять материальную работу. Но мы чтим и те сумерки полночи, когда все тихо и росисто; тогда поют соловьи, которых нельзя услышать днем; тогда сияют таинственные звезды. Так, когда все земные голоса умолкают в душе, все земные огни гаснут, музыка и цвет вплывают из высшей сферы... Как нам назвать эти прекрасные сумерки, эту ночь души, такую звездную небесными тайнами? Не счастье, а блаженство. Те, кто обладает им, ходят среди людей как «скорбящие, но всегда радующиеся, как бедные, но многих обогащающие, — как ничего не имеющие, но всем обладающие».

Laws of
prayer.

Невозможно ли, что Тот, Кто создал мир, установил законы для молитвы столь же неизменные, как законы для посева семян и выращивания зерна? Не является ли столь же законным предметом исследования вопрос о том, какой из этих законов был нарушен, когда прошения остаются без ответа?

Influence
of the
invisible.

Woman
feels; man
reasons.

Не жил еще ни один настоящий художник или философ, который в некоторые часы не поднимался бы до высоты полного самоотречения ради славы невидимого. Были художники, которые дали бы себя распять, чтобы продемонстрировать действие мышцы, — химики, которые с радостью расплавили бы себя и все человечество в своем тигле, если бы из его паров могло возникнуть новое открытие. Даже люди с простой художественной чувствительностью временами возносятся музыкой, живописью или поэзией к мгновенному трансу самозабвения, в котором они принесли бы все свое существо к алтарю невидимой красоты... Но там, где теоретики и философы ступают с возвышенной уверенностью, женщина часто следует с кровоточащими стопами; женщины всегда обращаются от абстрактного к индивидуальному и чувствуют там, где философ только мыслит.

Love a sacrament.

Истинная любовь — это естественное таинство; и если молодой человек когда-либо благодарит Бога за то, что Он сохранил в его душе благородное и мужественное, то это когда он думает о том, чтобы предложить это женщине, которую любит.

God’s
tests.

«Мистер Скаддер говаривал, что потребовалось великое горе, чтобы привести его ум к этому месту, — сказала миссис Кэти. — Он рассказывал, что один старый бумажник сказал ему однажды, что бумага, которую при изготовлении трясли только в одну сторону, порвется поперек, а лучшую бумагу нужно трясти во все стороны; и поэтому он говорил, что мы не можем знать, где порвемся, пока нас не перевернут, не встряхнут и не испытают во всех отношениях».

Unconscious
heart-thrusts.

Так мы и живем — так мало зная, к чему прикасаемся и что касается нас, пока мы говорим! Мы бросаем обычную новость — «Мистер такой-то умер», — «Мисс такая-то вышла замуж», — «Такой-то корабль отплыл», — и вот, справа или слева от нас, чье-то сердце молча пало под тяжестью этой новости — пошло ко дну в великом океане Судьбы, даже без пузырька, поднявшегося, чтобы рассказать о его предсмертной муке. И это — Боже, помоги нам! — мы называем жизнью!

Repression.

Это была не гордость и не суровость, а своего рода привычная застенчивость, которая держала глубоко внутри каждой души те чувства, которые наиболее прекрасны в своем проявлении; но со временем эта привычка стала настолько укоренившейся натурой, что ласковое или нежное выражение не могло сорваться с губ одного по отношению к другому без болезненной неловкости. Любовь раз и навсегда понималась как основа, на которой строилась их жизнь. Раз и навсегда они полюбили друг друга, и после этого чем меньше сказано, тем лучше. Женскому сердцу миссис Марвин стоило некоторых мук в начале супружества принять это «раз и навсегда» вместо тех ежедневных излияний, которые каждая женщина желает видеть подобными Божьей милости, «новой каждое утро»; но ее натура также была сильно склонна к созерцательности, и после нескольких трепетных движений стрелка ее души установилась, и ее жизненная доля была принята — не как то, что ей хотелось бы или что она могла вообразить, а как разумная и хорошая. Жизнь была картиной, написанной в низких, холодных тонах, но в идеальном соответствии; и хотя другой, более яркий стиль мог бы понравиться больше, она не спорила с этим.

Winged
and walking
spirits.

В этом мире есть два вида натур — те, у кого есть крылья, и те, у кого есть ноги, — крылатые и ходячие духи. Ходячие — это логики; крылатые — инстинктивные и поэтические. Натуры, которые должны всегда ходить, находят много болот, много чащоб, много запутанных зарослей, над которыми счастливые маленькие крылатые птицы Божьи пролетают одним бесшумным полетом. Более того, когда человек трудится до тех пор, пока его ноги не становятся слишком тяжелыми от земной грязи, чтобы сделать еще шаг, эти маленькие птицы часто рассекают воздух по прямой линии к лону Божьему и показывают путь там, где он никогда не смог бы его найти.

Unity in
prayer.

Истинно добрые люди говорят на одном языке в молитве. Какими бы линиями или углами мысли ни разделяли их в другие часы, когда они молятся в крайности, все добрые люди молятся одинаково. Император Карл V и Мартин Лютер, два великих полководца противоположных вероисповеданий, испустили свои предсмертные вздохи одними и теми же словами.

Sympathy
through
sorrow.

С таким же успехом те, кто находится по эту сторону смертности, могли бы наставлять души, ушедшие за завесу, как души, не знающие великого горя, могут направлять тех, кто борется в нем. Это могучее крещение, и только Христос может сойти с нами в эти воды.

Agony of
uncertainty.

Против неопределенности, кто может укрепить душу? Мы направляем все свои силы веры и молитвы против нее, и она опускается, точно так же, как буй погружается в воду, а в следующее мгновение снова всплывает. Душа утомляет себя усилиями, которые приходят и уходят волнами; и когда с кропотливой тщательностью она устроила все в свете надежды, прилив возвращается и смывает все прочь. В таких борениях жизнь быстро расходуется; внутренняя рана не ведет к смерти более верно, чем эта худшая рана души. Бог создал нас столь милосердными, что нет такой определенности, какой бы ужасной она ни была, к которой жизненные силы со временем не приспособились бы; но к неопределенности нет возможного приспособления.

Candace’s
theology.

«Потому что, раз уж мы должны жить в этом мире, совершенно ясно, что Господь должен был устроить так, чтобы мы могли; а если бы все было так, как некоторые полагают, ну, мы не смогли бы жить, и не было бы никакого смысла во всем, что происходит».

Death in
life.

Так мы и идем, дорогой читатель, — пока у нас есть тело и душа. Ибо миры должны смешиваться — великое и малое, торжественное и тривиальное, переплетаясь, как гротескная резьба на готическом алтаре; только, если бы мы правильно это понимали, ничто не является тривиальным, поскольку человеческая душа со своей ужасной тенью делает все священным. Разве ленты, выброшенные цветы, испачканные кусочки марли, тривиальные, никчемные обрывки дамских шляпок не имели иногда ужасного значения, смертельной силы, когда они принадлежали той, кто больше не будет их носить, и чья прекрасная форма, такая же хрупкая и раздавленная, как они, является скрытой и исчезнувшей вещью навсегда? Ибо настолько священно и индивидуально человеческое существо, что из всей многомиллионной земли ни одна форма никогда не восстанавливает другую. Форма каждого смертного типа разбивается у могилы; и никогда, никогда, даже если вы посмотрите на все лица на земле, точная форма, по которой вы скорбите, больше не встретит ваших глаз! Вы живете своей повседневной жизнью среди мелочей, которые один удар смерти может превратить в реликвии. Один неверный шаг, один неудачный случай, препятствие на пути поезда, запутывание веревки при смене паруса, и перочинный нож, перо, бумаги, тривиальные предметы одежды и наряда, которые сегодня вы лениво и шутливо перебрасываете из рук в руки, могут стать страшными памятниками той ужасной трагедии, чья глубокая бездна всегда лежит в основе нашей обычной жизни.

Memory.

Ибо один цветок, возложенный на алтарь, который мы храним в своих сердцах для умерших, стоит больше, чем любой дар для нас самих, живущих.

Control
of the
thoughts.

«Как ты могла этому помочь, милая? Разве ты можешь остановить свои мысли?»

Мэри сказала, после минутного смущения: — «Я могу попытаться!»

Minor
modulations.

За каждой музыкальной гаммой, самой веселой и жизнерадостной, самой грандиозной, самой триумфальной, лежит ее темный относительный минор; ноты те же, но изменение на полутон превращает все в мрачность; — все наши самые веселые часы — это мелодии, в которых всегда возможна модуляция в эти тоскливые тональности; в любой момент может быть взят основной тон.

The ideal
and the
practical.

Ничто так не поражает в свете и тени человеческой драмы, как сравнение внутренней жизни и мыслей возвышенных и молчаливых натур с мыслями и планами, которые имеют о них и для них те, кто их окружает. Мало думала Мэри о каких-либо предположениях, которые занимали дружелюбную голову мисс Присси или которые лежали в предусмотрительных прогнозах ее благоразумной матери.

Perfect
faith.

«Действительно, я боюсь, что со мной что-то не так. У меня не может быть никаких страхов — я никогда не могла; я пытаюсь иногда, но мысль о Божьей благости окружает меня, и я так счастлива, прежде чем подумаю об этом».

Undercurrent.

Вся мелкая, подлая работа нашей натуры обычно делается в маленьком темном чулане, чуть позади того предмета, о котором мы говорим, о каковом предмете мы, конечно, предполагаем, что думаем; — конечно, мы думаем о нем; как иначе мы могли бы говорить о нем?

The divine
ideal.

Как для каждого листа и каждого цветка существует идеал, к которому постоянно стремится рост растения, так существует идеал для каждого человеческого существа — совершенная форма, в которой оно могло бы предстать, если бы каждый изъян был устранен, а каждое характерное достоинство стимулировано до высшей точки. Раз в век Бог посылает кому-то из нас друга, который любит в нас не ложное воображение, не нереальный характер, а, глядя сквозь весь мусор наших несовершенств, любит в нас божественный идеал нашей натуры — любит не того человека, которым мы являемся, а ангела, которым мы можем стать.

Responsibility.

Чувствовать, как бессмертие любимой души висит на нас, чувствовать, что ее единственное общение с Небесами должно происходить через нас, — это самая торжественная и трогательная мысль, которая может пронизывать разум.

Developing
power
of love.

Что делает любовь великого ума чем-то пугающим в своем начале, так это то, что она часто является распечатыванием доселе неразвитой части большого и мощного существа.

Unsuspected
influence.

Говорят, что если виноградная лоза посажена по соседству с колодцем, ее корни, бесшумно бегущие под землей, сплетаются в сеть вокруг холодных, чистых вод, и появление у лозы внешней зелени и необычных гроздьев и плодов — это все, что говорит о том, где каждый корень и волокно ее существа бесшумно крались. Так, те любви наиболее фатальны, наиболее поглощающи, в которых с незаметной тишиной каждая мысль и волокно нашей жизни постепенно обвиваются вокруг какой-то человеческой души, для нас — не подозреваемого источника нашего бытия. Страшно это потому, что так часто лозу приходится вырывать с корнем, и все ее волокна вырывать прочь; но пока не настал час открытия, как она преображается новой и прекрасной жизнью!

Personal magnetism.

Постепенно выражение глубокого интереса и глубокой озабоченности распространилось среди слушателей; это был магнетизм сильного ума, который удерживал их некоторое время под сенью его собственного ужасного чувства Божьей всемогущей справедливости.

Говорят, что маленький ребенок однажды описал его появление на кафедре, сказав: «Я видел там Бога, и мне было страшно».

Soul-growth.

Существует лестница на небо, основание которой Бог поместил в человеческих привязанностях, нежных инстинктах, символических чувствах, таинствах любви, через которые душа поднимается все выше и выше, очищаясь по мере продвижения, пока не перерастает человеческое и не превращается, по мере подъема, в образ божественного. На самой вершине этой лестницы, на пороге Рая, пылает ослепительная и кристальная та небесная ступень, где душа больше не знает себя, научившись через долгий опыт преданности, как блаженно терять себя в той вечной Любви и Красоте, от которых вся земная прелесть и величие — лишь тусклый прообраз, далекая тень.

Discipline.

Говорят, что садовники иногда, когда хотят добиться от розы более богатого цветения, лишают ее на время света и влаги. Молчаливая и темная стоит она, роняя один увядший лист за другим, и, кажется, терпеливо идет к смерти. Но когда каждый лист сброшен, и растение стоит обнаженным до предела, новая жизнь уже работает в почках, из которых проклюнется нежная листва и более яркое богатство цветов. Так часто в небесном садоводстве каждый лист земной радости должен опасть, прежде чем новое и божественное цветение посетит душу.

Idealizing
power of
love.

В утонченной и возвышенной натуре очень редко чувство любви, будучи однажды полностью пробужденным, имеет какое-либо отношение к реальности объекта. Это обычно воспламенение всей силы любви души ко всему, что она считает высшим и прекраснейшим; это, по сути, любовь к чему-то божественному и неземному, что, своего рода иллюзией, связывает себя с личностью. Собственно говоря, существует только один истинный, вечный объект всего, что разум постигает в этом трансе своего возвышения. Разочарование должно прийти, конечно; и в любви, которая заканчивается счастливым браком, есть нежный и милостивый процесс, посредством которого, без потрясений и насилия, идеал постепенно погружается в реальное, которое, хотя и оказывается ошибочным и земным, все же всегда нежно вспоминается таким, каким оно казалось в утреннем свете этого очарования.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ.

Moral earnestness.

Заметно, что в любой битве мнений честная, искренняя, моральная серьезность имеет определенное преимущество перед простой интеллектуальной ловкостью.

Struggling
for higher
things.

Платон говорит, что у всех нас когда-то были крылья, и что они будут стремиться вырасти в нас, и что наши горения и стремления к высшим вещам подобны мукам прорезывания зубов у детей. Мы пытаемся прорезать свои крылья. Давайте не будем презирать эти сезоны прорезывания. Хотя крылья не становятся заметными, они могут начинать расти под многими грубыми пальто и на многих неуклюжих парах плеч.

Faith, not
sight.

«Я часто думаю, — сказал Гарри, прислушиваясь на мгновение, — что никто не может судить о том, чем была для него эта жизнь, пока он не пройдет ее полностью, не обернется и не оглядит ее с того света. Я думаю, тогда мы увидим все в истинных пропорциях; но до тех пор мы должны ходить верой, а не видением, — верой в то, что Бог любит нас, верой в то, что наш Спаситель всегда рядом с нами, и что все содействует ко благу».

God’s
cordials.

Но несомненно то, что существует очень близкий путь к сердцу Бога, а значит, и к великому сердцу всякого утешения, который иногда открывается, как луч света между небом и душой, в часы, когда все земное отпадает от нас. Причудливый старый писатель сказал: «Бог хранит Свои самые изысканные сердечные средства для времени наших глубочайших обмороков». И так случилось, что, когда эта бедная женщина закрыла глаза и искренне помолилась, странная ясность снизошла в ее душу, которая успокоила всякий страх и заглушила голос всякой страсти, и она лежала некоторое время как в трансе. Слова Священного Писания, услышанные много лет назад в церковных чтениях, в часы бессознательной юности, теперь, казалось, вернулись, принесенные с любящей силой в ее душу.

Silent companionship.

Такого рода тишина, которая дает ощущение товарищества.

Moral inheritance.

Эстер была одной из тех интенсивных, молчаливых, подавленных женщин, которые были частым продуктом общества Новой Англии. Нравственные черты, как и физические, часто усиливаются в процессе передачи по наследству, так что ребенок из длинного ряда благочестивых предков может иногда страдать от слишком тонкой моральной структуры и стать жертвой своего рода болезненной духовной идеальности.

Эстер казалась мне с самого начала меньше похожей на теплую, дышащую, импульсивную женщину, меньше похожей на обычную плоть и кровь, чем на какую-то полудуховную организацию, каждая частица которой была мыслью.

Holiness
of age.

Среди всех видов любви, которую человек питает к женщине, нет более священной и святой, чем та, что направлена к этим дорогим беловолосым ангелам, которые, кажется, образуют связующее звено между небом и землей, которые дожили до того, чтобы одержать победу над каждым грехом и каждой печалью, и живут постоянно на берегах темной реки, в той светлой, спокойной стране Беула, где ангелы ежедневно ходят взад и вперед, и звуки небесной музыки слышны через воду.

У таких больше нет личных забот, или горестей, или печалей. Слезы жизни все пролиты, и поэтому у них есть сердца, свободные для того, чтобы уделить внимание всем остальным. Даже та сладкая бесхитростная детскость, которая приходит в этот период, имеет священное достоинство; это печать пригодности для того небесного царства, которое, кто не примет как дитя, тот не войдет в него.

Unity in
conflict.

Был ли когда-нибудь шаг в человеческом прогрессе, который не был бы сделан вопреки молитвам какой-то доброй души и не был бы омыт слезами, искренне и безнадежно пролитыми? Но, несмотря на все это, нет ли истинного единства веры во всех добрых сердцах? И когда они немного поднялись над туманами земли, не могут ли обе стороны — победитель и побежденный — согласиться, что Бог дал им победу в продвижении дела истины и добра?

Growth
from
within.

Это был опыт моей жизни, что именно ваши тихие люди, превыше всех других сынов человеческих, тверды в своих путях и интенсивны в своих мнениях. Их сдержанность и молчание — это укрепление, за которым все их особенности растут и процветают на досуге, не встречая тех ударов и потрясений, которые существенно изменяют более откровенные натуры. Именно благодаря особой силе тишины иногда видишь, как характеры формируются таким образом, который меньше всего можно было ожидать от обстоятельств и окружения. Как прекрасная белая лилия вырастает из грядки луговой грязи и без замечаний и комментариев отвергает все в почве, что чуждо ее существу, и продолжает формировать свою собственную серебряную чашу бок о бок с сорняками, которые черпают более грубую пищу из почвы, так мы часто видим утонченную и нежную натуру, которая благодаря какой-то особой внутренней силе разворачивается по своим собственным законам и утверждает себя в своих собственных убеждениях, столь же полностью отличаясь от всего, что ее окружает, как лилия от амброзии. Есть люди, на самом деле, которые, кажется, растут почти полностью изнутри, и на которых учения, доктрины и мнения окружающих производят мало или вообще никакого впечатления.

Amusements.

Можно, я думаю, установить как общую аксиому, что люди чувствуют потребность в развлечениях все меньше и меньше, именно в той пропорции, в какой у них есть веские причины быть счастливыми.

Repression.

Возможно, мои читатели когда-нибудь переворачивали большой плоский камень во время своих сельских прогулок и находили под ним маленький клевер и пучки травы, прижатые к земле, плоские, белые и бескровные, но все еще растущие, тянущиеся, ползущие к краям, где их растительный инстинкт подсказывает им, что есть свет и избавление. Тот образ жизни, который вела маленькая Тина под опекой мисс Асфиксии, напоминал жизнь этого бедного клевера. Все было подавлено и сдержано, но все еще росло.

Sympathy.

Я почувствовал такое притяжение духа к нему, какого никогда не чувствовал ни к одному человеческому существу раньше, — уверенность в том, что в нем ко мне пришло то, чего мне всегда не хватало, — и я был слишком счастлив для слов.

Soul-relation.

Не правда ли, что по мере того, как мы становимся старше, родство душ дает о себе знать?

ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ.

Life
renewed.

Никакая страна грез на земле не может быть более неземной по своей красоте и славе, чем река Сент-Джонс в апреле. Туристы, по большей части, видят ее только зимой, когда половина ее великолепных лесов стоит без листьев, и возвращаются домой, даже не мечтая о том, как она выглядела бы в своих воскресающих одеждах. Так и мы, в своей тьме, судим о берегах реки этой смертной жизни, по которой мы плывем, часто разочарованные и жалующиеся. Мы видим все вещи зимой, а не такими, какими они будут, когда Бог отрет все слезы и создаст новое небо и новую землю, символом и пророчеством которых является каждая весна. Цветы и листья прошлого года исчезают на время, но они возвращаются более свежими и прекрасными, чем когда-либо.

A lesson
in faith.

По обе стороны, примостившись на высоком, сухом прошлогоднем стебле кофейного зерна, сидят «папа» и «мамма», болтая и бранясь, увещевая и уговаривая. Малыши бегают из стороны в сторону и говорят жалобными писками: «Я не могу», «Я не смею», так ясно, как только могут сказать птицы. Вот — теперь они расправляют свои маленькие крылышки; и о, радость! они к своему восторгу обнаруживают, что не падают; они ликуют, обладая новорожденным чувством существования. Когда мы смотрим на эту пантомиму, нас посещают более серьезные мысли. И мы думаем о том, как бедные, робкие, маленькие души стонут, и медлят, и дрожат, когда приходит время покинуть это земное гнездо и довериться свободному воздуху мира, для которого они были созданы. Как стоны и крики маленькой птички заканчиваются восторгом и упоением от того, что она оказалась в новой, славной, свободной жизни; так, сразу за темными шагами смерти, придет плавучее, ликующее чувство нового существования.

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

Discipline.

Корабль, построенный на одной стихии, но предназначенный для жизни в другой, казался образом души, сформированной и созданной многими утомительными ударами молота в этой жизни, но находящей свою истинную стихию только тогда, когда она отплывает в океан вечности.

Heimweh.

Но есть души, посланные в этот мир, которые, кажется, всегда имеют таинственные сродства с невидимым и неизвестным — которые видят лицо всего прекрасного сквозь тонкую завесу тайны и печали. Немцы называют это томление духа «тоской по дому» — смутные воспоминания духа, однажды присоединенного к какой-то высшей сфере, чьей утраченной яркости все прекрасные вещи являются смутными напоминаниями.

Limitation.

Но мисс Эмили знала о глубоких частях натуры своего брата не больше, чем маленькая птичка, окунающая клюв в солнечные воды какого-нибудь источника, знает о его глубинах холода и тени.

Learning
to love.

Дело было в том, как читатель может заметить, что мисс Рокси оттаяла в необычайной привязанности к маленькой Маре, и эта привязанность начала распространять согревающий элемент через все ее существо. Это было так, как если бы грубая гранитная скала внезапно пробудилась к страстному осознанию красоты какой-то порхающей белой анемоны, которая приютилась в ее расщелине, и почувствовала теплые трепеты, бегущие по всем ее венам при каждом нежном движении и тени.

Fitful
persons.

Такие люди — не очень полезные компаньоны для тех, кто чувствительно организован и предрасположен к самопожертвенной любви. Они держат сердце в постоянном замораживании и оттаивании, что, подобно американскому северному климату, особенно фатально для растений нежного склада. Они могли бы пережить жаркое лето и холодную зиму, но они не могут вынести три или четыре месяца, когда один день морозит, а на следующий тает, — когда все почки начинают распускаться от недели мягкого солнечного света, а затем замерзают на две недели. Эти переменчивые люди из всех других наиболее поглощающие, потому что вы всегда уверены в их хорошем настроении, что они вот-вот станут ангелами, — ожидание, которое никакое количество разочарований, кажется, окончательно не устраняет.

Love—a
test.

Ничто так не показывает, каково человеческое существо в моральном развитии, как качество его любви.

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСЯТА.

Altruistic
faith.

Ошибки и промахи нас, бедных человеческих существ, так же часто увековечиваются отчаянием, как и чем-либо другим. Разве мы все не были обременены осознанием ошибок, которые мы медлили исправлять, потому что чувствовали себя обескураженными? Разве мы не чувствовали иногда реальную помощь от присутствия друга, который думал о нас хорошо, верил в нас, выставлял нашу мудрость в лучшем свете и отодвигал наши недостатки на задний план?

Expression
of love.

«Оспорьте ненавистную догму вашей матери о том, что любовь должна приниматься как должное без ежедневных доказательств между влюбленными; кричите против скрытого тепла на рынке; настаивайте на том, что сам факт того, что вы жена, — это недостаточно, — что слова, сказанные однажды, годы назад, — это недостаточно, — что любовь нуждается в новых листьях каждое лето жизни, так же, как ваш вяз, и новых ветвях, чтобы расти шире и больше, и новых цветах у корня, чтобы покрыть землю».

Latent
caloric.

Я помню свои школьные размышления над старой «Химией», которую я изучал как учебник, которая информировала меня, что вещество под названием Калорик существует во всех телах. В некоторых оно существует в скрытом состоянии; оно там есть, но не влияет ни на чувства, ни на термометр. Определенные причины развивают его, когда оно поднимает ртуть и согревает руки. Я помню трепет и удивление, с которыми даже тогда я размышлял о том огромном количестве слепого, глухого и немого комфорта, который Природа таким образом припрятала. Как таинственно казалось мне, что бедные семьи каждую зиму дрожат, мерзнут и простужаются, когда у Природы весь этот скрытый калорик заперт в ее кладовой, — когда он был повсюду вокруг них, во всем, к чему они прикасались и с чем имели дело!

В духовном мире есть точная аналогия этому. Существует великая животворящая, согревающая сила, называемая Любовью, которая существует в человеческих сердцах, немая и невидимая, но которая не имеет реальной жизни, никакой согревающей силы, пока не будет освобождена выражением.

Вы когда-нибудь, в сырой, холодный день прямо перед снегопадом, сидели за работой в комнате, которая разумно обогревалась точным термометром? Вы не замерзаете, но дрожите; ваши пальцы не немеют от холода, но у вас все время есть беспокойная тяга к более позитивному теплу. Вы смотрите на пустую решетку, механически идете к ней и, внезапно очнувшись, дрожите, видя, что там ничего нет. Вы жаждете шали или плаща; вы втягиваетесь в себя; вы консультируетесь с термометром и раздражаетесь, обнаружив, что там не на что жаловаться, — он стоит самым провокационным образом при точной температуре, которую все хорошие книги и хорошие врачи объявляют правильной вещью, — золотой серединой здоровья; и все же вы извращенно дрожите и чувствуете, как будто вид открытого огня был бы для вас как улыбка ангела.

Такой пожизненный холод, такая привычная дрожь — это удел многих натур, которые не теплые, когда все обычные правила говорят им, что они должны быть теплыми, — чья жизнь холодная, бесплодная и скудная, — которые никогда не видят пламени открытого огня.

Regret.

Самые горькие слезы, пролитые над могилами, — это за слова, оставшиеся несказанными, и дела, оставшиеся несделанными. «Она никогда не знала, как я ее любил». «Он никогда не знал, чем он был для меня». «Я всегда намеревался сделать больше для нашей дружбы». «Я никогда не знал, чем он был для меня, пока он не ушел». Такие слова — это отравленные стрелы, которые жестокая Смерть пускает назад в нас от двери склепа.

Как много больше мы могли бы сделать для нашей семейной жизни, для нашей дружбы, если бы каждая тайная мысль о любви расцветала в дело! Мы сейчас не говорим о личных ласках. Они могут быть или не быть лучшим языком привязанности. Многие наделены деликатностью, привередливостью физической организации, которая съеживается от слишком большого их количества, отталкиваемая и подавленная. Но есть слова, и взгляды, и маленькие соблюдения, внимательность, бдительные маленькие знаки внимания, которые говорят о любви, которые делают ее явной, и вряд ли найдется семья, которая не могла бы стать богаче в сердечном богатстве от большего их количества.

ДОМАШНИЕ ЗАПИСКИ.

First
principles
of home-making.

В этом искусстве создания домашнего очага я установила в своем уме определенные первые принципы, подобные аксиомам Евклида, и первый из них —

 Никакой дом невозможен без любви.

Все деловые браки и браки по расчету, все чисто кулинарные браки и браки чисто животной страсти делают создание истинного дома невозможным с самого начала. Любовь — это драгоценное основание этого Нового Иерусалима, сходящего от Бога с неба, и принимает столько же ярких форм, сколько аметист, топаз и сапфир того таинственного видения. В этом диапазоне творческого искусства все возможно тому, кто любит, но без любви ничто невозможно.

УГОЛОК У КАМИНА.

Conversation.

Настоящий разговор предполагает близкое знакомство. Люди должны видеть друг друга достаточно часто, чтобы стереть грубую кору и внешнюю оболочку банальностей и условностей, в которые завернуты их реальные идеи, и без резерва отдавать свои сокровенные и лучшие чувства.

Saintliness.

Что делает святость, на мой взгляд, в отличие от обычной доброты, так это определенное качество великодушия и величия души, которое вводит жизнь в круг героического. Быть действительно великим в мелочах, быть истинно благородным и героическим в безвкусных деталях повседневной жизни — это добродетель настолько редкая, что достойна канонизации.

Teachings
of suffering.

Существует определенное количество страданий, которое должно последовать за разрывом великих уз жизни, страдание, которое естественно и неизбежно: его нельзя переспорить; его нельзя утихомирить; его нельзя успокоить никаким усилием веры и разума, чем боль сломанной конечности или агонию огня на живой плоти. Все, что мы можем сделать, — это укрепить себя, чтобы вынести это, взывая к Богу, как мученики в огне, и смиряясь, чтобы позволить ему гореть дальше. Мы должны быть готовы страдать, раз Бог так хочет. Есть ровно столько волн, чтобы пройти над нами, ровно столько стрел жалящей мысли, чтобы быть выпущенными в нашу душу, ровно столько обмороков и погружений и оживлений только для того, чтобы страдать снова, принадлежащих и присущих нашей доле печали; и есть работа исцеления, которую Бог вложил только в руки Времени.

Время исцеляет все в конце концов; однако многое зависит от нас в наших страданиях, отправит ли нас Время исцеленными, действительно, но искалеченными и огрубевшими, или, глядя на великого Врача скорбей и сотрудничая с ним, мы выйдем более сильными и прекрасными даже от наших ран.

Help in
sorrow.

Одна искупленная душа сделает больше для того, чтобы поднять бремя печали, чем все приманки и отвлечения искусства, все облегчения роскоши, все сочувствие друзей.

МЭЙФЛАУЭР.

Affinity of
opposites.

С того времени между ними началась дружба, которая была прекрасной иллюстрацией сродства противоположностей. Это было похоже на дружбу между утром и вечером — вся свежесть и солнечный свет с одной стороны, и вся нежность и мир с другой.

Superiority.

Один из признаков превосходного ума — понимать и быть под влиянием превосходства других.

Sympathy.

Та же быстрота, которая делает ум жизнерадостным в радости, часто делает его нежнейшим и наиболее сочувствующим в печали.

God’s
sympathy.

Хорошо для человека, что есть одно Существо, которое видит страдающее сердце таким, какое оно есть, а не таким, каким оно проявляется через отталкивающие черты внешней немощи, и которое, возможно, чувствует больше за суровых и своенравных, чем за тех, чьи более нежные чувства вызывают у них человеческое сочувствие.

Influence.

Он проследил ее, даже как скрытый ручеек может быть прослежен, по свежести, по зелени сердца, которую ее дела доброты оставляли везде, где бы она ни прошла.

Capacity
of feeling.

Очень ненужная и неудобная способность чувствовать, которая, подобно утонченному слуху к музыке, нежелательна, потому что в этом мире встречаешь разлад девяносто девять раз, где встречаешь гармонию один раз.

Heart-wisdom
vs.
worldly
wisdom.

Как же противоречит упрямая оценка сердца рациональной оценке мирской мудрости! Разве нет тех, кто может вспомнить, когда одно слово, один взгляд или даже удержание слова привлекали их сердце к человеку больше, чем все существенные одолжения в мире? По обычному принятию, существенная доброта уважает потребности животного существования, в то время как те потребности, которые свойственны разуму и будут существовать с ним вечно, по столь же правильной классификации, обозначаются как сентиментальные, снабжение которыми, хотя и вызовет больше благодарности на деле, не должно в теории.

Living
together.

С того времени я жил с ней — и есть некоторые люди, которые могут заставить слово «жить» означать гораздо больше, чем оно обычно означает — и она совершила в моем характере все те чудеса, которые может совершить благожелательный гений. Она успокоила мое сердце, направила мои чувства, раскрыла мой разум и воспитала меня, не сурово или силой, а как благословенный солнечный свет воспитывает цветок, в полную и совершенную жизнь; и когда все, что было смертного в ней, умерло для этого мира, ее слова и дела невыразимой любви пролили сумерки вокруг ее памяти, которые померкнут только в яркости небес.

Ministering
spirits.

Что тогда? Можем ли мы искать среди сонма служащих духов наших собственных ушедших? Кого Бог скорее всего послал бы нам? Есть ли у нас на небесах друг, который знал нас до глубины сердца? друг, которому мы раскрыли свою душу в самых тайных ее уголках? которому мы исповедали свои слабости и оплакали свои горести? Если у нас должен быть служащий дух, кто лучше приспособлен? Разве у нас нет воспоминаний, которые соответствуют такой вере? Когда наша душа была подавлена, разве никогда не шептал невидимый голос: «Есть поднятие»? Разве не веяли над нами шквалы и бризы сладкой и исцеляющей мысли, как будто ангел стряхнул со своих крыльев ароматы рая? Многие, мы уверены, могут вспомнить такие вещи, — и откуда они приходят? Почему дети благочестивой матери, чья могила стала зеленой и гладкой с годами, кажутся часто идущими через опасности и угрозы, страшные и неизбежные, как переход через огненную бездну Магомета по краю обнаженного меча, и все же идут невредимыми? Ах! если бы мы могли видеть эту сопровождающую форму, это лицо, где ангел не скрывает мать, наш вопрос был бы решен.

Influence of a mother’s prayer.

Есть что-то в голосе настоящей молитвы, что волнует детское сердце, даже прежде, чем он понимает это; святые тона — это своего рода небесная музыка, и далеко в отдаленных годах огрубевший и мирской человек часто трепещет до глубины сердца, когда какой-то поворот жизни напоминает ему молитву его матери.

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Taught by
suffering.

Иногда кажется, что нужен удар, толчок, рана, чтобы открыть в некоторых сердцах способность к глубокому чувству и глубокой мысли. Есть вещи, которым учит страдание, которым нельзя научить никаким другим способом. Страданием иногда вырабатывается в человеке способность любить и ценить любовь. В течение первого года Лилли часто казалась себе в своего рода диком, хаотичном состоянии. Приход странной, новой, духовной жизни был чем-то настолько необъяснимым для нее, что это волновало и расстраивало ее; и иногда, когда она казалась более раздражительной и капризной, чем обычно, это было лишь волнение и вибрация на ее слабых нервах новых чувств, выразить которые ей не хватало сил. Эти эмоции поначалу были болезненными для нее. Она чувствовала себя слабой, несчастной и никчемной. Ей казалось, что вся ее жизнь была жалким обманом и что она плохо отплатила за преданность своего мужа. Поначалу эти мысли только делали ее горькой и злой; и она боролась против них. Но, по мере того как она угасала день ото дня и становилась все слабее и слабее, она становилась все нежнее; и лучший дух, казалось, вошел в нее.

The object
of life.

«Великая цель жизни — не счастье; и когда мы теряем свое личное счастье, мы не теряем всего, ради чего стоит жить. Нет, Джон, самое лучшее в жизни часто лежит за пределами этого. Когда мы учимся отпускать себя, мы можем обнаружить, что для нас существует лучшая, более благородная и более истинная жизнь»... «Если мы боремся со своими обязанностями и бежим от них только потому, что они тяготят и обременяют нас, мы идем против всего; но если мы беремся за них мужественно, тогда все идет вместе с нами. Бог, добрые ангелы, добрые люди и все добрые влияния работают вместе с нами, когда мы работаем ради правого дела. И таким образом, Джон, ты можешь прийти к счастью; или, если ты не придешь к личному счастью, ты можешь прийти к чему-то более высокому и лучшему. Ты знаешь, что считаешь более благородным быть честным человеком, чем богатым; и я уверен, что ты сочтешь лучшим быть добрым человеком, чем счастливым».

Self-ignorance.

Поразительно, как слепо люди порой продолжают вести себя, пока внезапно, словно факел в темном месте, свет чужого мнения не озарит их, и они не начинают судить себя под животворным влиянием нравственного притяжения другого человека. Тогда, действительно, часто случается, что могилы отдают своих мертвецов и происходит своего рода внутреннее воскресение и суд.

Sympathy.

Когда мы чувствуем нервами кого-то другого, мы замечаем каждую шероховатость и неудобство.

Clairvoyance.

Ужасный вид ясновидения, который, кажется, преследует очень искренних людей и делает их чувствительными к присутствию чего-либо нереального или неистинного.

Unacknowledged
motives.

Нет, она этого не сказала. Было бы хорошо для всех нас, если бы мы действительно облекали в слова, ясные и четкие, многие инстинктивные решения и цели, которые возникают в наших сердцах и которые, из-за того что не были так выражены, влияют на нас незамеченными и неоспоренными. Если бы мы смело сказали: «Меня не заботит правое или неправое, добро или зло, чьи-либо права или чье-либо счастье, или общее благо, или сам Бог — все, что меня заботит или вызывает хоть малейший интерес, — это хорошо провести время самому, и я намерен это сделать, что бы ни случилось», — мы лишь выразили бы чувство, которое часто таится в темной задней комнате человеческого сердца; и произнесение этого могло бы встревожить нас, вырвав из одурманивающего сна жизни. Это могло бы побудить нас стряхнуть медленный, ползучий паралич эгоизма и греха, пока не стало слишком поздно.

СВЕТЛАЯ ИДЕЯ БЕТТИ.

Aspiration.

То благородное недовольство, которое перерастает в стремление к высшему.

ФЕРМА ДЬЯКОНА ПИТКИНА.

The lesson
of faith.

«Что ж, дочка, — сказал дьякон, — жаль, что мы должны пройти через все, что выпадает нам в этом мире, и ничему при этом не научиться. Надеюсь, Господь научил меня не беспокоиться, а просто делать все, что в моих силах, и вверять себя и все остальное в Его руки. Мы не можем помочь себе сами — мы не можем сделать ни одного волоса белым или черным. Зачем нам изводить свои жизни тревогой? Если бы я знал это много лет назад, всем нам было бы лучше».

“All for
the best.”

«Она вечно твердит, что все к лучшему, может, она придет к такому же мнению и насчет этого — люди обычно так и делают, когда не могут себе помочь».

Sympathy.

Глаза, которые никогда не плакали, не могут постичь печаль.

Trust.

«Оставь это!»

Эти слова часто были на устах у той женщины, и они выражали ту привычку ее жизни, которая делала ее победительницей над всеми невзгодами, — ту привычку доверять Бесконечной Воле, которая действительно могла и оставляла каждое свершившееся событие в Его руке без ропота и без борьбы.

АГНЕСА ИЗ СОРРЕНТО.

Power of
sympathy.

Такова удивительная сила человеческого сочувствия, что открытие даже самого факта существования души, способной понять нашу внутреннюю жизнь, часто действует как совершенное очарование; каждая мысль, чувство и стремление обретают новую ценность благодаря сопутствующему им переплетению сознания о том, какую ценность они имели бы для того другого разума; так что, пока этот человек жив, наше существование удваивается в своей ценности, даже если нас разделяют океаны.

Difficulty
of inspiring
others.

Но вскоре он обнаружил то, что узнает каждая искренняя душа, крещенная в чувство вещей невидимых: насколько совершенно бессилен и инертен любой смертный человек, чтобы вдохновить других своими собственными прозрениями и убеждениями. С горьким разочарованием и досадой он увидел, что духовный человек должен вечно нести мертвый груз всей лени, безразличия и животной чувственности, которые окружают его, — что на нем лежит проклятие Кассандры: вечно гореть и корчиться под ужасными видениями истин, с которыми никто вокруг него не считается.

Good
wherever
we seek it.

Как пчела может извлекать чистый мед из цветов некоторых растений, чьи листья ядовиты, так и некоторые души могут питаться только более святыми и эфирными частями народных верований.

Naïveté.

«Благословенны цветы Божьи, что растут в прохладном уединении и никогда не были осквернены жарким солнцем и пылью этого мира».

Sorrow a
preparation
for
love.

Никогда любовь не пускает столь глубокие и мгновенные корни, как в печальной и опустошенной натуре; там ей не с чем оспаривать почву, и она вскоре заполняет ее своими переплетающимися волокнами.

Sunshine
of the
heart.

«Он счастлив, как птицы, — сказала Агнеса, — потому что летает близко к небесам».

Dreams.

Сны — это утихание телесных чувств, чтобы могли открыться очи духа.

Lost innocence
irrecoverable.

Когда человек однажды утратил ту бессознательную чистоту души, которая существует в разуме, не опаленном огнем страстей, никакие последующие слезы не смогут вернуть ее. Никакое покаяние, никакая молитва, никакая мука раскаяния не могут вернуть простоту души, которая никогда не была запятнана.

The strongest
passions.

Никакие страсти не обладают более глубоким влиянием, не являются более всепроникающими и жизненно важными для всего человеческого существа, чем те, что впервые проникают через высшую природу и, начавшись с религиозной и поэтической идеальности, постепенно прокладывают себе путь через всю ткань человеческого существования. От более низменных страстей, корни которых лежат в чувствах, всегда есть убежище в более возвышенной природе человека. Он может отбросить их с презрением и оставить, подобно тому как тот, чей нижний этаж затоплен, может перебраться на верхний чердак и жить безмятежно в более чистом воздухе и с более широким кругозором. Но любовь, рожденная из идеальности, интеллектуального сочувствия, гармонии духовной и бессмертной природы, из самой поэзии и чистоты души, — если она поставлена в условия, где разум и религия запрещают ее проявление и выражение, какое убежище, кроме могилы, — какая надежда, кроме той широкой вечности, где рушатся все человеческие барьеры, заканчиваются все человеческие отношения и любовь перестает быть преступлением.

Agony in
the voice.

Удивительно, как немая, заключенная в тюрьму душа, запертая в стенах тела, иногда придает такую пронзительную силу тонам голоса во время приступа великой агонии. Эффект совершенно непроизволен и часто идет вразрез с самым решительным сопротивлением воли; но иногда слышишь, как другой читает или повторяет слова с такой интенсивной жизненностью, такой живой силой, которая говорит о внутренней муке или конфликте, не имеющем выражения в самом языке.

A sympathetic
God.

Великий Слышащий Молитвы рассматривает каждое сердце в его собственном поле зрения и помогает не меньше заблуждающемуся, чем просвещенному страданию. И если на то пошло, кто просвещен? Кто несет к Божьему престолу беду или искушение, в которых нет где-то заблуждения или ошибки?

Transient
uplifting.

Мы считаем, что лучше иметь хотя бы мимолетные возвышения более благородного и набожного элемента человеческой природы, чем не иметь их вовсе, и что тот, кто идет мирскими и низменными путями, не имея ни искры религиозного энтузиазма, ни трепета стремления, менее человек, чем тот, кто иногда парит к небесам, пусть даже его крылья слабы и он падает снова.

Coincidence.

Когда у человека есть чувствительное или больное место в сердце, от боли которого он с радостью бежал бы на край света, удивительно, какие совпадения событий будут давить на него, куда бы он ни пошел.

Silence of
deep emotion.

Они оба посидели некоторое время в той тишине, которая часто наступает между двумя людьми, всколыхнувшими глубокий источник эмоций.

Innocence.

Есть что-то умоляющее и жалкое в простоте совершенного невежества — редкая и тонкая красота в его свежести, подобная чашечке утренней славы, которую, однажды увядшую от жары, никакое второе утро не сможет восстановить.

World
conflicts.

«Это такой прекрасный мир, — сказала Агнеса, — кто бы мог подумать, что в нем так трудно жить? — такие битвы и конфликты, как у людей здесь!»

Nervous
sensibility.

Как человек, смотрящий сквозь призму, видит тонкую радужную кайму на каждом предмете, так и он созерцал прославленный мир. Его прежнее «я» казалось ему чем-то навсегда ушедшим и забытым. Он смотрел на себя как на другого человека, который грешил и страдал, а теперь покоился в блаженном покое; и он наивно полагал, что все это — твердая реальность, и верил, что теперь он защищен от всех земных впечатлений, способен слышать и судить с бесстрастным спокойствием бесплотного духа. Он не знал, что это высоко натянутое спокойствие, эта тонкая ясность были лишь самыми интенсивными формами нервной чувствительности и столь же живо восприимчивы к любому смертному впечатлению, как витализированная химическая пластина к малейшему воздействию солнечных лучей.

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

Sorrow an
educator.

Любой разум, способный на настоящую печаль, способен на добро.

Individuality.

Размышления двух людей, сидящих бок о бок, — вещь любопытная: сидя на одном месте, имея одни и те же глаза, уши, руки и органы всех видов, и видя перед собой одни и те же предметы — удивительно, какое разнообразие мы обнаружим в этих самых размышлениях.

Inspiration.

По какому странному закону разума идея, долгое время не замечавшаяся и попиравшаяся ногами как бесполезный камень, внезапно сверкает новым светом, как найденный алмаз.

Power of
mind over
body.

Возвышенно господство разума над телом, которое на время может сделать плоть и нервы неприступными и натянуть жилы, как сталь, так что слабые становятся такими могучими.

True heroism.

Разве многие из нас, на утомительном пути жизни, не чувствовали в некоторые часы, насколько легче умереть, чем жить?

Мученик, столкнувшись даже со смертью, полной телесных мук и ужаса, находит в самом страхе своей участи сильный стимул и тонизирующее средство. Есть яркое возбуждение, трепет и пыл, которые могут провести через любой кризис страдания, являющийся часом рождения вечной славы и покоя.

Но жить — тянуть день за днем подлое, горькое, низкое, изматывающее рабство, когда каждый нерв подавлен и угнетен, каждая способность чувствовать постепенно задушена, — это долгое и изнуряющее мученичество сердца, это медленное, ежедневное истечение внутренней жизни, капля за каплей, час за часом, — это истинное испытание того, что может быть в мужчине или женщине.

Moral atmosphere.

Атмосфера сочувственного влияния окружает каждого человека; и мужчина или женщина, которые чувствуют сильно, здорово и справедливо по отношению к великим интересам человечества, являются постоянными благодетелями человеческого рода.

Self-sacrifice.

Есть в этом мире благословенные души, чьи печали превращаются в радости для других; чьи земные надежды, с великими слезами положенные в могилу, являются семенем, из которого вырастают исцеляющие цветы и бальзам для обездоленных и страждущих.

Strength of
despair.

Когда тяжелый груз прижимает душу к самому низкому уровню, на котором возможна выносливость, происходит мгновенное и отчаянное усилие каждого физического и морального нерва сбросить этот груз; и поэтому тяжелейшая мука часто предшествует возвратному приливу радости и мужества.

Self-forgetfulness.

«Ты используешь себя только для того, чтобы научиться любить ближнего, Руфь», — сказал Саймон, глядя сияющим лицом на Руфь.

Natural
religious
sensibility.

Он обладал одной из тех натур, которые могли лучше и яснее постигать религиозные вещи из собственных восприятий и инстинктов, чем многие приземленные и практичные христиане. Дар ценить и чувство ощущать тонкие оттенки и связи моральных вещей часто кажется атрибутом тех, чья вся жизнь демонстрирует небрежное пренебрежение к ним. Отсюда Мур, Байрон, Гёте часто произносят слова, более мудро описывающие истинный религиозный настрой, чем другой человек, чья вся жизнь управляется им. В таких умах пренебрежение религией — это более страшная измена, более смертный грех.

Superstition.

Никто не бывает так глубоко суеверен, как безбожник. Христианин успокоен верой в мудрого, всеправящего Отца, чье присутствие наполняет пустоту неизвестности светом и порядком; но для человека, который сверг Бога, страна духов — это, по словам еврейского поэта, «земля тьмы и тени смертной», без всякого порядка, где свет как тьма. Жизнь и смерть для него — места с привидениями, наполненные гоблинскими формами смутного и призрачного страха.

The human
soul.

В конце концов, пусть человек приложит какие угодно усилия, чтобы заглушить его, человеческая душа — это ужасное, призрачное, беспокойное владение для плохого человека. Кто знает ее пределы и границы? Кто знает все ее ужасные «может быть» — те содрогания и трепет, которые она не может пережить больше, чем свою собственную вечность! Какой дурак тот, кто запирает свою дверь, чтобы не впустить духов, имея в собственной груди дух, с которым он не осмеливается встретиться наедине, — чей голос, заглушенный глубоко внутри и заваленный горами мирской суеты, все же подобен предупреждающей трубе рока!

ДРЕД.

Practical
and ideal.

Божественная часть человека часто застенчива и не уверена в себе, чувствует себя неуютно в этом мире и ни перед чем не испытывает такого трепета, как перед тем, что называют здравым смыслом; и все же здравый смысл очень часто, благодаря своей остроте, способен увидеть, что эти недоступные валюты чужого разума стоят больше, если бы мир только знал об этом, чем звонкая монета его собственного; и так практическая и идеальная природа притягиваются друг к другу.

Inexplicable
preferences.

Чувствительные люди никогда не любят утомлять себя оправданием своих инстинктов. Ничто, по сути, не поддается оправданию техническими причинами меньше, чем те тонкие прозрения в характер, на которых строится привязанность. У всех нас был опыт предпочтений, которые не следовали самому точно установленному каталогу добродетелей и оказывались в плену там, где было очень мало что сказать в оправдание этого плена.

Congeniality
of opposites.

«Ну, конечно, — сказала Энн, — хочется, чтобы друзья были близки по духу, я полагаю».

«Так и есть; и нет в мире ничего более близкого по духу, чем различия. Конечно, различия должны быть гармоничными. В музыке, например, не нужно повторение одних и тех же нот, а разные ноты, которые звучат в аккорде. Более того, даже диссонансы необходимы для завершения гармонии. Так вот, Нина как раз отличается от меня тем, что звучит со мной в унисон; и все наши маленькие ссоры — а их у нас было немало, и я смею сказать, будет еще больше — это лишь своего рода хроматические пассажи, диссонансы септаккорда, ведущие к гармонии. Моя жизнь — внутренняя, теоретизирующая, поглощенная собой. Я ипохондрик, часто болезненный. Живость и острота ее внешней жизни делают ее именно тем, что мне нужно. Она пробуждает, она подстегивает и поддерживает меня в игре; и ее быстрые инстинкты часто оказываются сильнее моего разума».

Proof of
heaven.

«Откуда ты вообще знаешь, что есть какие-то небеса?»

«Знаю ли?» — сказала Милли, ее глаза загорелись, и она ударила посохом о землю. — «Знаю ли? Я знаю это по той тоске по ним, что у меня внутри»; и она ударила себя в широкую грудь, которая отозвалась гулом, как бочка. — «Господь знал, что делал, когда создавал нас. Когда Он создавал младенцев, копошащихся вокруг с открытыми бедными маленькими ротиками, Он создал молоко, а также и матерей для них. Дитя, мы не что иное, как большие дети, у которых глаза не открыты, — копошимся туда-сюда; но Отец еще накормит нас — Он обязательно накормит».

Power of
song.

Как масло найдет путь в щели, куда вода не может проникнуть, так и песня найдет путь туда, куда речь уже не может войти.

Night resolutions.

То, что мы думали и говорили в величественном присутствии свидетельствующих звезд или под святыми тенями лунного света, кажется, с сухим, жарким зноем следующего дня обретает крылья и поднимается к небесам вместе с ночными прозрачными каплями. Если бы все молитвы и добрые решения, которые остаются на подушках, можно было найти там при пробуждении, мир был бы лучше, чем он есть.

Transition
periods.

Бывают в жизни времена, когда душа, подобно наполовину выросшей вьющейся лозе, висит в трепетном ожидании, протягивая свои усики за чем-то, по чему можно взобраться. Таковы, как правило, великие переходные периоды жизни, когда мы переходим от идей и условий одной стадии существования к другой. Такие времена наиболее благоприятны для представления высших истин религии.

Connection
with the
spirit
world.

Эту жизнь поистине можно назвать домом с привидениями, построенным на самых границах земли тьмы и тени смертной. Тысячи живых волокон связывают нас с неизвестным и невидимым состоянием; и самые сильные сердца, которые никогда не замирают от какого-либо смертного ужаса, иногда приглушали свое биение от дуновения шепота из-за завесы. Возможно, самый решительный неверующий в духовные вещи имеет часы, о которых он постеснялся бы рассказать, когда и он уступает силам тех ужасных сродств, которые связывают нас с тем неизвестным царством.

Suffering
in silence.

Это последний триумф привязанности и великодушия, когда любящее сердце может уважать страдальческое молчание своего возлюбленного и позволить ту одинокую свободу, в которой только некоторые натуры могут найти утешение.

Joy in endurance.

И, пока он пел и молился, в нем возникла та странная радость, которая, подобно сладости ночных цветов, рождается из тьмы и скорби. Душа имеет в себе нечто от божественного, поскольку может испытывать радость в выносливости, превосходящую радость потакания своим желаниям.

Ошибаются те, кто полагает, что высшее счастье заключается в исполнении желаний — в процветании, богатстве, благосклонности и успехе. Была радость в темницах и на дыбах, превосходящая радость жатвы. Радость странная и торжественная, таинственная даже для того, кто ею обладает. Белый камень, упавший с того перстня — мира, который умирающий Спаситель снял со своей собственной груди и завещал тем, кто несет крест, презирая посрамление.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЧУЖИХ КРАЯХ.

Inward
peace.

Как естественно сказать о каком-то месте — укрытом, простом, прохладном и уединенном: здесь можно найти покой, как будто покой приходит извне, а не изнутри. В самых тенистых и тихих местах могут быть самые мятежные сердца, и есть сердца, которые сквозь самые суетные сцены несут с собой неизменный покой.

Grace in
affliction.

Я читала об альпийских цветах, прислоняющих свои щеки к снегу. Интересно, растут ли какие-нибудь цветы достаточно близко к этому снегу, чтобы коснуться его. Я решила пойти и посмотреть. И вот я пошла; там, конечно же, мой маленький бахромчатый фиолетовый колокольчик, которому я дала имя «suspirium» (вздох), рос не просто близко к снегу, а в нем самом.

Так Божья благодать, постоянно сияющая на пустынных местах человеческого сердца, вызывает небесные вздохи и стремления, которые пронзают холодные снега скорби и говорят о том, что жизнь все еще существует в глубине.

God as an
artist.

Я была рада идти в одиночестве: ибо пейзаж был настолько чудесен, что человеческое сочувствие и общение казались невозможными. Эффект такого пейзажа на наши обычно спящие и дремлющие души, скованные двойной цепью мирской суеты и греха, подобен электрическому прикосновению ангела к Петру, связанному и спящему. Они заставляют нас осознать, что мы были созданы не только для общения с Богом, но и то, какой Он Бог, с Которым мы можем общаться. Мы говорим о поэзии, мы говорим о живописи, мы едем на край света, чтобы увидеть художников и великих людей этого мира; но какой поэт, какой художник — Бог! Истинно сказал Микеланджело: «Истинная живопись — лишь копия божественных совершенств, тень Его кисти».

Soul-striving.

Человеческая душа кажется мне заключенной в тюрьму сущностью, стремящейся к чему-то божественному. В ней есть сила, подобная удушаемому пламени, находящему выход то в поэзии, то в живописи, то в музыке, скульптуре или архитектуре; различны щели и трещины, но пламя одно.

Shadow.

Какая любопытная вещь — тень, эта невидимая завеса, падающая так ровно и так легко на все вещи, принося с собой такие мысли о спокойствии и отдыхе. Удивляюсь, почему древние греки не строили храмов Тени и не называли ее сестрой Мысли и Мира. Еврейские писатели говорят об «осенившем Всемогущем»; они называют Его защиту «тенью великой скалы в изнуренной земле». Даже как тень Монблана падает, подобно субботе, через эту долину, так падает чувство Его присутствия через наш изнурительный жизненный путь.

Heimweh.

Почему? Почему эта завеса смутной и неопределимой муки при виде всего самого прекрасного, при слышании всего самого милого? Это изгнанный дух, тоскующий по своему? Это пленник, к которому луч небесной славы проникает через щель в стене его темницы?

Seeing and
feeling.

Недостаточно просто открыть глаза на сцены; нужно уметь быть «en rapport» (в гармонии) с ними. Точно так же в духовном мире мы иногда видим великие истины — видим, что Бог прекрасен и необычайно мил; но в другое время мы чувствуем и природу, и Бога, и о, как различаются видение и чувство!

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

Longing
for love in
the unlovely.

Есть жесткие, грешные, непривлекательные души, которые все же жаждут быть любимыми, которые вздыхают в своей темной тюрьме о той нежности, той преданности, которой они сознательно недостойны. Любовь могла бы искупить их; но кто может любить их? Существует басня о принце, обреченном жестоким волшебником носить отвратительную, звериную форму, пока какая-нибудь прекрасная женщина не искупит его преображающим поцелуем любви. Басня — это притча об опыте многих потерянных человеческих душ...

Кто может прочитать ужасные тайны отдельной души? Мы видим людей, жестких, суровых, приземленных и, по-видимому, без стремления к чему-либо высокому и святому; но давайте никогда не говорить, что глубоко в недрах любой души нет подавленного стремления, немого, вытесненного желания быть чем-то более высоким и чистым, достичь совершенства, к которому призывает ее Бог.

МАЛЕНЬКАЯ ПУССИ УИЛЛОУ.

Seeing the
bright
side.

«Ее будут звать маленькая Пусси Уиллоу, и я дам ей дар всегда видеть светлую сторону всего. Этот дар будет для нее важнее красоты, богатства или почестей. Не так важно, какого цвета у человека глаза, как то, что он ими видит. У всего есть светлая сторона, если бы люди только знали об этом, и лучшие глаза — те, которые всегда способны видеть эту светлую сторону».

СОБАЧЬЯ МИССИЯ.

Reaction
of harshness.

Добросовестному человеку следует остерегаться впадать в ярость, ибо каждое резкое слово, которое произносишь, возвращается и застревает, как заноза, в собственном сердце; и такие занозы ранят нас больнее, чем когда-либо могут ранить кого-то другого.

Man’s
childish impatience.

Ах, ребенок — отец человека! Когда он станет старше, у него будут великие игрушки, символами которых являются эти; он будет верить в то, что видит и осязает, — в дом, землю, акции железных дорог, — он будет верить в них искренне и по-настоящему, а в свою вечную мужественность — номинально и частично. И когда посланники его Отца встретят его, и развернут его, и отвлекут от его любимых занятий, и сметут его большие корабли в огонь, и раздавят его взрослые машины, тогда взрослый человек будет жаловаться и роптать, и удивляться, как это делает сейчас маленький человек. Отец хочет будущего, Ребенок — настоящего, всю жизнь, пока смерть не сделает ребенка мужчиной.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Discipline
of patience.

Моральная дисциплина терпеливого перенесения зла гораздо лучше и благороднее, чем самое энергичное отстаивание своих личных прав.

Ennobling
power of
sorrow.

Когда мы смотрим на кажущуюся безрассудность, с которой великие печали, по-видимому, распределяются среди детей земли, нет иного способа сохранить нашу веру в Отцовскую любовь, кроме как признать, насколько неизменно печали, проистекающие из любви, являются средством расширения и облагораживания человеческого существа. Ничто великое или доброе не приходит без родовых мук, и в той же пропорции, в какой натуры становятся более благородными, возрастают их способности к страданию.

Line between
right
and wrong.

Грань между добром и злом кажется всегда такой неопределенной, как грань между любыми двумя цветами призмы; трудно сказать точно, где заканчивается один и начинается другой.

Doubt.

«Сомнение — это очень хорошо как своего рода конституционный кризис в начале жизни; но если оно продолжается и становится хроническим, оно разрушает человека и делает его морально хилым и болезненным. Люди, которые что-то делают в мире, должны быть людьми с сильными убеждениями; не годится идти по жизни как курица, кудахтая и поднимая одну ногу, не зная, куда поставить ее в следующий раз».

Friends.

«Я не думаю, — сказала она, — что тебе следует говорить «создавать» друзей — друзей скорее открывают, чем создают. Есть люди, которые по своей природе являются друзьями, только они не знают друг друга; но определенные вещи, такие как поэзия, музыка и живопись, подобны знакам масонов — они открывают посвященных друг другу».

МЫ И НАШИ СОСЕДИ.

Forgiveness
of
friends.

«Да, — сказал Гарри, — прощение врагов раньше было ultima thule (пределом) добродетели; но я скорее думаю, что это будет прощение друзей. Я называю совершенным христианином того человека, который всегда может простить своих друзей».

Altruism.

Разве наши неудачи и ошибки часто не происходят от разочарования? Разве не нуждается каждый человек в верящем в него втором «я», чья поддержка и одобрение подкрепят угасающее мужество? Самые печальные часы жизни — когда мы сомневаемся в себе. К чувствительным, возбудимым людям, которые свободно расходуют нервную энергию, должны приходить многие такие отливы. «Неужели я действительно жалкий неудачник — бедная, никчемная, несостоявшаяся попытка?» В таких кризисах нам нужно другое «я», чтобы восстановить наше равновесие.

Reproach.

Агония его самобичевания и отчаяния была удвоена упреками и увещеваниями многих его собственных друзей по семье, которые лили на оголенные нервы азотную кислоту упреков.

Help from
work.

Что-то определенное, что нужно сделать, в некоторых кризисах — гораздо лучшее лекарство для больной души, чем любое количество медитации и молитвы. Один шаг, честно сделанный в правильном направлении, идет дальше, чем любое количество мучительных оглядок назад.

Praise and
blame.

Похвала — это солнечный свет; она согревает, она вдохновляет, она способствует росту: порицание и упрек — это дождь и град; они прибивают к земле и пачкают, даже если порой они могут быть необходимы.

God working
through
man.

Невидимый Христос должен быть познан через человеческие глаза; Он должен говорить через голос земной любви, и человеческая рука, вдохновленная Его духом, должна быть протянута для спасения.

Inner life.

Внешняя жизнь позитивна, видима, определима; ее легко сделать предметом разговора. Внутренняя жизнь застенчива, уединенна, ее труднее всего выразить словами, часто необъяснима даже для самого субъекта, но она не менее позитивная реальность, чем внешняя.

РЕЛИГИОЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

Peace
through
suffering.

For not alone in those old Eastern regions

Are Christ’s beloved ones tried by cross and chain;

In many a house are his elect ones hidden,

His martyrs suffering in their patient pain.

The rack, the cross, life’s weary wrench of woe,

The world sees not, as slow, from day to day,

In calm, unspoken patience, sadly still,

The loving spirit bleeds itself away;

But there are hours, when from the heavens unfolding

Come down the angels with the glad release,

And we look upward, to behold in glory

Our suffering loved ones borne away to peace.

The spirit
within.

As some rare perfume in a vase of clay

Pervades it with a fragrance not its own,

So, when Thou dwellest in a mortal soul,

All heaven’s own sweetness seems around it thrown.

The calm
of God’s
love.

When winds are raging o’er the upper ocean,

And billows wild contend with angry roar,

’Tis said, far down beneath the wild commotion,

That peaceful stillness reigneth evermore.

Far, far beneath, the noise of tempest dieth,

And silver waves chime ever peacefully;

And no rude storm, how fierce soe’er he flieth,

Disturbs the Sabbath of that deeper sea.

So to the soul that knows thy love, O Purest,

There is a temple peaceful evermore!

And all the babble of life’s angry voices

Die in hushed stillness at its sacred door.

God’s comfort.

Think not, when the wailing winds of autumn

Drive the shivering leaflets from the trees,—

Think not all is over: spring returneth;

Buds and leaves and blossoms thou shalt see.

Think not, when thy heart is waste and dreary,

When thy cherished hopes lie chill and sere,—

Think not all is over: God still loveth;

He will wipe away thy every tear.

ГЛАВА II. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА.

СВАТОВСТВО МИНИСТРА.

Ignorant
selfishness.

Он был из того класса людей, которые в морозный день встанут прямо между вами и огнем, а затем будут стоять и спорить, доказывая, что эгоизм — корень всякого морального зла. Саймон сказал, что всегда так думал; а его соседи иногда полагали, что никто не мог бы иметь лучших экспериментальных преимуществ для понимания этого предмета. Он был одним из тех людей, которые считают себя покорными божественной воле в той мере, в какой это требуется экстремальной теологией того дня, просто потому, что у них нет нервов, чтобы чувствовать, нет воображения, чтобы представить, что такое бесконечное счастье или страдание, и которые поэтому имеют дело с великим вопросом спасения или проклятия мириад как с проблемой теологической алгебры, которую нужно решить с помощью их неизбежных x, y, z.

Sensitiveness
to
blame.

Великодушная, честная натура всегда более чувствительна к порицанию, чем другая, — чувствительна пропорционально степени своего благоговения перед добром.

Depression
after exaltation.

Тяжелое условие нашего существования заключается в том, что каждое возвышение должно иметь свой спад. Бог не позволит нам иметь небеса здесь, внизу, а лишь такие проблески и слабые показы, какие родители иногда дают детям, когда показывают им заранее драгоценности, картины и запасы редких и любопытных сокровищ, которые они хранят для владения в их более зрелые годы. Поэтому очень часто случается, что человек, который лег спать ангелом, чувствуя, будто весь грех навсегда побежден, а он сам неизменно утвержден в любви, может проснуться на следующее утро с головной болью и, если не будет осторожен, может ворчать на свой завтрак, как жалкий грешник.

French
nature.

Истинная француженка, какой она была, всегда в одном радужном мерцании фантазии и чувства, подобно одному из тех облачных апрельских дней, которые дарят вам цветы и дождь, солнце и тень, и отрывки птичьего пения, все сразу.

Simple
honesty vs.
worldliness.

Он один из тех больших, честных парней, без малейшего понятия о мире, в котором мы живем, которые думают, что в общении с людьми нужно взяться за дело и доказать правоту или неправоту дела; как будто кого-то это заботит! Предположим, он прав — что кажется мне очень вероятным, — что он собирается с этим делать? Никакой моральный аргумент, с тех пор как мир начался, никогда не преобладал над двадцатью пятью процентами прибыли.

Duty vs.
expediency.

«Мадам, — сказал доктор, — я бы предпочел, чтобы моя система была потоплена в море, чем чтобы она была жерновом на моей шее, удерживающим меня от моего долга. Пусть Бог позаботится о моей теологии; я должен исполнить свой долг».

Joy of
living.

Есть люди, настолько очевидно широко и сердечно принадлежащие этому миру, что их приход в комнату всегда материализует разговор. Мы хотим, чтобы нас поняли, что мы не имеем в виду никакого пренебрежительного отражения на таких людях; они так же необходимы для создания мира, как капуста для создания сада; великие, здоровые принципы жизнерадостности и животной жизни, кажется, существуют в них в совокупности; они — клинья и слитки твердой, довольной жизненной силы.

A boy’s
growth.

«О, иди своей дорогой, Масса Марвин; ты еще доживешь до того, чтобы считать этого мальчика опорой своей старости, вот увидишь; в нем есть задатки десяти обычных людей; чайники, которые полны, всегда будут переливаться через край; хорошие дрожжи будут давить на пробку — повезет, если не разорвут бутылку. Говорю тебе, у ангелов есть свои крючки на таких, и когда Господь захочет его, они вытащат его в целости и сохранности».

Will-power.

«Боже мой! какой смысл? Я решила верить в Катехизис, и я собираюсь верить в него, вот так!»

The
world’s
injustice.

«Но, Мари, как несправедлив мир! как несправедлив и в похвале, и в порицании».

СТАРЫЕ ГОРОДСКИЕ ЛЮДИ.

Selfish
love.

Эти дорогие, добрые души, которые изводят свою жизнь ради вас, разве не имеют они права ругать вас, диктовать вам, связывать вашу свободу и делать вашу жизнь бременем для вас? Если они не имеют, кто имеет? Если вы жалуетесь, вы разбиваете их достойные старые сердца. Они настаивают на привилегии искать вашего счастья, препятствуя вам во всем, что вы хотите сделать, и ставя свою волю вместо вашей на каждом шагу вашей жизни.

Expressive
silence.

Тетушка Лоис, как я уже часто говорил, была доброй христианкой и считала своим долгом управлять своим языком. Правда, она говорила много резких и горьких вещей; но никто, кроме нее самой и ее Бога, не знал, сколько еще она сказала бы, если бы не сдерживала себя в добросовестном молчании. Но не было женщины, чье молчание могло бы выразить больше презрения и недовольства, чем ее. Вы могли чувствовать это в воздухе вокруг себя, хотя она не произносила ни слова. Вы могли чувствовать это в шелесте ее платья, в стуке ее каблуков по полу, в случайном блеске ее острых черных глаз. Она была подобна грозовой туче, чья тишина зловеща и от которой вы каждую минуту ожидаете вспышки или взрыва.

Power of
a tone.

Тот вид тона, который звучит так похоже на удар, что невольно уклоняешься головой.

Making the
best of it.

«Нет смысла в таких разговорах, Лоис: что сделано, то сделано; и если Господь позволил этому быть сделанным, мы можем. Мы не всегда можем заставить людей делать так, как мы хотим. Нет смысла тащиться по миру, как собака под телегой, упираясь и визжа. То, что мы должны сделать, мы можем сделать добровольно — лучше идти, чем быть волочимым».

Influence
of heredity
and association.

Странно, что ни один человек не вырастает, не переплетая в своем росте всю идею и дух своего дня, так что для правильного препарирования его истории потребовалось бы разрезать на части и проанализировать общество, закон, религию, метафизику и мораль его времени; и, поскольку все вещи восходят к дням прошлого, проблема еще более усложняется. Самый скромный человек — это сумма колонки цифр, которые уходят в века до его рождения.

Personal
magnetism.

Предположим, человек сделан как орган, с двумя или тремя рядами клавиш и множеством регистров, так что он может играть на себе всевозможные мелодии; является ли лицемерием с каждым человеком играть именно ту мелодию и вытягивать именно тот регистр, который, как он знает, сделает его приятным и продвинет его цель?

Physical
good
humor.

Тот очаровательный дар физического хорошего настроения, который часто восхваляется как добродетель у детей и взрослых людей, но который является лишь состоянием животной природы.

ИСТОРИИ СЭМА ЛОУСОНА.

Effect of
sinning.

«Ты знаешь, грех всегда заставит человека оставить молитву».

Scepticism.

«Ты посмотри на людей, которые вечно говорят тебе, во что они не верят, — они не верят в это, и они не верят в то, — и что это за люди? Ну, как твоя тетушка Лоис, вроде как жилистые и сухие. Нет никакого поглощения от того, что ни во что не веришь».

Life.

«Вот так люди и живут всю свою жизнь, мальчики. Это все суета, суета и тушение, тушение, пока не доберешься куда-нибудь; а потом это суета, суета и тушение, тушение, чтобы вернуться обратно; прыгни сюда и выцарапай себе глаза, и прыгни туда и вцарапай их обратно — вот это и есть жизнь».

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

Life as a
play.

Есть люди, которые обладают особой способностью участвовать в делах этой жизни как зрители, так и как актеры. Это, конечно, не предполагает никакой холодности натуры или отсутствия человеческого интереса или сочувствия — напротив, это часто существует более полно у людей с самыми нежными человеческими чувствами. Это скорее кажется своего рода отдельной способностью, работающей в гармонии со всеми остальными; но тот, кто обладает ею, никогда не должен испытывать недостатка в интересе или развлечении; он всегда зритель трагедии или комедии и видит в реальной жизни юмор и пафос, превосходящие все, что он может найти в книгах.

A childlike
nature.

Миссис Пеннел обладала одной из тех натур, нежных, доверчивых и полных надежд, потому что не очень глубоких; она была одним из маленьких детей мира, чья вера покоится на детском невежестве и которые не знают более глубоких потребностей более глубоких натур; такие видят только солнечный свет и забывают о буре.

Unintended
hurts.

Все, что было развито в нем в настоящее время, — это запас энергии, самоуважения, надежды, мужества и дерзости, любовь к действию, жизни и приключениям; его жизнь была во внешнем и настоящем, а не во внутреннем и рефлексивном; он был настоящим десятилетним мальчиком в его самом здоровом и самом животном совершенстве. Что она была, маленькая жемчужина с золотыми волосами, с ее хрупкой и высоко натянутой организацией, ее чувствительными нервами, ее полудуховными волокнами, ее раздумьями, чудесами и мечтами, ее силой любви и стремлением к самопожертвованию, наш читатель, возможно, видел. Но если когда-либо двое детей или двое взрослых людей, организованных таким образом, вступают в интимные отношения, из самих законов их бытия следует, что один должен причинить боль другому, просто будучи самим собой; один всегда должен жаждать того, чего другой не может дать.

Real love.

«Я всегда думал, что моя жена должна быть из тех женщин, которые молятся».

«И почему?» — спросила Мара с удивлением.

«Потому что мне нужно, чтобы меня очень сильно любили, и только те, кто молится, знают, как любить по-настоящему».

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСИЧКИ.

Difficulty
of self-knowledge.

Поразительно, как много мы думаем о себе, но с какой малой целью; как очень умные люди будут говорить и удивляться о себе и друг о друге, не зная, как использовать ни себя, ни друг друга, — не имея столько практической философии в вопросе своего собственного характера и характера своих друзей, сколько они имеют в отношении винтов своих газовых приборов или управления своими водопроводными трубами.

Reserve
not understood.

В каждом семейном кругу есть люди, которых определенная чувствительность натуры склоняет к тишине и сдержанности; и есть очень благонамеренные семьи, где никакая такая тишина и сдержанность невозможны. Никого нельзя оставить в покое, никто не может иметь секрета, никто не может двигаться в любом направлении без множества расспросов и комментариев: «От кого твое письмо? Дай посмотреть». — «Мое письмо от такого-то». — «Он пишет тебе! Я этого не знала. О чем он пишет?» — «Куда ты ходил вчера? Что ты купил? Что ты за это отдал? Что ты собираешься с этим делать?» — «Мне кажется, это странный способ. Я бы так не сделала». — «Послушай, Мэри; Сара собирается иметь платье из шелковой ткани этой весной. А я думаю, они слишком дорогие, не так ли?»

Я припоминаю, как видел у какого-то автора описание истинного джентльмена, в котором, среди прочего, он характеризовался как человек, который задает меньше всего вопросов. Эта черта утонченного общества могла бы быть принята в домашнюю жизнь в гораздо большей степени, чем она есть, и сделать ее гораздо более приятной.

Если есть совершенная открытость и взаимное доверие, пусть это проявится в свободных сообщениях, приходящих без приглашения. Можно справедливо предположить, что если есть что-то, что наши близкие друзья хотят, чтобы мы знали, они расскажут нам об этом, и что когда мы находимся в близких и доверительных отношениях с людьми, и есть темы, на которые они не говорят с нами, это потому, что по какой-то причине они предпочитают хранить молчание относительно них; и деликатность, которая уважает молчание друга, — одно из очарований жизни.

Shyness of
love.

Гораздо легче отругать нашего друга в гневный момент, чем сказать, как сильно мы любим, чтим и уважаем его в добром настроении. Гнев и горечь говорят сами за себя и идут со своей собственной силой; любовь застенчива, робко выглядывает из окна, долго задерживается у дверной защелки.

Throwing
away happiness.

Ибо раздоры, которые расшатывают самые основы любви, которые разрушают все ее тонкие узоры и резную работу, из-за каких жалких, никчемных вещей они обычно начинаются! Недожаренный обед, слишком много израсходованного масла, порванная газета, трата угля или мыла, разбитая тарелка! — и из-за этого жалкого рода мусора очень хорошие, очень великодушные, очень религиозные люди иногда будут тратить и выбрасывать двойными горстями то самое, ради чего строятся дома и устанавливается вся атрибутика дома, — их счастье. Лучше холодный кофе, дымный чай, подгоревшее мясо, лучше любое неудобство, любая потеря, чем потеря любви; и ничто так верно не отвращает любовь, как постоянное придирчивое отношение.

Morbid
feelings.

Существует ворчливость — мелкий, моросящий дождь неприятных замечаний; существует брюзжание — северо-восточная снежная буря, которая никогда не проясняется; существует ругань — гроза с молнией и градом. Все это хуже, чем бесполезно; это позитивные грехи, кем бы они ни совершались, — грехи столь же великие и реальные, как многие, от которых содрогаются в вежливом обществе. Все это по большей части лишь выплескивание на наших ближних болезненных чувств, возникающих из-за диспепсии, перенапряженных нервов или общего плохого здоровья.

ОЧЕРКИ О ДОМЕ И ДОМАШНЕМ УЮТЕ.

Love of a
bargain.

Мильтон говорит, что любовь к славе — это последняя слабость благородных умов. Думаю, он не совсем верно рассмотрел этот предмет. Я полагаю, что последняя слабость — это любовь к тому, чтобы доставать вещи дешево! Поймите меня правильно. Я не имею в виду любовь к дешевым вещам, под которыми обычно понимают броские, дрянные, плохо сделанные, поддельные предметы, имеющие лишь внешнее сходство с вещами получше. Все по-настоящему здравомыслящие люди стоят выше такого рода дешевизны. Но перед теми счастливыми случайностями, которые дают человеку возможность приобрести действительно хорошие и ценные вещи за полцены или за треть стоимости, — какая человеческая добродетель и решимость могут устоять?

Warning
for mothers.

Матерей, которые в детстве выбрасывают ключ от сердец своих детей, иногда ждет печальное возмездие. Поскольку с детьми никогда не считались, когда они были маленькими и беспомощными, они не считаются с родителями, когда становятся сильными и могущественными.

Careful observation.

Я думаю, что самые лучшие суждения обо всем на свете высказывают не практики, а внимательные наблюдатели.

У КАМИНА.

Looking
through
blue glasses.

Друг Теофил родился на теневой стороне природы и был наделен своим святым покровителем всеми достоинствами и дарами, которые могут сделать человека достойным и полезным, за исключением дара видеть светлую сторону вещей. В его перечне христианских добродетелей есть все душевные качества, кроме надежды; и поэтому, если кто-то хочет точно узнать изъян, недостаток, сомнительную сторону и учесть все неблагоприятные возможности любого человека, места или вещи, ему лучше всего обратиться к другу Теофилу. Он может точно сказать вам, где и как, скорее всего, провалится самый продуманный план, какой именно винтик вылетит в самом отлаженном механизме, какой именно изъян есть в самом совершенном характере, какой именно недостаток в самой лучшей книге, какой именно сорт шипов должен сопровождать каждый конкретный вид розы.

Châteaux
en Espagne.

Рудольф — еще один завсегдатай нашего камина, представляющий орден юного рыцарства в Америке, и его мечты и фантазии, пусть и непрактичные, всегда таковы, что каждый считает его славным малым. Тот, у кого нет романтических мечтаний в двадцать один год, станет ужасно сухим и черствым к пятидесяти; поэтому я с благоговением взираю на все «воздушные замки» Рудольфа, которым для завершения не хватает только твердой земли под ногами.

Care inevitable
to
human nature.

Дело в том, что заботы и труд так же неразрывно связаны с человеческим существованием, как тень со светом; нет никакой возможности исключить их из жизни любого смертного. Вы можете заставить канарейку или золотую рыбку жить в абсолютной безмятежности, не зная забот и труда, но человека — нет. Люди по самой своей природе беспокойны и деятельны, они будут что-то делать, и это «что-то» обернется заботой, трудом и усталостью, как ни крути. До тех пор, пока есть к чему стремиться, но что еще не достигнуто, человек будет пытаться этого достичь; до тех пор, пока это достижение сомнительно или трудно, будут существовать забота и тревога.

МЭЙФЛАУЭР.

“Cuteness.”

Он обладал в значительной мере той характерной национальной чертой, которую так удачно назвали «пронырливостью», что означает способность делать все, не стараясь, знать все, не учась, и извлекать из своего невежества больше пользы, чем другие извлекают из своих знаний.

Making
people like
us.

Иногда, чтобы люди нас полюбили, очень помогает принять как должное, что они нас уже любят.

A common
mode of
reasoning.

Поэтому она повторила в точности то же самое, что говорила раньше, только гораздо более громким тоном и с гораздо более яростными заверениями — способ рассуждения, который, если и не является полностью логичным, по крайней мере имеет санкцию весьма почтенных авторитетов среди просвещенных и ученых людей.

Danger in
apparent
safety.

В истории реформ, будь то в сообществах или у отдельных лиц, нет более опасного момента, чем тот, когда опасность кажется полностью миновавшей. Пока человек думает, что его здоровье подводит, он следит за собой, соблюдает диету и готов на самое героическое самоотречение; но стоит ему только решить, что он исцелен, как он с готовностью возвращается к одной мягкой, потакающей слабостям привычке за другой, и все они ведут к разрушению всего, что он сделал до этого!

Self-deception.

Как странно, что человек может казаться обреченным, опустившимся и потерянным в глазах каждого наблюдателя, прежде чем он сам начнет что-то подозревать!

Convenient
duties.

Что бы делали люди, если бы удобное прикрытие долгом не давало им возможности отступить в тех случаях, когда они склонны изменить свое мнение?

Too much
heart.

Человек иногда может остаться старым холостяком потому, что у него слишком много сердца, а не слишком мало.

Privileged
truth-tellers.

Эти привилегированные правдолюбы — совершенно необходимая вещь для молодых дам в самом разгаре светской жизни, и мы действительно думаем, что каждой дюжине из них стоило бы объединиться, чтобы содержать такого человека на жалованье ради общего блага.

Two kinds
of frankness.

Существует один вид прямоты, который является результатом совершенной доверчивости и требует определенной меры незнания мира и жизни; этот вид взывает к нашей щедрости и нежности. Существует другой вид — прямота сильного, но чистого ума, знакомого с жизнью, ясного в своих суждениях и честного в своих намерениях, но стоящего выше притворства или сокрытия; этот вид вызывает уважение. Первый, кажется, исходит просто из порыва, второй — из порыва и размышления вместе; первый проистекает, в некоторой мере, из невежества, второй — из знания; первый рождается из безоговорочного доверия к другим, второй — из добродетельной и хорошо обоснованной уверенности в себе.

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Genial and
ungenial
natures.

Есть люди, которые, куда бы они ни пришли, замораживают сердца тех, к кому прикасаются, и охлаждают любые проявления чувств; а есть теплые натуры, которые отпирают любой источник и заставляют каждое чувство бить ключом.

Power of
beauty.

«О, чепуха! Джон, не говори ерунды. Хотела бы я посмотреть, как ты будешь следовать добродетели, когда красота увянет. Я знала множество некрасивых старых дев, которые были настоящими святыми и ангелами; однако мужчины толкались и пробирались мимо них, чтобы добраться до хорошеньких грешниц. Смею сказать, — добавила она, бросив на него через плечо чарующий взгляд, — ты бы предпочел меня, а не мисс Альмиру Кэрроуэй, не так ли?»

Growing
alike.

«Проблема с вами, мужчинами, — сказала Грейс, — в том, что вы хотите, чтобы ваши жены видели вашими глазами, в одно мгновение, то, что должно прийти с годами и близостью, с постепенным сближением. Муж и жена сами по себе отказываются от многих дружеских связей и ассоциаций, которые поначалу были взаимно неприятны, просто потому, что их вкусы незаметно стали одинаковыми».

ФЕРМА ДЬЯКОНА ПИТКИНА.

A New
England
woman.

Диана Питкин была похожа на некоторые плоды своих родных холмов, полные соков, которые с созреванием становятся сладкими, но пока еще не совсем спелые, имеют довольно решительную нотку остроты. Есть виноград, которому для созревания требуется мороз, и Диана была чем-то сродни ему.

АГНЕСА СОРРЕНТИЙСКАЯ.

Acceptable
advice.

Затем он дал ей совет, который в точности соответствовал ее собственным взглядам; а такой совет всегда расценивается как выдающееся доказательство проницательности дающего.

Dual
nature.

Но, пересматривая свой внутренний мир и оглядывая предстоящую работу, он ощутил чувство раздвоенности личности, которое часто становится столь ярким в истории людей с сильной волей и страстями. Ему казалось, что внутри него два человека: один — буйный, страстный, безумный; другой — тщетно пытающийся властью, разумом и совестью подчинить бунтаря. Дисциплина монастырской жизни, чрезвычайные аскезы, на которые он себя обрек, монотонное одиночество его существования — все это способствовало обострению нервной системы, которая в итальянском темпераменте всегда непропорционально развита; и когда эти странные струны нервов однажды оказываются полностью расстроенными, ярость и буря разлада иногда совершенно сбивают с толку даже самое натренированное самообладание.

Power of
an honest
character.

«Сын мой, так бывает всегда, — ответил монах. — Если найдется человек, который не заботится ни о герцоге, ни об императоре, а только о Боге, то герцоги и императоры отдадут больше за его доброе слово, чем за целую дюжину обычных священников».

Relation of
age to
youth.

«Мы, старики, скрючены, ворчливы и полны узлов от разочарований и бед, как шелковицы, которые держат для того, чтобы по ним вились виноградные лозы».

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

Persistence.

«Слушайте сюда про постоянство, братцы-негры, — сказал Сэм с видом человека, вникающего в глубокую тему, — это самое постоянство — вещь, в которой мало кто разбирается. Вот смотрите: когда парень стоит за что-то одно днем и ночью, а на следующий день — за противоположное, люди говорят (и вполне естественно говорят): «Ну, он не постоянный» — подай-ка мне тот кусок кукурузной лепешки, Энди. Но давайте посмотрим глубже. Надеюсь, джентльмены и прекрасный пол простят мне использование такого простого сравнения. Вот! Я пытаюсь забраться на стог сена. Ну, я приставляю лестницу с этой стороны; не выходит; тогда, раз я больше не пытаюсь там, а ставлю лестницу с противоположной стороны, разве я не постоянен? Я постоянен в своем желании забраться наверх, с какой бы стороны ни стояла моя лестница; разве вы все не видите?»

The negro
love of
beauty.

Негр, надо помнить, — это экзотическое растение из самых великолепных и роскошных стран мира, и в глубине его сердца живет страсть ко всему блестящему, богатому и причудливому; страсть, которая, грубо удовлетворяемая необученным вкусом, навлекает на него насмешки более холодной и более правильной белой расы.

Effect of
harshness.

Ухо, которое никогда не слышало ничего, кроме брани, странно не верит в нечто столь небесное, как доброта.

“Blessings
brighten as
they take
their
flight.”

Мари была одной из тех несчастно устроенных смертных, в чьих глазах все потерянное и ушедшее приобретает ценность, которой оно никогда не имело, пока было в руках. Все, что у нее было, она, казалось, осматривала только для того, чтобы найти недостатки; но как только вещь исчезала, ее оценке не было конца.

ДРЕД.

Speaking
as a friend.

«Теперь, мисс Нина, я хочу поговорить как друг».

«Нет, не надо; это именно то, что говорят люди, когда собираются сказать что-то неприятное. Я сказала Клейтону раз и навсегда, что не позволю ему говорить со мной как друг».

’Scuses.

«О, я приберегаю кучу отговорок! Говорю вам, отговорки — отличная вещь. Ну, отговорки — это как смазка, которая не дает колесам скрипеть. Господь благослови вас, весь мир вертится на отговорках. Где бы был мир, если бы все были такими дураками, чтобы говорить истинную причину всего, что они собираются или не собираются делать!»

Use of a
chatterbox.

Любое существо имеет свое предназначение, и бывают времена, когда живая, бездумная болтушка — настоящий подарок судьбы. Те нечувствительные люди, которые никогда не замечают неловкости других и с величайшей легкостью входят в паузы разговора просто потому, что не ощущают там никакой трудности, имеют свой час; и Нина была искренне благодарна мистеру Карсону за непрерывный и веселый треск, который так раздражал ее накануне.

Good and
evil inseparable.

Наша беда в том, что все, что приносит пользу, должно приносить и вред. Таково условие нашей бедной, несовершенной жизни здесь.

“Streaked
men.”

«Но тогда, видишь ли, милочка, есть люди, в которых живут два человека — один хороший, а другой очень плохой. Ну, этот был как раз из таких... Он был из тех полосатых людей, у которых бывают ужасно уродливые полосы; и в некоторые моменты только Господь знает, что он может натворить».

First steps.

В первом опыте молодого человека в любой профессии есть что-то от первого спуска корабля на воду, что неизменно находит отклик в человеческих сердцах.

From different
standpoints.

Нет более интересного изучения человеческой природы, чем аспекты одного и того же предмета, увиденные с точек зрения разных персонажей. Можно почти вообразить, что не существует такой вещи, как абсолютная истина, поскольку изменение ситуации или темперамента способно изменить всю силу аргумента.

Fine natures
perverted.

Как из хорошего вина получается самый крепкий уксус, так и извращенная прекрасная натура порождает худший порок.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАНАХ.

Lost confidence.

Есть люди, которые воплощают в себе так много элементов, составляющих наше доверие к человеческой природе в целом, что потеря доверия к ним кажется подрывом нашей веры в человеческую добродетель.

Wit.

Поистине, остроумие, подобно милосердию, покрывает множество грехов. Человека, обладающего даром вызывать смех в этом печальном, серьезном мире, вспоминают со снисхождением и благодушием.

Value of
ready expression.

Но так бывает всегда. Человек, обладающий изысканным даром выражения, ценится в народе выше, чем человек с великими и грандиозными идеями, которые он выражает лишь несовершенно.

ЖИТЕЛИ ПОГАНУКА.

Opinionated
people.

Мисс Дебби была одним из тех людей, которые носят с собой оправдание собственного существования. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что она — одна из тех сил природы, которые всегда движутся по прямой линии и которым нужно уступать дорогу, если хочешь избежать столкновения. Все мнения мисс Дебби были сформированы, каталогизированы и упорядочены еще в ранний период жизни, и она не помышляла об изменениях. Она жила в области определенностей и всегда принимала свои собственные мнения как должное с невозмутимым превосходством, стоящим выше всякого разума. И все же вокруг нее постоянно мерцало юмористическое сознание, жилка оригинального шутовства, которая придавала пикантность ее резкости и не позволяла людям обижаться.

Difficulty
of confession.

Любопытно, что люди обычно не стыдятся никакой формы гнева, ярости или злобы; но первого шага к более благородной натуре — признания ошибки — они стыдятся.

МАЛЕНЬКАЯ ПУССИ УИЛЛОУ.

Animal
spirits.

Когда люди тяжело работают весь день и обладают хорошим пищеварением, не обязательно, чтобы что-то было очень смешным, чтобы заставить их хохотать до упаду.

First false
step.

Мальчики, да и мужчины тоже, иногда одним шагом, сделанным в порыве необдуманности, попадают в сеть ложных положений, в которых они чувствуют себя очень неловко и несчастны, но живут изо дня в день, не видя выхода.

СТРАННЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ.

Marks of
genius.

«Поверь мне, дорогой, — торжественно сказала миссис Щелкунчик, — этот парень, должно быть, гений».

«К черту его гениальность! — сказал старый мистер Щелкунчик. — Что он делает?»

«О, конечно, ничего; это один из первых признаков гениальности. Гении, знаешь ли, никогда не могут опуститься до обычной жизни».

A busy-body.

Старая матушка Сорока была самым занятым персонажем в лесу. Но вы должны знать, что есть большая разница между тем, чтобы быть занятым, и тем, чтобы быть трудолюбивым. Можно быть очень занятым все время и при этом ничуть не быть трудолюбивым; именно так обстояло дело с матушкой Сорокой.

Она всегда была полна чужих дел, кроме своих собственных, — вверх-вниз, здесь и там, везде, кроме собственного гнезда, зная обо всем, рассказывая, что все делали или должны делать, и готовая раздавать свои советы бесплатно каждой птице и зверю в лесу.

СОБАЧЬЯ МИССИЯ.

Broken
idols.

Делаете ли вы, мой брат или взрослая сестра, когда-нибудь что-то подобное? Идут ли ваши дружбы и любови тем же путем, что и игрушка нашего Чарли? Сначала энтузиазм; второе — пресыщение; третье — недовольство; затем разбор на части; затем отбрасывание и потеря! Сколько идолов в вашей коробке с прошлыми игрушками? И не стоит ли предложить вам, когда вы найдете изъяны в следующей, прежде чем разбирать ее на части, поинтересоваться, сможете ли вы собрать ее снова, или то, что вы называете дефектом, не является ли частью ее природы? Жестяной паровозик не потянет вереницу гостиных стульев, как его ни переделывай, но он может быть очень милым для всего того, для чего был создан. Чарли и вы оба могли бы кое-чему научиться из этого.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Soul-language.

«Есть люди в этом мире, которые не понимают языка друг друга. Мы с папой не могли бы обсуждать какой-либо вопрос внутренней жизни вместе, как если бы он говорил на языке чикасо, а я — по-французски».

Characters
worth exploring.

Прелестно в своих странствиях наткнуться на дерево, цветок или прекрасный пейзаж, о которых мы можем думать впоследствии и чувствовать себя богаче от того, что они есть в мире. Но еще больше, когда находишься в чужом месте, встретить человека, о котором чувствуешь полное убеждение, что он, так или иначе, морально и интеллектуально стоит того, чтобы его исследовать. Наши жизни имеют тенденцию становиться настолько безнадежно обыденными, а люди, которых мы встречаем, обычно так похожи друг на друга, что возможность нового и своеобразного характера в знакомом — самая оживляющая вещь.

Unsuspected
danger.

Человек, который начал жить и работать с помощью искусственного стимулятора, никогда не знает, на чем он стоит, и никогда не может рассчитывать на себя с какой-либо уверенностью. Он впускает в свой замок слугу, который становится самым тираническим из господ. Он может решить выгнать его, но обнаружит, что доведен до состояния, в котором не может ни обходиться без него, ни жить с ним.

Короче говоря, использование стимулятора для работы мозга вызывает болезнь, в припадках которой человек уже не является хозяином самому себе, как в бреду лихорадки, — болезнь, которую немногие имеют знания понять и для проявлений которой у мира нет жалости.

Heredity.

Из каждых десяти молодых людей, которые начинают использовать стимуляторы для социального оживления, есть, пожалуй, пятеро, в чьей груди свернулась и спит эта змея, которой суждено в последующие годы стать смертельным тираном их жизни — это проклятие, неутолимое слезами, молитвами или агонией, — борьба с которым подобна борьбе Лаокоона с отвратительным питоном; и все же песни, гирлянды и поэзия окружают кубок с вином, а насмешки и поношения приберегаются для того, кто боится к нему прикоснуться.

Personality.

Мы все знакомы с тем фактом, что есть люди, которые, как бы они ни сидели тихо и как бы спокойно ни вели себя, тем не менее впечатляют окружающих своей личностью и заставляют чувствовать свое присутствие.

МЫ И НАШИ СОСЕДИ.

Friendly
gossip.

Кстати, огромное количество хороших проповедей тратится на сплетни, которые осуждаются как один из семи смертных грехов общества; но, в конце концов, у сплетен есть и лучшая сторона; если это и не христианская добродетель, то, безусловно, один из тех сорняков, которые указывают на хорошую теплую почву.

Доброе сердце, которое действительно заботится обо всем человеческом, что встречает, склоняется к сплетням в хорошем смысле. Точно так же, как ипомея выпускает усики, взбирается вверх и весело заглядывает в ваше окно, так и добрая сплетница не может не наблюдать за открыванием и закрыванием ваших жалюзи и за вьющимся дымом из вашей трубы.

Persistency.

Если вы будете настаивать на своем и упорствовать, людям придется примириться с вами.

Right side
of human
nature.

Человеческая природа всегда интересна, если рассматривать ее с правильной стороны.

Human
nettles.

Стороннему наблюдателю в этом странном мире довольно забавно противопоставлять безмятежную, веселую добросовестность, с которой эти конституционно активные личности критикуют, предлагают и направляют направо и налево, тому смятению и замешательству, которые они оставляют после себя, где бы ни действовали.

Они часто бывают тем, что мир называет благонамеренными людьми, движимыми самым доброжелательным духом, и у них не больше намерения обидеть, чем у крапивы — ужалить. Большая, энергичная, хорошо растущая крапива не осознает тех ожогов, которые она оставляет на нежных руках, соприкоснувшихся с ней; она просто проявила свою невинную и почтенную природу крапивы. Но крапива, вооруженная способностью к передвижению в амбулаторном туре, — это нечто такое, последствия чего могут быть страшны для созерцания.

Flaws in
gems.

Идеальные герои не в изобилии, и мало найдется драгоценных камней, которые не нуждаются в богатой оправе.

Impossibility
of
evading
trouble.

Люди, которые ненавидят неприятности, обычно получают их в избытке. Очень хорошо для кроткого, уступчивого духа, когда его несет по жизни один носильщик. Но когда полдюжины носильщиков ссорятся и настаивают на том, чтобы нести человека в противоположные стороны, чем покладистее дух, тем больше неприятностей.

Righteousness
through repentance.

Возможно, нет лучшего времени, когда мужчина или женщина имеют больше шансов при подходящей помощи построить хороший характер, чем сразу после унизительного падения, которое научило грешника его собственной слабости и дало ему печальный опыт горечи греха.

Никто не хочет быть проданным в рабство греху и идти до конца в беззаконии; и когда человек зашел в неправильной жизни достаточно далеко, чтобы заранее осознать все ее боли и наказания, часто возникает мучительная попытка вернуться к респектабельности, подобно тому, как утопающий хватается за берег. Воды смерти холодны и горьки, и никто не хочет утонуть.

“I told
you so.”

«Откуда берется чувство удовлетворения, которое мы испытываем, когда вещи, о которых мы всегда говорили, что знаем их, оказываются в точности такими, как мы предсказывали? Неужели мы действительно предпочли бы, чтобы нашего соседа признали вором и лжецом, чем самим оказаться в ошибке? Были бы мы готовы позволить кому-то рухнуть в разрушение ради того, чтобы иметь возможность сказать: «Я же говорил»?»

Gossip.

На самом деле, растение сплетен подобно горчичному зерну, которое, хотя и является наименьшим из всех семян, становится великим деревом, и птицы небесные гнездятся в его ветвях и громко щебечут там во все времена года.

ГЛАВА III. ЖЕНЩИНА.

СВАТОВСТВО МИНИСТРА.

Woman as
a Gospel.

«Вы, девушки и женщины, не знаете своей силы. Мэри, ты — живое Евангелие. У тебя всегда была странная власть над нами, мальчишками. Ты никогда много не говорила о религии, но я видел, как важные парни уходили после общения с тобой такими тихими и спокойными, какими чувствуешь себя, входя в церковь. Я не могу понять всей этой подоплеки предопределения, моральной способности, естественной способности, Божьей эффективности и человеческого участия, которыми так занят доктор Хопкинс; но я могу понять тебя — ты можешь сделать мне добро».

Holiness of
woman.

«Но помнишь, ты однажды сказал мне, что когда впервые выпал снег и лежал такой ослепительный, чистый и мягкий повсюду, ты всегда чувствовал, что покрывала и занавески, которые казались белыми раньше, не были чистыми? Ну, со мной точно так же. Твое присутствие заставляет меня чувствовать, что я не чиста, — что я низка и недостойна, — недостойна коснуться края твоей одежды. Твой добрый доктор Хопкинс потратил целое полдня в прошлое воскресенье, пытаясь рассказать нам о красоте святости; и он резал, и обрезал, и чистил, и нарезал, и рассказывал нам, чем она не является; и что на нее похоже, а что нет; а потом он построил точное определение, укрепил его и обложил кирпичом со всех сторон; и я подумала про себя, что ему лучше было бы сказать им посмотреть на Мэри Скаддер, и они бы все поняли».

Woman ennobled
by
man’s love.

Помнишь ли ты на Ниагаре маленький водопад на американской стороне, который бросает свою серебряную, блестящую вуаль над пещерой, называемой Гротом Радуг? Тот, кто стоит на скале в этом гроте, видит себя в центре радужного круга — сверху, снизу, вокруг. Точно так же веселая, разговорчивая, уверенная, занятая, хозяйственная Кэти видела себя стоящей в радужном святилище во внутренней душе своего возлюбленного и любила видеть себя такой. Женщина, кстати, должна быть очень бесчувственной, чтобы не быть тронутой, чтобы самой подняться на более высокий уровень бытия, видя, как безоговорочно она заключена в сердце доброго и благородного человека. Вера хорошего человека в тебя, прекрасная леди, если она у тебя когда-нибудь будет, сделает тебя лучше и благороднее, даже прежде чем ты сама это осознаешь.

Power of
real love.

Только изредка приземленная женщина сублимируется настоящей любовью; но если это происходит, трогательно видеть, как невозможно смерти погасить ее.

Woman’s
veneration.

Если у женщин есть одна слабость, более заметная, чем другие, то это склонность к почитанию. Они рождаются поклонницами... Дело в том, что женщины обременены верностью, верой и благоговением больше, чем знают, что с этим делать; они стоят, как живая изгородь из душистого горошка, выбрасывая повсюду трепещущие усики, чтобы найти что-то высокое и сильное, за что можно уцепиться, — и когда находят, будь кора на этом хоть самой грубой, они цепляются за нее. И немало примеров тех, кто отворачивался от лести поклонников, чтобы простереться к ногам настоящего героя, который никогда не ухаживал за ними, кроме как героическими поступками и риторикой благородной жизни.

Mother-love
for
a son.

Ни одно из своеобразных проявлений женской натуры не обладает более изысканной жизненной силой, чем чувство хрупкой, нежной, подавленной, робкой женщины к сильному, мужественному, великодушному сыну. Там выражен ее идеал; там — высказывание и действие всего того, о чем она боится думать, но горит желанием сказать или сделать; вот герой, который будет говорить за нее, сердце, в которое она влила свое и которое даст ее трепетным и скрытым стремлениям сильное и победное выражение. «Я приобрела человека от Господа», — говорит она себе, и каждый всплеск его мужественности, его энергии, его уверенности в себе, его великолепной жизненной силы наполняет ее странным, изумленным удовольствием, и у нее есть тайная нежность и гордость даже в его своеволии и строптивости... Первая любовь женственности — это нечто чудесное и таинственное, — но в этой второй любви она возрождается, идеализированная и утонченная; она любит отца и себя, объединенных и ставших одним целым в этом юном наследнике жизни и надежды.

Mothers’
inconsiderateness.

Но даже матери, которые сами вышли замуж по любви, каким-то образом настолько сливают существование дочери со своим собственным, что полагают, будто она должна выйти замуж за их любовь, а не за свою собственную.

Repression.

В ее больших карих глазах была жадная радость, когда Мэри входила; но они, казалось, снова успокаивались, и она принимала ее только с тем безмятежным, искренним видом, который был ее привычкой. Все в этой женщине показывало пылкую душу, подавленную робостью и определенной немотой в способностях внешнего выражения; но ее глаза имели временами тот искренний, умоляющий язык, который так жалок в молчании низших животных. Иногда видишь такие глаза и задаешься вопросом, будет ли когда-нибудь история, которую они подразумевают, рассказана на смертном языке.

Woman’s
instinctive
silence.

Ах, это молчание! Не слушайте, чтобы узнать, кого женщина хвалит, чтобы понять, где ее сердце! Не спрашивайте, о ком она выражает самый искренний энтузиазм! Но если есть кто-то, кого она когда-то хорошо знала, чье имя она никогда не произносит, — если у нее, кажется, есть инстинкт избегать любого повода для его упоминания, — если, когда вы говорите, она погружается в молчание и меняет тему, — ну, ищите там что-то! Точно так же, когда идешь через высокую луговую траву, птица демонстративно взлетает перед тобой, ты можешь знать, что ее гнезда там нет, а оно далеко, под далекими пучками папоротника и лютика, через которые она прокралась с тихим трепетом в своей пятнистой грудке, чтобы разыграть перед тобой свою маленькую милую ложь.

Idle talk.

Когда миссис Твитчел начинала говорить, это был ровный поток, как когда открываешь кран, который никогда не перестает течь, пока чья-то рука не закроет его снова.

Reverence
the basis
of faith.

«Кому какое дело? — сказала Кэндис. — Возрожденный или невозрожденный, мне все равно; я верю человеку, который действует так, как он. Тот, кто стоит за бедных, — тот, кто заступается за слабых, — вот мой человек. Я буду верить во все, что он захочет мне внушить».

Mothers’
intuition.

Большинство матерей — инстинктивные философы. Никакой трактат о законах нервных флюидов не мог бы научить миссис Скаддер лучшей роли на это утро, чем ее нежная серьезность и ее постоянные уловки, чтобы разбить и взволновать, меняя занятия, то глубокое, смертельное подводное течение мыслей, которое, как она боялась, могло подорвать жизнь ее ребенка.

ЛЮДИ ИЗ ОЛДТАУНА

Woman’s
nature.

Природа мужчины — действовать, делать, а когда ничего нельзя сделать — забывать. Природа женщины — держаться за то, что может только мучить, и проживать все свои отчаяния заново. Женские слезы — их пища; мужчины находят эту диету слишком соленой и не принимают ее.

Using
knowledge.

«Мой конек — выуживать знания из других людей и использовать их, — радостно сказала Тина. — Из самой маленькой крупицы руды, которую вы выкапываете, я могу сделать бесконечное количество сусального золота».

Mothers’
work.

«Разве мир недостаточно суров, чтобы еще воевать с младенцами, я хочу знать? Я ненавижу видеть женщину, которая не хочет качать своего ребенка и все время придумывает способы уклониться от заботы о нем. Ну, если бы весь мир был таким, в Писании не было бы смысла. «Как утешает кого-либо мать его, так утешу Я вас», — говорит Библия, принимая как должное, что матери созданы для того, чтобы утешать детей и давать им хорошие времена, когда они маленькие».

The mother
is every
woman.

«Нельзя сказать наверняка, — сказала мисс Мехитабель, — никогда не знаешь, что можно найти в укромных уголках сердца старой девы, когда по-настоящему заглянешь в них. Там часто бывают неиспользованные запасы материнской любви, достаточные для того, чтобы основать приют для сирот; но это как железные опилки и магнит — нужно попробовать их с живым ребенком, и если в них что-то есть, вы это обнаружите. Этот маленький объект, — сказала она, оглядываясь через плечо на Тину, — произвел мгновенный переполох в пыли и хламе моего заброшенного старого чердака, вывел на свет многое, что, как я думала, давно ушло к кротам и летучим мышам. Она принесет мне пользу, я чувствую, со своими маленькими дерзостями, своими манерами и фантазиями. Если бы вы знали, как холодно и одиноко бывает в старом доме иногда, особенно осенью, когда назревает равноденственный шторм! Живой ребенок — это подарок судьбы, даже если она переворачивает весь дом вверх дном».

Individuality.

У Тины была одна из тех непокорных голов с кудрями, с которыми каждый ветерок позволяет себе вольности и за которыми нужно присматривать, следить и сдерживать. Атласные пряди волос Эстер могли пройти через вихрь и не потерять своего блеска. Любопытно, как характер проявляется даже в мельчайших вещах — сами волосы на нашей голове сосчитаны им — Эстер, всегда и во всем уравновешенная, вдумчивая, рассудительная; Тина, дитя каждого блуждающего влияния, трепетно живая для каждого нового возбуждения, эолова арфа, на которой играет каждое дыхание небес.

A woman’s
view.

«Дело в том, что мужчина никогда не видит предмет досконально, пока не увидит, что подумает о нем женщина, ибо на каждый предмет есть женский взгляд, который имеет другой оттенок, чем мужской, и это то, что мы с вами незаметно впитывали на протяжении всего нашего курса до сих пор».

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

Neighbor’s
influence.

Долг никогда не бывает более грозным, чем когда он надевает чепец и мантию соседа.

Reserve.

Но у маленькой девы не было привычки говорить, когда что-то расстраивало или ранило ее, а скорее сворачивать все свои чувства и мысли внутрь, как некоторые насекомые с тонкими прозрачными крыльями втягивают их под роговое покрытие.

True courage.

Тот вид невинного лицемерия, который необходим как основа в жизни женщин, которые преодолевают тысячи ужасных пропастей улыбающимися, бессознательными взглядами и идут, напевая и разбрасывая цветы, над безднами страха, когда их сердца умирают внутри них.

The reserve
power of
quietness.

Какой бы податливой она ни была по всем внешним признакам, у ребенка был свой собственный тихий внутренний мир, где все ее маленькие понятия и мнения стояли прямо, свежие и бодрые, как цветы, которые растут в прохладных, тенистых местах. Если кто-то слишком грубо нападал на мысль или предложение, которые она выдвигала, она втягивала их обратно в эту тихую внутреннюю комнату и шла дальше. Читатель, есть некоторые женщины с такой привычкой; нет такой независимости и упорства в мнении, как у тех, казалось бы, мягких, тихих существ, которых так легко заставить замолчать и так трудно убедить. Мара, маленькая и еще не сформировавшаяся, принадлежала к расе тех духов, которым поручена должность ангела в Апокалипсисе, которому была дана золотая трость, измерявшая новый Иерусалим. Младенец, хотя она и была, у нее всегда были в руках та невидимая измерительная трость, которую она прикладывала к основаниям всех действий и мыслей. Возможно, когда-нибудь настанет время, когда дерзкий мальчишка, который сейчас ступает так великолепно и преобладает так гордо в силу своей физической силы и смелости, научится дрожать перед золотой измерительной тростью, которую держит в руке женщина.

Sweetness.

«У нее сладкие манеры и добрые слова для всех, и смотреть на нее — все равно что слушать псалом».

Woman’s
life within.

Ни один мужчина — особенно тот, кто живет грубой, занятой, внедомашней жизнью — не может составить ни малейшего представления о той скрытой и уединенной жизни, которая существует в сердце чувствительной женщины, чья сфера узка, чьи внешние развлечения немногочисленны, и чей ум, следовательно, действует путем постоянного погружения в себя. Они ничего не знают о том, как их небрежные слова и действия обдумываются и переворачиваются снова в усталые, тихие часы бесплодных вопросов. Что он имел в виду под этим? И что он имел в виду под тем? — в то время как он, небрежный буйвол, ничего не имел в виду или забыл, что это было, если и имел.

Girls’ confidences.

«Ну же, не можешь ли ты просто дошлепать до Пеннела и сказать Салли, что она мне нужна?»

«Не я, мама. Здесь в радиусе двух миль всего две девчонки, и я не собираюсь быть тем парнем, который разгоняет их. Какой смысл быть девчонками, молодыми и красивыми, если они не могут собраться вместе и поговорить о своих новых платьях и парнях? Вот для чего нужны девчонки».

Maternal
element in
woman’s
love.

В ее любви к Моисею всегда была большая примесь того материнского и заботливого элемента, который в той или иной форме определяет привязанность женщины к мужчине.

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСЯТА.

Tact.

Некоторые женщины наделены тактом понимать человеческую природу и направлять ее. Они дают ощущение широты и свободы; они находят место для каждого, сразу видят, на что каждый годен, и вдохновляются природой мудрой радостью не желать и не требовать от любого человека больше, чем этот человек был создан дать. У них есть порция в должное время для всех: кость для собаки; котовник для кошки; каракатица и семена конопли для птицы; книга или обзор для их застенчивого литературного гостя; живые сплетни для бездумной мисс Семнадцатилетней; вязание для бабушки; удочки, лодки и порох для Юного Беспокойного, чья борода только начинает расти; — и они никогда не впадают в капризы, потому что канарейка не оценит собачью кость, или собака не будет есть семена канарейки, или юная мисс Семнадцатилетняя не будет читать обзор старого мистера Шестидесятилетнего, или юный мастер Беспокойный не будет находить удовольствие в вязании, или старая бабушка не будет чувствовать удовлетворения от ружей и пороха.

Опять же, есть другие, которые закладывают основы семейной жизни настолько узкими, прямыми и строгими, что в них есть место только для них самих и людей, в точности похожих на них; и отсюда происходит много несчастий.

Modern
saints.

Говорите о власяницах, бичеваниях и сне на пепле как о средствах достижения святости! В нашей стране в них нет нужды. Пусть женщина однажды посмотрит на свои домашние испытания как на свою власяницу, свой пепел, свои бичи — примет их, возрадуется им, улыбнется и будет тихой, молчаливой, терпеливой и любящей под ними — и монастырь не сможет научить ее большему. Она — победоносная святая.

ОЧЕРКИ О ДОМЕ И ДОМАШНЕМ УЮТЕ.

A help-meet.

Моя жена напоминает одно из тех выпуклых зеркал, которые я иногда видел. Каждую идею, которую я высказывал, простую и ясную, она отражала обратно на меня тысячами маленьких блесток и мерцаний своих собственных; она заставляла мои сырые концепции возвращаться ко мне в таких совершенно ослепительных исполнениях, что я едва узнавал их.

A true
home.

Сколько морально утомленных, блуждающих, искалеченных людей исцеляются и утешаются теплом настоящего дома! Когда мать отправляет своего сына к искушениям далекого города, какая новость так радует ее сердце, как то, что он нашел какую-то тихую семью, где он часто бывает и где его заставляют чувствовать себя как дома? Сколько молодых людей спасли добрые женщины от искушений и кораблекрушения, часто заманивая их в уютный уголок у камина! Бедный художник — блуждающий гений, который потерял свой путь в этом мире и спотыкается, как ребенок, среди суровых реалий, — многие мужчины и женщины, которые, имея дома, не имеют домашнего очага, — видят издалека, в своем далеком, мрачном жизненном путешествии, свет настоящего домашнего огня, и если их там приветливо принимают, согревают свои окоченевшие конечности и выходят более сильными в свое паломничество. Пусть те, кто совершил эту прекрасную и совершенную работу божественного искусства, будут щедры на ее влияние. Пусть они не стремятся запирать двери и задергивать шторы; ибо они не знают и никогда не узнают до будущей жизни, какое добро они могут сделать служением этого великого милосердия дома.

У КАМИНА.

The art of
home-making.

Только та может сохранить поэзию и красоту супружеской жизни, у которой эта поэзия в душе; кто с энергией и рассудительностью может отбросить и убрать из виду грязные и неприятные детали, которые окружают всякую человеческую жизнь, и может держать на переднем плане то, что приятно; кто обладает достаточным знанием практических домашних дел, чтобы заставить неискусные и грубые руки служить своим культурным и утонченным вкусам и сделать свой умелый мозг проводником неискусных рук. Из такого дома, с такой хозяйкой, никакие сирены не соблазнят мужчину, даже если волосы поседеют, а чисто физические прелести ранних дней постепенно пройдут. Очарование, которое было вокруг ее личности только в дни ухаживания, кажется, с годами переплелось и проникло в дом, который она создала и который в каждой детали является лишь выражением ее личности. Ее мысли, ее планы, ее заботливое попечение — повсюду; и дом привлекает и удерживает тысячами связей сердце, которое до брака удерживала только женщина.

МЭЙФЛАУЭР.

A perfect
character.

«Была ли она красива?» — спрашиваете вы. Я тоже задам один вопрос: «Если бы ангел с небес жил в человеческом облике и оживлял любое человеческое лицо, разве не было бы это лицо прелестным? Оно могло бы не быть красивым, но разве оно не было бы прелестным?» Она не была красива, кроме как в этом смысле.

Как хорошо я помню ее, когда она иногда сидела, задумавшись, с головой, опирающейся на руку, лицо ее было мягким и спокойным, с тихим октябрьским солнцем в голубых глазах и всегда присутствующей улыбкой на всем лице. Я помню внезапную сладость взгляда, когда кто-то говорил с ней; быстрое внимание, быстрое понимание вещей, прежде чем вы их произносили, услужливую готовность оставить для вас все, что она делала.

Тем, кто принимает случайную задумчивость за меланхолию, могло бы показаться странным сказать, что моя тетя Мэри всегда была счастлива. И все же это было так. Ее дух никогда не поднимался до буйства и никогда не опускался до уныния. Я знаю, что в сентиментальном символе веры есть статья, что такой характер не может быть интересным. Для этого впечатления есть некоторые основания. Безмятежность среднего, заурядного ума неинтересна, но безмятежность сильного и хорошо управляемого ума граничит с возвышенным. Изменчивость эмоций характеризует низшие порядки бытия; но Тот, кто сочетает в себе весь интерес, все волнение, все совершенство, есть «тот же вчера, сегодня и во веки веков». И если есть что-то возвышенное в идее Всемогущего Разума, пребывающего в совершенном мире и, следовательно, имеющего досуг отдавать всю свою энергию нуждам других, то есть, по крайней мере, отражение той же возвышенности в характере того человека, который настолько успокоил и обуздал мир внутри, что ничего не осталось, чтобы поглощать сочувствие или отвлекать внимание от окружающих.

Такой женщиной была моя тетя Мэри. Ее невозмутимость была не столько следствием темперамента, сколько осознанным выбором. Она обладала всеми задатками к страданию, свойственными благороднейшему и тончайшему складу ума, но они были направлены так, что вместо сосредоточенности на себе, они подготовили ее к пониманию других и сопереживанию им.

Она была, прежде всего, человеком сочувствующим, и ее характер, подобно зелени в пейзаже, был примечателен не столько сам по себе, сколько своей совершенной и прекрасной гармонией со всеми красками и тенями вокруг.

Другие женщины обладали талантами, другие были добры, но ни одна женщина, которую я знала, не сочетала в себе доброту и талант с такой интуитивной проницательностью и таким даром мгновенного приспособления к чувствам окружающих. Самое утомительное в этом мире — быть обреченным на общество человека, который никогда не поймет ничего из того, что вы говорите, пока вы не выскажете все до конца, расставляя запятые и точки по ходу дела; и самое желанное в мире — жить с человеком, который избавляет вас от всех хлопот разговора, понимая, что вы имеете в виду, еще до того, как вы начали говорить.

Woman’s
moral influence.

«Это слово “деликатность” — очаровательная отговорка во всех подобных случаях, Флоренс. Вот прекрасный, благородный молодой человек, вдали от матери и сестер, вдали от любого друга семьи, который мог бы позаботиться о нем, искушаемый, преданный, почти доведенный до гибели, и несколько слов от тебя, сказанных так, как умеет говорить женщина, могли бы стать его спасением. Но ты будешь холодно смотреть, как он идет к погибели, потому что у тебя слишком много деликатности, чтобы сделать усилие — подобно человеку, который не стал бы вытаскивать соседа из воды, потому что не имел чести быть с ним представленным».

«Но, Эдвард, учти, насколько Эллиот своеобразно привередлив — как ревниво он относится к любой попытке сдержать или направить его».

«И именно по этой причине мужчины из его окружения ничего не могут с ним поделать. Но для чего вы, женщины, созданы с таким тактом и обаянием, если не для того, чтобы делать именно то, чего мы не можем? Это деликатное дело — верно; разве Небеса не дали вам тонкое чутье и проницательный взгляд именно для таких деликатных дел? Разве вы не видели тысячу раз, что то, что могло бы быть воспринято как дерзкое вмешательство со стороны мужчины, воспринимается нами как лестное проявление интереса из уст женщины?»

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Selfishness.

Такой тип женщин не умеет любить. Они подобны кошкам, которые хотят, чтобы их гладили, ласкали, баловали, чтобы они лежали в тепле и уюте; и они будут мурлыкать любому, кто их приласкает, — вот и все. Что касается любви, ведущей к самопожертвованию, они даже не имеют о ней представления.

Intuition.

Грейс обладала тем совершенным интуитивным знанием того, что происходит с ее братом, которое всегда есть у женщин, выросших в близости с мужчиной. Эти зоркие женские глаза видят дальше сквозь грубые трещины и выступы дубовой коры мужской натуры, чем сами мужчины.

ФЕРМА ДЬЯКОНА ПИТКИНА.

The New
England
wife-mother.

В Новой Англии в прежние времена, да и сейчас, пожалуй, в фермерских домах встречались такие женщины, которые, казалось, из года в год развивались в духовной сфере по мере того, как их телесная форма увядала и истончалась. Пока щеки худели, а фигура становилась суше, сила воли росла с каждым днем; хотя внешний человек тлел, внутренний обновлялся день ото дня. Изношенная рука, которая кажется такой слабой, все же держит каждую нить и управляет каждым движением сложнейшей семейной жизни, и чудеса ежедневно совершаются присутствием женщины, которая кажется немногим более чем духом. Жена и мать Новой Англии была тем маленьким драгоценным стержнем, на котором держался весь механизм семьи.

Suppression.

Это был не первый раз, когда, будучи раненой любящей рукой в этой темной борьбе жизни, она подавляла боль собственной раны, чтобы тот, кто ранил ее, мог скорее простить самого себя.

АГНЕСА СОРРЕНТИЙСКАЯ.

True
beauty.

«Прекрасное лицо — это своего рода псалом, который заставляет желать быть добрым».

Forcing a
daughter.

«В конце концов, сестра, к чему спешка? Она еще совсем птенец. Зачем выталкивать ее из гнезда? Когда она улетит, ты ее уже не вернешь. Позволь этой милой пожить своим маленьким днем, играть, петь и быть счастливой. Разве она не превращает этот сад в подобие Рая своими милыми повадками и сладкими словами? Сейчас, сестра моя, все это принадлежит тебе; но как только она будет отдана другому, неизвестно, что произойдет. Одно лишь ты можешь знать наверняка: эти дорогие дни, когда она весь день рядом с тобой и спит у тебя на груди всю ночь, прошли — она будет принадлежать уже не тебе, а чужому человеку, который не трудился и не работал ради нее, и все ее милые повадки и послушные мысли будут для него».

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

Beautiful
old age.

Ее лицо было круглым и розовым, со здоровой, пушистой мягкостью, напоминающей спелый персик. Ее волосы, частично поседевшие от возраста, были гладко зачесаны назад от высокого, безмятежного лба, на котором время не написало никакой надписи, кроме «Мир на земле, в человецех благоволение», а под ним сияла пара больших, ясных, честных, любящих карих глаз; стоило лишь взглянуть прямо в них, чтобы почувствовать, что вы видите до самого дна сердце, такое же доброе и верное, как когда-либо билось в женской груди. Столько было сказано и спето о красивых молодых девушках, почему никто не прозреет к красоте пожилых женщин?

Exaction.

Большая ошибка полагать, что женщина без сердца будет снисходительным кредитором в обмене чувствами. Нет на земле более беспощадного взыскателя любви от других, чем совершенно эгоистичная женщина; и чем непривлекательнее она становится, тем ревнивее и скрупулезнее она требует любви до последнего гроша.

ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ.

Character.

Цветок обычно считается эмблемой женщины; а женщина обычно воспринимается как нечто нежное, цепляющееся, хрупкое и недолговечное. Но есть женщины-цветы, подобные лесной магнолии — высокие и сильные, с глубокими корнями и широким размахом ветвей; чьи пульсации сердца и эмоций исходят подобно этим серебряным лилиям, освещающим зеленые тени лесов магнолии.

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

“Turn
about.”

«О господи, Долли, что ты обращаешь внимание на этих мальчишек?» — сказала Нэбби. «Мальчишки обычно противны, когда девочки маленькие; но потом наступает наш черед», — сказала она с довольным блеском в карих глазах. «Я заставлю их ходить по струнке, поверь мне, и ты тоже, когда подрастешь».

МОЯ ЖЕНА И Я.

Woman’s
spiritual
power.

Моя мать принадлежала к тому классу женщин, чья власть на земле кажется тем большей, что она духовна и невидима. Власть таких женщин над мужчинами подобна власти души над телом. Тело видимо, напористо, навязчиво, самоутверждающе; душа невидима, чувствительна, но обладает тонкой и жизненной силой, которая постоянно берет верх и удерживает каждый завоеванный дюйм.

Orderliness.

Как истинная маленькая женщина, она, казалось, имела нервы во всей своей одежде, которые держали ее в порядке.

Woman
and Christianity.

Материнский инстинкт есть в сердцах всех истинных женщин, и рано или поздно настоящая жена становится матерью своему мужу; она направляет его, заботится о нем, учит его и наставляет, и все это самым приятным образом... Что касается душевной жизни, я верю, что именно женщина хранит веру в мире — это женщина за стеной подливает масла в огонь, который горит все ярче и ярче, в то время как дьявол льет на него воду; и вы никогда не искорените христианство из мира, пока в нем есть хоть одна женщина.

МЫ И НАШИ СОСЕДИ.

Woman’s
mission.

«Вот для чего вы, женщины, и нужны — по крайней мере, такие женщины, как ты. Ваша миссия — толковать разные натуры, связывать, смешивать и объединять».

Real conversation.

Тот тонкий, искусный дар анализа и синтеза, который составляет отличительный интерес женского разговора.

ГЛАВА IV. ДЕТИ.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

The odd
one.

Иногда в семейный круг попадает ребенок столь иной природы, чем все остальные, что может показаться, будто он, подобно аэролиту, упал из другой сферы.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ.

Child’s
intensity.

В детстве страсти движутся с простотой действия, неведомой никакому другому периоду жизни, и детская ненависть и детская месть обладают интенсивностью горечи, совершенно не разбавленной моральными соображениями; и когда ребенок лишен объекта привязанности и чувствует себя нелюбимым, вся его жизненная энергия уходит в русла ненависти.

Child
instinct.

То инстинктивное чувство, с помощью которого дети и собаки учатся распознавать души.

Childish
antipathies.

Среди многих необъяснимых и невыразимых бед детства — его горькие антагонизмы, совершенно бессильные, но часто очень решительные, против некоторых взрослых людей, которые его контролируют. Возможно, некоторые из нас могут вспомнить почтенных, благонамеренных людей, с которыми в зрелые годы мы живем в полном согласии, но которые в нашем детстве казались нам злейшими врагами. Дети удивительно беспомощны в этом отношении, потому что они не могут выбирать свое общество и окружение, как взрослые; и иногда они полностью находятся во власти тех, с кем их натуры настолько несовместимы, что можно почти сказать, что они испытывают к ним врожденное отвращение.

Getting
used to the
world.

Никто, кто не страдал от подобных причин, не может сказать, какое количество пыток испытывает ребенок определенной нервной организации в самом процессе привыкания к своему телу, к физическим силам жизни, к путям и делам того мира взрослых людей, которые завладели землей до него и используют ее, и полны решимости продолжать использовать ее для своей выгоды и удобства, вопреки его детским попыткам проявить свою маленькую индивидуальность и захватить свою маленькую долю существования. Он сразу же попадает в руки старшего большинства как инструмент для осуществления их взглядов на то, что подходит и прилично для него и для них самих; и если он оказывается труднообрабатываемым или скрипучим инструментом, то имеет дополнительную возможность быть упрекаемым и наказываемым за это.

Quiet children.

Я была одним из тех детей, которые все — сплошной слух, мечтательные слушатели, которые обдумывают все, что слышат, не смея говорить об этом.

Individuality
in
children.

Он был одним из тех детей, которые замыкаются в себе и создают щит из тишины и молчания в присутствии многих людей, в то время как Тина, напротив, была электрически возбуждена, становилась яркой в цвете, гремела и болтала с такой бесстрашной уверенностью, как пересмешник.

A child’s
philosophy.

«Но, Тина, мама всегда говорила нам, что грешно ненавидеть кого-либо. Мы должны любить наших врагов».

«Ты ведь не любишь старого Краба Смита, правда?»

«Нет, не люблю; но я стараюсь не ненавидеть его, — сказал мальчик. — Я не буду думать о нем ничего».

«Я не могу не думать, — сказала Тина; — и когда я думаю, я так злюсь! Я чувствую такое жжение здесь!» — сказала она, ударяя себя в маленькую грудь; — «это прямо как огонь».

«Тогда вообще не думай о ней, — сказал мальчик; — неприятно так себя чувствовать. Подумай о козодоях, поющих там в лесу — как отчетливо они это говорят, правда? И лягушки поют, глядя своими маленькими, круглыми, желтыми глазами из воды; и луна смотрит на нас так приятно! Она кажется совсем как мама!»

A child’s
questions.

Есть ли хоть один сложный моральный вопрос, к которому дети не подходят прямо в своих широко открытых расспросах?

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

Holiness of
infancy.

Мудрецы с востока у ног младенца, подносящие дары — золото, ладан и смирну — это просто притча о том, что происходит в каждом доме, где есть маленький ребенок. Все тяжелое и суровое, обыденное и неприятное — для родителей, все яркое и прекрасное — для их ребенка.

Pure joy.

Детские радости — чистое золото.

Mischief.

«Из всех детей, которых она когда-либо видела, он превзошел всех в поиске новых проказ — как только дашь ему понять, что он не должен делать одно, он тут же берется за другое».

Different
temperaments.

«Миссис Пеннел должна была бы приучать ее к работе, — сказала миссис Киттридж. — Салли могла шить через край и подшивать, когда ей было не больше трех лет; ничто так не исправляет детей, как работа. Миссис Пеннел просто держит этого ребенка, чтобы на него смотреть».

«Все дети не одинаковы, миссис Киттридж, — назидательно сказала мисс Рокси. — Эта не такая, как ваша Салли. “Курицу и шмеля нельзя воспитать одинаково”, как ни старайся!»

Child’s
buoyancy.

Все усилия Природы в ранние годы здорового детства направлены на то, чтобы стереть и изгладить болезненные впечатления, вытирая из каждого дня печали предыдущего, подобно тому как ежедневный прилив стирает борозды на морском берегу.

Unseen
dangers.

Никто из них не знал сомнений или страха в том радостном трансе запретного удовольствия, который омрачал столькими страхами более мудрые и дальновидные головы и сердца взрослых людей; и у двух классов еще не было достаточно общего языка, чтобы заставить малышей осознать риск, которому они подверглись.

Возможно, наши старшие братья в доме Отца нашего с тревогой смотрят, когда мы весело плывем по морю жизни, над неизведанными глубинами, среди угрожающих чудовищ, но им не хватает слов, чтобы сказать нам, почему то, что кажется таким ярким, так опасно.

Love of
solitude.

Остров был совершенно уединенным, и для детей есть что-то совершенно восхитительное в ощущении, что у них есть маленький, одинокий мир, принадлежащий только им. Детство само по себе — такой зачарованный остров, отделенный таинственными глубинами от материка природы, жизни и реальности.

Fate.

Но младенцы будут жить, тем более когда все говорят, что жаль, что они должны. Жизнь продолжается в этом мире так же неумолимо, как и смерть.

Sensitive
natures.

Есть натуры, посланные в этот суровый мир, столь робкие, чувствительные и беспомощные сами по себе, что для их развития требуется предельная степень снисходительности и доброты — подобно растениям, которые только самая теплая полка теплицы и самый бдительный уход садовника могут заставить зацвести.

Child’s
reasoning.

«Любопытно, какие мысли приходят детям в голову, — сказал капитан Киттридж. — Они складывают то и это, обдумывают, и выдают такие странные вещи».

У КАМИНА.

A child’s
love.

Сердца маленьких детей легко завоевать, и их любовь реальна и тепла, и ни одна истинная женщина не может стать объектом ее, не почувствовав, что ее собственная жизнь стала светлее.

МАЙСКИЙ ЦВЕТОК.

A child’s
longing for
sympathy.

Но чувства взрослых детей существуют в умах малышей чаще, чем принято думать; и у меня, даже в те ранние дни, было то же острое чувство всего, что задевало сердце не так; то же стремление к чему-то, что должно было задеть его правильно; то же недовольство скрытой, само собой разумеющейся привязанностью, и та же жажда сочувствия, которая была невыгодной модой этого мира во все века. И ни один человек, обладающий такими конституциональными особенностями, не имеет больше шансов стать несчастным из-за них, чем отсталый, неинтересный, провинившийся ребенок. Мы все можем сочувствовать, в некоторой степени, мужчинам и женщинам; но как мало кто может вернуться к симпатиям детства; может понять безрадостную незначительность того, что ты не один из взрослых людей; того, что тебя отправляют спать, чтобы не мешать вечером, и в школу, чтобы не мешать утром; того, что есть множество подобных обид и бедствий, для изложения которых у ребенка нет красноречия, а у взрослого человека — воображения, чтобы их постичь.

A child’s
power.

Ах, эти дети, маленькие колдуны, милые даже во всех своих ошибках и нелепостях. Посмотрите, например, вон на того малыша в приступе непослушания. Он тряхнул своими длинными кудрями над глубокими синими глазами, светлый лоб нахмурился, губа, подобная лепестку розы, надулась в бесконечном вызове, а белое плечо сердито выдвинуто вперед. Может ли кто-нибудь, кроме ребенка, выглядеть так мило, даже в своем непослушании?

Затем наступает мгновенная перемена; сверкающие улыбки и слезы, когда добро возвращается в порыве, и вы переполнены заверениями, обещаниями и поцелуями! Они неотразимы, эти малыши. Они вырывают перо у ученого, валяются по его бумаге, делают сальто через его книги; и что он может сделать? Они рвут газеты, засоряют ковры, ломают, тянут и опрокидывают, а затем лепечут на неслыханном английском в свою защиту; и что вы можете сделать для себя?

The child
as teacher.

Хочешь ли ты знать, о родитель, что это за вера, которая отпирает небеса? Не иди к спорящим полемистам, или к догмам и формам теологии, но прижми к своей груди своего малыша и прочти в этом ясном, доверчивом глазу урок вечной жизни. Будь только к своему Богу таким, как твой ребенок к тебе, и все будет сделано. Благословен будешь ты, воистину, когда «малое дитя поведет тебя».

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Baby’s
dreams.

«И это благословение, которое они приносят с собой в дом, сэр; ангелы приходят с ними. Мы не можем видеть их, сэр; но, благослови ее, милая, она может. И она улыбается во сне, когда видит их».

ЯРКАЯ ИДЕЯ БЕТТИ.

Mother
pride.

Небесное развлечение, подобное тому, с каким матери слушают глупо-мудрый лепет детей, только начинающих говорить.

АГНЕСА СОРРЕНТИЙСКАЯ.

A child’s
defense.

«Дело в том, что когда я начинаю говорить, она обнимает мою старую шею и начинает плакать и целовать меня так, что делает из меня дурака. Если бы ребенок был хоть немного бунтующим, можно было бы что-то сделать; но эта любовь вынимает всю жесткость из суставов».

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

Child’s
mission.

«Что бы делали бедные и униженные без детей?» — сказал Сент-Клер, опираясь на перила и наблюдая за Евой, которая проворно убегала, ведя за собой Тома. «Ваш маленький ребенок — ваш единственный истинный демократ. Том теперь герой для Евы; его истории — чудеса в ее глазах, его песни и методистские гимны лучше оперы, а ловушки и маленькие кусочки мусора в его кармане — кладезь драгоценностей, и он самый замечательный Том, который когда-либо носил черную кожу. Это одна из роз Эдема, которую Господь сбросил специально для бедных и униженных, которым достается мало других видов».

Animation.

Она была одним из тех суетливых, проворных созданий, которые не могут усидеть на одном месте, как солнечный луч или летний ветерок.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАНАХ.

Unperverted
taste.

Дети бесхитростны и в любой день предпочтут сахар серебру.

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

Child-faith.

Долли была в том счастливом возрасте, когда все яркое и небесное казалось правдоподобным, и обладала детской верой, для которой все возможно. Она даже серьезно размышляла временами о возможности дойти однажды до конца радуги, чтобы поискать горшок с золотом, который, как ее убедительно заверила Нэбби, там можно найти; и если бы в какой-то момент во время ее блужданий по лесу ее встретил волк и завел разговор, как в случае с Красной Шапочкой, она ничуть не удивилась бы, а поддержала бы свою часть беседы с подобающим духом.

МАЛЕНЬКАЯ ПУССИ УИЛЛОУ.

Simplicity.

«Мама, — сказала она серьезно, когда ложилась в свою маленькую постель в ту ночь, — я собираюсь попросить Бога сохранить меня смиренной».

«Почему, дорогая?»

«Потому что я чувствую искушение гордиться — я могу печь такой хороший хлеб!»

СОБАЧЬЯ МИССИЯ.

Hobbies.

Он до смерти надоедает всем своим локомотивом так же бесхитростно, как взрослые своими хобби.

Our
Charley.

Когда пламя дровяного огня мерцает вверх и вниз в нашей уютной вечерней гостиной, на стене танцует маленькая тень, с курносым носом, домашняя бытовая тень — суетливая тень — маленький беспокойный образец вечного движения, и владелец ее — «наш Чарли». Теперь мы не стали бы писать о нем и его повадках, если бы он был строго своеобразным и индивидуальным существованием нашего собственного домашнего круга; но это не так. «Наш Чарли» существует в тысячах, нет, в миллионах семей; он существовал в миллионах во все времена; его имя по-разному звучит на всех языках земли; короче говоря, мы берем «нашего Чарли» в общем смысле, и мы намерены рассматривать его как маленькую копию взрослого человека — разыгрывающего в теневом балете у камина все то, что люди делают всерьез в дальнейшей жизни. Он — зеркало для взрослых людей, в котором они могут видеть, как определенные вещи им подходят — в котором они могут иногда даже увидеть полосы и проблески чего-то более мудрого, чем все то, чему их учит суровый конфликт жизни.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Heavenly
children.

Мне кажется, что прекрасное и любящее детство с его правдивостью, откровенной искренностью, чистой, простой любовью — это такое сладкое и святое состояние, что было бы прекрасно иметь на небесах группу небесных детей, бесхитростных, веселых и вечно радостных — нежных весенних цветов Царства Света. О таких ли, которых Он оставил в своем небесном доме, думал наш Спаситель, когда брал маленьких детей на руки, благословлял их и говорил: «таковых есть Царство Небесное»?

Poetry and
prose.

Первый ребенок в семье — это ее поэма, это своего рода рождественская пьеса, и мы склоняемся перед юным незнакомцем с дарами — «золотом, ладаном и смирной». Но десятый ребенок в бедной семье — это проза, и он получает просто то, что причитается для комфорта. Нет никаких излишеств, никаких безделушек, никаких идеализаций вокруг десятой колыбели.

A child’s
crosses.

Мои личные занятия, мой собственный маленький запас интересов, конечно, не имели никакого значения. От меня требовалось быть в совершенно свободном, незанятом состоянии ума и быть готовым бросить все по первому предупреждению от любого из моих полудюжины старших. «Сюда, Хэл, беги в погреб и принеси мне дюжину яблок», — говорил мой брат, как раз когда я наполовину построил домик из кубиков. «Гарри, беги наверх и принеси книгу, которую я оставил на кровати» — «Гарри, беги в сарай и принеси грабли, которые я там оставил» — «Сюда, Гарри, отнеси это на чердак» — «Гарри, беги в мастерскую и принеси то» — были звуками, постоянно возникающими — разрушающими мое личное, лелеемое маленькое предприятие по строительству домиков из карт, созданию мельничных плотин и мостов, или загрузке карет, или управлению лошадьми. Где тот зрелый христианин, который мог бы с терпением переносить прерывания и кресты в своих ежедневных планах, которые осаждают мальчика?

Repression.

Когда дети растут среди пожилых людей, и их толкают, пихают и отодвигают в сторону в более захватывающих интересах их старших, возникает почти невероятное количество робости и немоты натуры в отношении выражения внутреннего чувства — и все же, часто в это время инстинктивное чувство удовольствия и боли пугающе остро. Но ребенок несовершенно выучил язык; его запас слов, пока что, состоит только из названий и атрибутов внешних и физических объектов, и у него нет фразеологии, с помощью которой можно было бы воплотить чисто эмоциональный опыт.

ГЛАВА V. ОБРАЗОВАНИЕ.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

Habit.

Человек не может распутать стежки, которыми его связали ранние дни.

Human
error.

Все системы, которые имеют дело с бесконечным, кроме того, подвержены опасности от небольших, не подозреваемых примесей человеческой ошибки, которые становятся смертельными, когда приводят к таким огромным результатам. Самая маленькая пылинка земной пыли в фокусе бесконечной линзы кажется увеличенной среди небесных светил как страшный монстр.

Defective
education.

Истинно то, что едва ли можно назвать образованием то, которое учит женщину всему, кроме самой себя — кроме вещей, которые относятся к ее собственной особой женской судьбе, и, под предлогом святости невежества, посылает ее без единого слова справедливого совета в искушения жизни.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ.

Education
of man and
woman.

Проблема образования серьезно осложняется особенностями женственности. Если мы предположим две души, совершенно одинаковые, посланные в тела, одна — мужчины, другая — женщины, то один этот факт меняет всю ментальную и моральную историю этих двоих.

ИСТОРИИ СЭМА ЛОУСОНА.

“Keep
straight
on.”

«Ну, видите ли, мальчики, это как раз способ бороться с Дьяволом. Просто продолжайте прямо то, что делаете, и не обращайте на него внимания, и он ничего не сможет вам сделать».

Letting go.

«Господи помилуй! что мы можем сделать? Есть места, где люди просто отпускают, потому что должны. Вещи не такие, как они хотят, и они не могут их изменить».

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

A mutual
education.

Те, кто выступает против предоставления женщине такого же образования, как мужчине, делают это на том основании, что это сделало бы женщину неженственной — как будто Природа проделала свою работу так слабо, что ее можно было бы так легко распутать и связать заново. На самом деле, во всяком знании есть мужской и женский элемент, и мужчина и женщина, приступая к одному и тому же изучению, извлекают только то, что их природа позволяет им видеть — так что знание может быть полностью завершенным только тогда, когда двое объединяются в поиске и делят добычу.

Baiting the
boy.

«Но не думаешь ли ты, что Моисей проявляет некоторый вкус к чтению и учебе?»

«Неплохо, неплохо! — сказал Зефания. — Просто держи его немного голодным, не давай ему получить все, что он хочет, понимаешь, и он будет кусать острее. Если я хочу поймать треску, я не начинаю с того, что бросаю бочку приманки. Так и с мальчиками, просто примани их книгой здесь и книгой там, и позволь им самим найти свой путь, а потом, если ничего не поделаешь, кроме как парню нужно идти в колледж, уступи ему — это был бы мой путь».

A natural
education.

«Колледжи хороши для вашего гладкого, прямослойного лесоматериала, для общего строительства; но если дело доходит до парней, у которых есть сучки и прожилки, и косослой, как у Моисея Пеннела, то лучший способ — позволить им образовывать себя самим, как он и делает. Он создан для моря, это ясно, и ему лучше быть в Умбагоге, рубить лес для своего корабля, чем ссориться с тьюторами и сносить крышу колледжей, как один из тех парней склонен делать, когда у него нет работы, чтобы использовать свой пар. Почему, мама, в тех Брансуикских зданиях от молодых людей, которые портятся от отсутствия тяжелой работы, поднимается больше газа, чем ты могла бы себе представить».

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСЯТА.

Recreation.

Истинный способ судить о ценности развлечений — это испытать их по их влиянию на нервы и дух на следующий день. Истинное развлечение должно быть, как указывает слово, рекреацией — чем-то, что освежает, делает нас новыми, дает отдых уму и телу через перемену, и придает бодрость и живость нашему возвращению к долгу.

Making the
best of it.

Директору крупного и сложного государственного учреждения сделали комплимент за поддержание такого единообразия бодрости среди такого разнообразия забот. «Я решил быть удовлетворенным, когда вещи делаются наполовину так хорошо, как я хотел бы», — был его ответ, и та же философия применима с обнадеживающими результатами к домашней сфере.

Individuality.

У каждого человека есть какая-то ручка, за которую его можно поднять, какой-то паз, в котором он должен был двигаться; и великая работа жизни, насколько это касается наших отношений друг с другом, состоит в том, чтобы поднять каждого за его собственную ручку и запустить каждого в его собственный паз.

ДОМАШНИЕ ЗАПИСКИ.

Need of
home attractions.

Родители могут быть уверены, что если они не сделают привлекательного места для своих мальчиков, Сатана сделает. Есть достаточно мест, теплых и светлых, и ярких и веселых, куда могут пойти мальчики, чьи материнские гостиные слишком хороши для того, чтобы они в них сидели. Есть достаточно тех, кто готов похлопать их по спине и рассказать им истории, которые их матери не должны слышать, и посмеяться, когда они своими маленькими писклявыми голосами произносят ужасные литании греха и стыда.

Home education.

Слово «дом» содержит в себе элементы любви, покоя, постоянства и свободы; но кроме них оно содержит идею образования, с помощью которого все самое чистое внутри нас развивается в более благородные формы, подходящие для высшей жизни. Маленький ребенок у домашнего очага был взят на колени Учителя, когда Он хотел объяснить своим ученикам тайны царства.

The education
of the
parent.

Образование — высшая цель дома, но образование в самом широком смысле — образование родителей не меньше, чем детей. В истинном доме мужчина и женщина получают через свои заботы, свои бдения, свое гостеприимство, свою благотворительность ту последнюю и высшую отделку, которую земля может на них наложить. Оттуда они должны перейти вверх, ибо земля больше ничему не может их научить.

Perfection
in little
things.

Делать обычные вещи идеально гораздо больше стоит наших усилий, чем делать необычные вещи сносно.

The cross.

Прямо на пороге всякого совершенства лежит крест, который нужно взять. Никто не может пройти над или вокруг этого креста в науке или в искусстве. Без труда и самоотречения ни Рафаэль, ни Микеланджело, ни Ньютон не были сделаны совершенными.

У КАМИНА.

A well-developed
man.

Мы по-прежнему склонны к классовым различиям и аристократии. Мы склонны к схеме разделения мировой работы на два класса: во-первых, физический труд, который считается грубым и вульгарным, и уделом низшего класса; и во-вторых, умственный труд, считающийся утонченным и аристократическим, и уделом высшего класса. Между тем Творец, который является величайшим из уравнителей, дал каждому человеку как физическую систему, нуждающуюся в поддержании в порядке с помощью физического труда, так и интеллектуальную или мозговую силу, нуждающуюся в поддержании в порядке с помощью умственного труда. Работа, использование, занятость — это условие здоровья в обоих случаях; и тот, кто работает, пренебрегая другим, живет лишь полужизнью и является несовершенным человеческим существом.

МАЙСКИЙ ЦВЕТОК.

Intemperance.

Большая ошибка называть невоздержанностью только ту степень физического возбуждения, которая полностью подавляет умственные способности. Существует состояние нервной возбудимости, возникающее из того, что часто называют умеренной стимуляцией, которое часто задолго предшествует этому и является, в отношении него, подобно предупреждающим знакам смертельной холеры — не подозреваемым истощением жизненных сил, из которого в любой момент они могут погрузиться в непоправимый коллапс.

Именно в этом состоянии часто дух азартных игр или диких спекуляций вызывается болезненными потребностями чрезмерно стимулированной системы. Неудовлетворенная здоровой и регулярной рутиной бизнеса и законами постепенного и прочного процветания, возбужденное и неустойчивое воображение ведет своих субъектов к дерзким рискам, с альтернативой безграничной выгоды с одной стороны или полного краха с другой. И когда, как это слишком часто бывает, этот крах наступает, необузданная и отчаянная невоздержанность является жалким средством, чтобы унять бред разочарования и отчаяния.

Religious
instruction
at home.

Единственная трудность, в конце концов, заключается в том, что соблюдение субботы и преподавание религиозного наставления не делаются в достаточной степени домашней целью. Родители перекладывают ответственность на учителя воскресной школы и предполагают, конечно, что если они посылают своих детей в воскресную школу, они делают для них все, что могут. Теперь я убеждена, из моего опыта как учителя субботней школы, что лучшее религиозное наставление, преподаваемое вне дома, все еще нуждается в сотрудничестве систематического плана религиозной дисциплины и наставления дома; ибо, в конце концов, Бог дает силу усилиям родителя, которая никогда не может быть передана в другие руки.

What girls
should be
taught.

Если бы среди множества школ, чьи объявления теперь переполняют наши газеты, претендующих на то, чтобы учить девочек всему, как древнему, так и современному, высокому и низкому, от игры на арфе и работы с игольницами до гражданского строительства, геодезии и навигации, была хоть одна, которая могла бы научить их быть женщинами — иметь мысли, мнения и способы действия свои собственные — такая школа стоила бы того, чтобы ее иметь. Если бы хотя бы половина добрых намерений, которые есть в сердцах дам нашей нации, была просто воплощена в жизнь без страха перед чьим-либо мнением, мы бы, безусловно, были на шаг ближе к тысячелетию.

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Dangers of
vanity.

Ей выпало несчастье — а это большое несчастье — быть необычайно красивой с колыбели, и поэтому ее хвалили, ею восхищались и ее ласкали, когда она шла по улицам. За ней посылали издалека; ее одалживали, чтобы на нее посмотрели; ее фотографировали. Если задуматься, сколько в мире глупых и необдуманных людей, которые без колебаний делают из красивого ребенка домашнего питомца и игрушку, можно увидеть, как эта одна неудачная доля быть красивой в детстве испортила шансы Лилли на среднюю долю здравого смысла и доброты. Единственная надежда в таком случае заключается в шансе иметь рассудительных родителей.

АГНЕСА СОРРЕНТИЙСКАЯ.

Patient
waiting.

«Тише, сын мой! тише!» — сказал монах; «ничего не теряется от терпения. Посмотри, сколько времени нужно доброму Господу, чтобы сделать прекрасный цветок из маленького семечка; и Он делает все тихо, без шума. Подожди Его немного в спокойствии и молитве, и посмотри, что Он сделает для тебя».

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

“Bobservation.”

«Ну, видишь ли, — сказал Сэм, серьезно приступая к мытью пони Хейли, — я приобрел то, что можно назвать привычкой к наблюдению, Энди. Это очень важная привычка, Энди, и я рекомендую тебе развивать ее, пока ты молод. Подними эту заднюю ногу, Энди. Видишь ли, Энди, именно наблюдение делает всю разницу в неграх. Разве я не видел, в какую сторону дул ветер сегодня утром? Разве я не видел, чего хотела миссис, хотя она никогда не подавала виду? Вот это и есть наблюдение, Энди. Я полагаю, это то, что можно назвать способностью. Способности разные у разных людей, но развитие их очень помогает».

Honoring
mother.

«Теперь, Мастер Джордж, — сказал Том, — ты должен быть хорошим мальчиком; помни, сколько сердец привязано к тебе. Всегда держись близко к своей матери. Не попадай в те глупые привычки, которые есть у мальчиков — становиться слишком большими, чтобы слушаться своих матерей. Скажу тебе, Мастер Джордж, Господь дает много вещей дважды; но Он не дает тебе мать больше одного раза. Ты никогда не увидишь такой другой женщины, Мастер Джордж, если проживешь до ста лет. Так что теперь, держись ее, и расти, и будь ей утешением, вот мой хороший мальчик — ты ведь будешь, правда?»

ДРЕД.

Silent influence.

«Нина, я знаю, полюбит тебя; и если ты никогда не будешь пытаться советовать ей и влиять на нее, ты будешь влиять на нее очень сильно. Добрые люди долго учатся этому, Энн. Они думают, что делают добро другим, вмешиваясь и советуя. Они не знают, что все, что им нужно делать, — это жить».

Starting
right.

Только первый шаг стоит усилий.

МАЛЕНЬКАЯ ПУССИ УИЛЛОУ.

The right
way to
study.

«Знание было просто втерто в меня снаружи, в то время как ты открыла свой ум, и протянула к нему руки, и приняла его всем своим сердцем».

СОБАЧЬЯ МИССИЯ.

The turning-point
in life.

Есть возраст, когда волны мужественности нахлынивают на мальчика, как приливы в заливе Фанди. Он сам не знает, что с собой делать, и никто другой тоже не знает; и именно в этот момент многие прекрасные парни были погублены из-за недостатка веры, терпения и надежды у тех, кто заботится о нем.

“What
shall we
do with
Charley?”

Но, в конце концов, Чарли нельзя полностью игнорировать, ибо он — институт, торжественный и ужасный факт; и от ответа на вопрос: «Что делать с ним?» зависит будущее. Многие жесткие, угрюмые и горькие люди вышли из Чарли, которого отвергли и которым пренебрегли; многие родительские сердечные боли произошли от того, что Чарли оставили бегать по улицам, чтобы мама и сестры могли играть на пианино и писать письма в покое. Легко избавиться от него — есть пятьдесят способов сделать это — он дух, который может быть быстро уложен на время, но если не уложен правильно, вернется со временем сильным человеком, вооруженным, когда вы не сможете отослать его по своему желанию.

Маме и сестрам лучше заплатить небольшой налог Чарли сейчас, чем ужасный потом. Есть что-то значительное в старой английской фразе, с которой нас знакомят наши Писания — мужчина-ребенок! Мужчина-ребенок! Вот слово, которое должно заставить вас подумать больше двух раз, прежде чем вы ответите на вопрос: «Что нам делать с Чарли?»

Ибо сегодня он у ваших ног — сегодня вы можете заставить его смеяться; вы можете заставить его плакать; вы можете убеждать, и уговаривать, и поворачивать его к своему удовольствию; вы можете заставить его глаза наполниться, а грудь вздыматься от рассказов о добрых и благородных делах; короче говоря, вы можете сформировать его, если возьмете на себя труд.

Но посмотрите на несколько лет вперед, когда этот маленький голос будет звенеть глубокими басовыми тонами; когда эта маленькая нога будет иметь вес и поступь мужчины; когда грубая борода покроет этот маленький круглый подбородок, и вся сила мужественности наполнит эту маленькую форму. Тогда вы отдали бы миры, чтобы иметь ключ к его сердцу, чтобы иметь возможность поворачивать и направлять его по своей воле; но если вы потеряете этот ключ сейчас, когда он маленький, вы можете искать его тщательно со слезами в другой день и не найти. У старых экономок есть пословица, что один час, потерянный утром, никогда не находится весь день — она имеет значение и в этом случае.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Limit of
responsibility.

Одна часть науки жизни — узнать, в чем именно заключается наша собственная ответственность, и оставить чужую в покое.

Starved
faculties.

Люди не осознают, что значит морить голодом способности; они понимают физическое голодание, но медленное угасание и умирание желаний и возможностей из-за отсутствия того, чем можно питаться, увядание сил из-за отсутствия упражнений — это то, чего они не понимают.

Idealizing
our work.

Главное зло бедности — подавление идеальности в жизни, отнятие ее поэзии и замена жесткой прозой; — и это для них было невозможно. Мой отец любил работу, которую делал, как художник любит свою картину, а скульптор — свое долото. Человеку нужно меньше денег, когда он делает только то, что любит делать — то, что, по сути, он должен делать — плата или нет... Моя мать, с ее глубокой духовной натурой, была одной душой с моим отцом в его жизненной работе. С моральной организацией пророчицы она стояла ближе к небесам, чем он, и, заглядывая внутрь, говорила ему, что видит, и он, держа ее за руку, чувствовал трепет небесного электричества.

True
greatness.

«Я хочу, чтобы ты стал хорошим человеком. Очень многие пытались стать великими людьми и терпели неудачу, но никто еще не пытался искренне стать хорошим человеком и не преуспел в этом».

Lack of
religious
instruction.

Но я говорю, основываясь на собственном опыте, когда утверждаю, что учебная программа в христианской Америке устроена так, что мальчик, начиная с гимназии и до самого выпуска, настолько загружен и перегружен всеми прочими предметами, что нет никакой вероятности, что он найдет время или желание для подобных (религиозных) изысканий.

Educating
boys for
husbands.

В наши дни мы много слышим о важности воспитания женщин, чтобы они становились женами. Неужели нельзя сказать что-то и о важности воспитания мужчин, чтобы они становились мужьями? Является ли широкая свобода мысли, чтения и выражения, которая по умолчанию предоставляется мальчику и юноше, эта общепринято дозволенная близость к грубости и непристойности, честной подготовкой, позволяющей ему стать близким спутником чистой женщины? Как долго существует доктрина, согласно которой мужчина и женщина должны встретиться в браке, где одна сторона кристально чиста, а другая осквернена дозволенным мусором всякого рода нечистой литературы и вседозволенности?

Если мужчина должен быть главой женщины, подобно тому как Христос есть глава Церкви, не должен ли он быть ей равен, по крайней мере, в чистоте?

Moral
courage.

Способность причинять боль — важнейшая часть хорошо организованного человеческого существа. Никто и никогда не сможет ничего сделать, не имея мужества порой быть неприятным.

Appreciating
individuality.

Кто достаточно проницателен и многогранен, чтобы направлять первые порывы гения, только начинающего осознавать себя? Сколько людей могли бы дать дельный совет Готорну, когда формировался его своеобразный стиль, напоминающий Рембрандта? Как раса, мы, англосаксы, настолько замкнуты в себе, что нам не хватает способности проникнуть в индивидуальность другого ума и дать полезный совет для его развития.

Truth told
by an
enemy.

Правда, горько высказанная врагом с яркой силой убеждения, зачастую является тоником, слишком сильным для чьих-либо сил сопротивления.

МЫ И НАШИ СОСЕДИ.

Immutability
of
Nature’s
laws.

В некоторых организмах, при определенных наследственных предрасположенностях, неблагоразумие и невежество юности оставляют фатальный, неисправимый след. Хотя грех в первую очередь является следствием неопытности и невежества, природа никогда его не прощает. Зло, однажды совершенное, никогда не может быть исправлено; никакие молитвы, никакие мольбы, никакие решения не могут изменить последствия нарушенного закона. Мозг и нервная энергия, однажды испорченные ядовитыми стимуляторами, становятся впоследствии коварными искусителями и предателями, вечно подстерегающими, чтобы обмануть и толкнуть к гибели; и тот, кто спасен, спасен как бы из огня.

Doing our
 own work.

«В оркестре должны быть вторые скрипки, и к счастью, у меня есть именно талант для игры на ней, и моя доктрина заключается в том, что вторая скрипка, если на ней хорошо играют, ничуть не хуже первой. Чем бы была первая без нее?»

Courage.

«Что ж, нет иного способа пройти через этот мир, кроме как продолжать действовать и встречать каждую чрезвычайную ситуацию с мужеством».

Value of
truth.

«Мы должны добывать истину, как можем, в этом мире, точно так же, как шахтеры добывают золото из шахт, вместе со всем кварцем, грязью и шлаком; но это того стоит».

ГЛАВА VI. ПРИРОДА.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

Want of
sympathy
in nature.

Следующий день начался спокойно и ясно. Малиновки безжалостно распевали на яблоне, и им вторили рисовая птица, иволга и целое племя невежественных маленьких комочков пернатого счастья, танцующих среди листьев. Золотисто-великолепный восток приоткрыл свои пурпурные веки, и царственно взошло солнце; и коварное море рассыпалось на тысячи улыбок, смеясь и танцуя с каждой рябью, так безмятежно, словно ни одно дорогое человеческому сердцу существо не ушло под его воды. О, коварная, обманчивая красота внешнего мира! Красота, в которой не пульсирует ни один нерв, отзывающийся на человеческую боль!

The sea.

И время от времени в тихом воздухе раздавались мягкие, вечные пульсации далекого моря — звук самый скорбный и самый таинственный из всех звуков природы. Это было море — глубокое, вечное море — коварное, мягкое, страшное, необъяснимое море.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ.

The sunrise.

Следующее утро явило столь блестящее сочетание золота и пурпура, какого никогда не знало утреннее облачение. Из окна спальни Асфиксии открывалось величественное зрелище, если бы нашлись глаза, способные им насладиться: гряда скалистых утесов с маленькими, похожими на пух перьями черных сосен, а за ними небо, пылающее полосами массивного света — оранжевого, малинового и жгуче-золотого; и длинные яркие лучи, мечущиеся туда-сюда, касались то окна фермерского дома, который, казалось, вспыхивал и отражал утреннее приветствие, то падали на высокую алую клену, то пронзали заросли сосен, заставляя их черные края пылать золотом; и над всем этим, в светлеющем небе, стояла утренняя звезда, подобная большой, дрожащей слезе света, готовой упасть на погруженный во тьму мир.

October in
New England.

Природа в Новой Англии — по большей части строгая, решительная матрона школы мисс Асфиксии. Она проницательна, остра, неумолима, энергична. Она проносится сквозь времена года, как беспощадный экспресс, в который вы можете запрыгнуть, если сумеете, по ее расписанию, но который безжалостно сбивает вас с ног, если вы окажетесь на ее пути, и оставляет вас безнадежно позади, если вы опоздали. Лишь на несколько коротких недель осенью эта суровая, воинственная особа снисходит до того, чтобы быть очаровательной; но когда она берется за это, самая настоящая Цирцея заколдованных островов не смогла бы сделать это лучше. Воздух, более мечтательный, более дымчатый, более наполненный пурпурным светом и блеском, никогда не окутывал Кипр или Капри, чем тот, что каждый октябрь накрывает гранитные скалы и колючие каштаны Новой Англии. Деревья, кажется, больше не наполняются соком, но каким-то странным жидким сиянием; цвета цветов вспыхивают, переходя от холодной, бледной нежности весны к королевским оттенкам, сотканным из самого огня солнца и красок вечерних облаков. Самый скромный сорняк, который мы летом топтали ногами, не замечая, с первым морозом превращается в цветное чудо и возвышается, становясь этюдом для художника, точно так же, как прикосновение смерти или невзгод пробуждает в грубой натуре черты благородства и утонченности, о которых раньше и не подозревали.

У КАМИНА.

Gems.

Драгоценные камни, по сути, являются разновидностью минеральных цветов; они — цветы темной, твердой шахты; и то, чего им недостает в аромате, они восполняют долговечностью.

МАЙСКИЙ ЦВЕТОК.

Meditations of the oak.

Иногда мне кажется, что листья — это мысли деревьев, и что если бы мы только знали это, мы нашли бы в них записанный жизненный опыт. Наш дуб — какой урожай размышлений и воспоминаний должен был он выбросить, выпуская листву век за веком! Одно время он говорил и думал только о красных оленях и индейцах; о триллиуме, раскрывающем свой белый треугольник в его тени; о душистой арбутее, прекрасной, как розовая океанская раковина, плетущей свои ароматные коврики во мху у его ног; о перистых папоротниках, отбрасывающих свои безмолвные тени на листья гаультерии, и обо всех тех милых, диких, безымянных, полумшистых существах, которые живут в лесной глуши и оскверняются лишь тогда, когда их выносят на научный свет, раскладывают и растягивают на ботаническом погребальном одре. Милые старые лесные дни! Когда сойки, дятлы и рисовые птицы веселили его листву, а лето было долгой оперой такой музыки, о какой смутно мечтал Моцарт. Но затем пришел род человеческий, суетясь внизу; удивляясь, хлопоча, исследуя, измеряя, вытаптывая цветы, вырубая деревья, пугая птиц, и Андовер, как говорят люди, начал заселяться.

The brook
in winter.

Давайте остановим старую коляску и выйдем на минуту, чтобы взглянуть на этот ручей — одного из наших любимцев прошлого лета. Что он делает этой зимой? Давайте хотя бы скажем ему: «Как поживаешь?». Ах, вот он! И он вместе с Дедом Морозом превратили маленькую щель в старой каменной стене, через которую он прыгал на дорогу, в маленький грот Антипароса. Несколько старых грубых реек и досок, упавших на него, покрыты пластинами прозрачного серебра. Стволы черной ольхи закованы в хрусталь; а гамамелис и желтая ива, окаймляющие его болотистые берега, также сияют сквозь свое глянцевое покрытие. Вокруг каждого стебля, поднимающегося из воды, — сверкающее ледяное кольцо. Сережки ольхи и красные ягоды прошлогодних диких роз блестят теперь, как дамский кулон. Что касается ручья, то он бодр и радостен; и там, где ломается ледяная крыша, можно увидеть, как его желто-коричневые воды гремят и журчат среди камней так же живо, как в прошлом июле. Вниз он прыгает! через покрытую глянцем каменную стену, бросая новые искры в сказочный грот вокруг себя; и, расширяясь с каждым днем от тающих снегов и прочих даров судьбы, он убегает, болтая, под вон тот моховой каменный мост, и мы теряем его из виду. Может, это и воображение, но показалось, что наш водяной друг подмигнул нам, говоря: «Прекрасная погода, сударь и сударыня; славные времена; а в апреле вы найдете нас в полном порядке; цветы готовят свои наряды к следующему сезону; через месяц-другой будет великолепное зрелище».

Trees in
winter.

Деревья, если смотреть на них зимой, также не лишены своей особой красоты. Если летом наблюдать за игрой их пышной листвы — великолепное занятие, то мы все же можем поблагодарить зиму за то, что она обнажает перед нами величественную и прекрасную анатомию дерева со всей его переплетающейся сетью ветвей, узловатых на каждой веточке с почками будущего года. Пушистые и розовые облака выглядят еще красивее сквозь темную кружевную вуаль вон тех великолепных вязов; а ниспадающая драпировка вон той ивы обладает своей грацией очертаний, когда она подметает обнаженные снега. А комичные старые яблони — ну, летом они выглядят как множество пухлых зеленых подушек, одна так похожа на другую, насколько это возможно; но в открывающем свете зимы каждый характерный изгиб и рывок предстает взору.

Можно пофилософствовать на эту тему: как невзгоды, которые лишают нас всех украшений и аксессуаров и возвращают нас к постоянной и твердой древесине нашей натуры, развивают такие широкие различия в людях, которые раньше казались не слишком отличающимися друг от друга.

Winter
clouds.

Облачные огни зимнего неба обладают ясной чистотой и блеском, с которыми не могут сравниться никакие другие месяцы. Розовые оттенки и переход розового оттенка в золото, пушистое, пленочное скопление освещенного пара, дрейфующее по небу в январский полдень, — это красоты, далеко превосходящие летние.

АГНЕС СОРРЕНТИЙСКАЯ.

Natural
and moral
elevation.

Всегда есть нечто возвышенное и чистое, что, кажется, снисходит на человека, когда он находится в возвышенной местности. Чувствуешь себя морально, а также физически выше мира, и из этого более чистого воздуха способен смотреть на него спокойно, с отстраненной свободой.

The summit
of Vesuvius.

У подножия Везувия лежат прекрасные деревни и виллы, увенчанные розами и алеющие виноградом, чей сок обретает тепло от дыхания его подземных огней, в то время как прямо над ними возвышается регион, более ужасный, чем может быть создан действием любых обычных причин бесплодия. Там огромные пространства, постепенно поднимающиеся вверх, являют собой запустение столь своеобразное, столь совершенно непохожее на всякое обычное природное уединение, что входишь в него с той дрожью, которую мы испытываем перед чем-то совершенно неестественным. Со всех сторон — гигантские змеиные извивы черной лавы, их огромные складки свернуты в каждое мыслимое искажение, как будто в своих огненных агониях они боролись, извивались и сплетались вместе, а затем остыли и почернели, сохранив на себе вечные знаки тех ужасающих конвульсий. Ни травинки, ни цветка, даже самый стойкий лишайник не пробивается, чтобы облегчить полное безжизненное состояние сцены. Глаз блуждает от одной черной бесформенной массы к другой, и всегда присутствует то же самое ощущение чудовищной жизни — гоблинских конвульсий и странных демонических агоний в какую-то ушедшую эпоху. Сами шаги имеют неестественный металлический звон, а одежда, задевающая грубую поверхность, рвется и трется о ее острое, неумолимое прикосновение, как будто сама ее природа столь безжалостна и едка, что малейший контакт обнаруживает это.

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА.

The morning
star.

Розовый оттенок рассвета спокойно проникал в комнату. Утренняя звезда стояла со своим торжественным, святым оком света, глядя вниз на человека греха из светлеющего неба. О, с какой свежестью, с какой торжественностью и красотой рождается каждый новый день; как будто говоря бесчувственному человеку: «Смотри! У тебя есть еще один шанс! Стремись к бессмертной славе!»

ДРЕД.

A Southern
thunder-shower.

День был душным, и было уже час или два после полуночи, когда гроза, которая долго собиралась и ворчала в далеком небе, начала проявлять свои силы.

Тихий дрожащий вздох прокрался сквозь лес и закачал в странном свисте верхушки сосен; и острые стрелы молний сверкали в темноте ветвей, словно посланные из лука какого-то воинственного ангела. Армия тяжелых облаков в одно мгновение пронеслась по луне; затем последовал широкий, ослепительный, ослепляющий лист пламени, сосредоточившийся на вершине высокой сосны недалеко от того места, где стоял Дред, и в одно мгновение раздробил все ее ветви до земли, как ребенок срывает листья с веточки...

Шторм, который выл вокруг него, гнул лес, как тростник, и большие деревья, вырванные с корнем из губчатой и дрожащей почвы, падали с грохотом; но, словно он был темным духом бури, он кричал и ликовал...

Постепенно шторм прошел; крупные капли падали все реже и реже; более мягкий ветерок пронесся по лесу с шумом, похожим на хлопанье тысячи маленьких крыльев; и луна время от времени выглядывала из-за серебристых зубцов великих облаков.

Nature’s lesson on love.

«Любовь — это в любом случае очень хорошая вещь, — сказал Тифф. — Господь благослови вас, мисс Нина, она делает все как-то легко. Иногда, когда я размышляю над этими вещами, я говорю себе: кажется, деревья в лесу любят друг друга. Они стоят, как бы сцепившись руками, и кивают головами, и шепчутся! Кажется, виноградные лозы, и птицы, и все эти вещи живут комфортно вместе, как будто они мирные и нравятся друг другу. Ну, люди склонны суетиться и волноваться, и воротить нос от того и сего; но кажется, что дела Господни принимают все очень легко. Они просто живут мирно. Я думаю, это очень поучительно!»

ПАЛЬМОВЫЕ ЛИСТЬЯ.

Winter,
North and
South.

В Новой Англии Природа — это решительная, бойкая, рассудительная мать семейства, у которой есть свои времена и сезоны, и которая завершает свои дела с решительным рывком. Она не терпит нерешительности. Когда приходит ее время, она тщательно и раз и навсегда очищает сады и леса, и они становятся чистыми. Затем она замораживает землю до твердости железа, а потом покрывает все чистым, невинным саваном снега и запечатывает дела, как хорошая хозяйка свои банки с желе под белыми бумажными крышками. Вот и все, быстро и чисто. Если вы не подготовились к этому, тем хуже для вас! Если ваши нежные корни не выкопаны, погреб не утеплен, двери не обиты, она не может помочь; это ваша забота, а не ее.

Но Природа здесь — это легкая, деморализованная, снисходительная бабушка, у которой нет определенного времени ни на что, и она делает все, когда ей вздумается. «Зима сейчас или нет?» — вопрос, который часто возникает в декабре, когда все на Севере убрали летнюю одежду и перевели все свои хозяйства на зимний режим.

The oleander.

Этим ярким утром мы смотрели с крыши нашей веранды, и олеандры нашего соседа сияли, как большое малиновое облако; и мы сказали: «Вот! Олеандры вернулись!» Никакие северные представления не могут передать славу этих деревьев, когда они поднимают свои головы на этой, их родной земле, и кажутся покрытыми большими малиновыми розами. Бедные чахлые кусты северных теплиц так же похожи на них, как наши чахлые добродетели и бедные, прибитые морозом радости будут похожи на цветение и сияние Божьего Рая в будущем.

Moss.

Если вы хотите увидеть новую и своеобразную красоту, наблюдайте золотой закат через рощу, задрапированную серым мхом. Колышущиеся, пленочные полосы становятся золотыми и розовыми, а длинные, раскачивающиеся аллеи похожи на сцену из сказочной страны.

The right
side and
the wrong.

У каждого места, как у кусочка гобелена, есть лицевая и изнаночная сторона; и обе они истинны и реальны — изнаночная сторона с ее лохмотьями, узлами и обрывками шерсти, и лицевая сторона с ее красивой картинкой.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАРУБЕЖНЫХ СТРАНАХ.

Beauty in
nature.

«Отврати очи мои, чтобы не видеть суеты», — говорит добрый человек, когда видит проявление изящного украшения. Что же тогда он должен думать о Всемогущем Существе, вся полезная работа Которого так покрыта украшениями? Нет ни одной ножки мухи, ни одного крыла насекомого, которые не были бы отполированы и украшены до такой степени, что мы сочли бы это явной экстравагантностью при отделке детского платья. И можем ли мы предположить, что это Существо может находить радость в жилищах, образе жизни и формах поклонения, где все сведено к холодной, обнаженной полезности? Я так не думаю. Инстинкт украшать и облагораживать — от Него; он уподобляет нас Ему, и если его правильно понять, то вместо того, чтобы быть сиреной, уводящей наши сердца прочь, он станет самым тесным связующим звеном.

Flowers.

Есть странное, неудовлетворяющее удовольствие в цветах, которое, как и все земные удовольствия, сродни боли. Что вы можете с ними сделать? — вы хотите что-то сделать, но что? Собрать их все и унести с собой? Вы не можете этого сделать. Наклониться и посмотреть на них? Что, заставить целый караван ждать вашего наблюдения? Это никуда не годится. Ну, тогда сорвите и несите их с собой. Это то, что в отчаянии от любого лучшего решения я и сделала... Казалось почти святотатством срывать такие причудливые творения, которые выглядели так, будто они были обетами на алтаре, или, что более вероятно, живыми существами, чьей единственной сознательной жизнью было постоянное испускание радости и хвалы.

Эти цветы казались мне восторгом и стремлениями Земли — ее лучшими моментами, ее светлыми промежутками. Как и все остальное в нашем существовании, они таинственны.

В каком настроении они были задуманы великим Художником? Выражением каких Его чувств они являются, пробиваясь из пыли в гигантских, пустынных и безлюдных регионах, где, казалось бы, чувство Его всемогущества могло бы подавить душу? Рожденные на пути ледника и лавины, они, кажется, говорят нам, что это Всемогущее Существо очень милосердно и исполнено нежного сострадания; что в Его бесконечной душе есть изысканная кротость и любовь к прекрасному, и что если мы хотим быть благословенными, Его воля благословлять бесконечна.

Mountain
air.

Я смотрю на странные, старые, облачные горы: Эйгер, Веттерхорн, Шрекхорн. Вокруг них плавает своего рода дымчатый эфир — неописуемый воздушный ореол, который не изображает ни один художник. Кто может нарисовать воздух — этот яркий синий цвет, в котором эти острые пики вырезают свои сверкающие образы?

The mysterious
in
nature.

Мне больше всего нравятся эти белоснежные ледники, видимые сквозь эти черные сосны; есть что-то таинственное в них, когда вы вот так ловите проблески и не видите земного основания, на котором они покоятся. Я вспоминаю тот же факт, когда видел водопад Ниагара сквозь деревья, где был виден только головокружительный поток воды с его пеной, брызгами и радугой; это породило идею чего-то сверхъестественного...

Любая перспектива теряет от того, что становится определенной. Пока мы видим вещь лишь мельком и воображаем, что есть еще много того, чего мы не видим, ум находится в постоянном возбуждении и игре; но дойдите до точки, где вы можете честно и прямо охватить все, и там ваш ум становится вялым. Для меня величайшим доказательством бесконечной природы нашего ума является то, что мы почти мгновенно недооцениваем то, чего полностью достигли... Я помню, как однажды, закончив очень обстоятельный трактат о природе небес, я была подавлена подобным ощущением пресыщения — то, что не входило в сердце человека, не должно быть отображено — отсюда мудрость туманных, неопределенных образов Писания; они не дают вам жестких контуров, никаких определенных границ; иногда они расходятся, как облака вокруг этих гор, давая вам вспышки и проблески чего-то сверхъестественного и великолепного, но никогда не открываясь полностью.

Cloud landscapes.

Странно, однако, смотреть на эти облачные прыжки; это так же интересно по-своему, как читать новые системы трансцендентальной философии, и, возможно, так же полезно. Вон там большое белоголовое облако, медленно разворачивающееся в лоне черного соснового леса. На другой стороне дороги огромная гранитная скала подобрала кусочек прозрачного серебра, который она наматывает на свою костлявую шею. А теперь, вот каскад, прямо над нашими головами; каскад не из воды, а из облака; ибо бедный маленький ручей, который его создает, падает в обморок, прежде чем доберется до нас; он падает, как мерцание лунного света или душ из порошкообразного серебра, в то время как дрожащая радуга появляется через неопределенные промежутки времени, как полувидимый дух.

A cascade.

Каскад здесь, как и в горах вообще, является неиссякаемым источником жизни и разнообразия. Вода, радостный, жизнерадостный сын Природы, зовет вас, прыгая, сверкая, насмехаясь над вами между кустами и напевая, пока она спускается в лощины. Тысячу маленьких картинок она создает среди камней, пока течет.

Phases of
nature.

Есть фазы в природе, которые соответствуют каждой фазе человеческой мысли и эмоции; и этот суровый, облачный пейзаж [в Альпах] отвечает меланхолическому фатализму греческой трагедии или родственной скорбности книги Иова.

Sublimity
in nature.

Спускаясь, я мысленно сравнивала Монблан и Ниагару, как сравнивают две великие картины в разных стилях одного и того же мастера. Оба относятся к тому классу вещей, которые отмечают эпохи в истории ума и открывают новую дверь, которую никто не может закрыть. Из двух, я думаю, Ниагара более впечатляющая, возможно, потому, что эти воздушные элементы пены и брызг придают ту смутную и мечтательную неопределенность контуров, которая кажется существенной в возвышенном. По этой причине, хотя Ниагара одинаково впечатляет на расстоянии, она не теряет при ближайшем рассмотрении — она всегда таинственна и, следовательно, стимулирует. Эти меняющиеся венки брызг, поднимающиеся, как призраки Оссиана, из ее бездны; эти мерцающие радуги, сквозь вуаль которых вы смотрите; эти головокружительные падения воды, которые кажутся облаками, вылитыми из полой руки Бога; и этот мистический подтекст звука, который, кажется, пронизывает все существо как голос Всемогущего — все это сбивает с толку и очаровывает нашу проницательную и прозаическую часть и приводит нас в ту облачную область экстаза, где душа ближе всего подходит к Тому, Кого никто не видел и не может видеть. Я иногда спрашивала себя, если в бесчисленные века будущего наследники Божьи будут наделены Им творческой силой, с помощью которой они будут создавать вещи, подобные этим? В этом младенчестве своего существования человек создает картины, статуи, соборы; но когда он будет сделан «правителем над многим», доверит ли ему Отец строительство и украшение миров? управление славными, ослепительными силами природы?

Mountain
brooks.

Все знают, даже в нашей трезвой Новой Англии, что горные ручьи — это резвая, неблагоразумная компания, гремящая, болтающая и прыгающая вопреки всякому закону и порядку, кувыркающаяся через пропасти и подбирающая себя внизу, ничуть не мудрее и не спокойнее, чем они были наверху; на самом деле, кажется, что они становятся все более безумными и игривыми с каждым прыжком. Ну, именно так ручьи ведут себя здесь, в Альпах.

Alpine air.

Весь воздух казался перенасыщенным оттенками, варьирующимися от самого бледного розового до самого глубокого фиолетового — оттенками, никогда не лишенными синего и никогда не лишенными красного, но варьирующимися в степени того и другого. Именно этот призматический оттенок, рассеянный по каждому объекту, придает одну из самых заметных характеристик альпийского пейзажа.

Color-blending.

Я видела иногда весной, на фоне глубокого синего неба, массив зелени, от самого светлого желтого до самого глубокого синего цвета сосен, освещенный и сверкающий в лучах полуденного солнца, но настолько окутанный какой-то невидимой, гармонизирующей средой, что сильные контрасты цвета не раздражали ни одно чувство. Все казалось связанным невидимым поясом какой-то небесной Венеры. Но какой художник осмелился бы попытаться сделать то же самое?

Nature’s
anguish.

Горы — это свидетельства мук природы. Это резкий крик стонущего и мучающегося творения. Суровая агония природы записывает себя на этих изборожденных бровях из мрачного камня. Эти расколотые и раздробленные утесы стоят как унылые образы терпеливой скорби, существующие без зелени и суровые, потому что существовать они должны. В них сердца, которые перестали радоваться и научились страдать, находят родство, и здесь земля, изношенная бесчисленными циклами скорби, изрекает звездам голоса безмолвного отчаяния.

Pines.

Я всегда люблю сосны, во все времена. Я приветствую это торжественное старое братство, которое стоит седобородым, как монахи, старое, темное, торжественное, вздыхающее неким скорбным звуком — как благословение сквозь листья.

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

New England
spring.

Но наконец — наконец — весна пришла в Поганук! Это чудо и тайна нового творения наконец свершались там каждый год, вопреки всякому внешнему виду. Долго после того, как синяя птица, пропевшая первое обещание, вернулась в свой небесный эфир, обещание, которое она пропела, было исполнено.

Подобно тем милым, прозорливым духам, которые на высоких, голых верхушках деревьев человеческой мысли изливают песни надежды впереди своего века и времени, наша синяя птица была одарена верным духом пророчества; и, хотя ветры были сердитыми и громкими, хотя снега лежали грудами и глубоко еще долгие недели после, хотя лед, мороз и град вооружились в боевые силы, все же солнце за ними всеми продолжало светить и светить, с каждым днем все дольше и дольше, с каждым днем приближаясь все ближе и ближе, пока снега не прошли, как дурной сон, и ручьи не проснулись и не начали смеяться и журчать, и лед не сошел с прудов. Затем ивовые котики выбросили свои мягкие сережки, и папоротники появились со своими шерстистыми капюшонами, как благоразумные старые хозяйки, проверяющие, не пора ли еще открыть свою нежную зелень, и белые цветы ирги и дрожащие сережки берез и ольхи весело встряхнулись в лесах. Затем, под коричневыми, шуршащими листовыми банками, появились белые, восковые оболочки ползучей арбутеи с ее розовыми бутонами, прекрасными, как зимний рассвет на снегу; синие и белые печеночницы открыли свои глаза, и холодные, сладкие, белые фиалки усеяли влажные края водотоков, и большие синие фиалки открыли большие глаза в тенях, и белые и малиновые триллиумы распустились под мерцающими кружевными тенями еще безлистных лесов; красный водосбор махал своими колокольчиками со скал, и большие пучки золотых калужниц окаймляли берега ручьев. Затем стаями пришло нежное семейство ветрениц; анемоны, звездчато-белые, и лютик с его розовой внешней оболочкой, и пятнистый кандык с его машущими желтыми колокольчиками цветов. Тогда же и честные, большие, зеленые листья старой капусты скунса, самые освежающие для глаз своей выносливой, сочной зеленью, хотя и мерзость для носа невежд, которые соблазнились бы их собрать. Через несколько недель леса, недавно такие замерзшие — безнадежно погребенные в сугробах — были полны тысячи красот и деликатностей жизни и движения, и цветы цвели повсюду.

Autumn.

Яркие летние дни были недолговечной радостью в Погануке. Едва успеешь сказать: «Как красиво!», как все уже прошло. К сентябрю наступили морозные ночи, которые превратили холмы в радужные цвета и возвестили Осень с ее великолепными одеждами из золотарника и пурпурных астр. Однако для детей все еще оставалось лучшее развлечение; ибо мороз созревал грецкие орехи и открывал каштановые коробочки, и глянцевые коричневые каштаны падали среди шуршащих желтых листьев и клумб бахромчатой синей горечавки... Кое-где группы сосен и высоких тсуг с их тяжелым фоном торжественной зелени выделяли пламенеющий узор леса с поразительной отчетливостью. Кое-где, когда они проходили мимо низины, болотный клен казался действительно горящим, как малиновое пламя, а заросли черной ольхи с их яркими алыми ягодами возвышали эффект цвета до самого высокого и самого смелого результата. Ни один художник никогда не решался перенести на холст точную копию картины, которую Природа рисует для нас каждый год в осенние месяцы. Есть вещи, которые Всемогущий Художник может сделать, а любой земной подражатель может только безнадежно ими восхищаться.

Bird-talk.

Кто истолкует, что означает сладкий жаргон малиновки, иволги и рисовой птицы с их бесконечными повторениями? Что-то более мудрое, возможно, чем мы мечтаем в нашей низшей жизни здесь.

МАЛЕНЬКАЯ ИВУШКА.

New England
winter.

Постепенно солнце стало вставать все позже и позже, подавая ужасно плохой пример, надо признаться. Было бы семь часов и больше, прежде чем оно показало бы свое красное лицо над постельным бельем облаков где-то далеко на юго-востоке; и когда ему удавалось встать, оно было так далеко и так холодно в своем поведении, что людям, казалось, не становилось от него ничуть лучше; а к половине пятого вечера оно снова ложилось в постель, укутанное на ночь, не заботясь о том, что станет с миром. И поэтому облака были полны снега, как будто тысяча белых перин была разорвана над миром; и все резвые ветры вышли из своих логовищ, и большие забавы они устраивали, дуя, ревя и мчась в облаках — то мыча вниз между горами, как будто они собирались разорвать мир на куски, то свистя высоко и пронзительно, сначала вокруг одного угла фермерского дома, а затем вокруг другого, гремя окнами, подпрыгивая против дверей, а затем единым хором грохоча, кувыркаясь вниз по большой трубе, как будто они собирались опрокинуть ее. О, какая это была резвая, грубая, веселая, невоспитанная компания ветров! Вскоре снег намело выше заборов, и вокруг фермерского дома не было видно ничего, кроме гладких, волнистых холмов и впадин снега; а затем пошел дождь и мокрый снег, и заморозил их скользкой, блестящей коркой, которая выглядела так, будто земля была одета на зиму в серебряный панцирь.

СТРАННЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ.

Summer
rain.

Накануне ночью прошел дождь, который не давал листьям спать, заставляя их разговаривать друг с другом почти до утра, но к рассвету маленькие ветры подули бодрыми маленькими порывами и очистили небеса своими крошечными крыльями, как вы видели, как Сьюзен убирает паутину в гостиной вашей мамы; и поэтому теперь остались только тысячи мигающих, горящих капель воды, висящих, как выпуклые зеркала, на конце каждого листа, и мисс Кэти любовалась собой в каждой из них.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Influence
of surroundings.

Взаимное знакомство, которое приходит к спутникам в этом уединении и общении с природой лицом к лицу, глубже и радикальнее, чем то, что может возникнуть в окружении искусственных обстоятельств общества. Когда весь искусственный мир отступает и скрывается из виду, когда мы окружены чистыми и прекрасными тайнами природы, самая лучшая и самая подлинная часть нас выходит на поверхность, мы узнаем друг друга через общение наших самых высоких способностей.

РЕЛИГИОЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

Summer
studies.

Why shouldst thou study in the month of June

In dusky books of Greek and Hebrew lore,

When the great Teacher of all glorious things

Passes in hourly light before thy door?

There is a brighter book unrolling now;

Fair are its leaves as is the tree of heaven,

All veined and dewed and gemmed with wondrous signs,

To which a healing, mystic power is given.

A thousand voices to its study call,

From the fair hill-top, from the water-fall,

Where the bird singeth, and the yellow bee,

And the breeze talketh from the airy tree.

Now is that glorious resurrection time

When all earth’s buried beauties have new birth!

Behold the yearly miracle complete,—

God hath created a new heaven and earth!

Hast thou no time for all this wondrous show,—

No thought to spare? Wilt thou forever be

With thy last year’s dry flower-stalk and dead leaves,

And no new shoot or blossom on thy tree?

See how the pines push off their last year’s leaves,

And stretch beyond them with exultant bound:

The grass and flowers, with living power, o’ergrow

Their last year’s remnants on the greening ground.

Wilt thou, then, all thy wintry feelings keep,

The old dead routine of the book-writ lore,

Nor deem that God can teach, by one bright hour,

What life hath never taught to thee before?

Cease, cease to think, and be content to be;

Swing safe at anchor in fair Nature’s bay;

Reason no more, but o’er thy quiet soul

Let God’s sweet teachings ripple their soft way.

Call not such hours an idle waste of time,—

Land that lies fallow gains a quiet power;

It treasures, from the brooding of God’s wings,

Strength to unfold the future tree and flower.

And when the summer’s glorious show is past,

Its miracles no longer charm thy sight,

The treasured riches of those thoughtful hours

Shall make thy wintry musings warm and bright.

ГЛАВА VII. ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

Romance.

Все прозаические и все горькие, разочарованные люди говорят так, будто поэты и романисты создают романтику. Они делают это, точно так же, как кратеры создают вулканы, не более того. Что такое романтика? Откуда она берется? Платон мудро высказался на эту тему в своей причудливой манере около двух тысяч лет назад, когда сказал: «Душа человека в прежнем состоянии была крылатой и парила среди богов: и так случается, что в этой жизни, когда душа силой музыки или поэзии, или созерцанием красоты обретает ускоренную память, тотчас же возникает борьба и колющая боль, как от крыльев, пытающихся прорезаться, подобно детям при прорезывании зубов». И если старый язычник две тысячи лет назад рассуждал так серьезно о романтической части нашей натуры, откуда берется то, что в христианских странах мы думаем о ней столь по-язычески и перекладываем всю заботу о ней на балладников, романистов и оперных певцов?

Давайте посмотрим вверх со страхом и благоговением и скажем: «Бог — великий создатель романтики; Он, из чьих рук вышли мужчина и женщина — Он, кто настроил великую арфу существования — Он великий поэт жизни». Каждый импульс красоты, героизма и каждое стремление к более чистой любви, более справедливому совершенству, более благородному типу и стилю бытия, чем тот, который смыкается, как тюрьма, вокруг нас в тусклой, повседневной прогулке жизни, есть Божье дыхание, Божий импульс, Божье напоминание душе о том, что есть нечто более высокое, более сладкое, более чистое, что еще предстоит достичь...

Самая скучная улица самого прозаического города содержит в себе материал для большего количества улыбок, большего количества слез, большего количества интенсивного волнения, чем когда-либо было написано в рассказах или воспето в поэмах; реальность там, а романтика — это лишь ее вторичный летописец.

ОЛДТАУНСКИЕ ЖИТЕЛИ.

Hebrew
literature.

Но это самое замечательное свойство этой древнееврейской литературы, что она кажется очарованной божественной и живой силой, которая поражает нерв индивидуального сознания в каждой опустошенной и страдающей душе. Это могли быть Иуда или Иерусалим века назад, к которым впервые пришли эти слова, но по мере того, как они путешествовали тысячи лет, они казались десяткам тысяч опускающихся и опустошенных душ голосом Бога к ним индивидуально. Они подняли бремя с тысяч раздавленных душ; они были как рассвет для тысяч озадаченных странников. О! Давайте беречь эти старые слова, ибо как в древности Иегова решил обитать в скинии в пустыне и между херувимами в храме, так и теперь Он обитает в них; и простой душе, которая ищет Его здесь, Он явится, как в древности, из столпа облачного и огненного.

Influence
of the
Bible.

Что касается меня, я нетерпелива к теории тех, кто думает, что ничто, что не понято, не производит никакого ценного впечатления на ум ребенка. Я уверена, что постоянный контакт Библии с моим детским умом был очень большим ментальным стимулом, как, безусловно, он был причиной странного и смутного удовольствия. Дикие, поэтические части пророчеств с их смелыми фигурами, яркими восклицаниями и странными восточными именами и образами наполняли меня причудливым и торжественным восторгом. Точно так же, как ребенок, воспитанный в тени великих соборов Старого Света, бродящий в них ежедневно, утром или вечером, созерцающий разноцветные окна, пламенеющие странными легендами о святых и ангелах, и не понимающий ни легенд, ни архитектуры, все же успокаивается и впечатляется, пока старый собор не врастает в его рост и не формирует его натуру, так эта чудесная старая соборная книга незаметно вплела своего рода мистическую поэзию в иначе жесткую и бесплодную жизнь Новой Англии. Ее страстные восточные фразы, ее причудливые, патетические истории, ее дикие трансцендентные всплески образов оставили неизгладимый след в моем воображении... Я думаю, ни один новоанглийский житель, воспитанный при режиме, установленном пуританами, не мог бы по-настоящему оценить, сколько его самого было на самом деле сформировано этой постоянной близостью лицом к лицу с еврейской литературой.

The study
of a new
language.

Я рекомендую всем, кто хочет попробовать воды Леты, изучить новый язык и научиться мыслить в новых формах; это как переход из одной сферы существования в другую.

Greek.

Греческий — это утренняя страна языков, и в нем есть свежесть ранней росы, которая никогда не испарится.

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРР.

The Bible.

«Эта старая Библия — ну, она точно как твоя мать — ты бродишь и скитаешься, и кутишь по миру без нее какое-то время, и, может, думаешь, что старушка не такая модная, как некоторые; но когда приходят болезнь и горе, ну, нет ничего другого, к чему можно вернуться. Разве нет, а?»

ДОМАШНИЕ ЗАПИСКИ.

Reading
only for
amusement.

«Но не думаешь ли ты, — сказала Марианна, — что есть опасность в слишком большом количестве художественной литературы?»

«Да, — сказала я. — Но главная опасность всего этого класса чтения — его легкость и праздная, небрежная ментальная привычка, которую оно вызывает. Очень много чтения молодых людей во все дни — это чтение без цели, его объект — просто развлечение в настоящем. Это вялая уступка ума быть смытым потоком, который не оставляет удобряющих свойств и уносит постоянным износом хорошую почву мысли. Я бы попыталась установить барьер против этого вида чтения не только в воскресенье, но и в понедельник, во вторник и во все дни. Поэтому, вместо того чтобы возражать против какого-либо конкретного класса книг для воскресного чтения, я бы сказала в общем, что чтение просто ради времяпрепровождения, без какой-либо моральной цели, — это то, чего следует остерегаться. То, что не вдохновляет на мысль, на цель, что крадет всю нашу силу и энергию и делает субботу днем снов, — это чтение, против которого я бы возражала».

Sacred
music.

«Так и с музыкой. Я не вижу уместности ограничивать себя технической духовной музыкой. Любая серьезная, торжественная, вдумчивая или патетическая музыка имеет правильное отношение к нашей высшей духовной природе, будь она напечатана в церковном служебнике или на светских листах. На меня, например, Сонаты Бетховена оказывают гораздо более глубокое религиозное влияние, чем многое из того, что имеет религиозные названия и слова. Музыку нужно судить по ее эффектам».

A good
picture.

Ибо картина, написанная настоящим художником, который изучает Природу детально и добросовестно, имеет нечто от очарования самой доброй Матери — нечто от ее способности принимать разные аспекты при разном освещении.

РОЗОВАЯ И БЕЛАЯ ТИРАНИЯ.

Letters.

Те длинные письма, в которых вдумчивые люди, живущие в уединенных местах, находят удовольствие; письма не о внешних событиях, а о чувствах и мнениях, фазах внутренней жизни.

АГНЕС СОРРЕНТИЙСКАЯ.

The artist’s
mission.

Какая высшая честь или благодать может выпасть на долю существа, чем быть призванным сделать видимой для людей ту красоту невидимых вещей, которая божественна и вечна?

Hymns.

«Гимн — это поющий ангел, и он ходит по земле, разгоняя дьяволов перед собой. Поэтому тот, кто создает гимны, подражает самым превосходным и прекрасным делам нашего Господа Бога, Который создал ангелов. Эти гимны следят за дверью нашей спальни, они сидят на нашей подушке, они поют нам, когда мы просыпаемся; и поэтому наш господин был полон решимости засеять ими умы своих молодых людей, как наша прекрасная Италия засеяна семенами всех цветов радуги».

Music the
language
of Italy.

Нет такой фазы итальянского ума, которая не нашла бы выражения в его музыке.

ДРЕД.

The universal
book.

Как ум, глядя на великий том природы, видит там отражение своих собственных внутренних страстей и схватывает в нем то, что сочувствует ему самому — как свирепая и дикая душа наслаждается ревом потоков, громом лавин и вихрем океанских штормов — так же обстоит дело и в великом отвечающем томе откровения. Там есть что-то для каждой фазы человеческой натуры, и отсюда его бесконечная жизненность и стимулирующая сила.

Prophecy
and Revelation.

Примечательно, что во все века сообщества и индивидуумы, страдавшие под гнетом, всегда бежали за убежищем к Ветхому Завету и к книге Откровения в Новом. Даже если они не поняты определенно, эти великолепные композиции обладают дикой, вдохновляющей силой, подобно бессловесной, но страстной симфонии, исполняемой возвышенным оркестром, в которой глубокие и ужасные суббасовые инструменты смешиваются с инструментами эфирной мягкости, а дикие миноры переплетаются с маршами сражений и всплесками победоносной гармонии.

Сильно ошибаются те, кто говорит, что ничто не является эффективным в качестве мотива, если оно не понято определенно. Кто когда-либо думал о понимании смешанного вопля и рева Марсельезы? Именно такую неопределенную стимулирующую силу имеет Библия для душ угнетенных. Существует также склонность, которая проявлялась с первобытных времен, благодаря которой человеческая душа, склоненная под тяжестью могущественных угнетений и отчаявшаяся в своей собственной слабости, с жадностью схватывается за намеки на грядущий суд, в котором Сын Человеческий, являющийся в Своей славе, и все Его святые ангелы с Ним, исправят великие земные несправедливости.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЧУЖИХ КРАЯХ.

The artist
as prophet.

Но я полагаю, что каждый истинный живописец, поэт и художник в некотором смысле является пророком, чьи высказывания доносят до других умов больше, чем он сам осознает; так что, без сомнения, если бы все старые мастера восстали из мертвых, они могли бы почерпнуть много нового из того, что потомки нашли в их книгах.

Difficulty
of criticism.

Безусловно, никакие эмоции не отвергают критические ограничения так решительно и не презирают правила так, как те, что вызваны изобразительным искусством. Человек невосприимчивый и неспособный к перемене настроений по этой причине является некомпетентным критиком; а как может чувствительный, возбудимый человек знать, что он не навязывает свое особое настроение в качестве общего правила?

Rembrandt
and Hawthorne.

Я всегда восхищалась великолепными и торжественными тайнами его колорита. Рембрандт похож на Готорна. Он выбирает простые, повседневные предметы и так располагает свет и тень, чтобы придать им мрачное богатство и таинственный полумрак. «Дом о семи фронтонах» — это череда картин Рембрандта, выполненных словами, а не маслом. Это радует нас, потому что наша жизнь на самом деле полна призраков, самая простая вещь в ней — тайна, невидимый мир всегда окружает нас, словно тень, и поэтому этот мечтательный, золотистый отблеск Рембрандта находит в нашем внутреннем сознании нечто, чему он соответствует...

Rubens and
Shakespeare.

Я бы сравнила Рубенса с Шекспиром из-за удивительного разнообразия и жизненной силы его художественного дарования. Я не знаю другого ума, на который он был бы так похож. Подобно Шекспиру, он заставляет вас принять и простить тысячу излишеств и использует свои собственные недостатки так, как музыканты используют диссонансы, лишь для того, чтобы усилить совершенство гармонии. В дефектах, безусловно, есть своя польза. Безупречный стиль усыпляет. Дефекты пробуждают и возбуждают чувствительность, заставляя искать и ценить совершенство. Некоторые из лучших отрывков Шекспира взрывают всякую грамматику и риторику, подобно фейерверкам — мысль разносит язык в клочья.

Language
of the
Bible.

Я радуюсь каждый час, находясь среди этих сцен, своей близости к языку Библии. Только в ней я могу найти словарь и образы, чтобы выразить то, что вызывает этот мир чудес.

The effect
of Christianity.

Что касается того, что христианство не делает людей счастливее, мне кажется, господин Беллок забывает, что древнегреческие трагедии наполнены отчаянием и мраком как своей преобладающей чертой, и что почти вся музыка мира до Христа была в минорном ладу, тогда как после Христа она стала мажорной. Все творение, действительно, стенало и мучилось вместе до сих пор, но могучий гимн изменился после Креста, и реквием Иисуса стал мировой песней рождения приближающегося юбилея.

Более того, музыка является гораздо лучшим мерилом в таком вопросе, чем живопись, ибо именно там, где живопись слабее всего, а именно в выражении высших нравственных и духовных идей, музыка наиболее возвышенно сильна.

Real
music.

Для меня вся музыка священна. Разве не так? Всякая настоящая музыка в своей страстной серьезности, своих переплетениях, своих диких, проникающих в сердце тонах — это язык стремления. Может быть, она и не задумывалась такой; но когда мы познаем Бога, мы переводим ее именно так.

Power of
inward
emotion.

То, что сделано из подлинного, сильного внутреннего чувства, будь то в письме или живописи, всегда гипнотизирует бумагу или холст и придает им силу, которую каждый должен почувствовать, хотя немногие знают почему. Причина, по которой Библия была всемогущей во все века, заключается в том, что в ней были чувства Бога.

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

Puritan
music.

Как в этом нашем великом мире есть место для всего, так в свое время и в свой день было место и стиль для пуританской музыки. Если в ритмическом движении церковных песнопений были пафос, сила и торжественное великолепие, то в старых «фугированных мелодиях» того времени была великая, дикая свобода и энергия движения, которые хорошо выражали сердце народа, мужественного в бою и непоколебимого в стойкости. Церковный распев подобен мерному движению могучего моря в спокойную погоду, но те старые фугированные мелодии были подобны тому же океану, взбудораженному штормовыми ветрами, когда бездна взывает к бездне в бурной неразберихе, из которой, наконец, рождается единство и гармония. Это была музыка, напоминающая о борьбе, волнениях, боевых кличах переходного периода общества, стремящегося вперед к смутно видимым идеалам мира и порядка.

МАЛЕНЬКАЯ ПУССИ УИЛЛОУ.

Books.

Никакое украшение дома не сравнится с книгами; они — постоянная компания в комнате, даже когда вы их не читаете.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Our
thoughts
in others’
words.

Единственный недостаток, когда читаешь стихи, которые точно выражают то, что хотелось бы сказать самому, заключается в том, что это вызывает зависть; думаешь: почему я не мог сказать это так?

МЫ И НАШИ СОСЕДИ.

Books of
meditation.

Сент-Джон сидел в своем кабинете с книгой размышлений перед собой, на которой пытался сосредоточить свой ум. В жаркой, пыльной, вульгарной атмосфере современной жизни он ежедневно стремился окружить себя тенистой прохладой, спокойной, монастырской тишиной, которая дышит со страниц таких авторов, как Франциск Сальский и Фома Кемпийский — людей с гением преданности, оставивших человечеству записи о вехах и дорожных знаках, по которым они шли к высшим целям. И даже самый строгий протестант не должен забывать чтить ту богатую и грандиозную сокровищницу опыта набожных душ, хранителем которой была Римская церковь. Гимны, молитвы и благочестивые размышления, дошедшие до нас по этому каналу, особенно заслуживают бережной памяти в наш пыльный, материалистический век.

Hymns.

Слова благочестия, соединенные с запоминающейся мелодией, подобны семенам с крылышками — они парят в воздухе и падают в укромные уголки сердца, чтобы прорасти добрыми намерениями.

ГЛАВА VIII. ЖИЗНЬ В НОВОЙ АНГЛИИ.

СВАТОВСТВО СВЯЩЕННИКА.

Earnestness
of the
New England
people.

Невозможно написать историю о жизни и нравах Новой Англии для легкомысленного, поверхностного человека. Если мы изображаем вещи такими, какие они есть, их интенсивность, их глубина, их неземная серьезность и искренность неизбежно оттолкнут более легкие души, подобно тому как противоположный полюс магнита отталкивает щепки и соломинки. Ни в одной другой стране душа и духовная жизнь никогда не были такими интенсивными реальностями, и все рассматривалось так много (используя ходовую новоанглийскую фразу) «в отношении к вечности».

New England
theology.

Жесткая богословская дисциплина Новой Англии приспособлена скорее для воспитания силы и чистоты, чем для наслаждения. Она не была приспособлена для того, чтобы сделать чувствительную и вдумчивую натуру счастливой, как бы она ни облагораживала и ни возвышала.

The kitchen.

Кухня новоанглийской хозяйки была ее тронным залом, ее гордостью; в ее привычке было достигать там величайших результатов с наименьшим беспокойством; и то, что могла сделать любая женщина, миссис Кэти Скаддер могла сделать par excellence. Все там, казалось, было всегда сделано и никогда не делалось. Стирка и выпечка, эти грозные нарушители спокойствия семей, заканчивались в те два-три утренних часа, когда мы настраиваемся на последний сон, — и только полоскание белья над зеленым двором по понедельникам возвещало, что страшная торжественность стирки свершилась. Завтрак появлялся там как по волшебству; и через невероятно короткое время после него каждый нож, вилка, ложка и тарелка, чистые и сияющие, выглядели на своем месте так невинно и безмятежно, как будто их никогда не использовали и не собирались использовать.

Пол — возможно, сэр, вы помните пол вашей бабушки из белоснежных досок, посыпанный чистейшим песком; вы помните древний камин, растянувшийся во всю стену — огромная пещера, в каждом углу которой можно было найти уютное сиденье, достаточно удаленное, чтобы наслаждаться треском большого веселого дровяного огня; через комнату стоял буфет, на котором был выставлен большой запас сияющей оловянной посуды и блюд, которые всегда сияли с той же таинственной яркостью; у огня удобная деревянная скамья, или «сеттль», предлагала отдых людям, слишком мало привыкшим к роскоши, чтобы просить подушку. О, эта кухня старых времен — старая, чистая, просторная кухня Новой Англии! Кто, позавтракав, пообедав и поужинав в такой, не имеет радостных видений ее бережливости, ее тепла, ее прохлады? Отметка полудня на ее полу была циферблатом, отсчитывающим одни из самых счастливых дней; тем самым мы исправляли некоторые недостатки торжественных старых часов, которые тикали в углу и чье тиканье казалось таинственным пророчеством неведомого блага, которое еще должно возникнуть из часов жизни. Как мечтательно входили туда зимние сумерки — когда свечи еще не были зажжены — когда сверчки стрекотали вокруг темного каменного очага, а сменяющиеся языки пламени мерцали и отбрасывали танцующие тени и эльфийские огни на стены, пока бабушка дремала над своим вязанием, кошка мурлыкала, а старый Ровер лежал, мечтательно открывая то один, то другой глаз на семейную группу! Со всеми нашими потолочными домами давайте не будем забывать кухню нашей бабушки.

Faculty.

Она принадлежала к тому весьма почитаемому классу, о котором в Новой Англии говорят, что они обладают сноровкой — даром, который среди этого проницательного народа вызывает больше уважения, чем красота, богатство, ученость или любое другое мирское достояние. Сноровка — это янки-вариант savoir faire, и добродетель, противоположная нерадивости. Сноровка — величайшая добродетель, а нерадивость — величайший порок мужчин и женщин янки. Для той, у кого есть сноровка, нет ничего невозможного. Она будет скрести полы, стирать, выжимать, печь, варить, и все же ее руки будут маленькими и белыми; у нее не будет заметного дохода, но она всегда будет нарядно одета; у нее не будет ни одной служанки в доме — при необходимости управлять молочным хозяйством, кормить наемных работников, заботиться о паре постояльцев, заниматься неслыханной засолкой и консервированием — и все же вы обычно видите ее каждый день после обеда сидящей у тенистого окна гостиной за сиренью, спокойную и непринужденную, подшивающую муслиновые ленты для чепца или читающую последнюю новую книгу. Та, у кого есть сноровка, никогда не спешит, никогда не опаздывает. Она всегда может заскочить к огорченной миссис Смит, у которой не застывает желе, остановиться, чтобы показать миссис Джонс, как она делает свои соленья такими зелеными, и быть готовой подежурить у бедной старой миссис Симпкинс, которая слегла с ревматизмом.

Garrets.

Чердаки — восхитительные места в любом случае для людей вдумчивого, воображающего темперамента. Кто не любил чердак в сумеречные дни детства с его бесконечными запасами причудливой, выброшенной, наводящей на размышления старины — старыми, изъеденными червями сундуками, шаткими стульями, коробками и бочками, полными странных смесей, из которых крошечными детскими ручками мы выбирали чудесные клады сказочных сокровищ? Какие смотровые щели, тайники и недоступные убежища мы создавали для себя — где мы сидели, радуясь своей безопасности и бросая вызов смутному, далекому крику, который звал нас в школу или к какой-нибудь неприятной повседневной задаче! Как восхитительно дождь барабанил по крыше над нашей головой или красные сумерки проникали в окно, пока мы уютно сидели, погрузившись в восхитительные страницы какого-нибудь романа, который заботливые тетушки спрятали на самом дне всего, чтобы быть уверенными, что мы его никогда не прочтем! Если у вас есть что-то, дорогие друзья, что вы хотите, чтобы ваш Чарли или ваша Сьюзи обязательно прочли, спрячьте это таинственным образом на дне сундука со стимулирующим хламом в самом темном углу вашего чердака; в этом случае, если книга хоть сколько-нибудь читабельна — та, которая при любой возможности может проложить себе путь в молодой ум, вы можете быть уверены, что она будет не только прочитана, но и запомнится на самый долгий день их жизни.

Clearcut
thought.

Его ум был одним из тех четко очерченных умов, которые Новая Англия формирует среди своих фермеров, как она формирует кристаллы кварца в своих горах, своего рода постепенным влиянием, проникающим через каждую пору почвы и системы.

ЛЮДИ ИЗ ОЛДТАУНА.

New England
the
parent of
the West.

Новая Англия была для Соединенных Штатов тем же, чем дорийский улей для Греции. Это всегда была отличная страна для эмиграции, и Север, Юг, Восток и Запад были в значительной степени заселены выходцами из Новой Англии, так что семенное ложе Новой Англии было семенным ложем великой американской республики и всего, что из этого может выйти.

Rough
exterior.

Любой, кто когда-либо колол пальцы, пытаясь вскрыть каштановую скорлупу, возможно, размышлял о сатиновой подкладке, такой гладкой и мягкой, которая лежит внутри этой остроты. Это эмблема натуры, очень частой в Новой Англии, где лучшие, добрейшие и самые желанные черты обернуты во внешнюю оболочку острой суровости.

The do-nothing.

В каждой деревне Новой Англии, если только задуматься, должен быть свой бездельник, так же регулярно, как школа или молитвенный дом. Природа всегда бдительна в вопросе компенсации. Работа, бережливость и трудолюбие — такая непрерывная паровая сила в жизни янки, что общество сгорело бы от интенсивного трения, если бы время от времени не вставлялась смазывающая сила решительного бездельника — человека, который не будет спешить, не будет работать и будет наслаждаться покоем по-своему, вопреки всему протесту своих соседей. И на всем земном шаре нет бездельника, чья мягкость, праздность, общая неспособность к труду и вечная, всеобщая нерадивость могли бы сравниться с таковыми у достойного человека, найденного в оживленной деревне янки.

Life an
engrossing
interest.

Люди часто полагали, что, поскольку пуритане основали общество, где не было профессиональных публичных развлечений, то в древней земле Израиля не было веселья, и не было пирогов и эля, потому что они были добродетельны. Они никогда в жизни не ошибались больше. Там было изобилие трезвого, хорошо обдуманного веселья, и петли жизни были хорошо смазаны тем сортом тайного юмора, который по сей день придает пикантность настоящему остроумию янки. Кроме того, мы должны помнить, что сама жизнь — величайшее возможное развлечение для людей, которые действительно верят, что могут многое с ней сделать — которые обладают тем интенсивным чувством того, что может быть достигнуто человеческими усилиями, которое было характерно для колоний Новой Англии. Таким людям не совсем правильно говорить, что жизнь — это развлечение, но это, безусловно, захватывающий интерес, который заменяет все развлечения.

New England
nobility.

В маленькой теократии, которую пилигримы основали в пустыне, духовенство было единственным сословием знати. Они были единственным привилегированным классом, и именно их голос решал ex cathedra все вопросы как церкви, так и государства, от выбора губернатора до выбора сельского учителя.

Наш священник, каким я его помню, был одним из самых опрятных, самых джентльменских, самых воспитанных людей — никогда не появлялся без всех приличий шелковых чулок, сияющих пряжек на коленях и туфлях, хорошо вычищенных ботинок, безупречно напудренного парика, из-под которого сияло его ясное, спокойное, серьезное лицо, подобно луне из пушистого облака.

ЖЕМЧУЖИНА ОСТРОВА ОРРА.

A ship-building
community.

В простых, незамысловатых краях, которые мы описываем — где море является главной артерией активной жизни, а сосновые леса — главным источником богатства — судостроение является захватывающим интересом, и нет праздника, который собирал бы общину так, как спуск судна на воду.

И неудивительно; ибо что есть в этом нашем будничном мире, что обладает таким неисчерпаемым запасом поэзии и грации, как корабль? Корабль — это красота и тайна, где бы мы его ни видели: его белые крылья касаются области неизведанного и воображаемого; они кажутся нам полными ароматов причудливых, странных, чужих берегов, где жизнь, как мы мечтаем, движется в более ярких течениях, чем мутные, спокойные приливы будней.

Кто, видя корабль, уходящий в море, с его белыми грудями, вздымающимися и колеблющимися, словно в ожидании, не чувствует, как его сердце наполняется томительным желанием отправиться с ним к далеким берегам? Даже у грязных, переполненных причалов, среди суеты и шума больших городов, приход корабля — это событие, которое никогда не может потерять свой интерес. Но на этих романтических берегах Мэна, где все так дико и тихо, и синее море лежит в объятиях темного, уединенного леса, внезапный приход корабля из дальнего плавания — это своего рода романтика... Сама жизнь и дух странных, романтических земель приходят вместе с ним; намеки на сандаловое дерево и специи веют через сосновые леса; он — восточная королева, с руками, полными мистических даров; «все одежды твои, как смирна и кассия, из чертогов слоновой кости, которыми они тебя обрадовали». Неудивительно, что люди любили корабли, как птиц, и что находились храбрые, грубые сердца, которые при фатальных кораблекрушениях предпочитали пойти на дно со своей океанской любовью, чем оставить ее в последних муках ее смертельной агонии.

Судостроительная, мореходная община имеет бессознательную поэзию, всегда лежащую в основе ее существования. Экзотические идеи из чужих стран разбавляют банальную монотонность жизни; судовладелец живет в общении со всем миром и менее склонен впадать в мелкие банальности, которые заражают рутину внутренней жизни.

Repression.

Есть класс людей в Новой Англии, которые выдают пробуждение более мягких чувств нашей натуры только усилением внешней суровости — своего рода застенчивость и робость не оставляют им силы выражения для этих необычных гостей сердца — они загоняют их во внутренние комнаты и захлопывают перед ними двери, как будто они раздражены их появлением.

The Sabbath.

Смутное, похожее на сон чувство покоя и субботней тишины, казалось, витало в воздухе. Сами ели, казалось, знали, что сегодня воскресенье, и торжественно указывали своими темными пальцами вверх, а маленькие приливные волны, которые гонялись друг за другом по ракушечному пляжу или разбивались о выступающие скалы, казалось, делали это с пристойным благочестием, как будто каждая синеволосая волна шептала своему брату: «Тише — тише»...

Не просто как обременительное ограничение или утомительная выносливость пришла тень той пуританской субботы. Она принесла с собой всю сладость, которая принадлежит покою, всю священность, которая освящает дом, все воспоминания о терпеливой бережливости, о трезвом порядке, о сдержанном, но интенсивном семейном чувстве, о спокойствии, о чистоте и самоуважающем достоинстве, которые отличали пуританское домашнее хозяйство. Это казалось торжественной паузой во всех видах и звуках земли.

Early New
England
society.

Состояние общества в некоторых районах Мэна в те дни во многом напоминало по своему духу то, что Моисей стремился создать в более грубые века. Оно было полностью демократичным, простым, серьезным, сердечным и искренним — торжественным и религиозным по своему повседневному тону, и все же, что касается всех материальных благ, полным здоровой бережливости и процветания. Возможно, если взять среднюю массу людей, более здорового и желательного состояния общества никогда не существовало. Его лучшие образцы обладали простой, дорической грандиозностью, непревзойденной в любую эпоху.

МЭЙФЛАУЕР.

A typical
New England
village.

Вы когда-нибудь видели маленькую деревню Ньюбери в Новой Англии? Я смею сказать, вы никогда ее не видели; ибо это было как раз одно из тех отдаленных мест, куда никто никогда не приходил, если только не приходил специально: зеленая маленькая лощина, зажатая, как птичье гнездо, между полудюжиной высоких холмов, которые защищали от ветра и не пускали чужаков; так что маленькое местечко было настолько строго sui generis, как будто в мире не было другого такого. Жители были все из той почтенной старой стойкой семьи, которая считала своим долгом родиться, вырасти, жениться, умереть и быть похороненными в одном и том же месте. Там было ровно столько домов, и в них жило ровно столько людей; никто никогда не казался больным или умирающим, по крайней мере, пока я там была. Туземцы старели, пока не могли больше стареть, а затем они останавливались и длились из поколения в поколение. Была также неизменность во всех внешних атрибутах Ньюбери. Вот красный дом, а там коричневый дом, а через дорогу желтый дом; а между ними — беспорядочный забор из реек или заросли коровяка. Священник жил здесь, сквайр Мозес жил там, дьякон Харт жил под холмом, а господа Надав и Авиуд Питерс жили у перекрестка, а старая «вдова Смит» жила у молитвенного дома, а Эбенезер Кэмп держал сапожную мастерскую с одной стороны, а Пейшенс Мосли держала шляпную мастерскую напротив; и была старая Комфорт Скран, которая держала лавку для всего города и продавала топорища, латунные наперстки, лакричные шарики, модные платки и все остальное, что только можно придумать. Здесь же была главная почта, где можно было увидеть письма, чудесно сложенные, адресованные вверх ногами, проштампованные наперстком и надписанные кому-то из Долли, или Полли, или Питерсов, или Мозесов, вышеназванных или не названных.

В остальном, что касается манер, морали, искусств и наук, жители Ньюбери всегда ходили на вечеринки в три часа дня и возвращались домой до темноты; всегда прекращали всякую работу, как только солнце садилось в субботу вечером; всегда ходили на собрания в воскресенье; имели школу со всеми обычными неудобствами; были в соседской благотворительности друг с другом, читали свои Библии, боялись своего Бога и были довольны тем, что имели — лучшая философия, в конце концов.

The farmhouse.

Все в доме дяди Абеля было в одно и то же время, на том же месте, тем же образом и в той же форме, из года в год. Был старый мастер Боуз, собака по сердцу моего дяди, который всегда ходил так, будто изучал таблицу умножения. Были старые часы, вечно тикающие в кухонном углу, с картинкой на циферблате солнца, вечно заходящего за перпендикулярный ряд тополей. Был неизменный запас красного перца и лука, висящий над камином. Там же были ежегодные мальвы и ипомеи, цветущие вокруг окон. Была «лучшая комната» с ее песчаным полом, шкаф в одном углу со стеклянными дверцами, вечнозеленые кусты спаржи в камине, и была подставка с Библией и альманахом в другом углу. Там же была тетя Бетси, которая никогда не выглядела старше, потому что всегда выглядела настолько старой, насколько могла; которая всегда сушила свою кошачью мяту и полынь в конце сентября и начинала уборку дома первого мая. Короче говоря, это была земля постоянства. Старое Время никогда не брало себе в голову практиковать ни сложение, ни вычитание, ни умножение на ее общей сумме.

ХИЖИНА ДЯДИ ТОМА

Conscience
in New
England
women.

Нигде совесть не является такой доминирующей и всепоглощающей, как у женщин Новой Англии. Это гранитное образование, которое лежит глубже всего и поднимается даже к вершинам самых высоких гор.

ДРЕД.

Selling
their disadvantages.

«Но эти янки извлекают выгоду из всего. Если поле человека покрыто камнями, он найдет способ продать их и заработать на этом деньги; и если они замерзают всю зиму, они продают лед и зарабатывают на этом деньги. Они просто живут, продавая свои недостатки!»

ПОГАНУКСКИЕ ЛЮДИ.

Yankee
grit.

Зеф был существом, рожденным, чтобы противостоять, так же как белые медведи созданы, чтобы ходить по льду.

И как, спрашиваем мы, каменистая почва и ледяные холмы Новой Англии превратились бы в рудники богатства, если бы не было людей, рожденных, чтобы противостоять, любящих сражаться и бороться, и с непреодолимой силой воли?

Зеф взял участок в тринадцать акров, настолько каменистый, что овца едва могла найти там хоть травинку, выкопал, взорвал и вывез камни, превратил их в окружающий забор — вспахал, посадил и вырастил на нем урожай за урожаем хорошей ржи. Он делал это с жаром, с рвением, с упорной решимостью; он делал это тем более потому, что соседи говорили, что он дурак, пытаясь это сделать, и что он никогда ничего не сможет вырастить на этом участке. В этой рукопашной схватке с Природой была суровая радость. Он добывал свой хлеб, как Самсон добывал свои соты из туши убитого льва. «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое». Даже резкий мартовский ветер не беспокоил его. Это был спорный ветер, и это ему подходило; он сражался с ним всю дорогу, и он наслаждался тем, что побеждал его. У такого человека есть свое место в схеме Творца.

Religious
development.

Сильно ошибаются в религиозном развитии Новой Англии те, кто предполагает, что это была лишь культура головы в сухих, метафизических доктринах. Как в расщелинах гранитных скал растут цветы удивительной красоты и нежности, так в тайных глубинах пуританской жизни, у очага фермерского дома, в созерцательной тишине суровой заботы и труда, вырастал религиозный опыт, который приносил небесную яркость в бедность обыденного существования.

Family
worship.

Обычай семейного богослужения был одним из самых жестких внушений пуританского порядка общества и переходил от родителя к ребенку вместе с большой семейной Библией, где были записаны рождения, смерти и браки домочадцев.

В случае Зефа обычай казался лишь унаследованной традицией, которая выродилась в чисто механическую привычку. И все же, кто скажет?

Из суровой расы, воспитанной в жесткости, выжимающей свое существование из самых зубов и когтей неохотной природы, на каменистой и бесплодной почве, и под суровым, запрещающим небом, кто, кроме Всевидящего, мог судить его? В этой твердой душе, возможно, была, пусть и так неуклюже выраженная, преданность Чему-то Высшему, как бы смутно она ни воспринималась. Это было признание того, что даже у него был свой хозяин. Одно можно сказать наверняка: обычай семейных молитв, каким бы он ни был, был большим утешением для кроткой святой рядом с ним, для которой любая форма молитвы, любая пауза от земных забот и взгляд вверх, к Небесной Силе, были благословенным отдыхом. В этом ежедневном труде, часто сверх ее сил, когда она никогда не получала ни слова сочувствия или похвалы, ей было утешением весь день иметь главу в Библии и молитву утром. Даже если глава была такой, что она никак не могла понять ни слова, все же она напоминала ей о вещах в той же самой дорогой книге, которые она понимала — вещах, которые давали ей силы жить и надежду умереть — и этого было достаточно! Ее вера в Невидимого Друга была настолько сильна, что ей нужно было лишь коснуться края Его одежды. Даже таблица родословных из Его книги была священным талисманом, амулетом мира.

The kitchen
fireplace.

Огонь, освещавший большую кухню фермерского дома, был великолепным зрелищем. Это, увы, для нас лишь видение и воспоминание о прошлом; ибо кто в наши дни может позволить себе поддерживать большой камин, где поленья были нарезаны из гигантов леса, а переднее полено было таким, что современный человек едва мог поднять? А затем пылающий огненный дворец, построенный на нем! Эта архитектурная груда колотых и выдержанных дров, над которой пламя прыгало, танцевало и трещало, как радующиеся джинны — какое это было великолепие! Сердечный, яркий, теплый очаг в те дни заменял изящную мебель и красивые картины. Самая простая комната становится красивой и привлекательной при свете огня, и когда люди думают о стране и доме, за которые нужно сражаться и защищать, они думают об очаге.

The curfew.

Хотя и не подкрепленный произвольной властью, которая обеспечивала знаменитый комендантский час, девятичасовой колокол был одним из авторитетных институтов Новой Англии; и при его звуке все послушно поворачивались лицом к дому, чтобы разгрести домашние очаги, погасить свечи и прочитать свои молитвы перед сном.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Faculty.

То, что новоанглийские матроны называют сноровкой, что означает, в переводе, гений домашней жизни.

ГЛАВА IX. РАЗНОЕ.

ЛЮДИ ИЗ ОЛДТАУНА.

The company
room.

Требуется несколько часов, чтобы прогреть комнату, где семья никогда не сидит, и которая поэтому не имеет в своих стенах ни частицы той живительной энергии, которая исходит от пребывания в ней людей.

The turn
of the tide.

Когда вы попадаете в безвыходное положение, и все идет против вас, пока не кажется, что вы не сможете продержаться ни минуты дольше, никогда не сдавайтесь, ибо это как раз то место и время, когда прилив повернет вспять.

ИСТОРИИ СЭМА ЛОУСОНА.

Little
things.

«Некоторые, кажется, думают, что Господь не присматривает только за великими вещами; но, видите ли, маленькие вещи — это своего рода петли, на которых поворачиваются великие. Говорят, берегите пенни, а доллары сами о себе позаботятся. Это именно так во всем; и если Господь не присматривает за маленькими вещами, Он не так велик, как говорят, в любом случае».

МАЛЕНЬКИЕ ЛИСЯТА.

Sincerity
and courtesy.

Истина превыше всего; искренность превыше всего; чистая, ясная, алмазно-яркая искренность ценнее золота Офира; фундамент всякой любви должен покоиться здесь. Как живут те люди, которые находятся в самой близкой и дорогой близости с друзьями, которые, как они верят, будут лгать им ради любой цели, даже самой утонченной и деликатной, для меня загадка. Если я однажды узнаю, что моя жена или мой друг скажут мне только то, что, по их мнению, будет мне приятно, тогда я сразу потерян, мой путь — это бездорожная зыбучая песок. Но при всем этом я все же говорю, что мы, англосаксы, могли бы улучшить нашу домашнюю жизнь, если бы привили к сильному стволу ее домашней искренности вежливую грацию французского характера.

Flattery.

Лесть — это неискренняя похвала, данная из корыстных побуждений, а не искреннее высказывание другу того, что мы считаем хорошим и прекрасным в нем.

ДОМАШНИЕ ЗАПИСКИ.

Household
fairies.

На самом деле, никто не хотел оставаться в нашей гостиной теперь. Это был холодный, правильный, свершившийся факт; домашние феи покинули ее — а когда феи покидают комнату, никто никогда не чувствует себя в ней как дома. Никакие картины, шторы, никакое богатство зеркал, никакая элегантность диванов не могут в малейшей степени компенсировать их отсутствие. Они капризный народец; есть комнаты, где они не останутся, и комнаты, где они будут, но никто никогда не сможет хорошо провести время без них.

СОЛНЕЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЧУЖИХ КРАЯХ.

Cathedrals.

Соборы не кажутся мне построенными. Они кажутся, скорее, грандиозными наростами природы, подобно кристаллам или базальтовым скалам.

French
conversation.

Разговор французских кругов кажется мне похожим на прыжки пуха чертополоха или радужные изменения в мыльных пузырях. Смеешься со слезами на глазах. В один момент сбит с толку абсолютной детскостью простоты, в следующий — немного боишься острого края проницательности.

The Germans.

Эти немцы кажутся странной расой, смесью глины и духа — с их питьем пива и курением, и их медленными, стоическими манерами, вы бы сочли их совершенно земными; но эфирный огонь все это время работает в них и вырывается наружу в самых неожиданных маленьких струйках поэзии и сентиментальности, подобно цветам на кактусе.

МОЯ ЖЕНА И Я.

Physiognomy of a house.

Дома имеют свою физиономию так же, как и люди. Есть обыденные дома, наводящие на размышления дома, привлекательные дома, таинственные дома и очаровательные дома, точно так же, как есть все эти классы людей. Есть дома, чьи окна, кажется, лениво зевают — смотрят бессмысленно; есть дома, чьи окна зловеще светятся и косятся на вас; есть дома, опять же, чьи двери и окна кажутся широко открытыми с откровенным радушием, которые, кажется, протягивают свои руки, чтобы обнять вас, и ласково манят вас прийти и завладеть ими...

Разве это не вид высокого искусства, благодаря которому дом, сам по себе холодный и бесплодный, становится во всех частях теплым и привлекательным, сияющим внушением, живым человеческими вкусами и личностями? Обои, краска, мебель, картины в руках домашнего художника подобны тюбикам с краской, из которых возникает, как по вдохновению, картина. Именно женщина объединяет их в чудесное творение, которое мы называем домом.

Когда я возвращался домой из своего офиса, вечер за вечером, и Ева вела меня с триумфом посмотреть на результат ее достижений, признаюсь, я начал вспоминать с одобрением древнегреческую мифологию и больше не удивлялся, что божественные почести воздавались домашним богиням.

ПИСЬМА.

Heaven.

Вы действительно любите делать добро и жить жизнью, достойной того, чтобы жить, и когда вы попадете на небеса, вы всегда будете хотеть делать именно то, чем можете лучше всего порадовать дорогого Господа. Мода там, на Небесах, устанавливается Тем, Кто не искал славы, пришел и провел годы среди бедных, невежественных, глупых, злых людей, чтобы Он мог возвысить их до Себя — и я смею сказать, что святые горят рвением быть посланными с такими поручениями в наш мир — я не думаю, что они «сидят на каждом небесном холме», делая комплименты друг другу, но они летают туда-сюда с вестями милосердия к темным, обездоленным, скорбящим. Вот какими вы будете, когда попадете туда, и, несмотря на все, что вы говорите о себе, вы начнете любить такую работу все больше и больше здесь.

His own
house.

Я буду рад, когда он будет в своем собственном доме — человек не наполовину человек, пока он не станет им.

КОНЕЦ.

УКАЗАТЕЛЬ КНИГ.

The Minister’s Wooing, 1, 55, 84, 105, 118,
 134, 158, 171.

Oldtown Folks, 13, 58, 89, 105, 119,
 135, 159, 175, 188.

Sam Lawson’s Stories, 60, 119, 188.

Pearl of Orr’s Island, 19, 60, 91, 108,
 119, 161, 178.

Little Foxes, 21, 62, 93, 121,
 189.

House and Home Papers, 24, 65, 95, 122,
 161, 189.

The Chimney Corner, 25, 66, 96, 110, 123,
 136.

The Mayflower, 26, 67, 97, 110, 124,
 136, 181.

Pink and White Tyranny, 29, 69, 100, 112,
 125, 163.

Betty’s Bright Idea, 32, 112.

Deacon Pitkin’s Farm, 32, 70, 100.

Agnes of Sorrento, 33, 71, 101, 113, 126,
 139, 163.

Uncle Tom’s Cabin, 38, 72, 102, 113, 126,
 141, 183.

Dred, 41, 73, 127, 141, 164,
 183.

Palmetto Leaves, 18, 103, 143.

Sunny Memories of Foreign Lands, 45, 75, 114, 144,
 165, 190.

Poganuc People, 47, 76, 103, 114, 151,
 168, 184.

Little Pussy Willow, 48, 76, 114, 128,
 154, 169.

A Dog’s Mission, 49, 78, 115, 128.

Queer Little People, 77, 155.

My Wife and I, 49, 78, 103, 116, 130,
 155, 169, 187, 191.

We and our Neighbors, 51, 80, 104, 132,
 169.

Religious Poems, 52, 156.

Letters, 192.

УКАЗАТЕЛЬ НАЗВАНИЙ.

A boy’s growth, 57.

A busy-body, 77.

A cascade, 148.

Acceptable advice, 71.

A childlike nature, 61.

A child’s crosses, 116.

A child’s defense, 113.

A child’s longing for sympathy, 110.

A child’s love, 110.

A child’s philosophy, 107.

A child’s power, 111.

A child’s questions, 108.

A common mode of reasoning, 67.

Affinity of opposites, 26.

Agony of uncertainty, 7.

Agony in the voice, 36.

A good picture, 163.

A help-meet, 95.

A lesson in faith, 19.

«Все к лучшему», 33.

Alpine air, 150.

Altruism, 51.

Altruistic faith, 21.

Amusements, 17.

A mutual education, 119.

A natural education, 120.

A New England woman, 70.

Animal spirits, 76.

Animation, 113.

A perfect character, 97.

Appreciating individuality, 132.

A ship-building community, 178.

A Southern thunder-shower, 141.

Aspiration, 32.

A sympathetic God, 36.

A true home, 95.

A typical New England village, 181.

Autumn, 153.

A well-developed man, 123.

A woman’s view, 90.

Baby’s dreams, 112.

Baiting the boy, 120.

Beautiful old age, 102.

Beauty in nature, 144.

Bird-talk, 153.

Blessedness vs. happiness, 3.

«Благословения становятся ярче, когда они улетают», 73.

«Наблюдательность», 126.

Books, 169.

Books of meditation, 169.

Broken idols, 78.

Candace’s theology, 8.

Capacity of feeling, 27.

Careful observation, 65.

Care inevitable to human nature, 67.

Cathedrals, 190.

Character, 103.

Characters worth exploring, 79.

 Châteaux en Espagne, 66.

Child faith, 114.

Child instinct, 105.

Childish antipathies, 106.

Child’s buoyancy, 109.

Child’s intensity, 105.

Child’s mission, 113.

Child’s reasoning, 110.

Clairvoyance, 31.

Clearcut thought, 175.

Cloud landscapes, 147.

Coincidence, 37.

Color-blending, 150.

Congeniality of opposites, 42.

Connection with the spirit world, 44.

Conscience in New England women, 183.

Control of the thoughts, 9.

Convenient duties, 68.

Conversation, 25.

Courage, 133.

Courage in the truth, 3.

«Миловидность», 67.

Danger in apparent safety, 68.

Dangers of vanity, 125.

Death in life, 8.

Defective education, 118.

Depression after exaltation, 56.

Developing power of love, 11.

Different temperaments, 108.

Difficulty of confession, 76.

Difficulty of criticism, 165.

Difficulty of inspiring others, 34.

Difficulty of self-knowledge, 62.

Discipline, 12, 19.

Discipline of patience, 49.

Doing our own work, 133.

Doubt, 50.

Dreams, 35.

Dual nature, 71.

Duty vs. expediency, 57.

Early New England society, 180.

Earnestness of the New England people, 171.

Educating boys for husbands, 131.

Education of man and woman, 119.

Effect of harshness, 73.

Effect of sinning, 60.

Ennobling power of sorrow, 50.

Exaction, 102.

Expression of love, 21.

Expressive silence, 58.

Faculty, 173, 187.

Faith, not sight, 14.

Family worship, 185.

Fate, 110.

Fine natures perverted, 75.

First false step, 77.

First principles of home-making, 24.

First steps, 74.

Fitful persons, 20.

Flattery, 189.

Flaws in gems, 81.

Flowers, 145.

Forcing a daughter, 101.

Forgiveness of friends, 51.

French conversation, 190.

French nature, 56.

Friends, 50.

Friendly gossip, 80.

From different standpoints, 75.

Garrets, 174.

Gems, 136.

Genial and ungenial natures, 69.

Getting used to the world, 106.

Girls’ confidences, 93.

God as an artist, 46.

God’s comfort, 53.

God’s cordials, 14.

God’s sympathy, 27.

God’s tests, 5.

God working through man, 52.

Good and evil inseparable, 74.

Good wherever we seek it, 34.

Gossip, 83.

Grace in affliction, 45.

Greek, 161.

Growing alike, 70.

Growth from within, 16.

Habit, 118.

Heart-wisdom vs. worldly wisdom, 27.

Heaven, 192.

Heavenly children, 116.

Hebrew literature, 159.

Heimweh, 19, 47.

Help in sorrow, 26.

Help from work, 51.

Heredity, 79.

His own house, 192.

Hobbies, 115.

Holiness of age, 15.

Holiness of infancy, 108.

Holiness of woman, 84.

Home education, 122.

Honoring mother, 127.

Household fairies, 189.

Human error, 118.

Human nettles, 81.

Hymns, 163, 170.

Idealizing our work, 130.

Idealizing power of love, 13.

Idle talk, 88.

Ignorant selfishness, 55.

Immutability of nature’s laws, 132.

Impossibility of evading trouble, 82.

Individuality, 38, 90, 121.

Individuality in children, 107.

Inexplicable preferences, 42.

Influence, 27.

Influence of the invisible, 4.

Influence of a mother’s prayer, 29.

Influence of heredity and associations, 59.

Influence of surroundings, 155.

Influence of the Bible, 160.

Inner life, 52.

Innocence, 37.

Inspiration, 38.

Intemperance, 124.

Intuition, 100.

Inward peace, 45.

«Я же говорил», 82.

Joy in endurance, 44.

Joy of living, 57.

«Держись прямо», 119.

Lack of religious instruction, 131.

Language of the Bible, 167.

Latent caloric, 22.

Laws of prayer, 4.

Learning to love, 25.

Letters, 163.

Letting go, 119.

Life, 60.

Life an engrossing interest, 176.

Life as a play, 60.

Life renewed, 18.

Limitation, 20.

Limit of responsibility, 130.

Line between right and wrong, 50.

Little things, 188.

Living together, 28.

Longing for love in the unlovely, 47.

Looking through blue glasses, 66.

Lost confidence, 75.

Lost innocence irrecoverable, 35.

Love a sacrament, 5.

Love a test, 21.

Love of a bargain, 65.

Love of solitude, 109.

Making people like us, 67.

Making the best of it, 59, 121.

Man’s childish impatience, 49.

Marks of genius, 77.

Maternal element in woman’s love, 93.

Meditations of the oak, 136.

Memory, 9.

Ministering spirits, 28.

Minor modulations, 9.

Mischief, 108.

Miss Prissy’s motto, 3.

Modern saints, 94.

Moral atmosphere, 39.

Moral courage, 131.

Moral earnestness, 13.

Moral inheritance, 15.

Morbid feelings, 64.

Moss, 144.

Mother-love for a son, 86.

Mother pride, 112.

Mother’s inconsiderateness, 87.

Mother’s intuition, 88.

Mother’s work, 89.

Mountain air, 146.

Mountain brooks, 149.

Music the language of Italy, 164.

Naïveté, 34.

Natural and moral elevation, 139.

Natural religious sensibility, 40.

Nature’s anguish, 150.

Nature’s lesson on love, 142.

Need of home attractions, 122.

Neighbors’ influence, 91.

Nervous sensibility, 37.

New England nobility, 177.

New England spring, 151.

New England theology, 171.

New England the parent of the West, 175.

New England winter, 154.

Night resolutions, 43.

October in New England, 135.

Opinionated people, 76.

Orderliness, 104.

Our Charley, 115.

Our thoughts in others’ words, 169.

Patient waiting, 126.

Peace through suffering, 52.

Perfect faith, 10.

Perfection in little things, 123.

Persistence, 72.

Persistency, 81.

Personal magnetism, 12, 59.

Personality, 80.

Phases of nature, 148.

Physical good-humor, 60.

Physiognomy of a house, 191.

Pines, 151.

Poetry and prose, 116.

Power of a tone, 59.

Power of an honest character, 71.

Power of beauty, 70.

Power of inward emotion, 168.

Power of mind over body, 38.

Power of real love, 85.

Power of song, 43.

Power of sympathy, 33.

Practical and ideal, 41.

Praise and blame, 52.

Privileged truth-tellers, 68.

Proof of heaven, 43.

Prophecy and revelation, 164.

Pure joy, 108.

Puritan music, 168.

Quiet children, 107.

Reaction of harshness, 49.

Reading only for amusement, 161.

Real conversation, 104.

Real love, 62.

Real music, 167.

Recreation, 121.

Regret, 23.

Relation of age to youth, 72.

Religious development, 185.

Religious instruction at home, 124.

Rembrandt and Hawthorne, 166.

Repression, 5, 17, 87, 117, 179.

Reproach, 51.

Reserve, 91.

Reserve not understood, 62.

Restrictions of the body on the soul, 2.

Responsibility, 11.

Reverence the basis of faith, 88.

Righteousness through repentance, 82.

Right side of human nature, 81.

Romance, 158.

Rough exterior, 176.

Rubens and Shakespeare, 166.

Sacred music, 162.

Saintliness, 25.

Scepticism, 60.

’Scuses, 73.

Seeing and feeling, 47.

Seeing the bright side, 48.

Self-deception, 1, 68.

Self-forgetfulness, 40.

Self-ignorance, 31.

Selfish love, 58.

Selfishness, 100.

Self-sacrifice, 39.

Selling their disadvantages, 183.

Sensitive natures, 110.

Sensitiveness to blame, 55.

Shadow, 46.

Shyness of love, 64.

Silence of deep emotion, 37.

Silent companionship, 15.

Silent influence, 127.

Simple honesty vs. worldliness, 56.

Simplicity, 114.

Sincerity and courtesy, 189.

Sorrow an educator, 38.

Sorrow a preparation for love, 34.

Soul-absorption, 2.

Soul-communion, 1.

Soul-growth, 12.

Soul-language, 78.

Soul-relation, 18.

Soul-striving, 46.

Speaking as a friend, 73.

Starting right, 128.

Starved faculties, 130.

Streaked men, 74.

Strength of despair, 39.

Struggling for higher things, 14.

Sublimity in nature, 148.

Suffering in silence, 44.

Summer rain, 155.

Summer studies, 156.

Sunshine of the heart, 35.

Superiority, 27.

Superstition, 40.

Suppression, 101.

Sweetness, 92.

Sympathy, 1, 18, 27, 31, 33.

Sympathy through sorrow, 7.

Tact, 93.

Taught by suffering, 29.

Teachings of suffering, 25.

The artist as prophet, 165.

The artist’s mission, 163.

The art of home-making, 96.

The Bible, 161.

The brook in winter, 137.

The calm of God’s love, 53.

The child as teacher, 112.

The company room, 188.

The curfew, 187.

The divine ideal, 10.

The do-nothing, 176.

The education of the parent, 122.

The effect of Christianity, 167.

The farmhouse, 182.

The Germans, 190.

The human soul, 41.

The ideal and the practical, 9.

The kitchen, 171.

The kitchen fireplace, 186.

The lesson of faith, 32.

The morning star, 141.

The mother in every woman, 89.

The mysterious in nature, 146.

The negro love of beauty, 72.

The New England wife-mother, 100.

The object of life, 30.

The odd one, 105.

The oleander, 143.

The reserve power of quietness, 91.

The right side and the wrong, 144.

The right way to study, 128.

The Sabbath, 179.

The sea, 134.

The spirit within, 53.

The strongest passions, 35.

The study of a new language, 161.

The summit of Vesuvius, 140.

The sunrise, 135.

The turning-point in life, 128.

The turn of the tide, 188.

The universal book, 164.

The world’s injustice, 57.

Throwing away happiness, 64.

Too much heart, 68.

Transient uplifting, 36.

Transition periods, 43.

Trees in winter, 138.

True beauty, 101.

True courage, 91.

True heroism, 39.

True greatness, 130.

Trust, 33.

Truth told by an enemy, 132.

«Поворот», 103.

Two kinds of frankness, 69.

Unacknowledged motives, 32.

Unconscious heart-thrusts, 5.

Undercurrent, 10.

Unintended hurts, 61.

Unity in conflict, 16.

Unity in prayer, 7.

Unperverted taste, 114.

Unseen dangers, 109.

Unsuspected danger, 79.

Unsuspected influence, 11.

Use of a chatterbox, 74.

Using knowledge, 89.

Value of ready expression, 75.

Value of truth, 133.

Want of sympathy in nature, 134.

Warning for mothers, 65.

What girls should be taught, 125.

«Что нам делать с Чарли?» 128.

Will-power, 57.

Winged and walking spirits, 6.

Winter clouds, 139.

Winter, North and South, 143.

Wit, 75.

Woman and Christianity, 104.

Woman as a gospel, 84.

Woman ennobled by man’s love, 85.

Woman feels; man reasons, 4.

Woman’s instinctive silence, 87.

Woman’s life within, 92.

Woman’s mission, 104.

Woman’s moral influence, 99.

Woman’s nature, 89.

Woman’s spiritual power, 103.

Woman’s veneration, 86.

World conflicts, 37.

Yankee grit, 184.

ТЕКСТ И СТИХ

НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ ГОДА.

Отрывки из Священного Писания и параллельные подборки из сочинений Джона Гринлифа Уиттиера, составленные Гертрудой У. Картленд. В изящном переплете из ткани. 32mo, 75 центов.

Эта маленькая книга полезных отрывков на каждый день состоит из стиха из Библии и строфы аналогичного характера из произведений мистера Уиттиера, расположенных вместе. Дух поэзии мистера Уиттиера делает это сочетание совершенно гармоничным, и маленькая книга предоставляет серию стимулирующих и утешительных мыслей на весь год.

Рассчитана на то, чтобы дать силу и утешение широкому кругу читателей и увеличить число поклонников поэта. — The Nation (Нью-Йорк).

Очень мило, очень умело сделано, и успех, которым авторша может гордиться. — The Churchman (Нью-Йорк).

ПЯТЬ ИЗЫСКАННЫХ КНИГ ДЛЯ ДНЕЙ РОЖДЕНИЯ

Из сочинений Эмерсона, Холмса, Лонгфелло, Лоуэлла и Уиттиера.

Эти книги для дней рождения отличаются высоким уровнем совершенства. Самые яркие и красивые отрывки из стихов и прозаических произведений этих пяти выдающихся писателей расположены на левых страницах. На правых страницах приведены имена выдающихся людей, родившихся в тот же день, и записи о памятных событиях, произошедших в тот же день. Под каждой датой оставлено пустое место. Каждая из книг имеет портрет автора и двенадцать иллюстраций.

Цена книг для дней рождения в ткани — 1,00 доллар каждая, в гибкой коже тюленя — 2,50 доллара.

⁂ Продается всеми книготорговцами. Отправляется по почте, с предоплатой, по получении цены издателями,

HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY,

Бостон и Нью-Йорк.

Знаки на каждый день.

Календарь мысли. Составлен Люси Ларком, редактором «Дыхания лучшей жизни» и др. 16mo, 1,00 доллар.

Она стремится дать некоторые из самых пробуждающих и вдохновляющих слов великих и добрых людей всех времен и содержит цитаты из Браунинга и Филиппса Брукса, из Робертсона, Чаннинга и Фенелона. Автор достаточно католична, чтобы включить подборки из Джеймса Мартино и Ньюмана, и особенно удачно нашла новые цитаты как в прозе, так и в стихах для своего маленького тома. — Boston Transcript.

Книга молитвенных мыслей для ежедневного использования, гораздо более высокого порядка, чем обычные. — New York Evening Post.

Цветы и плоды

Из сочинений Гарриет Бичер-Стоу. 16mo, 1,00 доллар.

Эта маленькая книга была подготовлена с большим умом и заботой и включает большое количество ярких и цитируемых отрывков из различных произведений миссис Стоу. Они образуют книгу весьма замечательного разнообразия, восхитительную для коротких моментов досуга. Боковые заголовки вставлены в текст для каждой цитаты, так что можно с первого взгляда увидеть, каков предмет каждой из подборок.

После полудня.

Отобрано и отредактировано Маргарет Э. Уайт. 16mo, 1,00 доллар.

Книга, содержащая отрывки, призванные добавить солнечного света и комфорта в послеполуденное время жизни. Подборки взяты из многочисленных авторов, широко различающихся школ литературы и религии, но приведены в гармонию духом радостного принятия особых благословений, которые приносят наступающие годы, и признанием того факта, что, хотя некоторые бремена и немощи могут сопровождать эти годы, все же они являются, или, по крайней мере, могут быть, полными радости, приятных воспоминаний и безмятежной надежды.

⁂ Продается всеми книготорговцами. Отправляется по почте, с предоплатой, по получении цены издателями,

HOUGHTON, MIFFLIN AND COMPANY,

Бостон и Нью-Йорк.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: Указатель не проверялся на правильность алфавитного порядка или правильность ссылок на страницы. Очевидные опечатки и ошибки пунктуации были исправлены после тщательного сравнения с другими вхождениями в тексте и консультации с внешними источниками, включая цитируемые тексты. Некоторые дефисы в словах были молча удалены, некоторые добавлены, когда в оригинальной книге было найдено преобладающее предпочтение. Опечатки в тексте, а также непоследовательное или архаичное использование были сохранены.