Переведено с издания Уильяма Блэквуда и сыновей 1887 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@coventry.ac.uk

МОДНАЯ ФИЛОСОФИЯ И ДРУГИЕ ОЧЕРКИ

ЛОУРЕНСА ОЛИФАНТА

АВТОРА «ПИККАДИЛЛИ», «ALTIORA PETO», «МАСОЛЛАМА» И ДР.

УИЛЬЯМ БЛЭКВУД И СЫНОВЬЯ ЭДИНБУРГ И ЛОНДОН MDCCCLXXXVII

ЦЕНА ОДИН ШИЛЛИНГ

ПРЕДИСЛОВИЕ.

То, что путешествие по железной дороге, как правило, не располагает к серьезным размышлениям, можно справедливо заключить по ассортименту литературы, выставленной на книжных прилавках станций. Поэтому я воздержался от каких-либо попыток возбудить мыслительные способности читателя, за исключением первого и третьего из прилагаемых очерков, да и в них я лишь рискнул предложить идеи, полную значимость и глубину которых ему предстоит оценить и развить самостоятельно, исходя из его собственного склада ума, тем более что они затрагивают определенное направление исследований, ставшее в последнее время популярным.

Я должен выразить свою благодарность редактору «Nineteenth Century Review» за любезное разрешение, предоставленное мне для перепечатки «Сестер из Тибета»; и я пользуюсь представившейся возможностью, чтобы развеять впечатление, которое, к моему удивлению, сложилось у многочисленных корреспондентов, писавших мне, будто эта статья содержит описание моего личного опыта. Сатира была навеяна трудом автора, в искренности которого я не сомневаюсь и к мотивам которого питаю глубочайшее уважение, и имела целью указать на то, что представляется мне ущербной моралью, с альтруистической и практической точек зрения, системы, главным представителем которой в этой стране он является и которая под названием «Эзотерический буддизм» все еще, по-видимому, обладает некоторой притягательностью для определенного круга умов.

Остальные статьи первоначально появились в «Blackwood’s Magazine», и я хотел бы выразить признательность моим издателям за их обычную любезность, позволившую мне переиздать их в таком виде.

Клуб «Атенеум», январь 1887 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

Модная философия; Невеста разбойника: повесть из жизни Южной Италии; Сестры из Тибета; Адольф: комедия сродства

МОДНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Место действия — лондонская гостиная. Время — 5 часов вечера.

В одном углу комнаты — приспособления для послеобеденного чая, в другом на кушетке — леди Фриттерли. Объявляют достопочтенную миссис Оллмэш.

Леди Фриттерли. Как это мило с вашей стороны, дорогая, что вы пришли, да еще так рано! У меня будет много интересных людей, и мы собираемся обсудить религию будущего.

Миссис Оллмэш. Как восхитительно! Я так жажду чего-то более существенного, чем теологии прошлого! Становится совершенно непонятно, чему учить своих детей: мои уже достаточно взрослые, чтобы понимать такие вещи, и нужно же их чему-то учить. Я как раз говорила об этом вчера вечером с очаровательным профессором Гермселлом.

Леди Фриттерли. Что ж, надеюсь, он скоро придет, так что вы сможете продолжить беседу. Еще будет мистер Колдвейт, знаменитый позитивист; и мистер Фассл, который пишет те восхитительные статьи о доисторической эстетической эволюции; и мистер Дригалл, выдающийся теософ, чьи рассказы об эзотерическом буддизме просто необыкновенны, и который обещал привести ходжу — интереснейший моральный экземпляр, дорогая, — который только что прибыл из Бомбея; и лорд Фондлтон.

Миссис Оллмэш. Лорд Фондлтон! Не знала, что он интересуется такими предметами.

Леди Фриттерли. Он говорит, что интересуется, дорогая; между нами — но это, разумеется, строго entre nous — мне кажется, что это я его интересую: но я поощряю его, беднягу; это может отвлечь его от той бесполезной жизни, которую он ведет, и обратить его мысли к более высоким материям. О, я чуть не забыла — еще будет моя новая красавица!

Миссис Оллмэш. Ваша новая красавица!

Леди Фриттерли. Да; если бы вы могли пообедать со мной на днях, вы бы ее встретили. У меня был такой идеальный маленький обед. Только подумайте! Поэт, актер, журналист, художник, остроумец и новая красавица. Я расскажу вам, как я ее нашла. Она сейчас принадлежит, по сути, леди Ислингтон и мне; но, конечно, теперь, когда мы ее вывели в свет, все остальные на нее набросятся. Мы обнаружили, что обе должны нанести визит этой вульгарной выскочке, миссис Хаундсли, и поехали туда вместе — потому что я всегда считаю, что вдвоем скучать легче, чем одной, — как вдруг перед нами предстало самое совершенное видение, которое вы когда-либо видели: платье в стиле старых мастеров, огромный узор, широкие поля шляпы, обрамляющие лицо, внутри — богатые каштановые волосы, а само лицо — просто совершенство. Ну, знаете, оказалось, что она не из высшего общества — ее муж всего лишь клерк в банке Берли; но мы обе настояли на знакомстве с ней — ведь, видите ли, дорогая, нет никаких сомнений, она — готовая красавица. Та же мысль пришла в голову леди Ислингтон, так что мы договорились по дороге домой, что выведем ее в свет. В результате она была в Ислингтон-хаусе во вторник, а ко мне пришла в четверг, и оба раза произвела настоящий фурор; так что теперь она вполне вошла в круг.

Миссис Оллмэш. Как вы удивительно умны и удачливы, дорогая! Как ее зовут?

Леди Фриттерли. Миссис Глоринг.

Миссис Оллмэш. О да; все говорили о ней вчера вечером у герцогини. Умираю от желания увидеть ее; но говорят, что она довольно глупа.

Леди Фриттерли. Чистая злоба и зависть. И это то, как светские христианки соблюдают заповедь своей религии и любят ближних своих, как самих себя.

[Объявляют лорда Фондлтона в сопровождении незнакомца.

Лорд Фондлтон. Как поживаете, леди Фриттерли? Уверен, вы извините меня за то, что я взял на себя смелость представить вам мистера Ролстоуна, моего очень старого друга; он только что вернулся в Англию после стольких лет отсутствия, что стал в Лондоне совсем чужим.

[Леди Фриттерли «в восторге». Остальные гости прибывают один за другим.

Миссис Оллмэш. Дорогой мистер Гермселл, я как раз рассказывала леди Фриттерли, какой интересный разговор у нас был вчера вечером, когда его, к сожалению, прервали. Я буду очень рада, если вы объясните сейчас подробнее то, о чем говорили. Уверена, всем будет интересно.

Леди Фриттерли. О, пожалуйста, мистер Гермселл; это было бы так мило с вашей стороны. А мистер Дригалл, не попросите ли вы ходжу...

Мистер Дригалл. Моего друга зовут Али Сейид, леди Фриттерли.

Леди Фриттерли. Прошу прощения за мою глупость, мистер Эллисайд, присаживайтесь поближе ко мне. Лорд Фондлтон, найдите стул для миссис Глоринг.

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Кто наш черный друг?

Миссис Глоринг. Уверена, не знаю. Кажется, леди Фриттерли назвала его «коджером».

Лорд Фондлтон. А, он выглядит как таковой — и притом довольно странный, как говорят наши американские кузены.

Миссис Глоринг. Тсс! Мистер Гермселл собирается начать.

Мистер Гермселл. Миссис Оллмэш спросила меня вчера вечером, направлены ли мои мысли на тему, которая сейчас занимает так много умов в отношении религии будущего, и я рискнул сказать ей, что она содержится в обобщенной целесообразности прошлого.

Мистер Фассл. Прошу прощения, но религия будущего должна быть результатом эволюционного процесса, и я не вижу, как обобщения целесообразности прошлого могут помочь эволюции человечества.

Гермселл. Они проливают на нее свет; и изучение эволюционного процесса до сих пор учит нас тому, как мы можем эволюционировать в будущем. Например, вам достаточно представить эволюцию как разделенную на моральную, астрономическую, геологическую, биологическую, психологическую, социологическую, эстетическую и так далее, и вы обнаружите, что всегда происходит эволюция частей, на которые она делится, и что, следовательно, существует лишь одна эволюция, происходящая везде одинаковым образом. Задача науки заключалась не в расширении нашего опыта, ибо это невозможно, а в его систематизации; и в этой систематизации будет найдена религия, которую мы ищем.

Дригалл. Могу я спросить, почему вы считаете невозможным расширение нашего опыта?

Гермселл. Потому что он сам определил свои границы. Совокупный опыт человечества, насколько позволяют судить самые ранние записи, ограничен законами, природа которых была установлена: невозможно выйти за их пределы, не нарушив выводов, к которым пришла позитивная наука.

Дригалл. Мне легче понять, что выводы, к которым пришли ученые, могут быть ограничены, чем то, что опыт человечества должен быть ограничен этими выводами; но я не могу понять, почему эти философы должны отрицать существование определенных человеческих способностей только потому, что они сами ими не обладают. Думаю, я знаю одного риши, который может вызвать такие переживания, что все их выводы разлетятся в прах, и вся система, построенная на них, рухнет.

Миссис Глоринг [в сторону лорда Фондлтона]. Прошу вас, лорд Фондлтон, не скажете ли, кто такой риши?

Лорд Фондлтон. Человек, который достиг высших состояний, знаете ли — то, что, как я слышал, мистер Дригалл назвал на днях трансценденталистом, что бы это ни значило. Я сам не очень разбираюсь в этих вопросах, но полагаю, что это своего рода эволюционировавший «коджер».

Миссис Оллмэш. О, как ужасно интересно! Дорогой мистер Дригалл, расскажите нам о некоторых необыкновенных вещах, которые может делать риши.

Дригалл. Если вы все будете внимательно слушать, и если мистер Гермселл будет так любезен, что несколько изменит предвзятое отношение, свойственное всем людям науки, вы услышите его так же ясно, как я в этот момент, когда он бьет в там-там в своей хижине в Гималаях.

[Мистер Гермселл нетерпеливо встает и отходит в другой конец задней гостиной.

Дригалл [бросая на него сострадательный взгляд]. Пожалуй, так будет лучше. А теперь, пожалуйста, леди Фриттерли, я должен попросить у всех нескольких минут глубочайшего молчания. Вы услышите звук не как доносящийся издалека, а скорее как приглушенную дробь внутри вашей головы, едва заметную поначалу, а затем ее громкость будет постепенно нарастать.

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Вчера вечером плохое шампанское вызвало у меня в голове то же самое явление.

Леди Фриттерли [строго]. Тсс! Лорд Фондлтон.

[На несколько минут воцаряется мертвая тишина.

Миссис Глоринг [взволнованно]. О, я слышу! Это похоже на дятла внутри головы.

Дригалл. Ни слова, дорогая мадам, если можно.

Леди Фриттерли [после долгой паузы]. Мне кажется, я слышу что-то очень слабое; вот оно — бум, бум, бум — в глубине моей барабанной перепонки.

Лорд Фондлтон. Это не похоже на дятла.

Миссис Глоринг. Нет; мне это больше напоминает тик-тик-тик.

Миссис Оллмэш. Как утомительно! Я ничего не слышу. Полагаю, это из-за грохота экипажей.

Лорд Фондлтон [шепчет миссис Глоринг]. Я слышу что-то внутри себя; знаете что?

Миссис Глоринг. Нет, что?

Лорд Фондлтон. Биение собственного сердца. Не догадываетесь, для кого?

Миссис Глоринг. Нет. Может быть, риши заставляет его биться.

Лорд Фондлтон. Дорогая миссис Глоринг, вы и есть тот риши, для которого...

Миссис Глоринг. Тсс!

Леди Фриттерли. Вот, становится громче, как далекая артиллерия, и все же так близко. О, мистер Дригалл, каким удивительным человеком должен быть этот риши!

Дригалл. Да; он знал, что в этот час сегодня мне понадобится иллюстрация его силы, и он любезно предоставляет нам ее. Это опыт, который, я думаю, нашему другу вон там [глядя в сторону мистера Гермселла] было бы трудно классифицировать.

Гермселл. Фассл, будьте добры, подойдите сюда на минутку — [указывает на женщину, выбивающую ковер во дворе соседнего дома]. Это и есть тот там-там в Гималаях, который они слушают.

Фассл. Ну, знаете, я не совсем уверен. Я определенно ощущал некое внутреннее слышание чего-то, когда вы меня позвали, и это было не то; как будто у меня в голове были струны скрипки, и кто-то начал на них играть.

Гермселл. Струны скрипки, говорите — скорее, скрипичные палки. Удивлен, что такой разумный человек, как вы, слушает такую чепуху.

Фассл [раздраженно]. Гораздо большая чепуха — говорить мне, что я не слышу того, что я слышу, чем мне слышать то, чего вы не можете слышать. Вы можете быть глухим, в то время как мой слух, возможно, эволюционирует. Вы слышите, что лорд Фондлтон говорит миссис Глоринг в этот момент?

Гермселл. Нет, и не хочу.

Фассл. А, вот в чем дело. Вы не хотите слышать ничего, чего не хотите. А я могу, и он не должен этого говорить; посмотрите, как она краснеет. О, я забыл, что вы близоруки. Ну вот, видите, я могу слышать дальше вас и видеть дальше вас. Почему вы должны ограничивать эволюцию чувств и говорить, что ни один человек в будущем никогда не сможет слышать или видеть дальше, чем люди в прошлом? Как вы смеете, сэр, с вашими несовершенными способностями и вашим поверхностным методом исследования, который может охватить лишь бесконечно малый период существования этой планеты, осмеливаться ограничивать потенциал тех законов, которые уже превратили нас из асцидий в людей и которые могут так же легко развить в нас способность слышать там-тамы в Гималаях, пока мы сидим здесь, как и ту членораздельную речь или разумное мышление, которыми, благодаря их действию, мы теперь обладаем?

Гермселл. Прошу прощения, вы ими не обладаете, мистер Фассл.

Леди Фриттерли. Мистер Фассл, могу я попросить вас отнести эту чашку чая миссис Оллмэш? Мистер Гермселл, было бы очень мило с вашей стороны подать миссис Глоринг пирожное.

Фассл [с яростью]. Мы продолжим этот разговор в «Минерве».

Миссис Оллмэш [в сторону ходжи]. О, мистер Эллисайд, я так рада слышать, что вы так прекрасно говорите по-английски! Я хочу, чтобы вы рассказали мне все о вашей религии; возможно, это поможет нам, знаете ли, найти религию будущего, которой мы все так жаждем. И я так интересуюсь восточными религиями! В них есть что-то такое очаровательно живописное. Я просто обожаю эти милые старые шастры, веды и пураны; в них столько прекрасных вещей, знаете ли.

Али Сейид. Я знаю так же мало, мадам, об индийских книгах, которые вы упоминаете, как и о Библии, о которой я всегда слышал, что это очень хорошая книга, содержащая также много прекрасного. Я ни индуист, ни буддист — на самом деле, мне запрещено моей религией говорить вам точно, кто я.

Миссис Оллмэш. Но я никому не скажу, если вы доверитесь мне. О, эта тайна так восхитительно вкусна! Кто знает, может быть, вы могли бы обратить меня в свою веру?

Али Сейид [с восхищенным взглядом]. Мадам, вы были бы призом, который стоит того, чтобы его завоевать, что вы почти искушаете меня. Первый из наших секретов заключается в том, что мы — все для всех, пока не будем вполне уверены в симпатии слушателя; тогда мы делаем шаг дальше.

Миссис Оллмэш. Как это мудро! И как непохоже на систему, принятую у христиан! Вы можете быть уверены в моей самой полной симпатии.

Али Сейид. Следующий принцип — но это глубокая тайна, которую вы должны обещать не повторять — это отказ от всех твердых правил религии или морали. На самом деле совершенно неважно, что вы делаете: внутреннее расположение — единственное, что имеет хоть какую-то ценность. Теперь, насколько я понимаю, вы уже избавились от религии, иначе вы бы не искали новую; все, что вам нужно сделать, — это избавиться от морали, и дело в шляпе.

Миссис Оллмэш [с выражением ужаса и тревоги]. Да, вот где я бы оказалась. О, мистер Эллисайд, какой вы ужасный человек! Кто начал такую необыкновенную доктрину?

Али Сейид. Что ж, его звали Хасан ибн Саббах — более известный среди западных людей как «Старец горы». Его последователи, благодаря значению, которое они придавали убийству как средству исправления, были известны под именем «ассасинов».

Миссис Оллмэш. О, боже мой!

Леди Фриттерли. Моя дорогая Луиза, что случилось? Вы выглядите совсем напуганной.

Али Сейид. Миссис Оллмэш немного встревожена, потому что я предложил новую мораль для будущего, так же как и новую религию.

Мистер Колдвейт. Прошу прощения; но в дискуссиях такого рода я считаю крайне важным, чтобы мы четко понимали значения терминов, которые используем. Я отрицаю, что существует какая-либо разница между религией и моралью. То, что такое различие существует в умах людей, объясняется тем, что догма неразрывно связана с религией. Если вы исключите догму, из чего будет состоять религия, как не из морали? Замените любовь к Человечеству любовью к Непознаваемому — которое является объектом поклонения мистера Гермселла; или Божеству, которое является объектом поклонения большинства человечества, — и вы получите стимул к морали, которого будет достаточно для всех человеческих нужд. Именно в этой великой эмоции, как мне кажется, вы найдете одновременно и религию, и мораль будущего.

Гермселл. Из какого источника вы черпаете силу, которая позволяет вам любить человечество с такой преданностью, что она должна поднять ваш нынешний моральный уровень?

Колдвейт. Из самого человечества. Я не собираюсь попадаться в ловушку, черпая ее из какого-либо непознаваемого источника; любовь к человечеству, будь то человечество как существующее или когда оно поглощается смертью в общую массу, постоянно порождает сама себя.

Миссис Оллмэш. Тогда она должна производить себя из того, что было там раньше; следовательно, это должна быть та же самая любовь, которая продолжает ходить по кругу.

Лорд Фондлтон. Своего рода круговая любовь, по сути. Я часто чувствовал ее: но не считал правильным поощрять ее.

Леди Фриттерли. Лорд Фондлтон, как вы можете быть таким глупым? Не обращайте на него внимания, мистер Колдвейт. Признаюсь, я все еще не вижу, как вы можете получить более высокую любовь из человечества, чем та, которая уже есть в нем, если только вы не собираетесь искать для нее какой-то другой источник.

Колдвейт. Почему, разве она не может эволюционировать из самой себя?

Гермселл. Как она может эволюционировать без движущей силы позади нее? Это слишком очевидная абсурдность, чтобы нуждаться в аргументах. Вы не можете установить пределы происхождения силы, так же как не можете уничтожить ее постоянство.

Лорд Фондлтон [в сторону]. Мне это кажется одной из тех вещей, которые никто не может понять.

Гермселл. Все, что можно сказать об этом, — это то, что это обусловленный эффект необусловленной причины. То, что никакая идея или чувство не возникает иначе, как в результате какой-то физической силы, затраченной на их производство, быстро становится общим местом науки; и всякий, кто должным образом взвесит доказательства, увидит, что ничто, кроме подавляющей предвзятости в пользу заранее сформированной теории, не может объяснить ее непринятие. Думаю, мой друг мистер Герберт Спенсер доказал это убедительно.

Колдвейт. Прошу прощения; правильно ли я вас понял, что мыслительный процесс, который позволил мистеру Спенсеру разработать свою систему философии, или та глубокая эмоция, которая находит свое выражение в любви к человечеству, являются результатом только физической силы?

Гермселл. Он сам так говорит, а ему виднее. Вся его система философии — не что иное, как результат высвобождения определенных сил, вызванных химическими реакциями в мозгу.

Дригалл. Тогда, если я правильно вас понял, если бы химические изменения, происходившие в течение последних нескольких лет в его мозгу, высвободили другой набор сил, мы получили бы совсем другую философию.

Гермселл. Химические изменения в таком случае были бы другими.

Дригалл. Но изменения должны быть вызваны силами, действующими на них.

Гермселл. Точно: сила, имеющая источник в Непознаваемом, производит определенное химическое действие в мозгу, посредством которого она преобразуется в мысль или эмоцию, в любовь или философию, в искусство или религию, в зависимости от обстоятельств: какова будет природа этой любви или философии, искусства или религии, зависит исключительно от характера химического изменения.

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Я чувствую, как самые восхитительные химические изменения происходят сейчас в моем мозгу, дорогая миссис Глоринг. Могу я объяснить вам изысканную природу сил, которые высвобождаются и которые производят эмоции самого нежного характера.

Леди Фриттерли [резко]. Что вы говорите, лорд Фондлтон?

Лорд Фондлтон. Гм... я говорил... гм... я говорил, что скоро какой-нибудь янки изобретет паровые мыслительные мельницы и гальванические любовные батареи. Сколько бы это сэкономило износа! Я бы ходил, обвешанный электрическими любовными проводами, на которых играла бы эта сила.

Фассл. Думаю, этот вопрос требует прояснения, мистер Гермселл. Почему бы вам не написать книгу о ментальной и эмоциональной физике?

Мистер Ролстоун. Я рискнул бы с большой робостью заметить, что путаница, как мне кажется, возникает из-за ограничения, которое мы придаем значению используемого слова. Может быть совершенно верно, что никакая идея или эмоция не может существовать иначе, как в результате физической силы; но также верно и то, что ее эффект должен быть обусловлен качеством силы. Существует такая же широкая разница между физическими силами, действующими в мозгу и порождающими идеи, и теми, которые приводят в движение паровой двигатель, как между разумом и материей, как их принято определять. И то, и другое, как признает мистер Гермселл, являются обусловленными проявлениями силы; но первое содержит жизненный элемент в своем динамизме, которого нет у второго. Вы можете прикладывать сколько угодно физической силы с помощью гальванической батареи к мертвому мозгу, но вы не сможете выбить из него идею; и эта жизненная сила, хотя она и является «обусловленной силой», подобно свету и теплу, отличается в своем способе проявления от любого другого проявления силы даже больше, чем они друг от друга, тем, что она обладает присущим ей потенциалом, которого у них нет, и именно этот потенциал создает эмоции и порождает идеи. Ошибка, лежащая в основе всей этой системы философии, содержится в предположении, что в природе существует только один вид физической силы.

Гермселл. Больше нет. Почему, мистер Спенсер говорит, что закон метаморфозы, который действует среди физических сил, действует в равной степени между ними и ментальными силами; но заметьте, к какому великому выводу он приходит? Я случайно помню этот отрывок: «Как происходит эта метаморфоза; как сила, существующая как движение, тепло или свет, может стать способом сознания; как возможно, чтобы воздушные вибрации порождали ощущение, которое мы называем звуком; или чтобы силы, высвобожденные химическими изменениями в мозгу, давали начало эмоции — это тайны, которые невозможно постичь».

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Какой удобный способ выйти из затруднительного положения!

Дригалл. Конечно, если вы признаете такое грубое невежество в отношении того, как возможно, чтобы воздушные вибрации «порождали ощущение, которое мы называем звуком», я не удивлен, что вы не слышите там-там в Гималаях, который мы только что слушали. Если бы вы знали немного больше об астральном законе, по которому могут генерироваться воздушные вибрации, вы бы не называли невозможными вещи, которые сами признаете непостижимыми тайнами. Если это непостижимая тайна, как звук проецируется на милю, почему вы отказываетесь признать возможность его проецирования на две, или двести, или две тысячи? Согласно законам, которые управляют тайнами, которые, как вы говорите, непостижимы, если тайна непостижима, то и закон тоже, и вы не имеете права ограничивать его действие.

Ролстоун. Возвращаясь к вопросу о возможном различии в существенных или неотъемлемых качествах динамических или физических сил. Нет ничего в этой гипотезе, что нельзя было бы разумно предположить и проверить экспериментом; и прежде чем кто-либо получит право утверждать, что в природе существует только одно качество физической силы, которое, подвергаясь трансформации и метаморфозе, объясняет все ее явления, я имею право спросить, была ли гипотеза о том, что может существовать другое, экспериментально проверена. Тогда придет время мне принять вывод, что существует только одна, и что это непостижимая тайна, как эта одна сила может выполнять все приписываемые ей функции.

Гермселл. Я признаю, что силы, называемые жизненными, являются коррелятами сил, называемых физическими, если вы хотите называть это различием; но их характер обусловлен состоянием мозга, и в конечном итоге все сводится к одному и тому же. Вместилищем эмоций, как и мыслей, является мозг, и от его химического состава, от его кровообращения и от других причин, влияющих на этот орган, полностью зависит то, что вы думаете, чувствуете, говорите и делаете. Характеры людей различаются потому, что различаются их мозги, а не потому, что есть какая-то разница в жизненной силе, которая их оживляет.

Ролстоун. Вы с таким же успехом могли бы сказать, что звуки различаются, потому что различаются их воздушные вибрации, но эти вибрации различаются только потому, что сила, действующая на них, заставляет их различаться. Они не порождают мелодии, а передают их. И результат, насколько это касается нашего слуха, зависит от того, что называется акустическими условиями, при которых происходят вибрации. Точно так же мозг не обладает собственной генерирующей функцией; он имеет дело с идеями и эмоциями, проецируемыми на него, и передает их в соответствии с органическими условиями, на которые он может быть затронут в данный момент, независимо от того, производятся ли эти идеи и эмоции внешними стимулами или, как я полагаю, лишь кажутся порожденными самим мозгом. В одном случае мозг вибрирует от прикосновения внешней силы, в другом — от той, что является внутренней и невидимой, точно так же, как воздух, когда он передает звук, видите ли вы причину, которая его производит, или нет; и тайна, которая остается непостижимой, но которую я не признаю непостижимой, пока кто-то не попытается ее постичь, — это природа этих невидимых сил.

Гермселл. Как бы вы предложили попытаться постичь ее?

Ролстоун. Экспериментом: я не знаю другого способа. Силы, которые порождают эмоции и идеи, должны обладать моральным качеством: следовательно, эксперименты должны быть моральными экспериментами.

Гермселл. Как вы приступаете к экспериментам в моральном плане?

Ролстоун. Поскольку процесс должен быть по необходимости чисто личным, осуществляемым, если позволите так выразиться, в собственном моральном организме, я испытываю некоторую деликатность, пытаясь описать его. На самом деле, леди Фриттерли, если позволите мне сказать, поскольку вся тема, обсуждавшаяся сегодня днем, является самой глубоко торжественной, которая может занять внимание человека, я уклоняюсь от того, чтобы входить в нее так полно, как я сделал бы при других обстоятельствах. Если люди начинают хотеть новую религию, потому что это модно, я рискну предсказать, что они никогда ее не найдут. Если они хотят новую религию, потому что не могут соответствовать моральному стандарту той, что у них есть, тогда я посоветовал бы им искать скорее ту невидимую силу внутри них, которую я пытался описать мистеру Гермселлу, для получения потенциала, который может позволить им достичь его.

Леди Фриттерли. Действительно, мистер Ролстоун, мы все чрезвычайно серьезны. Я никогда не чувствовала себя такой серьезной в своей жизни. Конечно, эта лондонская жизнь должна казаться вам очень легкомысленной; но мы не можем с этим поделать, знаете ли. Мы не можем все уехать и проводить моральные эксперименты, как вы. Мы чувствуем, что должны все стараться как можно больше привнести более серьезный тон в общество. Мы хотим избавиться от эгоизма, и мелочности, и мелких амбиций и зависти, и скандалов, которые происходят. Разве не так, Луиза, дорогая? И вы не можете представить, как я благодарна лорду Фондлтону за то, что он доставил мне удовольствие познакомиться с вами. Надеюсь, я буду часто видеть вас; уверена, вы принесете нам всем много пользы. Вы всегда найдете меня дома по воскресеньям в это время.

Миссис Оллмэш. Так освежающе встретить кого-то, кто полон информации и серьезности, как вы, в этом порочном, изнуренном Лондоне. Пожалуйста, продолжайте, мистер Ролстоун; то, что вы говорили, было так интересно. Вы действительно экспериментировали на своем собственном моральном организме? Как это слишком необыкновенно!

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Клянусь Юпитером! Я понятия не имел, что старина Ролстоун может проявить себя в этом ключе. Он — настоящая темная лошадка. Я бы никогда не заподозрил этого. Он будет первым фаворитом в Лондоне в этом сезоне и выиграет с легкостью.

Колдвейт. Вы извините меня, мистер Ролстоун, но я действительно заинтересован, и я действительно серьезен. Не из праздного любопытства я ждал, чтобы услышать ваш ответ на вопрос мистера Гермселла о природе морального эксперимента, необходимого для проверки характера этой невидимой силы.

Ролстоун. Я могу только сказать, что любой эксперимент, который имеет дело с аффективной и эмоциональной частью человеческой природы, должен быть крайне болезненным. Действительно, есть только один мотив, который побудил бы человека подвергнуться испытаниям, страданиям, жертвам и ордалиям, которые он влечет за собой, — и это тот, в котором вы будете сочувствовать: это надежда на то, что человечество может выиграть от результата усилий человека. Действительно, любой более низкий мотив, чем этот, испортил бы их. Я рискну заявить мистеру Гермселлу, который так скептически относится к существованию любого другого качества в этой силе, которую он может постичь лишь настолько, чтобы знать, что она физическая, что я подвергну его курсу экспериментов, которые причинят ему больше острых моральных страданий, чем его мозг мог бы вынести, если бы он не поддерживался силой, которая, посредством этого экспериментального процесса, раскроет атрибуты, содержащиеся в ней, о которых не мечталось в его философии.

Гермселл. Я не сомневаюсь, что вы могли бы напрячь мой разум до такой степени, что он стал бы достаточно слабым, чтобы поверить во что угодно, даже в ваши фантастические теории. Спасибо, я предпочел бы продолжать экспериментировать со своим собственным микроскопом и щипцами, чем позволить вам экспериментировать либо над моими чувствами, либо над моим мозгом.

Фассл [в сторону мистера Ролстоуна]. Вы не смогли бы ничего из них сделать, даже если бы он согласился — первые не существуют, а вторые — просто замазка — но я вполне понимаю ваше желание начать in corpore vili.

Лорд Фондлтон [в сторону миссис Глоринг]. Позвольте мне свободно предложить вам свои чувства как особенно подходящие для экспериментов такого рода.

Ролстоун. Мне всегда казалось странным, что люди науки, которые не уклоняются от проверки, например, ценности ядов или природы болезней, героически подвергая свои собственные внешние организмы их действию, должны уклоняться от экспериментов над той существенной, если не отдаленной, оживляющей силой, которой можно достичь только моральным экспериментом, и расстройство в которой порождает не только моральную нечистоплотность и ментальное отчуждение, но и физическую болезнь.

Фассл. Таким образом, человек может умереть от апоплексии, вызванной приступом гнева. Вылечите его характер, и вы уменьшите опасность апоплексии; это, я полагаю, иллюстрация того, что вы имеете в виду.

Ролстоун. В своем самом внешнем применении — да; вопрос в том, откуда берется его дурной характер и является ли он, как утверждал бы мистер Гермселл, полностью обусловленным его церебральным состоянием, а не моральными качествами, присущими силе, которая, действуя на специфические церебральные условия, заставляет характер одного человека отличаться от другого. Это не высвобожденная сила порождает характер. Для этого вам нужно зайти дальше, и причина, по которой исследования ограничены в этом направлении, заключается не в том, что невозможно зайти дальше, а в том, что это неизбежно влечет за собой, как я уже сказал, острые личные страдания. Также, поскольку эти эксперименты должны быть чисто личными и включают переживания совершенно нового рода, невозможно обсуждать их, кроме как с теми, кто участвовал в них. Можно было бы с таким же успехом пытаться описать эмоцию любви человеку, чьи чувства никогда не были затронуты. Если я упомянул о них так полно сейчас, то это потому, что они оправдывают меня в утверждении, для которого я не могу предложить иного доказательства, кроме того, которое они предоставили мне лично, что в природе существует сила, обладающая присущим ей духовным потенциалом — я использую слово «духовный» за неимением лучшего, — который способен поднять человечество на более высокий моральный уровень повседневной жизни и действий, чем тот, которого оно достигло до сих пор. Но боюсь, я злоупотребляю вашим терпением, сказав так много.

Леди Фриттерли. О нет, мистер Ролстоун; пожалуйста, продолжайте. Есть что-то такое восхитительно свежее и оригинальное во всем, что вы говорите, я не могу передать, как сильно вы меня интересуете.

Гермселл [в сторону]. Я знаю доярку, столь же свежую и гораздо более оригинальную. [Вслух, глядя на часы.] Благослови меня бог! Уже за шесть, а у меня назначена встреча в клубе в шесть. Так жаль отрываться, дорогая леди Фриттерли. Не могу передать, как я наслаждался интеллектуальным угощением, которое вы мне предоставили.

Леди Фриттерли. Я так благодарна вам за то, что вы пришли. Надеюсь, вы будете часто заглядывать к нам по воскресеньям. Думаю, знаете ли, что эти маленькие беседы очень способствуют развитию.

Гермселл. Вы можете рассчитывать на меня; невозможно представить ничего более интересного. [Бормочет, покидая комнату.] Нет, леди Фриттерли, это последний раз, когда я вхожу в этот дом, за исключением, возможно, обеда. Вы больше не поймаете меня на том, чтобы я стал частью вашей воскресной коллекции зануд и идиотов. Какой невыносимый педант этот Ролстоун!

Фассл [в сторону Дригалла]. Слава богу, эта напыщенная зануда убралась!

Дригалл [в сторону Фассла]. Не знаю, что мне больше не нравится — фарисей науки или фарисей религии.

Ролстоун. Если, таким образом, вы признаете, что человеческий организм не только не может генерировать силу, но что эмоции, которые контролируют тело, в свою очередь генерируются силой, которая находится позади него, и что эта сила зависит для своего проявления от своих собственных особых условий, так же как и от условий ее передающей органической среды, я рискну утверждать, что эксперимент в направлении, которое я предложил, докажет нашему сознанию, что моральное или духовное качество первоначальной вторгающейся силы является чистым, и что степень ее загрязнения в человеческом теле является эффектом наследственных и других органических условий; и вопрос, который встает перед экспериментатором, заключается в том, может ли усилием воли эта же сила быть вызвана для изменения и очищения этих условий. Действительно, само усилие является по своей сути призывом, и если оно сделано без колебаний, оно не преминет встретить отклик. Многое из того, что до сих пор было для искренних искателей непознаваемым, станет познаваемым, и любовь, мистер Колдвейт, более высокая, если это возможно, чем любовь к человечеству, но коррелятивная с ней и неотделимая от нее, будет обнаружена, пробиваясь с непреодолимым потенциалом в те пустые пространства человеческого сердца, которые извечно жаждали более тесного контакта с Великим Источником всей любви и всей силы. Именно в этой попытке отделить любовь к человечеству от ее Автора позитивистская философия потерпела неудачу: это поклонение шелухе без ядра, телу без души; и поэтому она никогда не удовлетворит человеческое стремление. Это стремление всегда одно и то же; оно нуждается, если позволите мне сказать, леди Фриттерли, не в новой религии, чтобы удовлетворить свои требования. Если мир в последнее время начинает чувствовать неудовлетворенность христианством, то не потому, что моральный стандарт, который предлагает эта религия, недостаточно высок для его требований, а потому, что после тысячи восьмисот лет усилий ее последователи полностью не смогли достичь этого стандарта. Христианство кажется неудачей, потому что христиане потерпели неудачу — не смогли понять его применение к повседневной жизни, не смогли воплотить его на практике и искали выхода из кажущейся невозможности сделать это, подавляя его догмами и отвлекая его сферу от этого мира к следующему. Придет время искать новую религию, когда мы преуспеем в буквальном применении этики той, что у нас есть, к социальным и экономическим проблемам повседневной жизни. Не интеллектуальным усилием или научным процессом будет сделано открытие того, как это должно быть сделано, а путем введения в организм новых и неожиданных потенциалов моральной силы, которые до сих пор дремали в природе, ожидая великого призыва утомленного и страдающего человечества. Не может быть более сильного доказательства приближения этой новой силы, предназначенной сделать этику христианства практическим социальным стандартом, чем растущий спрос общества на новую религию. Это нечленораздельное выражение ускоренного человеческого стремления, само по себе доказательство того, что эти новые потенциалы уже шевелят сухие кости христианского мира, и верный залог того, что их приход в ответ на это стремление не заставит себя долго ждать.

Дригалл. Конечно, я полностью не согласен с вами относительно какой-либо такой необходимости в отношении моральных требований мира, существующих сейчас. Вы, должно быть, встречали во время своих путешествий тот более просвещенный и посвященный класс буддистов, с которыми я симпатизирую, которые совершенно безразличны к соображениям такого рода.

Ролстоун. И которые были слишком заняты своими субъективными перспективами в Нирване, чтобы быть затронутыми нуждами земного человечества.

Дригалл. Совершенно верно.

Миссис Оллмэш. А, мистер Эллисайд, боюсь, вы столь же безразличны.

Али Сейид. Я, безусловно, не равнодушен к открытию любой скрытой силы в христианском мире, которая могла бы обуздать его алчность и положить конец эксплуатации и порабощению восточных стран ради продвижения собственных материальных интересов под благовидным предлогом несения благ цивилизации.

Колдуэйт. Вы, несомненно, представили дело в совершенно новом для меня свете, мистер Ролстоун, и поэтому я пока не готов высказать свое мнение. Я хотел бы обсудить с вами эту тему дополнительно в частном порядке.

Ролстоун. Это тема, которую следует обсуждать исключительно в частном порядке.

Миссис Оллмэш. А я бы сказала, мистер Ролстоун, напротив, что это как раз та тема, о которой вам следует написать книгу. Вам было бы столько всего рассказать — все ваши личные эксперименты, знаете ли; ну же, сделайте это.

Фассл. Послушайтесь моего совета, мистер Ролстоун, и не делайте этого. У вас будет очень мало читателей, а те, кто прочтет, будут лишь насмехаться над тем, что они назовут вашими сырыми идеями; и, право, простите меня за прямоту, но я не уверен, что они не будут правы.

Лорд Фондлтон. Я совершенно не согласен с вами, мистер Фассл. Если бы Ролстоун написал книгу, которая положила бы конец всей этой истории с «религией будущего», он заслужил бы благодарность общества. Знаете, мне это уже порядком надоело.

Фассл. Не в том случае, если бы он вместо этого представил скрытую силу, которая перевернула бы все существующие институты и произвела революцию в обществе — а это неизбежно произошло бы, если бы мы все были принуждены буквально принять этику христианства, вместо того чтобы просто исповедовать ее. Помилуйте, одна лишь «Нагорная проповедь», воплощенная в жизнь до последней буквы, привела бы к всеобщему разрушению. Церковь, государство и вся экономическая система, на которой зиждется общество, растаяли бы перед ней, как айсберг под тропическим солнцем. Я не против обсуждения религии будущего как предмета для любопытных умозрительных рассуждений; но, поверьте, нам лучше оставить все как есть. Мне кажется, что нам — по крайней мере тем из нас, кто обеспечен — не на что жаловаться. Давайте доверимся тихим силам эволюции. Посмотрите, как много они в последнее время сделали для нас в вопросах искусства. Что может быть приятнее этого мягкого процесса эстетического развития, который переживают наши высшие способности? С должным уважением к мистеру Ролстоуну, я думаю, что мы гораздо лучше употребим время, совершенствуя свой вкус, нежели копаясь в собственных организмах в надежде обнаружить силы, которые могут позволить нам применить совершенно непрактичную систему морали к обществу, у которого есть все основания быть довольным тем нормальным прогрессом, который оно совершает.

Миссис Глоринг. Право, мистер Ролстоун, я согласна с вами гораздо больше, чем с мистером Фасслом. Я бы хотела пробудить в себе высшую моральную силу, но у меня никогда не хватило бы мужества пройти через все те испытания, о которых вы говорите; я слишком слаба, чтобы пытаться.

Лорд Фондлтон. Конечно, слабы, — и не надо! Вы гораздо милее такая, какая есть. Помилуйте, Ролстоун, вы сделали бы всех женщин невыносимыми, если бы все было по-вашему.

Ролстоун. Не думаю, что для этого есть какие-то немедленные поводы для беспокойства.

Миссис Оллмэш [вставая]. Дорожайшая Августа, боюсь, мне пора бежать: огромное спасибо за такое удовольствие. [Все встают] Миссис Глоринг, мы все были так глубоко увлечены, что едва смогли обменяться парой слов, но я надеюсь, что в этом году мы будем часто видеться. Завтра вечером у меня будет несколько человек; как вы думаете, сможете ли вы выкроить минутку среди своих многочисленных дел? Придут леди Фриттерли и лорд Фондлтон; и, возможно, мистер Драйгалл, вы придете и приведете мистера Эллисайда. Мистер Фассл, я знаю, что ждать вас бесполезно; а мистера Ролстоуна я не осмелюсь пригласить на что-то столь легкомысленное. Но, может быть, вы пообедаете со мной в четверг — вы встретите там несколько родственных душ.

Ролстоун. Благодарю вас, но боюсь, это невозможно, так как завтра я уезжаю из Лондона. Прощайте, леди Фриттерли. Простите меня, совершенно чужого человека, за то, что я так навязчиво поделился с вами своим опытом и осмелился в конце концов предположить, что именно в наших собственных сердцах мы должны искать религию, в которой нуждаемся; ибо разве не сказано: «Царствие Божие внутрь вас есть»?

НЕВЕСТА РАЗБОЙНИКА: ПОВЕСТЬ О ЮЖНОЙ ИТАЛИИ.

Итальянский полуостров в 1859–1861 годах представлял собой особенно заманчивое поле деятельности для пылких натур, жаждущих приключений; и, привлеченный отчасти симпатией к народному движению, а отчасти тем простым желанием, которое придает столько остроты жизни юности — рисковать ею при любой возможности, — я принимал активное участие, главным образом в качестве назойливого наблюдателя, во всех основных событиях тех бурных лет. Весной 1862 года я обнаружил, что дела начинают успокаиваться до степени, грозящей монотонностью; и с окончанием зимних увеселений в Неаполе и закрытием театра Сан-Карло я всерьез подумывал о том, чтобы принять предложение одного знакомого морского офицера, который собирался заняться прорывом блокады и предлагал высадить меня в Конфедеративных Штатах, когда новая вспышка активности разбойничьих банд в Калабрии побудила меня обратить внимание на это направление. Первым вопросом, который мне предстояло обдумать, было то, где я получу больше удовольствия: примкнув к разбойникам или к войскам, занятым их подавлением. Поскольку первые претендовали на политический характер и называли себя патриотическими отрядами, сражающимися за свою Церковь, свою страну и своего Короля — изгнанного монарха Неаполя, — можно было встать на их сторону, не подвергая себя прямо обвинению в бандитизме; но было общеизвестно, что на самом деле банды не заботились ни о Папе, ни об изгнанном Короле, ни об их аннексированной стране, а совершали самые отвратительные злодеяния во имя всех троих с единственной целью — набить свои карманы. Я предвидел не только крайнюю трудность в том, чтобы быть принятым в члены этого братства, тем более что до сих пор меня отождествляли с гарибальдийцами, но и вероятность оказаться скомпрометированным действиями, от которых моя совесть пришла бы в содрогание и за которые моя жизнь, по всей вероятности, поплатилась бы. С другой стороны, я не мог вспомнить ни одного друга среди офицеров берсальеров и кавалерийских полков, занятых тогда охотой на разбойников в Капитанате и Базиликате, к которому я мог бы обратиться с просьбой принять меня в свои ряды.

В этих обстоятельствах я решил довериться воле случая и, вооружившись ранцем, альбомом для рисования и пневматическим ружьем, однажды утром занял место в дилижансе до Фоджи с туманной мыслью подобраться как можно ближе к месту событий и посмотреть, что из этого выйдет. Пневматическое ружье было не столько оружием нападения или защиты, сколько средством знакомства с местными жителями. Оно имело невинный вид довольно толстой трости с маленьким латунным курком; и после обеда я присоединялся к группе, сидевшей перед аптекой, которая по какой-то причине обычно является своего рода клубом под открытым небом в маленьком неаполитанском городке, или заходил в единственное скромное кафе, которым тот мог похвастаться, и рассеянно играл курком. Это, наряду с моей внешностью — ибо как бы я ни старался, я никогда не мог выглядеть как неаполитанец, — непременно привлекало внимание, и кто-нибудь посмелее остальных брал на себя роль представителя и вежливо спрашивал меня, является ли трость в моей руке зонтиком или удочкой; на что я любезно отвечал, что это ружье и что я буду рад продемонстрировать свое мастерство и способ его действия собравшейся компании. Затем вся компания следовала за мной на открытое пространство, и я просил колоду карт и, возможно, — ибо я был хорошим стрелком в те времена, — пробивал туза червей с пятнадцати шагов. Во всяком случае, мои выступления обычно вызывали аплодисменты, а это влекло за собой дальнейший обмен любезностями и объяснениями, а также демонстрацию моего альбома, что вскоре обеспечивало мне знакомство с некоторыми дамами и приглашение в качестве английского художника в дом какого-нибудь почтенного гражданина.

Так случилось, что, выйдя из дилижанса, не доезжая до Фоджи, я направился на юг и несколько дней бродил из одного городка в другой, будучи всегда гостеприимно принятым, независимо от того, был ли там отель или нет, в частных домах, видя таким образом больше нравов и обычаев жителей, чем это было бы возможно в противном случае, получая много информации о местах обитания разбойников, местонахождении войск и вообще слушая много местных сплетен. Невежество самых почтенных классов в этот период было поразительным; несомненно, с тех пор все изменилось. Я бывал в городе с 2000 жителей, ни один из которых не выписывал газет: все население, следовательно, пребывало в таком же глубоком неведении относительно того, что происходит в остальном мире, как если бы они находились на Новой Земле. Я останавливался у мэра, который не знал, что Англия — это остров; я был гостем гражданина, который никогда не слышал о Шотландии и для которого, следовательно, моя национальность была загадкой: но я никогда не встречал никого — я имею в виду из этого же класса, — кто не слышал бы о Пальмерстоне. Он был таинственной фигурой, проклинаемой «черными» и обожаемой «красными». И я сиял отраженным светом как гражданин страны, премьер-министром которой он был. Как следствие, у нас возникали политические дискуссии, которые затягивались далеко за полночь, ибо главным приемом пищи за сутки был ужин в 10 часов вечера, на котором после неизбежных макарон подавали множество вредных блюд, таких как салаты из чертополоха, коровьего вымени и другие деликатесы, лишавшие всякого желания спать. Несмотря на что, мы вставали рано, причем моя хозяйка и дамы из этого дома в первой половине дня появлялись в самом крайнем неглиже. Действительно, однажды, когда меня впервые представили семье почтенного гражданина и проводили в мою спальню, я принял одну из двух женщин, застилавших постель, за служанку и был удивлен, увидев, как она с улыбкой передает другой небольшое вознаграждение, которое я дал ей в знак внимания с ее стороны. Вскоре после этого она легла спать: мы все делали это с 11 утра до 3 часов дня, в который я был в ужасе, встретив ее разодетой в шелка и атласы и обнаружив, что она — жена моего хозяина. Она любезно покатала меня в карете, запряженной парой лошадей, с кучером в ливрее.

Именно этим простым способом и навязываясь таким образом на гостеприимство этих бесхитростных людей, я медленно, главным образом пешком, пробирался в ту часть страны, которую хотел посетить; и я надеюсь, что в некоторой степени отплатил им за это запасами информации, которыми я делился с ними и в которых они очень нуждались, а также небольшими набросками их домов и окружающих пейзажей, которые я им дарил. Я, действительно, в некоторой степени зависел от гостеприимства такого рода, так как не взял с собой денег, отчасти потому, что, по правде говоря, у меня их почти не было, а отчасти потому, что боялся быть ограбленным разбойниками того немногого, что у меня было. Поэтому я избегал образа «милорда англичанина»; но мне так и не удалось развеять все подозрения, что я, возможно, не племянник Королевы или, по крайней мере, очень близкий родственник «Пальмерстона» под прикрытием. Было так естественно, видя, какой глубокий интерес и ее Величество, и премьер-министр проявляют к Италии, что они должны были послать кого-то инкогнито, кому могли бы доверять, чтобы тот рассказал им обо всем.

Тем временем я не был удивлен, когда узнал о нравах жителей, успехом разбойничества. Мне никогда раньше или позже не доводилось жить среди столь пугливого населения. Однажды в большом городе крупный землевладелец получил уведомление, что если он не заплатит определенную сумму в качестве выкупа — я забыл за давностью лет точную сумму, — его ферма или массерия будет ограблена. Эта ферма, которая на самом деле была красивым загородным домом, находилась примерно в десяти милях от города. Поэтому он обратился к горожанам с призывом вооружиться и помочь ему защитить свою собственность, так как он решил не платить и принял меры, чтобы быть информированным о точной дате, когда нападение должно быть совершено в случае неуплаты. Более 300 граждан записались добровольцами. В день, предшествовавший нападению разбойников, этим 300 был назначен сбор на главной площади в пять часов утра, и я, соответственно, отправился туда, будучи, однако, не в силах убедить своего хозяина сопровождать меня, хотя он и подписался как доброволец. Придя к месту сбора, я обнаружил землевладельца и друга, который жил с ним, а минут через десять подошли еще два добровольца. Пятеро — это все, что мы смогли собрать из 300. Было явно бесполезно пытаться что-либо предпринять с такими малыми силами, и никакие доводы не могли заставить остальных выйти: так что несчастный джентльмен имел удовольствие узнать, что разбойники пунктуально разграбили его дом, унеся весь его скот в тот самый день и в тот самый час, о которых они предупреждали. Что касается жителей, осмеливающихся отходить на какое-либо расстояние от города, кроме как под военным эскортом, то такое было неслыханно, и всякое сообщение с Неаполем в течение некоторого времени было фактически прервано. На меня смотрели как на своего рода мономана безрассудства, потому что я отважился на одиночную прогулку в милю или две в поисках наброска — поступок, не требующий большой смелости с моей стороны, ибо я прошел через различные части страны, не видя ни одного разбойника, и мне было трудно осознать, что есть какая-то реальная опасность в прогулке на милю от умеренно большого города.

Ободренный безнаказанностью, я однажды соблазнился последовать по очень романтичному ущелью в поисках наброска, когда наткнулся на удивительно красивую крестьянскую девушку, погонявшую перед собой осла, нагруженного дровами. Мое внезапное появление на узкой тропинке заставило животное шарахнуться в сторону выступающей скалы, от которой он отскочил к краю тропы, которая, обвалившись, низвергла его и его груз в овраг. Он застрял невредимым в кустах футах в двадцати ниже, а вязанки дров при его падении разлетелись во все стороны. На мгновение большие свирепые глаза девушки вспыхнули на меня гневом; но порывистость, с которой я бросился вниз за ослом, чтобы исправить свою ошибку, и нелепые попытки, которые я предпринимал, чтобы перевернуть положение его ног, торчавших в воздухе, превратили ее негодование в сердечный приступ смеха, когда, увидев, что животное, по-видимому, не пострадало, она спустилась мне на помощь. Нашими общими усилиями нам наконец удалось вытащить осла на тропу, а затем я собрал дрова и помог ей снова нагрузить его — операция, которая включала частые встречи рук и глаз, которые теперь потеряли свирепость, поразившую меня вначале, и, казалось, становились все более мягкими и сияющими каждый раз, когда я бросал на них взгляд, пока наконец, достав свой альбом, я не рискнул заметить: «Ах, синьорина, какая картина из вас получилась бы! Теперь, когда осел нагружен, позвольте мне нарисовать вас, прежде чем мы расстанемся, чтобы я мог унести с собой воспоминание о самой прекрасной женщине, которую я видел».

«Сначала нарисуй осла», — ответила она, — «чтобы я могла унести воспоминание о галантуомо, который сначала опрокинул его через край, а потом помог мне нагрузить его».

Улыбнувшись этому двусмысленному комплименту, я дал ей набросок, который она желала, и уже собирался потребовать свою награду, когда она резко заметила —

«Сейчас нет времени; становится поздно, и я не должна задерживаться, так как мне еще час идти до дома. Как это вы не боитесь бродить по этому уединенному ущелью в одиночку? Разве вы не знаете о рисках?»

«Я слышал о них, но не верю в них», — сказал я; «к тому же, я был бы бедной добычей для грабителей».

«Но у вас есть друзья, которые заплатили бы выкуп за вас, я полагаю, если бы вас захватили?»

«Моя жизнь не стоит и ста скуди для любого из них», — ответил я, смеясь; «но я готов отказаться от удовольствия рисовать вас сейчас, беллиссима, если вы скажете мне, где живете, и позволите мне прийти и написать вас там на досуге».

«Вы храбрец», — сказала она с легким смешком; «во всем Асколи нет другого человека, который осмелился бы нанести мне визит без эскорта из двадцати солдат. Но я слишком благодарна за вашу любезность, чтобы позволить вам подвергаться такому риску. Аддио, синьор иностранец. Есть много причин, по которым я не могу позволить вам нарисовать мой портрет, но я не неблагодарна, смотрите!» — и она подставила мне свою щеку, на которую я мгновенно запечатлел целомудренный и братский поцелуй.

«Не думайте, что вы видели меня в последний раз, кариссима», — крикнул я, когда она отвернулась. «Я буду жить воспоминанием об этом поцелуе, пока у меня не появится возможность повторить его».

И когда я смотрел на ее удаляющуюся фигуру глазами художника, меня поразила ее грация и гибкость в сочетании, как я заметил, пока она помогала мне нагружать осла, с необычайной для женщины степенью мышечной силы.

Место, где произошел этот эпизод, было настолько романтичным, что я решил сделать его набросок, и вечерние сумерки сгущались так быстро, что предупреждали меня поторопиться, если я хочу добраться до города до темноты. Я только закончил его и наклонился, чтобы подобрать свое пневматическое ружье, как услышал внезапный шорох, и, прежде чем успел поднять голову, был с силой брошен лицом вниз и обнаружил, что борюсь в объятиях мощного захвата, из которого почти удалось вырваться, когда руки, сжимавшие меня, были усилены еще несколькими парами, и я почувствовал, как веревка обвивается вокруг моего тела.

«Все в порядке, синьоры!» — воскликнул я; «я уступаю превосходящим силам. Вам не нужно так сильно тянуть; позвольте мне встать, и я обещаю пойти с вами спокойно». И к этому времени я достаточно повернулся на спину, чтобы увидеть, что четверо мужчин заняты тем, что связывают меня.

«Свяжите ему локти и дайте встать», — сказал один; «он не вооружен. Эй, Джузеппе, неси его палку и ящик с красками, пока я проверю его карманы. Corpo di Baccho! двенадцать байокко», — воскликнул он, извлекая эти медные монеты с видом глубокого отвращения. «Остается надеяться, что для своих друзей он стоит больше. А теперь, молодой человек, шагай, и помни, что первый же знак попытки к бегству означает четыре пули в тебя».

Поскольку я не предвидел никакой реальной опасности, а длительное задержание не имело никакого значения для человека без занятий, я зашагал вперед с легким сердцем, скорее довольный, чем наоборот, предвкушением разбойничьей пещеры и обдумывая, стоит ли мне предложить присоединиться к банде.

Мы прошли час, и уже стемнело, когда мы свернули с дороги на узкую тропинку, ведущую между скалистыми склонами к поляне, на краю которой, под нависающим выступом, стоял небольшой коттедж с тем, что казалось участком сада перед ним.

«Эй! Анита!» — позвал человек, который, по-видимому, был главарем банды; «открывай! Мы привели друга на ужин, которому потребуется ночлег».

Появилась старуха со светом, и через ее плечо, к моему восторгу, я увидел лицо, которое просил позволения нарисовать так недавно. Я уже собирался узнать ее с восклицанием, когда увидел поспешное движение ее пальца к губам, что выглядело естественным жестом для случайного наблюдателя, но что я истолковал как знак осторожности.

«Где ты его подобрал, Кроппо?» — спросила она небрежно. «Он должен чего-то стоить».

«Всего двенадцать байокко», — ответил он с насмешливым смехом. «Ну, амико мио, тебе придется назвать нам имена кого-нибудь из своих друзей».

«Я довольно близок с Его Святейшеством Папой, и у меня есть шапочное знакомство с Королем Неаполя, которого да восстановит Бог поскорее на своем месте», — ответил я в легкой и непринужденной манере, что, по-видимому, чрезвычайно разозлило человека по имени Кроппо.

«О да, мы все об этом знаем; мы никогда не ловим человека, который не притворяется Нероном самой глубокой окраски, чтобы склонить наши симпатии. Тебе стоит понять, мой друг, что все, что попадает в наши сети, — рыба. Деньги друзей Папы так же хороши, как деньги Гарибальди. Тебе не стоит надеяться отделаться от нас своими итальянскими друзьями любого цвета: что нам нужно, так это английское золото — хорошее твердое английское золото, и много его».

«Ах», — сказал я со смехом, — «если бы ты только знал, мой друг, как долго я тоже хотел его. Если бы ты только мог предложить англичанина, который заплатил бы тебе за мою жизнь, я бы немедленно написал ему, и мы бы поделили выкуп пополам. Постой!» — сказал я, когда меня внезапно осенила блестящая идея; «предположим, я напишу своему правительству — как тебе это?»

Кроппо был явно озадачен: моя веселая и непринужденная манера, по-видимому, смущала его. У него было подозрение, что я даже способен на дерзость выставить его дураком, и все же это предложение насчет правительства его несколько ошеломило. Возможно, в этом что-то было.

«Не думаешь ли ты», — заметил он мрачно, — «что это добавило бы эффекта твоему посланию, если бы ты вложил в свое письмо собственные уши? Я легко могу их достать; и если ты не будешь немного осторожнее в своих речах, возможно, тебе придется добавить и свой язык».

«Это не возымело бы ни малейшего эффекта», — ответил я, не обращая внимания на эту угрозу; «ты не знаешь Пальмерстона так, как я. Если хочешь что-то от него получить, ты должен быть чрезмерно вежлив. Что ему за дело до моих ушей?» И я рассмеялся с таким презрительным высокомерием, что Кроппо на этот раз почувствовал, что выставил себя дураком; и я заметил, как прекрасная девушка позади, пока уголки ее рта подергивались от сдерживаемого смеха, сделала знак осторожности.

«Per Dio!» — воскликнул он, вскакивая в ярости, — «пойми, синьор иностранец, что с Кроппо шутки плохи. У меня есть краткий способ обращения с неуважением», — и он вытащил длинный и чрезвычайно остро выглядящий обоюдоострый нож.

«Так ты убьешь гуся» — а я, безусловно, гусь, размышлял я, — «который может нести золотые яйца». Но мой намек был потерян для него, и я увидел, как моя прелестница многозначительно коснулась своего лба, как бы давая понять Кроппо, что у меня не все дома.

«Имбецил без друзей и с двенадцатью байокко в кармане», — пробормотал он свирепо. «Возможно, ночь без еды вернет ему рассудок. Пошел, дурак!» — и он грубо втолкнул меня в темную маленькую комнату по соседству. «Эй, Валерия, держи свет».

Итак, Валерия было именем героини эпизода с ослом. Когда она подняла маленькую масляную лампу, я заметил, что комната, в которой мне предстояло провести ночь, больше походила на погреб, чем на спальню; она была вырыта с двух сторон из склона, на третьей было маленькое отверстие размером около шести дюймов, по-видимому, сообщавшееся с другой комнатой, а на четвертой была дверь, через которую я вошел и которая открывалась в кухню и общую жилую комнату обитателей. Там была куча лука, идущего в семена, вязанки дров, которые Валерия принесла в тот день, и пара старых бочек.

«Не дашь ли ты ему какую-нибудь постель?» — спросила она Кроппо.

«Ба! Он может поспать на луке», — ответил этот достойный субъект. «Если бы он был более вежлив и понятлив, он получил бы что-нибудь поесть. Вы трое», — продолжал он, поворачиваясь к другим мужчинам, — «спите на кухне и следите, чтобы пленник не сбежал. У двери к тому же есть крепкий засов. Пошли, Валерия».

И пара исчезла, оставив меня в густом мраке, сильно пропитанном запахом грибка и гниющего лука. Пошарив в одной из бочек, я нашел немного соломы и, расстелив ее на куске доски, приготовился провести ночь, сидя спиной к самому сухому куску стены, который я смог найти, что оказалось как раз под отдушиной, — счастливое обстоятельство, так как духота часто была удушающей. Я, вероятно, дремал некоторое время в сидячем положении, когда почувствовал, что что-то щекочет мне макушку. Мысль о том, что это может быть большой паук, заставила меня вздрогнуть, когда, протянув руку вверх, она соприкоснулась с чем-то, что казалось тряпкой, которую я не заметил. Осторожно встав, я увидел слабый свет, пробивающийся сквозь отверстие, а затем увидел, что через него просунута рука, по-видимому, размахивающая тряпкой. Поскольку я инстинктивно почувствовал, что рука принадлежит Валерии, я схватил кончики пальцев, которые были всем, до чего я мог дотянуться, и прижал их к своим губам. Они были быстро отдернуты, и затем до моих ушей донесся шепот —

«Ты голоден?»

«Да».

«Тогда ешь это», — и она передала мне оловянную кружку, полную холодных макарон, которые как раз проходили через отверстие.

«Дорогая Валерия», — сказал я с набитым ртом, — «как ты добра и внимательна!»

«Тише! Он услышит».

«Кто?»

«Кроппо».

«Где он?»

«Спит в кровати прямо за мной».

«Как ты оказалась в его спальне?»

«Потому что я его жена».

«О!» Долгая пауза, во время которой я рухнул на свое соломенное сиденье и задумчиво проглотил макароны. В результате моих размышлений — «Валерия кариссима».

«Тише! Да».

«Не можешь ли ты вытащить меня из этого адского логова?»

«Возможно, если они все трое будут спать на кухне; сейчас один не спит. Жди моего сигнала, и если они все трое уснут, я постараюсь отодвинуть засов. Тогда ты должен дать мне время вернуться в постель, и когда услышишь, что я храплю, можешь делать попытку. Они все трое спят на полу, так что будь очень осторожен, куда ступаешь; я также оставлю входную дверь немного приоткрытой, чтобы ты мог проскользнуть без шума».

«Дорожайшая Валерия!»

«Тише! Да».

«Подай мне ту трость — это моя удочка, ты же знаешь — через эту дыру; альбом и ящик с красками можешь оставить под деревом, о которое осел ударился, — я как-нибудь скоро зайду за ними. И, Валерия, не думаешь ли ты, что мы могли бы соединить наши губы через эту проклятую дыру?»

«Невозможно. Вот моя рука; небеса! Кроппо убил бы меня, если бы узнал. А теперь сиди тихо, пока я не дам сигнал. О, отпусти мою руку!»

«Помни, Валерия, беллиссима, кариссима, что бы ни случилось, что я люблю тебя».

Но я не думаю, что она услышала это, и я пошел и сел на лук, потому что так мог лучше видеть дыру, а запах его не давал мне уснуть.

Прошло не менее двух часов после этого, когда в дыре в стене появился слабый свет и была просунута рука. Я бросился к кончикам пальцев.

«Вот твоя удочка», — сказала она, когда я отпустил их, и она передала мне мое пневматическое ружье. «А теперь будь очень осторожен, как ступаешь. Один спит поперек двери, но ты можешь открыть ее фута на два. Затем перешагни через него; потом направляйся к полоске лунного света, которая пробивается через щель во входной двери, открой ее очень осторожно и проскользни наружу. Аддио, каро иностранец; не забудь подождать, пока услышишь, что я храплю».

Затем она помедлила, и я услышал вздох. «Что такое, милая Валерия?» — и я покрыл ее руку поцелуями.

«Я бы хотела, чтобы у Кроппо были голубые глаза, как у тебя».

Это было пробормотано так тихо, что я мог ошибиться, но я почти уверен, что именно это она и сказала; затем она мягко отстранилась, и через две минуты я услышал, как она храпит. Как только первый звук раздался из ее прелестных ноздрей, я украдкой приблизился к двери, осторожно толкнул ее; украдкой перешагнул через пространство, которое, как я надеялся, очистило лежащую фигуру, которую я не мог видеть; миновал его; осторожно прокрался к полоске лунного света; наступил прямо на что-то, что казалось вытянутой рукой, ибо она подалась под моим давлением и издала вопль; почувствовал, что теперь должен бежать, спасая свою жизнь; распахнул дверь и бросился по тропинке с четырьмя вопящими головорезами на пятках. Я был довольно хорошим бегуном, но луна была за облаком, и путь был каменистым, — более того, должно быть, был короткий путь, которого я не знал, ибо один из моих преследователей настигал меня с необъяснимой быстротой — он внезапно появился в десяти ярдах от моих пяток. Остальные были по крайней мере в ста ярдах позади. Мне ничего не оставалось, как обернуться, дать ему почти наткнуться на дуло моего пневматического ружья, нажать на курок и увидеть, как он падает на месте. Это было делом секунды, но это остановило моих преследователей. Они не слышали никакого шума, но нашли то, на что не рассчитывали, и помедлили мгновение, затем возобновили погоню с удвоенной яростью. Но у меня была слишком большая фора; и там, где тропинка соединялась с главной дорогой, вместо того чтобы свернуть вниз к городу, как они ожидали, я свернул в противоположном направлении, причем неверный свет на этот раз благоприятствовал мне, и я слышал, как их шаги и проклятия затихают на неверном пути. Тем не менее я бежал во весь опор, и только на рассвете начал чувствовать себя в безопасности и ослабил усилия. Солнце было уже час как взошло, когда я добрался до маленького городка, и маленькая локанда только открывалась на день, когда я вошел в нее, благодарный за чашку горячего кофе и грязную маленькую комнату с еще более грязной кроватью, где я мог проспать усталость и волнение ночи. Я прогуливался почти по единственной улице во второй половине дня, когда встретил пару карабинеров, въезжающих в нее, и вскоре после этого столкнулся со всем отрядом, к моему великому восторгу, под командованием близкого друга, которого я оставил месяц назад в Неаполе.

«Ах, каро мио!» — воскликнул он, когда увидел меня, — «хорошая встреча. Что ты здесь делаешь? — ищешь тех разбойников, которых так хотел найти, когда уезжал из Неаполя? Учитывая, что ты находишься в самом сердце их страны, у тебя не должно быть больших трудностей в удовлетворении своего любопытства».

«У меня было приключение или два», — ответил я небрежно. «На самом деле, это отчасти причина, по которой ты находишь меня здесь. Я как раз думал, как мне безопасно вернуться в Асколи, когда появился твой приветственный эскорт; ибо я полагаю, что вы направляетесь туда, и позволите мне воспользоваться этим».

«Только с огромным удовольствием; и ты можешь рассказать мне свои приключения. Давай пообедаем вместе сегодня вечером, и я найду тебе лошадь, чтобы ехать с нами утром».

Боюсь, мой рассказ об эпизоде, с которым я познакомил читателя, был не совсем точен во всех деталях, так как я не хотел навлечь своих военных друзей на бедную Валерию, поэтому я пропустил все упоминания о ней и моем задержании в ее доме; просто сказав, что у меня была стычка с разбойниками и мне посчастливилось сбежать под покровом ночи. Когда мы проезжали мимо на следующее утро, я узнал тропинку, которая вела к коттеджу Валерии, и вскоре после этого заметил саму молодую женщину, поднимающуюся по ущелью.

«Эй!» — сказал я с большим присутствием духа, когда она приблизилась, — «моя прекрасная модель, клянусь! Ты поезжай вперед, старина, а я остановлюсь и спрошу ее, когда она сможет прийти и попозировать мне снова».

«Вы, художники, — ужасные плуты, — какие шансы дает вам ваша профессия!» — заметил мой спутник, бросив восхищенный взгляд на Валерию, и благоразумно поехал дальше.

«Нечего бояться, прекрасная Валерия», — сказал я тихим тоном, когда задержался позади; «будь уверена, я никогда не предам ни тебя, ни твоего негодяя... хм! Я имею в виду твоего превосходного Кроппо. Кстати, сильно ли пострадал тот человек, которого я был вынужден сбить с ног?»

«Пострадал! Санта Мария, он мертв, с пулей в сердце. Кроппо говорит, что это должно быть магия; ибо он обыскал тебя, и он знал, что ты не был вооружен, и он был в ста ярдах от тебя, когда бедный Пиппо упал, и он не слышал ни звука».

«Кроппо недалеко от истины», — сказал я, радуясь возможности, таким образом, навязать невежество и доверчивость туземцев. «Он казался удивленным, что не смог напугать меня той ночью. Скажи ему, что он был гораздо больше в моей власти, чем я в его, дорогая Валерия», — добавил я, нежно глядя ей в глаза. «Я не хотел пугать тебя, вот почему я отпустил его так легко; но я могу быть не столь милосерден в следующий раз. А теперь, милая, тот поцелуй, который ты мне должна, и который стена помешала тебе дать мне той ночью». Она подняла свое лицо с невинностью ребенка, когда я наклонился из седла.

«Я никогда больше не увижу вас, синьор иностранец», — сказала она со вздохом; «ибо Кроппо говорит, что небезопасно, после того что случилось позавчера ночью, оставаться еще хоть час. Действительно, он ушел вчера, оставив мне приказы последовать сегодня; но я пошла сначала, чтобы положить ваш альбом под куст, где упал осел, и где вы его найдете».

Нам потребовалась еще минута или две, чтобы расстаться после этого; и когда я уехал, я обернулся, чтобы посмотреть назад, и там была Валерия, глядящая мне вслед. «Определенно», — размышлял я, — «я по уши влюблен в эту девушку, и я верю, что она в меня. Я должен был пресечь свои чувства в зародыше, когда она сказала мне, что она его жена; но ведь он разбойник, который угрожал и моим ушам, и моему языку, не говоря уже о моей жизни. В какой степени следует уважать семейное счастье такого негодяя?» — и я продолжал расщеплять моральные соломинки, предложенные этим ходом мыслей, пока не нашел свой альбом и не догнал свой эскорт, с которым триумфально вернулся в Асколи, где мое отсутствие было причиной большого беспокойства, и моя судьба даже тогда жадно обсуждалась. Мои друзья, с которыми я обычно сидел у двери аптеки, были сильно озадачены сдержанностью, которую я проявлял в ответ на шквал перекрестных допросов, которым я подвергался в течение следующих нескольких дней; и английская эксцентричность, которая была пословицей даже в этом уединенном городке, получила новое подтверждение в легкой и непринужденной манере, с которой я относился к плену и побегу от разбойников, к чему я относился с таким безразличием, что меня нельзя было заставить даже снизойти до деталей. «Это была просто стычка; их было всего четверо; и, будучи англичанином, я отполировал их всех с помощью «бокса»», — и я сжал кулак и принял научную позу самообороны, переходя в ученое рассуждение о кулачном искусстве, которое наполнило моих слушателей уважением и изумлением. С этого времени чувство, с которым я относился к своему пневматическому ружью, изменилось. Когда друг сделал мне подарок в виде него год назад, я рассматривал его как игрушку и скорее обиделся на подарок как на слишком юношеский. «Интересно, почему он не подарил мне воздушного змея или обруч», — мысленно размышлял я. Тогда я находил его полезным среди итальянцев, которые являются легкомысленным народом и любят игрушки; но теперь, когда оно спасло мне жизнь и послало пулю через сердце человека, я больше не испытывал того же чувства презрения к нему. Больше я не буду относиться к нему легкомысленно — к этому мощному орудию разрушения, которое приобрело мне репутацию мага. Я спрячу его от человеческих глаз и буду лелеять как своего рода фетиш. Поэтому я купил трость и зонтик и пристегнул его к ним, завернув в свой плед; и когда вскоре после этого неожиданный денежный перевод от тети снабдил меня деньгами, достаточными, чтобы купить лошадь у одного из офицеров полка моего друга, который вскоре прибыл, я принял их приглашение сопровождать их в экспедициях по охоте на разбойников, никто из них не знал, что у меня в распоряжении есть такое оружие, как пневматическое ружье.

Наш modus operandi в этих случаях был следующим: Получив информацию от какого-нибудь владельца, что разбойники угрожают его собственности, — невозможно было получить сведения от крестьян, ибо они все были в сговоре с разбойниками; действительно, они все время от времени брали отпуск от регулярной работы и присоединялись к банде на несколько недель, — мы направлялись с силой, достаточно мощной, чтобы справиться с предполагаемой силой банды, к ферме, о которой шла речь. Банды были все конными и насчитывали от 200 до 400 человек каждая. Было подсчитано, что более 2000 человек были таким образом заняты разорением страны, и это позволяло «черным» говорить о силах короля, занятых законной войной против сил Виктора Эммануила. Скача по обширным равнинам Капитанаты, мы различали на фоне неба фигуру одинокого всадника. Мы знали, что это пикет. Тогда нельзя было терять ни минуты, и мы мчались за ним сломя голову через равнину; он немедленно скакал к основным силам, вероятно, занимающим массерию. Если они думали, что достаточно сильны, они принимали бой. Если нет, то пускались наутек в сторону гор, а мы — в погоне за ними. Если их сильно прижимали, они рассеивались, и мы были вынуждены делать то же самое, и результатом было то, что самые быстрые всадники могли, возможно, совершить несколько захватов. Это был захватывающий вид войны, в значительной степени напоминающий охоту, нежели кавалерийскую стычку. Иногда, где местность была холмистой, с нами были берсальеры; и поскольку разбойники уходили в горы, война принимала другой характер. Иногда, за неимением этих активных маленьких отрядов, мы брали местных добровольцев, которых находили очень плохой заменой. Не раз, когда мы натыкались на разбойников на ферме, они считали себя достаточно сильными, чтобы удержать ее против нас, и однажды трусость добровольцев была забавно проиллюстрирована. Банда оценивалась примерно в 200 человек, а у нас было 100 добровольцев и отряд из 50 кавалеристов. Попав под огонь разбойников, капитан кавалерии, который был в командовании, приказал добровольцам атаковать, намереваясь, когда они выбьют врага, растоптать его на открытом месте; но офицер добровольцев не повторил команду и стоял как вкопанный, его люди подражали его примеру.

«Атаковать! Я сказал», — крикнул капитан кавалерии; «почему вы не атакуете? Я верю, что вы боитесь!»

«E vero», — сказал капитан добровольцев, пожимая плечами.

«Сюда, возьми мою лошадь — ты годишься только в конюхи; а вы, люди, спешивайтесь и пусть эти трусы держат ваших лошадей, пока вы следуете за мной», — и, спрыгнув с лошади, этот галантный малый, сопровождаемый своими людьми, атаковал здание, из которого по ним велся горячий огонь, с мечом в руке. Менее чем через четверть часа разбойники удирали, кто пешком, а кто верхом, из построек фермы, преследуемые несколькими случайными и безвредными выстрелами тех из добровольцев, у которых были свободны руки. Мы потеряли троих убитыми и пятерых ранеными в этой маленькой стычке и убили шестерых разбойников, помимо того, что взяли дюжину пленных. Когда я говорю «мы», я имею в виду моих спутников; ибо, не имея оружия, я благоразумно оставался с добровольцами. Местом этого галантного подвига было классическое поле битвы при Каннах. Этот капитан, который не был тем другом, к которому я присоединился на следующий день после моего приключения с разбойниками, был самым отважным и лихим кавалерийским офицером и был хорошо поддержан своими людьми, которые были все пьемонтцами и совсем другого темперамента, чем неаполитанцы. Однажды банда из 250 разбойников ждала нас на вершине небольшого холма, никогда не мечтая, что мы атакуем его с перевесом пять к одному против нас — но мы сделали это; и после того, как они дали по нам залп, который опустошил пару седел, они сломались и бежали, когда мы были примерно в двадцати ярдах от них. Затем началась одна из самых захватывающих скачек по пересеченной местности, в которой мне когда-либо доводилось участвовать. Разбойники рассеялись — так же сделали и мы; и я оказался с двумя кавалеристами в погоне за парой бандитов, один из которых, казалось, был главарем банды. Маленький ручей извивался через равнину, через который мы перемахнули. Сразу за ним был приток-канава, который считался бы честным прыжком на охоте: оба разбойника взяли его в великолепном стиле. Тот, что был сзади, был не более чем в десяти ярдах впереди ведущего кавалериста, который совершил падение, на что разбойник придержал коня, выстрелил из пистолета в распростертую лошадь и человека и был таков: но задержка стоила ему дорого. Другой кавалерист, который был немного впереди меня, благополучно перебрался. Я последовал его примеру. В другой момент он выстрелил из своего карабина в лошадь разбойника, и они оба рухнули с разбегу. Мы мгновенно придержали коней, ибо я видел, что нет шансов догнать оставшегося разбойника, и кавалерист уже собирался зарубить человека, когда тот пытался подняться на ноги, как к моему ужасу я узнал прекрасные черты — Валерии.

«Стой, человек!» — крикнул я, спрыгивая с лошади. — «Это женщина! Тронь её, если посмеешь!» И, видя, как в глазах мужчины вспыхнуло негодование, добавил: «Храбрые солдаты, какими вы себя показали, не убивают женщин; хотя ваши клеветники и говорят, что вы это делаете, не давайте им повода говорить правду. Я отвечаю за безопасность этой женщины. Вот, чтобы быть уверенным, лучше привяжите нас друг к другу». Я чрезвычайно гордился этим счастливым озарением, благодаря которому обеспечил себе прогулку под руку — правда, весьма своеобразную — с Валерией, и, надо сказать, моя готовность пожертвовать собой, по-видимому, немало удивила солдата, который заколебался. Однако его товарищ, чья лошадь была застрелена в канаве, подошёл и поддержал моё предложение, поскольку я предложил ему сесть на мою.

«Как же мне позволить тебе сбежать, дорогая Валерия?» — прошептал я, слегка подтолкнув её с нежностью: положение наших рук не позволяло мне сжать её руку, как хотелось бы, а двое кавалеристов держались позади нас, наблюдая, как мне показалось, с подозрением.

«Сейчас это совершенно невозможно — не пытайся», — ответила она. — «Возможно, позже представится случай».

«Это Кроппо удалось уйти?» — спросил я. — «Да. Он не смог заставить своих трусливых людей удержать тот холм».

«Какая морока с этими людьми позади, дорогая! Позволь мне сделать вид, что я чешу нос рукой, привязанной к твоей, которую я таким образом смогу поднести к губам».

Я проделал этот маневр довольно ловко, но тут со всех сторон стали подтягиваться отряды, и я был вынужден прекратить шептаться и стать осмотрительным. Все они, казалось, были весьма удивлены нашей группой, и капитан, подъехав к нам, от души рассмеялся и крикнул: «Кого это ты там к себе привязал, caro mio?»

«Жену Кроппо. Я привязал её к себе, чтобы она не сбежала; к тому же она довольно симпатичная».

«Какая добыча!» — воскликнул он. — «На этот раз мы сделали неплохой улов — двадцать пленных, включая священника банды. Наш полковник только что прибыл, так что мне повезло — он будет в восторге. Видишь, пленных как раз ведут к нему: но тебе лучше снова сесть в седло и представить свою пленницу в менее странном виде».

Когда мы добрались до полковника, мы застали его за допросом священника. В его требнике на форзацах были сделаны различные любопытные заметки. Например:

«Соборовал А---, расстрелянного по приказу Кроппо: моя доля — десять скуди».

«То же самое — Р---, повешенному по приказу Кроппо; моя доля — два скуди».

«То же самое — С---, зажаренному по приказу Кроппо, чтобы заставить его назвать посредника для передачи выкупа: по ошибке пережарили, и он умер — так что ничего не получил».

«То же самое — П---, казненному ножом по приказу Кроппо за неповиновение».

«М---, Ф--- и Д---, три новых члена, вступили сегодня: исповедал их и получил обычную плату».

Этот святой отец был мрачным типом с насупленными бровями; полковник, закончив изучать его книгу молитв и преступлений, бросил её мне со словами: «Вот! Это покажет вашим друзьям в Англии, с какими политиками мы воюем. Ха! Что это у нас? Это уже серьёзнее». И он развернул листок бумаги, спрятанный на груди у священника. «Здесь содержится кое-какая ценная информация», — добавил он с мрачной усмешкой. — «Никто так не умеет носить политические секреты, как священники и женщины, так что вы, возможно, сделали ценный захват», — и он повернулся туда, где я стоял с Валерией. — «Пусть её тщательно обыщут».

Полковник был человеком весьма напыщенным, и документ, только что обнаруженный у священника, добавил ему чувства собственной важности. Поэтому, когда из района прелестной груди Валерии извлекли большой, тщательно сложенный лист бумаги, его глаза заблестели от предвкушения. «Хо-хо!» — воскликнул он, жадно хватая его. — «Сюжет закручивается!» — и торжествующе развернул его, ещё не видя, что там, — это был мастерски выполненный портрет осла. Раздалось сдавленное хихиканье, которое переросло в хохот, когда присутствующие взглянули на возмущенное лицо полковника. Только на меня это подействовало иначе: мой взгляд упал на это трогательное свидетельство любви дорогой Валерии ко мне, и я нежно посмотрел на неё. «Это имеет более глубокое значение, чем вы думаете», — сказал полковник, сердито оглядываясь. — «Жена Кроппо не стала бы просто так тщательно прятать такой рисунок на себе. Видите, это сделано не дилетантом. Это что-то значит, и должно быть сохранено».

«Возможно, это библейская отсылка к положению дел в Италии. Вы помните, Иссахар был уподоблен ослу между двумя ношами. В таком случае, вероятно, это исходит из Рима», — заметил я, но никто, казалось, не понял сути аллюзии, и замечание повисло в воздухе.

В тот вечер я обедал с полковником, а после обеда убедил его позволить мне навестить Валерию в тюрьме, так как хотел написать портрет жены знаменитого главаря разбойников. Я благодарил судьбу, что мой друг, видевший её, когда мы встретились в ущелье, был в отъезде со своим отрядом и не мог подтвердить наше прежнее знакомство. Моя встреча с Валерией в этот раз была слишком трогательной и полной нежных моментов, чтобы представлять какой-либо общий интерес. Валерия рассказала мне, что она всё ещё новобрачная; что вышла замуж всего несколько месяцев назад и была вынуждена стать женой Кроппо против своей воли, так как воля разбойника была слишком сильна, чтобы ей сопротивляться; но что, хотя он был ревнив и привязан к ней, он был суров и жесток, и вместо того, чтобы завоевать её любовь после свадьбы, он скорее оттолкнул её своими приступами ярости и свирепости. Как можно догадаться, портрет, который действительно получился очень удачным, потребовал времени, тем более что нам нужно было обсудить возможности побега Валерии.

«Завтра нас переводят в тюрьму в Фодже», — сказала она. — «Если во время прохода через рыночную площадь можно будет устроить какой-нибудь переполох, а так как сегодня базарный день и все сельские жители знают меня и являются моими друзьями, можно попытаться организовать побег. Я знаю, как это устроить, только они должны видеть хоть какой-то шанс на успех».

Меня внезапно осенила блестящая мысль; она была подсказана трюком, который я проделал вскоре после своего прибытия в Италию.

«Ты же знаешь, я немного маг, Валерия; у тебя были тому доказательства. Если завтра, когда вы будете проходить через рыночную площадь, я устрою переполох с помощью магии, ты не стой и не гадай, что стало причиной неразберихи, а немедленно воспользуйся этим, чтобы сбежать».

«Положись на меня, caro mio».

«А если ты сбежишь, когда мы встретимся снова?»

«Меня теперь слишком хорошо знают, чтобы рисковать новой встречей. Я буду скрываться вместе с Кроппо, где тебе будет невозможно меня найти, да и пока он жив, я никогда не осмелюсь думать о том, чтобы оставить его; но я никогда не забуду тебя» — и она прижала мои руки к своим губам — «хотя у меня больше не будет картинки с ослом, чтобы помнить о тебе».

«Смотри, вот моя фотография; так будет лучше», — сказал я, чувствуя легкое раздражение — глупое, признаю. Затем мы прижали друг друга к своим сердцам и расстались. Случилось так, что моё окно в локанде, где я остановился, выходило на рыночную площадь. Здесь в десять часов утра я занял позицию — ибо это был час, как я тщательно выяснил, когда пленных должны были отправить в Фоджу. Я приоткрыл окно на три дюйма и зафиксировал его: достал своё ружьё, зарядил восемь пуль и посмотрел вниз на площадь. Она была заполнена сельскими жителями в ярких костюмах, торгующимися из-за своих продуктов. Я посмотрел поверх них на высокую колокольню церкви, занимавшую одну сторону площади. Я отступил на шаг и приладил ружьё на подоконнике к полному своему удовлетворению. Затем я посмотрел вниз на улицу, где находилась тюрьма и которая выходила на площадь, и стал ждать событий. В десять минут одиннадцатого я увидел, как солдаты у дверей тюрьмы выстроились в строй, и понял, что двадцать пленных, которых они сопровождали, отправляются в путь; но как только они начали движение, я выстрелил в большой колокол на колокольне, который отозвался громким звоном. Все люди на площади посмотрели вверх. Когда пленные вошли на площадь, которую им нужно было пересечь по всей ширине, я стрелял снова и снова. Колокол ударил дважды, и люди начали шуметь. Теперь, подумал я, надо дать старому колоколу как следует. К тому времени, как ещё пять пуль ударили в колокол с оглушительным звоном, вся площадь пришла в смятение. Очевидно, происходило чудо, или колокольня была заколдована. Люди начали бегать туда-сюда; все солдаты конвоя разинули рты, глядя на шпиль, пока продолжался звон. Как только был сделан последний выстрел, я посмотрел вниз на площадь и увидел всё это, и увидел, что пленные пытаются бежать, и в более чем одном случае преуспели, ибо солдаты начали разбегаться в погоне, а сельские жители — сбиваться в мешающие толпы, как будто случайно, но нигде я не мог увидеть Валерию. Когда я был совершенно уверен, что она сбежала, я спустился и присоединился к толпе. Я видел, как троих пленных поймали и привели обратно; и когда я спросил офицера, командующего отрядом, сколько человек сбежало, он сказал — трое: жена Кроппо, священник и ещё один.

Когда тем вечером я встретился со своими друзьями-кавалеристами за ужином, было забавно слушать их рассуждения о поразительном происшествии, которое, по сути, лишило рассудка весь город. Священники, церковные сторожа и ризничие посещали колокольню, и один из них принёс сплющенный кусок свинца, который выглядел так, будто мог быть пулей; но предположение, что восемь пуль могли попасть в колокол одна за другой, и никто при этом не услышал ни звука, было встречено насмешками. Полагаю, колокол впоследствии был изгнан святой водой. После этого я побоялся оставаться в полку со своей пневматической винтовкой, опасаясь, что кто-нибудь обнаружит её и разгадает тайну; к тому же я чувствовал себя своего рода предателем по отношению к храбрым друзьям, которые так щедро предложили мне своё гостеприимство, поэтому я выдумал неотложные личные дела, требующие моего немедленного возвращения в Неаполь, и утром перед отъездом был расцелован всеми офицерами полка, от полковника и ниже, которые в пылу своих поцелуев вонзили мне в щеки шестнадцать навощенных кончиков усов.

Примерно через восемнадцать месяцев после этого я услышал о поимке и казни Кроппо и понял, что Валерия свободна; но я неожиданно унаследовал имущество и был помолвлен. Теперь я помещик с большой семьей. Мой кабинет заставлен различными сувенирами моих юношеских приключений, но ничто не пробуждает во мне таких волнующих воспоминаний, как требник разбойничьего священника и портрет невесты разбойника.

СЕСТРЫ ТИБЕТА.

Прошло уже почти двадцать семь лет — задолго до того, как было основано Теософское общество или стало известно о существовании Эзотерического буддизма в том виде, в каком он был недавно открыт нам мистером Синнеттом, — как я стал чела, или учеником, адепта буддийского оккультизма в Катманду. В то время англичанам, если они не были прикомандированы к резиденции, не разрешалось проживать в этом живописном непальском городе. Впрочем, я не думаю, что им разрешено это и сейчас; но у меня была возможность во время Индийского восстания, когда я был прикомандирован к непальскому контингенту, сблизиться с «Гуру», связанным с этими силами. Только когда наше знакомство переросло в тёплую дружбу, я постепенно сделал открытие, что этот интересный человек придерживается взглядов, которые настолько широко отличались от общепринятого представления о буддизме, каким я знал его на Цейлоне, где прожил несколько лет, что моё любопытство было возбуждено — тем более что он имел обыкновение постепенно погружаться, даже когда я говорил с ним, в трансовые состояния, которые длились иногда по неделе, в течение которых он оставался без пищи; и не раз я даже не находил его материального тела рядом с собой при обстоятельствах, которые казались мне в то время необъяснимыми. Непальские войска не очень часто вступали в бой с повстанцами во время Индийского восстания; но когда это случалось, Гуру всегда можно было видеть под самым жарким огнем, и в армии обычно полагали, что его тело, будучи отнюдь не неуязвимым для пуль, было настолько проницаемым для них, что они могли проходить сквозь него, не вызывая никаких органических нарушений. Сначала я не знал об этом факте; и только когда я заметил, что, пока он стоял прямо на линии огня, люди гибли непосредственно позади него, я перестал сопровождать его в бой и решил, если возможно, разгадать тайну, которая начала возбуждать моё любопытство до предела. Мне нет необходимости вдаваться здесь в суть бесед, которые я вёл с ним по самым важным и жизненно важным вопросам, касающимся вселенской космогонии, человеческого рода и его судьбы. Достаточно сказать, что они побудили меня разорвать связь с правительством Индии; в частном порядке обратиться через моего друга Гуру к покойному Джангу Бахадуру за разрешением проживать в Непале; и, наконец, в одежде восточного человека поселиться в Катманду, не будучи известным британским властям. Я бы не решился сейчас на эту запись своего опыта или на раскрытие доселе неизвестной и не подозреваемой фазы той эзотерической науки, которая до сих пор ревностно охранялась как драгоценное наследие, принадлежащее исключительно регулярно посвященным членам таинственно организованных ассоциаций, если бы мистер Синнетт, с согласия выдающегося члена тибетского братства и, по сути, под его диктовку, не выпустил, если я осмелюсь употребить столь профанное выражение в связи с таким священным предметом, «кота из мешка». Поскольку, однако, архаты, или просвещенные Востока, по-видимому, пришли к выводу, что западный ум наконец достаточно подготовлен и продвинут в духовном знании, чтобы быть способным усвоить оккультные доктрины Эзотерического буддизма, и позволили своему ученику обрушить их на легкомысленное и поверхностное общество с внезапностью разорвавшейся бомбы, я чувствую себя свободным от обязательств секретности, которыми до сих пор был связан, и приступлю к раскрытию нескольких арканов гораздо более необычного характера, чем те, что можно найти даже на страницах «Теософа» или «Эзотерического буддизма».

Благодаря определённым условиям, связанным с моей линга-шарирой, или «астральным телом», — что мне было бы трудно объяснить тем, кто не в некоторой степени посвящен, — я проходил через различные степени чела-ства с поразительной быстротой. Когда я говорю, что менее чем за пятнадцать лет духовного погружения и глубокого созерцания эзотерических тайн я стал махатмой, или адептом, некоторое представление может сложиться у чела, которые сейчас идут по этому пути суровых испытаний, о быстроте моего прогресса: действительно, такие необычайные способности я проявлял, что одно время Гуру, мой учитель, был склонен думать, что я один из тех исключительных случаев, которые время от времени повторяются, когда детское тело выбирается в качестве человеческого вместилища для реинкарнированного адепта; и что, хотя по праву я принадлежу к четвёртому кругу, я фактически родился в пятом круге человеческого рода в планетарной цепи. «Адепт», — гласит оккультный афоризм, — «становится; он не создается». Это был в точности мой случай. Я приписываю это главным образом чрезмерной уверенности в себе и слепой вере в других. Как очень верно замечает мистер Синнетт —

«Гораздо дальше, чем люди обычно представляют, заведёт оккультного неофита простая уверенность. Сколько европейских читателей, которые были бы совершенно недоверчивы, если бы им рассказали о некоторых результатах, которых оккультные чела на самых начальных стадиях своего обучения должны достичь чистой силой уверенности, тем не менее постоянно слышат в церкви знакомые библейские заверения о силе, которая пребывает в вере, и позволяют словам пролетать мимо, как ветер, не оставляя никакого впечатления!»

Правда, у меня были некоторые основания для этой уверенности — что проистекало из того факта, что до моего посвящения в буддийские тайны и до того, как я покинул Англию, я развил, под влиянием духовного помешательства, которое тогда было распространено в обществе, замечательную способность ясновидения. Это дало мне силу не просто диагностировать физические и моральные состояния моих друзей и знакомых и прописывать им лечение, когда это было необходимо, но и видеть, что происходит в других частях мира; следовательно, мой организм был особенно благоприятен для посвящения в оккультные тайны и естественно — или, скорее, духовно — подготовлен к тому методу в регулярном курсе оккультного обучения, посредством которого адепты передают наставления своим ученикам.

«Они пробуждают», — как нас наиболее точно информирует мистер Синнетт, — «дремлющее чувство в ученике, и через это они внушают его уму знание того, что такая-то доктрина является истинной правдой. Вся схема эволюции проникает в ум регулярного чела благодаря тому, что его заставляют видеть процесс, происходящий посредством ясновидческого видения. В его обучении вообще не используются слова. И сами адепты, для которых факты и процессы природы так же знакомы, как нам наши пять пальцев, находят трудным объяснить в трактате, который они не могут проиллюстрировать для нас, создавая ментальные картины в нашем дремлющем шестом чувстве, сложную анатомию планетарной системы».

Я всегда чувствовал — и моё убеждение на этот счёт приводило к некоторым болезненным дискуссиям между мной и некоторыми из моих братьев-махатм, — что крайняя лёгкость, с которой я был способен воспринимать с первого взгляда «сложную анатомию планетарной системы», и быстрое развитие моего «дремлющего шестого чувства» были обусловлены главным образом тем, что я был не чем иным, как тем, что спиритуалисты называют высокочувствительным медиумом. Тем временем это преждевременное развитие моего шестого чувства вытолкнуло меня прямо через препятствия, которые обычно затрудняют такую операцию в случае человека четвёртого круга, в ту стадию эволюции, которая ожидает остальное человечество — или, скорее, ту часть человечества, которая может достичь её в обычном ходе природы, — в последней части пятого круга. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы придать уверенности моим читателям, поскольку я собираюсь описать моральный катаклизм, который впоследствии произошёл в моём шестом чувстве, что не имело бы никакого значения в случае обычного чела, но что сопровождалось высочайшей значимостью, поскольку произошло с махатмой, который уже достиг высшей ступени в мистическом братстве. Неудивительно, что когда я достиг этого продвинутого состояния, Катманду, хотя и приятный город, был не совсем удобным местом жительства для оккультиста моего уровня. Во-первых, улицы были наводнены дугпа, или красными шапками, еретической сектой, некоторые члены которой имеют архатские претензии очень высокого порядка — действительно, я готов признать, что встречал адептов Шаммара, которые, что касается сверхъестественных сил, не уступали никому из нас. Но это было лишь результатом той некромантии, которую Будда в своём шестом воплощении осудил в лице Цонкапы, великого реформатора. Они даже отрицают духовное верховенство Далай-ламы в Лхасе и признают верность самозванцу, который живёт в монастыре Сакия-Джонг.

Присутствие этих людей и самомнение их адептов, которые утверждали, что посредством субъективных или ясновидческих состояний, которые, как они утверждали, были выше наших, они достигли более возвышенной степени просветления, открывшей иную космогонию, чем та, что была передана нам через бесчисленные поколения адептов, были для меня постоянным раздражением; но, возможно, не большим, чем близость английского резидента и прикомандированных к нему офицеров, нечистые испарения от руп, или материальных тел которых, зараженных магнитными элементами, почерпнутыми из западной цивилизации, всякий раз, когда я встречал их, укладывали меня в постель на неделю. Поэтому я остро чувствовал необходимость ухода в тот изолированный и охраняемый регион, где самые продвинутые адепты могут продолжать своё созерцательное существование без страха прерывания и готовить свою карму, или, другими словами, молекулы своего пятого принципа, для невыразимого блаженства соответствующего развития в Девачане — месте, или, скорее, «состоянии», несколько напоминающем Чистилище с примесью рая; или даже для ещё более изысканного ощущения, которое возникает от отсутствия каких-либо ощущений вообще и которое характеризует нирвану, или возвышенное состояние сознательного покоя в Омнисциенции.

Что я не черпаю из своего воображения, упоминая об этом таинственном регионе, или не злоупотребляю доверчивостью моих читателей, я подкреплю своё утверждение высоким авторитетом мистера Синнетта, или, скорее, его Гуру; и здесь я могу заметить вскользь, что после долгого опыта общения с Гуру я ещё не встречал ни одного, кто сознательно сказал бы ложь.

«С незапамятных времён», — говорит Гуру мистера Синнетта, — «в Тибете существует определённый регион, который по сей день совершенно неизвестен и недоступен никому, кроме посвящённых лиц, и недоступен для обычных людей страны, как и для любых других, в котором адепты всегда собирались. Но страна в целом во времена Будды не была, как стала впоследствии, избранным местопребыванием великого братства. Гораздо больше, чем в настоящее время, махатмы в прежние времена были распределены по всему миру».

«Прогресс цивилизации, порождающий магнетизм, который они находят столь утомительным, однако, к дате, с которой мы сейчас имеем дело — четырнадцатому веку, — уже привёл к очень общему движению в сторону Тибета со стороны ранее разобщенных оккультистов. Гораздо шире, чем считалось совместимым с безопасностью человечества, оккультное знание и сила были тогда распространены. За задачу поставить это под строгую систему правил и законов взялся Цонкапа».

Конечно, прежде чем перенести своё материальное тело в этот регион, я был прекрасно знаком с ним благодаря способности, которая, как мистер Синнетт очень верно говорит нам, свойственна всем адептам, — быть способным летать по миру по своему желанию в своём астральном теле; и здесь я замечу в скобках, что я буду использовать термин «астральное тело», чтобы избежать путаницы, хотя, как мистер Синнетт опять же правильно говорит, это не совсем точно при данных обстоятельствах. Чтобы прояснить это, я процитирую его очень ясные наблюдения по этому предмету:—

«В течение последних года или двух, пока намёки и обрывки оккультной науки просачивались в мир, выражение «астральное тело» применялось к определённому подобию человеческой формы, полностью населённому своими высшими принципами, которое может мигрировать на любое расстояние от физического тела — проецируемое сознательно и с точным намерением живым адептом, или непреднамеренно случайным применением определённых ментальных сил к своим ослабленным принципам любым человеком в момент смерти. Для обычных целей нет никакой практической неудобности в использовании выражения «астральное тело» для образа, проецируемого таким образом — действительно, любое более строго точное выражение, как будет видно непосредственно, было бы громоздким, и мы должны продолжать использовать эту фразу в обоих значениях. Никакой путаницы не должно возникать; но строго говоря, линга-шарира, или третий принцип, является астральным телом, и его нельзя посылать повсюду в качестве носителя высших принципов».

Поскольку, однако, «никакой путаницы не должно возникать» из моего описания того, как я передвигался в своей линга-шарире, я продолжу использовать его как термин для моего средства передвижения. И не должно быть никаких трудностей с тем, что я нахожусь в двух местах одновременно. У меня есть авторитет Гуру мистера Синнетта для этого утверждения, и оно полностью подтверждается моим собственным опытом. Ибо что говорит Гуру? — «Индивидуальное сознание, утверждается, не может находиться в двух местах одновременно. Но прежде всего, до определённой степени оно может». Мне нет необходимости добавлять ни слова к этому позитивному и наиболее правильному утверждению; но чего Гуру не сказал нам, так это того, что процесс сопровождается определённым дискомфортом. Всякий раз, когда я отправлялся со своим астральным телом, или линга-шарирой, в таинственный регион Тибета, о котором уже упоминалось, оставляя свою рупу, или естественное тело, в Катманду, я всегда осознавал чувство сырости; в то время как необходимость присматривать за своей рупой — держать, так сказать, свой астральный глаз на ней, чтобы не случилось какого-нибудь несчастья, которое могло бы помешать мне вернуться в неё и тем самым преждевременно прекратить моё физическое или объективное существование, — была постоянным источником беспокойства для меня. Некоторое представление об опасности, которая сопровождает этот процесс, можно получить из рисков, связанных с гораздо более сложной операцией, которую я однажды попытался и сумел, после невероятных усилий, осуществить; это был переход моего пятого принципа, или эго-духа, в невыразимое состояние нирваны.

«Пусть не предполагается», — говорит мистер Синнетт, — ибо это не его Гуру сейчас говорит, — «что для любого адепта такой переход может быть предпринят легко. Только случайные намёки о природе этой великой тайны дошли до меня; но, складывая их вместе, я верю, что прав, говоря, что достижение, о котором идёт речь, является тем, на которое квалифицированы только некоторые из высоких посвящённых, которое требует полной приостановки анимации в теле на периоды времени, по сравнению с которыми самые длинные каталептические трансы, известные обычной науке, незначительны; защиту физической оболочки от естественного распада в течение этого периода средствами, которые ресурсы оккультной науки напрягаются осуществить; и при всём этом это процесс, включающий двойной риск для продолжающейся земной жизни человека, который предпринимает его. Один из этих рисков — сомнение, будет ли эго готово вернуться, как только нирвана будет достигнута. Что возвращение будет ужасным усилием и жертвой, несомненно, и будет продиктовано только самой преданной привязанностью со стороны духовного путешественника к идее долга в её чистейшей абстракции. Второй большой риск — позволить чувству долга преобладать над искушением остаться — искушением, заметьте, которое не ослабляется мотивом, что какое-либо мыслимое наказание может быть связано с ним. Даже тогда всегда сомнительно, сможет ли путешественник вернуться».

Всё это в точности так, как описал мистер Синнетт. Я никогда не забуду борьбу, которую я вёл со своим эго, когда, игнорируя «идею долга в её чистейшей абстракции», оно отказывалось оставить блаженство нирваны ради проблем этой мирской жизни; или беспокойство как моего манаса, или человеческой души, так и моей буддхи, или духовной души, что, после того как нашими объединенными усилиями мы преодолели наше эго, мы не сможем выполнить свой долг по отношению к нашей рупе, или естественному телу, и вернуться в него.

Конечно, мои миграции в регион махатм Тибета не сопровождались никакими трудностями, подобными этой — так как отправиться со своей линга-шарирой, или астральным телом, в другую страну — это совсем другой и гораздо более простой процесс, чем отправиться со своим манасом, или человеческой душой, в нирвану. Тем не менее, было явным облегчением обнаружить себя комфортно устроенным со своим материальным телом, или рупой, в доме тибетского брата на той священной почве, которая на протяжении стольких веков оставалась неоскверненной ногой профана.

Здесь я провёл спокойное и созерцательное существование в течение нескольких лет, прерываемое лишь такими инцидентами, как мой переход в нирвану, и нарушаемое лишь определённым субъективным ощущением боли или пустоты, которым я иногда подвергался и которое я в конечном итоге был вынужден приписать, к моему великому огорчению, отсутствию женщин. Во всём этом священном регионе, название которого я вынужден скрыть, не было ни одной женщины. Все в нём были преданы созерцанию и аскетическому погружению; и хорошо известно, что глубокое созерцание в течение любого длительного времени и присутствие прекрасного пола несовместимы. Я был сильно обеспокоен этим вакуумным ощущением, которое я чувствовал в высшей степени унизительным для моего пятого принципа и секрет которого я обнаружил во время трансового состояния, длившегося несколько месяцев, что оно возникает из тонкого магнетизма, к которому, благодаря моему особому органическому состоянию, я был особенно чувствителен и который проникал в регион махатм из участка страны, почти непосредственно примыкающего к нему в горах Каракорума, который был так же ревностно охраняем от иностранного вторжения, как и наш собственный, и который был занят «Тибетскими Сёстрами», группой женщин-оккультисток, о которых Братья никогда не говорили иначе, как в выражениях отвращения и презрения. Неудивительно поэтому, что ни о них, ни о прекрасном высокогорном районе, который они занимают, не упоминается в книге мистера Синнетта. Притяжение этой женской сферы стало в конце концов настолько подавляющим, что я решил посетить её в своём астральном теле; и теперь произошло первое из многих самых замечательных переживаний, которые должны были последовать. Хорошо известно посвящённым, хотя и трудно объяснить тем, кто не является таковым, что в некотором смысле пространство перестает существовать для астрального тела. Когда вы выходите из своей рупы, вы находитесь вне пространства, как его понимают обычные люди, хотя оно продолжает иметь определённое субъективное существование.

Я был в этом состоянии и быстро путешествовал в желаемом направлении, когда осознал присутствие самого изысканно прекрасного женского астрального тела, которое только могло вообразить человеческое воображение; и здесь я могу вскользь заметить, что никакого представления нельзя составить о красоте, которой может достичь женщина, тем, кто видел её только в её рупе — или, другими словами, во плоти. Настоящее очарование женщины заключается в её линга-шарире — том эфирном дубликате физического тела, который направляет дживу, или второй принцип, в его работе над физическими частицами и заставляет его строить форму, которую они принимают в материальном. Иногда он делает довольно неудачную работу, что касается рупы, но он всегда сохраняет свой собственный завораживающий контур и восхитительно прозрачный состав в неприкосновенности. Когда мой взгляд упал на этот самый очаровательный объект, или, скорее, субъект — ибо я был в субъективном состоянии в то время, — я почувствовал, как все чувства, относящиеся к моему третьему принципу, затрепетали от эмоций; но казалось невозможным — что легко будет понято посвящёнными — передать ей какое-либо ясное представление о восхищении, которое она вызвала, из-за того факта, что мы оба не находились в естественном пространстве. Тем не менее симпатия между нашими линга-шарирами была настолько интенсивной, что я понял, что мне нужно только вернуться за своей рупой и отправиться в ней в регион сестринства, чтобы узнать её в её рупе сразу.

Каждый чела даже знает, как невозможно удовлетворительно заниматься любовью, находясь только в своей линга-шарире. Совсем другое дело после того, как вы умерли и отправились в своём четвёртом принципе, или кама-рупе, который часто переводится как «тело желания», в Девачан; ибо, как очень правильно замечает мистер Синнетт: «Чисто чувственные чувства и вкусы покойной личности отпадут от неё в Девачане; но из этого не следует, что в этом состоянии ничего не сохраняется, кроме чувств и мыслей, имеющих прямое отношение к религии или духовной философии. Напротив, все высшие фазы, даже чувственных эмоций, находят свою соответствующую сферу развития в Девачане». Пока вы не обязаны отправляться в Девачан — который, на обычном языке, является местом, куда хорошие люди отправляются, когда умирают, — мой совет: придерживайтесь своей рупы; и действительно, это инстинкт каждого, кто не является махатмой, делать это. Я признаю — хотя, делая это признание, я осознаю, что вызову презрение всех махатм, — что в этом случае я нашёл свою рупу явным удобством и не был огорчен тем, что она всё ещё существует. В ней я пересёк нейтральную зону, всё ещё населённую обычными тибетцами, и после нескольких дней пути оказался на границе территории «Сестёр». Вопрос, который теперь встал передо мной, заключался в том, как туда попасть. К моему удивлению, я обнаружил, что входы охраняются не женщинами, как я ожидал, а мужчинами. Они были по большей части молодыми и красивыми.

«Итак, вы вообразили, — сказал один из них, приближаясь ко мне с любезным видом, — что можете проникнуть на нашу территорию в своем астральном теле; но обнаружили, что все входы in vacuo — я использую это слово для удобства — охраняются так же хорошо, как и те, что в пространстве. Видите ли, вот Сестра, мимо которой вы пытались пробиться: мы присматриваем за физической границей, а астральную или духовную оставляем дамам», — сказав это, он вежливо отступил, и видение, чью астральную форму я знал так хорошо, теперь приблизилось в своей материальной рупе — на самом деле она оказалась гораздо плотнее, чем я ожидал; но меня приятно удивил цвет ее лица, который был гораздо светлее, чем обычно у тибетцев, — впрочем, весь ее тип лица был кавказским, что неудивительно, учитывая, как я впоследствии узнал, что по рождению она была грузинкой. Она поприветствовала меня на языке, общем для всех тибетских оккультистов, как старого знакомого, чьего прибытия, очевидно, ждали, — она даже со смехом указала на стайку девиц, которых я теперь увидел шествующими к нам; некоторые несли гирлянды, некоторые играли на музыкальных инструментах, некоторые танцевали в оживленном ритме и пели приветственные песни, приближаясь. Затем Ушас — ибо таково было имя (означающее «Рассвет») той illuminata, с которой я впервые познакомился in vacuo, — взяв меня за руку, подвела к ним и сказала:

«Радуйтесь, о сестры мои, долгожданному прибытию западного архата, который, несмотря на высоту, достигнутую им в таинствах Эзотерического буддизма, и его тесную связь в течение стольких лет с тибетским братством, все же сохранил достаточно своих первоначальных органических условий, чтобы оставаться, даже в изоляции (здесь она упомянула регион, откуда я прибыл), восприимчивым к высшему влиянию оккультного сестринства. Примите его в свою среду как чела нового аватара, который раскроется перед ним под вашим нежным руководством. Заключите его в свои объятия, о сестры мои, и утешьте его учениями Илы, Божественной, Прекрасной».

Заключение меня в объятия, как я теперь обнаружил, было лишь формулой или фигурой речи и состояло только в том, что на меня набросили гирлянды. Тем не менее я был весьма утешен не только грацией и сердечностью их приветствия, но и упоминанием Илы, чье имя, несомненно, будет знакомо моим читателям, поскольку оно встречается в санскритской поэме эпохи, непосредственно следующей за ведийским периодом, под названием «Шатапатха-брахмана», когда Ману был спасен от потопа и принес жертву, «чтобы стать образцом для будущих поколений». Благодаря этой жертве он обрел дочь по имени Ила, которая сверхъестественным образом стала матерью человечества и которая, как я всегда чувствовал, была встречена махатмами с недостаточным вниманием — в самом деле, ее имя даже не упоминается в книге мистера Синнетта. Конечно, для моей духовной гордости было некоторым потрясением услышать, что я, сам будучи выдающимся махатмой, должен быть принят этими дамами как простой чела; но я вспомнил те прекрасные строки Будды — цитирую по памяти — и больше не колебался:

«Быть долготерпеливым и кротким, Общаться с безмятежными, Религиозные беседы в должное время; Это величайшее благословение».

«Быть долготерпеливым» — это добродетель, которую я, вероятно, буду иметь блестящую возможность проявить в данных обстоятельствах, — «и кротким»; какое большее доказательство кротости я мог бы дать, чем став чела у женщин? «Общаться с безмятежными». Я, безусловно, буду следовать этому наставлению и выберу самых безмятежных в качестве своих спутников, и вместе с ними буду с нетерпением ждать возможности насладиться «религиозными беседами в должное время». Укрепленный таким образом наставлениями величайшего из учителей, я сразу принял решение и, возвысив голос, пропел на языке оккультизма несколько прекрасных строф, возвещающих о моем принятии их приглашения, что, по-видимому, привело моих слушателей в восторг. Чтобы избежать ненужной усталости, мы теперь переместились сквозь пространство и в мгновение ока оказались в очаровательной обители, которую они называли своим домом, или дама. Здесь группа молодых чела-мужчин ожидала, чтобы позаботиться о наших нуждах; и поразительный факт теперь поразил меня: не только все женщины были прекрасны, а мужчины красивы, но и на них не было заметно никаких следов возраста. Ушас улыбнулась, увидев, что происходит в моих мыслях, и сказала, не произнося слов, ибо язык уже стал между нами излишним: «Это одна из тайн, которая будет объяснена вам, когда вы отдохнете после тягот вашего путешествия; а пока Асвин, — и она указала на чела, чье имя означало «Сумерки», — проводит вас в вашу комнату». Я бы с радостью задержался, если бы позволяло место, на прелестях этого очаровательного края и удивительно полной и хорошо организованной системе, царившей в его причудливо устроенном обществе. Достаточно сказать, что в сказочном павильоне, который был моим домом, жили двадцать четыре прекрасные Сестры и их двадцать три чела — я должен был стать двадцать четвертым — в самой полной и абсолютной гармонии, и что их жизнь представляла собой самое очаровательное сочетание активного трудолюбия, безобидной веселости и невинных удовольствий. Благодаря правильному распределению работы и соразмерности труда, в котором все принимали участие, возделывание земли, уход за изысканными садами с их бьющими фонтанами, ароматными цветами и манящими беседками, выпас скота и более тяжелая часть различных ремесел ложились на плечи мужчин; в то время как женщины занимались домашним хозяйством — готовили, шили или чинили и стирали одежду чела и свою собственную (и мужчины, и женщины были одеты в соответствии с чистейшими принципами эстетического вкуса), присматривали за молочной фермой и помогали мужчинам в более легких видах их деятельности.

Различные изобретения, известные только оккультному сестринству благодаря их занятиям эзотерической наукой механики, способствовали сокращению этих трудов до такой степени, в которую едва ли поверили бы непосвященные; но некоторое представление об их природе можно составить по тому факту, что методы хранения и применения электричества, еще неизвестные на Западе, здесь применяются уже много веков, в то время как телефоны, летательные аппараты и многие другие приспособления, находящиеся у нас в зачаточном состоянии, доведены до высокой степени совершенства. Одним словом, что сразу поразило меня как фундаментальное различие между этим сестринством и братством адептов, с которым я был связан, так это то, что первые обращали весь свой оккультный опыт на практическую пользу в своей повседневной жизни в этом мире, вместо того чтобы приберегать его исключительно для субъективных состояний, которые, как полагают махатмы, относятся исключительно к иному состоянию бытия.

Благодаря этим приспособлениям тяжелая работа дня обычно заканчивалась как раз к позднему завтраку, причем тарелки и блюда мылись, а ножи чистились с помощью механического процесса, занимающего едва ли две минуты; а вторая половина дня обычно посвящалась обучению чела эзотерическим отраслям знаний и их практическому применению в мирских делах, вплоть до вечерней прохлады, когда устраивались компании либо для игр на свежем воздухе, в менее активных из которых принимали участие женщины, либо для верховой езды на прекрасных лошадях этой страны, либо для быстрых полетов над ее богато возделанной и разнообразной поверхностью, с визитами в другие дамы или дома, каждый из которых был занят в том же масштабе и таким же образом, как и наш собственный. После позднего обеда у нас обычно были концерты, балы и любительские театральные представления.

На следующий день после моего прибытия Ушас объяснила мне отношения, в которых мы должны были состоять друг с другом. Она сказала, что брак — это институт, пока еще неизвестный им, потому что их организмы еще не достигли тех условий, к которым они стремились. Однако они продвинулись настолько, что открыли секрет вечной молодости. В самом деле, самой Ушас было 590 лет. Я не был удивлен этим, так как нечто подобное случалось не раз с риши или очень продвинутыми махатмами. Как правило, однако, они слишком стремятся уйти в нирвану, чтобы оставаться на земле хоть на мгновение дольше, чем необходимо, и предпочитают возвращаться через определенные промежутки времени: это, как мы все знаем, случалось по крайней мере шесть раз в случае с Буддой, как так хорошо объясняет мистер Синнетт. В то же время Ушас объявила без слов, но с легким румянцем и улыбкой невыразимой нежности, что с самого дня моего рождения она знала, что я предназначен быть ее будущим мужем, и что в назначенное время мы будем соединены. Теперь нам предстояло пройти вместе наш испытательный срок, и она сказала мне, что все остальные чела здесь проходят необходимую подготовку к браку, как и я, и что будет всеобщая свадьба, когда наступит долгожданная кульминационная эпоха.

Тем временем, чтобы вступить в первую стадию моего нового чела-ства, мне стало необходимо забыть весь опыт, который я приобрел за последние двадцать лет своей жизни, поскольку она объяснила, что мой разум не сможет принять новые истины, которые мне теперь предстояло узнать, до тех пор, пока я цепляюсь за то, что она называла «фантазиями» моего махатма-ства. Я не могу описать ту боль, которую вызвало это объявление. Тем не менее я чувствовал, что ничто не должно препятствовать моему поиску истины; и я не мог скрыть от себя, что если, обретая ее, я также обретаю Ушас, то меня не стоит жалеть. И до сего дня у меня не было причин сожалеть о решении, к которому я тогда пришел.

В рамках этой статьи мне было бы невозможно описать все мои переживания в той новой жизни, которой я себя посвятил, да и было бы неуместно это делать; достаточно сказать, что я продвинулся дальше самых смелых ожиданий моей Ушас. И здесь я хотел бы заметить, что главным стимулом к деятельности для меня стало то, чего мне совершенно недоставало в моем прежнем опыте. Он заключался просто в том, что эгоизм был заменен альтруизмом. Раньше я прилагал величайшие духовные усилия, чтобы пережить великий период опасности — середину пятого круга. «Это, — как справедливо замечает мистер Синнетт, — грандиозное достижение адепта в отношении его собственных личных интересов»; и, конечно, наши собственные интересы были всем, о чем я или кто-либо из других махатм когда-либо думали. «Он достиг, — продолжает наш автор, — дальнего берега моря, в котором погибнет так много людей. Он ждет там, в довольстве, которое люди не могут даже осознать без проблеска духовности — шестого чувства — самих себя, прибытия своих будущих спутников». Это совершенно верно. Я всегда обнаруживал, что полное наслаждение этим шестым чувством среди махатм усиливалось ровно настолько, насколько велико было число других людей, которые погибали, пока вы сами оставались в безопасности.

Здесь же, среди Сестер, напротив, внушался принцип: «Неважно, если погибнешь сам, лишь бы ты мог спасти других»; и, действительно, все усилия были направлены на то, чтобы разработать такую систему посредством концентрации духовных сил на земле, которая была бы достаточно мощной, чтобы избавить ее от нынешнего раздробленного и несчастного состояния. К этой цели усилия Сестер были направлены на протяжении многих веков, и у меня были основания полагать, что недалек тот час, когда мы выйдем из нашего уединения, чтобы стать спасителями и благодетелями всего человеческого рода. Из этого, конечно, следовало, что я сохранил все сверхъестественные способности, которые приобрел как махатма, и которые теперь решил использовать не для собственной выгоды, как прежде, а для блага моих ближних, и вскоре смог — благодаря дополнительным способностям, приобретенным под наставничеством Ушас, — беспрепятственно летать по миру в своем астральном теле.

На днях я оказался в Лондоне по делам в этом эфирном состоянии, когда вышла книга мистера Синнетта, и я тут же спроецировал ее по астральному току в Тибет. Я немедленно получил сообщение от Ушас о том, что она требует от сестринства нескольких слов ответа, и несколько дней назад я их получил. Я сожалею, что пришлось занять так много времени читателя личными подробностями. Они потребовались для того, чтобы он понял источник моей информации и мои особые квалификации для ее передачи. После моей долгой связи с тибетским братством легко понять, как больно мне быть инструментом, выбранным не просто для того, чтобы бросить тень сомнения на «абсолютную истину относительно природы, человека, происхождения вселенной и судеб, к которым стремятся ее обитатели», говоря словами самого мистера Синнетта, но фактически разрушить всю структуру Эзотерического буддизма! И я не сделал бы этого сейчас, если бы публикация книги с таким названием не вынудила сестринство неохотно нарушить свое долгое молчание. Если бы тибетские Братья просто держали язык за зубами и хранили свой секрет, как делали до сих пор, их бы сейчас не потревожили так бесцеремонно тибетские Сестры.

* * * * *

«Сестры Тибета, — пишет Ушас, конечно, астральным пером астральными чернилами, — ведут свое происхождение от обстоятельства, которое имело место во времена Шанкарачарьи, ошибочно принимаемого посвященными за воплощение Будды. Этот учитель, живший более чем за век до христианской эры, делал главный упор на необходимости следования гньянам для достижения мокши — то есть на важности тайного знания для духовного прогресса и его завершения. И он даже зашел так далеко, что утверждал, будто человек должен хранить все подобные знания в тайне от своей жены. Но жена Шанкарачарьи, которую звали Нандана, «та, что радуется», была женщиной с очень глубокими оккультными познаниями; и когда она обнаружила, что ее муж приобретает знания, которыми не делится с ней, она не стала упрекать его, но еще усерднее трудилась в своей собственной сфере эзотерической науки, и она даже открыла, что вся эзотерическая наука имеет двойственный элемент — мужской и женский — и что все открытия оккультных тайн, совершенные только мужчиной, были, так сказать, однобокими, а потому бесполезными. Поэтому она тайно, процессами, знакомыми ей, удалилась от мужа и нашла убежище в этом регионе Тибета, в котором мы сейчас живем и который, при всех своих знаниях, Шанкарачарья так и не смог обнаружить, ибо они были субъективными и не имели дела с материальными вещами этого мира. И она объединилась здесь в поисках знаний с ученым человеком по имени Свасар, «тот, кто дружелюбен», который считал тайное знание лишь средством достижения цели и даже духовный прогресс ценным лишь постольку, поскольку его можно было использовать для помощи другим; и они вместе изучали глубокие тайны как брат и сестра — а он был махатмой или риши высшего ранга — и, благодаря помощи, которую он получал от своей спутницы, он обнаружил, что субъективные состояния нирваны и девачана были результатом односторонних мужских измышлений, которые имели свое происхождение в мужском эгоизме; и это убеждение росло в нем по мере того, как Партиви Мутар, или «Земная Мать», воплощалась в Нандане. Так ему открылся поразительный факт, что вся система оккультных адептов зародилась в естественных умах людей, которые предались эгоистическим трансцендентальным спекуляциям — фактически, я не могу лучше описать этот процесс, чем словами самого мистера Синнетта, где он намекает на «высококультурных преданных, которых иногда можно встретить в Индии, которые строят концепцию природы, вселенной и Бога исключительно на метафизической основе и которые развили свои системы силой трансцендентального мышления — которые берут какую-либо устоявшуюся философскую систему в качестве основы и расширяют ее до такой степени, о которой мог бы мечтать только восточный метафизик».

«Это, как предпочитает полагать мистер Синнетт, не было фактом в случае с тибетскими Братьями; но, в действительности, это именно то, что они делали. Тот факт, что они обошли других подобных трансценденталистов, объясняется тем обстоятельством, что первоначальные основатели системы были людьми с более мощной волей и более высокими достижениями, чем кто-либо из их преемников. И после своей смерти они сформировали компактное духовное общество в ином мире, внушая волям и воображению своих учеников, все еще находящихся на земле, свои фантастические теории, которые они сохраняют там до сих пор, о планетарной цепи, спиральном продвижении семи кругов, семеричном законе и всем остальном. Чтобы человеческие существа могли приобщиться к этим оккультным знаниям, необходимо, как признает мистер Синнетт, чтобы адепты входили в трансовые состояния — иными словами, теряли всякий контроль над своими нормальными, или, как они, вероятно, назвали бы их, объективными способностями. Находясь в этом состоянии, они становятся игрушкой любых невидимых сущностей, которые решают играть ими; но, опасаясь, что их могут обвинить в этом, они ошибочно утверждают, что никакие подобные сущности высокого порядка не осведомлены о том, что происходит в этом мире. Тот факт, что махатмы обладают способностями, которые кажутся сверхъестественными, ничего не доказывает, поскольку мистер Синнетт также признает, что бесчисленные факиры и йоги обладают ими в той же мере, чьи авторитеты в оккультизме он считает не заслуживающими внимания, когда говорит, что «небрежные исследователи очень склонны путать таких лиц с великими адептами, о которых они смутно слышат». Не может быть лучшего доказательства ложности всей концепции, чем вы сами. Ибо, чтобы доказать вам, что вы были игрушкой заблуждения, хотя ваш собственный опыт как махатмы в отношении тайных процессов природы и ощущений, сопутствующих субъективным состояниям, точно соответствовал опыту всех других махатм, вы под моим наставничеством в разное время позволяли себе впадать в трансовые состояния, когда, благодаря оккультным влияниям, которые мы применили, совершенно иная идея относительно «природы, человека, происхождения вселенной и судеб, к которым стремятся ее обитатели», была представлена вашему шестому чувству, которая казалась «абсолютной истиной» в то время и которая продолжала бы казаться таковой, если бы я не обладала силой вводить вас через трансовые состояния в совершенно иной набор кажущихся истин по тому же предмету, на которые можно было полагаться не больше, чем на другие. Дело в том, что ни на одного провидца, будь то индус, буддист, христианин или последователь любой другой религии, нельзя полагаться в тот момент, когда он ввергает себя в ненормальные органические состояния. Мы лучше всего видим, как вы теперь узнали, самые глубокие тайны, когда все наши чувства при нас. И открытие этого великого факта принадлежит женщине; и именно по этой причине махатмы избегают женщин-чела — они боятся их. Согласно их философии, женщины играют незначительную роль в системе вселенной, и их шансы на достижение блаженного состояния нирваны практически не идут ни в какое сравнение с шансами мужчин.

«Не существует субъективности в отрыве от объективности. Мистер Синнетт очень правильно говорит вам, «что оккультная наука рассматривает силу и материю как идентичные и что она не предполагает ни одного принципа в природе как полностью нематериального. Ключ к вовлеченной тайне, — продолжает он, — лежит в том факте, непосредственно познаваемом оккультными экспертами, что материя существует в иных состояниях, чем те, которые познаваемы пятью чувствами»; но она не становится от этого познаваемой только субъективно. Вы прекрасно знаете, как старый махатма, что вы можете познавать материю сейчас своим шестым чувством так же, как и пятью, находясь в совершенно нормальном состоянии, чего вы не могли познать, кроме как в трансовых состояниях раньше, и что даже тогда вы могли познать только неверно. Столь восхваляемое шестое чувство махатм нуждается в заточке так же сильно, как и их логика, ибо вы не можете отделить субъективность от объективности больше, чем можете отделить разум от материи. Христиане, если они того желают, имеют право на рай субъективного блаженства, потому что они считают, что становятся нематериальными, когда попадают туда; но буддисты, которые признают, что они в некотором смысле материальны, находясь в девачане или нирване, и отрицают, что их сознание в этом состоянии является в том же смысле объективным, а не только субъективным, говорят сущую чепуху». Ушас использовала здесь более сильное выражение, но из уважения к моим старым друзьям-махатмам я его опускаю.

««Девачан, — говорит наш Гуру, — выступая через своего ученика, чтобы избежать этой дилеммы, — будет казаться таким же реальным, как стулья и столы вокруг нас; и помните, что превыше всего для глубокой философии оккультизма стулья и столы, и вся объективная декорация мира, являются нереальными и лишь преходящими иллюзиями чувств». Если, как он признает, они материальны, почему они должны быть более нереальными, чем стулья и столы в девачане, которые также материальны, поскольку оккультная наука не рассматривает ни один принцип в природе как полностью нематериальный? Дело в том, что нет более нереальной и преходящей иллюзии чувств, чем те «состояния», известные адептам как девачан или нирвана; это просто миры грез, придуманные метафизиками и обитаемые ими после смерти — которые используются ими, чтобы поощрять группу мечтателей здесь уклоняться от практических обязанностей, которые они должны выполнять перед своими ближними в этом мире. «Отсюда возможно, — говорит наш автор, — для еще живущих людей иметь видения девачана, хотя такие видения редки и только односторонни, сущности в девачане, увиденные земным ясновидцем, сами совершенно не осознают, что подвергаются такому наблюдению». Это ошибочное и неверное предположение со стороны Гуру. «Дух ясновидца, — продолжает он, — возносится в состояние девачана в таких редких видениях и, таким образом, становится подвержен ярким иллюзиям этого существования». Яркие иллюзии, действительно, роковые последствия которых заключаются в том, что они отделяют своих приверженцев от практических обязанностей жизни и создают класс праздных мечтателей, которые, кутаясь в свои тщеславные самомнения, стоят в стороне и позволяют своим ближним умереть с голоду, потому что, как откровенно говорит нам мистер Синнетт, «если духовное существование, яркое субъективное сознание, действительно продолжается в течение периодов, больших, чем периоды интеллектуального физического существования, в соотношении, как мы видели при обсуждении деваханического состояния, по крайней мере 80 к 1, то, несомненно, субъективное существование человека важнее его физического существования и интеллекта в заблуждении, когда все его усилия направлены на улучшение физического существования».

«Это остроумная теория, которую Братья Тибета разработали, чтобы освободиться от признания того, что у них есть какие-либо другие Братья в этом мире, перед которыми они несут священные обязательства, кроме самих себя, и которая, благодаря эгоистическому принципу, лежащему в ее основе, имеет тенденцию подрывать основы всей морали. Так что у нас есть этот апостол Эзотерического буддизма девятнадцатого века, осмеливающийся утверждать своим западным читателям, что «это не такой грубый вопрос, как тот — является ли человек злым или добродетельным, — который должен действительно, в решающий критический момент, определить, продолжит ли он жить и развиваться в более высокие фазы существования или перестанет жить вовсе». Мы, Сестры Тибета, отвергаем и осуждаем в самых решительных выражениях любую подобную доктрину как логический результат либо моральных заповедей Будды, либо высшей эзотерической науки. Пусть Братья Тибета остерегаются дольше лелеять иллюзию, что Сестры Тибета, поскольку их существование чисто объективно, «являются поэтому нереальными и лишь преходящими иллюзиями чувств». У нас тоже есть секрет, который нужно раскрыть — результат двадцати веков оккультного обучения — и мы официально объявляем вам, так называемым адептам оккультной науки, что если вы будете упорствовать в распространении еще большего количества ваших пагубных метафизических смесей в этом мире под названием Эзотерический буддизм, мы не только больше не будем воздерживаться, как делали до сих пор, от мучения вас в ваших субъективных состояниях, пока вы еще в своих рупах, но, в силу оккультных сил, которыми мы обладаем, отравим элементы девачана до тех пор, пока субъективное существование не станет невыносимым там для ваших пятых и шестых принципов — ваших манаса и буддхи — и сама нирвана будет превращена в ад».

АДОЛЬФУС: КОМЕДИЯ СРОДСТВА.

Действующие лица.

Достопочтенный Адольфус Грешем.

Граф Гулс.

Адольфус Плампер.

Мистер Фламм.

Леди Элейн Бендор.

Графиня Гулс.

Миссис Плампер.

Чарльз.

Сцена I. — Железнодорожный вагон. Граф и графиня Гулс — Леди Элейн Бендор — Достопочтенный Адольфус Грешем.

Элейн. Я должна действительно попросить вас остановиться, мистер Грешем. Вы не можете себе представить, как вы причиняете мне боль и удивляете меня. Я уверена, что у меня никогда не было ни малейшей мысли! Кроме того, представьте, если папа или мама услышат вас.

Адольфус. Лорд Гулс спит, а ее светлость поглощена своим романом; кроме того, вы можете быть уверены, что я позаботился о том, чтобы выяснить их чувства, прежде чем решиться сказать то, что я сказал вам. О, Элейн, если бы я мог только надеяться!

Поезд останавливается. Кондуктор [заглядывая внутрь]. Все вагоны для курящих заняты, джентльмены; но вы найдете место здесь.

[Входят Адольфус Плампер и мистер Фламм. Фламм садится напротив Элейн, а Плампер напротив Адольфуса.

Фламм [в сторону Пламперу]. Клянусь Юпитером, Плампер! Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть брат-близнец. Почисти свои очки, старина — ты их запотел во время той гонки, что мы устроили, чтобы успеть на поезд, — и посмотри на своего визави.

[Плампер с большой осторожностью снимает очки, протирает их, снова надевает и пристально смотрит на Адольфуса.

Плампер [в сторону, заикаясь]. В-в-в-вы видите сходство? С-с-с-сам не вижу. Он л-л-л-лысый, и он не б-б-б-близорукий.

Фл. Вероятно, он и не заикается. Я попробую сейчас. Положительно, если бы он носил очки и парик из твоих волос, я бы не отличил вас друг от друга.

Леди Гулс [в сторону Элейн]. Ты когда-нибудь видела что-то более необычное, дорогая? Какая ужасная карикатура на нашего дорогого Адольфуса Грешема!

Эл. [в сторону]. Не могу сказать, что согласна с вами, мама. Я думаю, у него более интеллигентное выражение — больше души, я бы сказала.

Леди Г. Ты совершенно нелепа, Элейн. Половина девушек в Лондоне охотились за мистером Грешемом последние несколько сезонов, пока не оставили его как неуязвимого; а теперь, когда у тебя есть шанс стать одной из самых богатых пэресс в Англии, ты ничего не делаешь, кроме как отшиваешь его. Он так же умен и очарователен, как богат будет, когда умрет его отец, и обязательно станет когда-нибудь членом кабинета министров. Он считается самым перспективным молодым человеком своей партии.

Эл. Это он легко может быть, учитывая, что он консерватор. О, мама! Как ты можешь предполагать, что я когда-нибудь выйду замуж за консерватора?

Леди Г. У меня нет терпения к тебе, Элейн; хорошую кашу твои радикалы заварили с Египтом и Ирландией. Но мы не будем вдаваться в это сейчас; только помни вот что: если он сделает предложение, а ты не примешь его, твой отец и я будем серьезно недовольны.

Эл. [вздыхая]. Я уверена, что джентльмен напротив — друг народа. Смотри! Он читает «Пэлл Мэлл». [В сторону Адольфусу.] Мама только что говорила мне, что видит такое странное сходство между тобой и твоим соседом напротив.

Ад. Ах! Плампер — если верить имени на его шляпной коробке; А. Плампер, к тому же. Интересно, А. означает Адольфус? Не чувствую себя польщенным.

Эл. Ну, это не что иное, как тори-предубеждение. Я уверена, что он выглядит очень достойно, хотя его фамилия Плампер. У меня нет сомнений, что он человек, сделавший себя сам.

Пл. П-п-п-прошу прощения, мадам; мне закрыть окно? Я вижу, вы чувствуете д-д-д-сквозняк.

Эл. Спасибо. Нет; я предпочитаю, чтобы оно было открыто. Но могу я попросить вас одолжить мне ваше «Эхо»? Это газета, которую я так люблю и так редко вижу.

Фл. Дешево, но не противно; пользуется огромным тиражом среди среднего класса. Консерваторы так же отстают от нас в журналистских способностях, как и в парламентском красноречии.

Пл. Вы должны сделать скидку на моего друга. Он сам п-п-п-работает в прессе и ожидает вскоре попасть в П-п-п-парламент.

Эл. О, я так надеюсь, что он попадет! Вы ведь не думаете, что начинается реакция, правда? Папа говорит, что мистер Гладстон теряет свое влияние на страну.

Лорд Гулс [просыпаясь с фырканьем]. Не раньше, однако, чем страна потеряла свое влияние на него. Ему нет дела до своей страны, сэр, больше, чем мне до китайцев в Калифорнии. Он предатель, сэр, своим принципам; он —

Эл. О, папа, перестань! — мы уже на Виктории — и мы не имеем права судить кого-либо так сурово. Уверяю тебя, такие сильные выражения только заставляют меня чувствовать все больше и больше, как сильно ты должен ошибаться. [Пламперу, возвращая газету.] Большое спасибо. Мне так жаль, что у меня не было времени прочитать ее.

Леди Г. До свидания, мистер Грешем; помните, что вы обещали обедать с нами завтра вечером. Мы будем совсем одни; но я уверена, что вас не заботит вечеринка.

Ад. Мне не нужно говорить, с каким удовольствием я буду ждать этого. До свидания, леди Элейн. [В сторону.] Вы не знаете, как вы искушали меня отказаться от всех моих заветных политических убеждений ради вас. Остается надеяться, что радикалы не последуют своему успеху с кокусом, организуя молодых леди своей партии и выпуская их в общество как пропагандистов своих утопических идей и политических заблуждений.

[Все уходят.

СЦЕНА II. — Будуар леди Гулс. Элейн и Адольфус.

Ад. Дорогая леди Элейн, леди Гулс дала мне особое разрешение и возможность объясниться более полно, чем это было возможно вчера. Пожалуйста, скажите мне, почему вы были так удивлены тем, что я сказал, и почему вы считаете меня таким неприемлемым?

Эл. Я совсем не считаю вас неприемлемым, мистер Грешем, как члена общества; напротив, я считаю вас очаровательным; хотя я чувствую, что, магнетически, мы далеки друг от друга, как полюса! О, поверьте мне, у нас нет оснований для общего сочувствия ни в вопросах философской, политической или религиозной мысли — и, прежде всего, в искусстве! Вам, кажется, не хватает того энтузиазма к человечеству, который один мог бы составить близость между нами. Я была удивлена, потому что надеялась найти в вас интеллигентного спутника; и была уязвлена открытием, что вы не можете подняться на более высокий уровень, чем уровень обычного поклонника, — мужчины в наши дни, кажется, думают, что у женщин нет другого смысла существования, кроме как быть объектом ухаживаний.

Ад. Я не думаю, что это новая идея, леди Элейн; но неужели абсолютно необходимо, чтобы вы ответили мне глубокой привязанностью, которую я к вам питаю, чтобы мы были согласны политически, философски, теологически и эстетически? В прежние времена женщины не утруждали себя этими вопросами, а доверяли своим сердцам, а не головам, чтобы направлять свои чувства.

Эл. И так я делаю сейчас. Я инстинктивно чувствую, что мы не родственные души; что та таинственная струна симпатии, которая вибрирует в сердце девушки при первом звуке голоса человека, которого ей суждено полюбить, не существует между нами. О, право же, право же, мистер Грешем, хотя я обожаю Фредерика Харрисона как мыслителя, так же сильно, как не люблю мистера Мэллока — хотя я читаю каждое его слово как долг, — я не лишена романтики. Я глубоко верю в доктрину сродства. Кто, принимая, как я, чудесное учение Конта и помня, что самые высокие идеи, которые оно содержит, были вдохновлены женщиной, мог бы не верить? Но я узнаю человека, по отношению к которому мне суждено занять то же положение, что графиня Конта занимала по отношению к нему, с первого взгляда. Нам не нужно будет произносить ни слова, чтобы убедиться, что мы едины в чувствах. Для него будет так же невозможно быть равнодушным к возвышению вкуса масс в вопросах бытовых деталей, или быть иначе лишенным беззаветной преданности служению человечеству, или насмехаться над теорией эволюции, как для него было бы невозможно принять ошибки и суеверия устаревшей теологии или старомодные догмы консерваторов о земельной собственности.

Ад. И если бы я выполнил все эти условия, насколько это касалось полной философской и политической симпатии, неужели это не помогло бы мне вызвать это скрытое сродство?

Эл. Совершенно ничего. Во-первых, вы не могли бы притворяться, что верите и чувствуете то, во что вы не верите и чего не чувствуете; а во-вторых, если бы вы могли, я бы мгновенно почувствовала отсутствие того внутреннего притяжения друг к другу, которое было бы непреодолимым для обоих. Вы были правы, мистер Грешем, когда сказали, что сердце, а не голова должны быть проводником; и я доверяю ему абсолютно — так что оставьте надежду, которая должна быть тщетной. Поверьте мне, мне очень больно говорить так решительно, но лучше, чтобы вы не пребывали в заблуждении. И все же не позволяйте мне потерять вас как друга, которого я всегда буду уважать. Вы скоро это переживете и не встретите трудностей в поиске жены, которая подойдет вам гораздо лучше, чем я когда-либо могла бы подойти.

Ад. В этом, поверьте мне, вы ошибаетесь; но это вопрос, который невозможно обсуждать. Прощайте, леди Элейн. Спасибо за вашу откровенность и терпение ко мне. Возможно, я переживу это, как вы говорите. Я найду убежище на своей яхте и попробую целительный эффект кругосветного путешествия. Пройдет по крайней мере год, прежде чем мы снова встретимся. [Уходит Адольфус.]

Эл. Бедный Адольфус! как абсолютно невозможна любовь, когда отсутствует скрытая симпатия души! — и все же какой он милый [вздыхает], и как мужественно он принял свою судьбу! Какая философия может действительно объяснить тайну того магнитного сродства, называемого любовью, которое так необъяснимо оказывает свое притягательное влияние на все животное творение, и, скорее всего, на растения? Если это скрытая потенциальность материи, как она туда попала? Теперь сцена с мамой.

[Уходит Элейн.]

Сцена III. — Будуар графини Гулс. Леди Гулс и леди Элейн читают. Входит Чарльз с визитной карточкой и письмом.

Эл. [читая карточку]. Мистер Адольфус Плампер! Джентльмен поднимается наверх, Чарльз?

Чарльз. Нет, миледи; он только оставил карточку и это письмо и сказал, что зайдет снова. [Уходит Чарльз.]

Эл. [открывая письмо]. От мистера Грешема, мама, датировано Неаполем. [Читает.] «Дорогая Элейн, я был так тронут добротой ваших последних слов ко мне при расставании, что осмеливаюсь надеяться, что вам, как другу, будет интересно узнать, как сложились мои дела с тех пор, как я покинул Англию. Целительный процесс, кажется, еще не начался, но я собираюсь попробовать эффект небольшого легкого возбуждения, присоединившись к демонстрирующим флотам в Александрии. Последний месяц я бездельничал здесь; и, как ни странно, первым человеком, на которого я наткнулся в садах Кьяйя, был мистер Адольфус Плампер — наш попутчик в поезде в единственную поездку, которую я имел счастье совершить с вами, и который сел рядом со мной на скамейку, куда я присел для спокойной сигары. Поскольку в это время года здесь мало иностранцев, мы почти ежедневно проводились вместе, и я был просто в восторге, обнаружив, насколько он превосходит то, каким он мне казался, когда вы удостоили меня чести, указав на наше сходство. Я должен отозваться о нем с похвалой, ибо он спас мне жизнь. Я взял его в круиз на своей яхте, и гичка, в которой мы однажды высаживались, перевернулась на бурунах. Я был оглушен и утонул бы, если бы он не пришел на помощь; и я действительно чувствую, что по этой и некоторым другим причинам, которые я объясню при встрече, я в долгу перед ним, который никогда не надеюсь оплатить. Хотя он по натуре слишком застенчив, чтобы сказать об этом, я мог видеть, когда я делал несколько шутливых намеков на повод нашей первой встречи, что он был бы рад продолжить знакомство с лордом и леди Гулс — другими словами, продолжить политическую дискуссию, которую он тогда начал с вами. Странно сказать, он поклонник Конгрива и всей этой школы, так что я уверен, у вас будет много общих тем. Мистер Плампер нажил огромное состояние как подрядчик и теперь в основном занимается делами благотворительности и милосердия. Одно из его особых увлечений — внедрение эстетического принципа в детские сады. Я дал ему намек не приводить своего вульгарного друга Фламма — простите мне это выражение, хотя он и радикал. Я дал Пламперу несколько строк для леди Гулс. Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы преодолеть предубеждение против него, которое и она, и лорд Гулс наверняка будут питать; и поверьте мне, искренне ваш,

«Адольфус Грешем».

Леди Г. Радикал, плутократ и неверующий! Это смесь, которая должна вам подойти, Элейн.

Эл. Совсем так же хорошо, как тори, мот и фанатик, которых я обычно встречаю в обществе, мама. Но, пожалуйста, не будем ссориться. Я всегда стараюсь быть вежливой к вашим смесям. Ради мистера Грешема, будьте любезны к моей.

Леди Г. Ради мистера Грешема, в самом деле! Что вы сделали ради мистера Грешема, что обязывает меня перед ним? Однако я полагаю, мы должны пригласить этого человека на обед. Есть ли какой-нибудь адрес на его карточке?

Эл. 20 Хевитри Гарденс.

Леди Г. Один из тех дворцов миллионеров, я полагаю, в задворках Южного Кенсингтона. Экипаж ждет, так что я оставлю вас писать приглашение. Вам лучше пригласить его на вторник, когда у нас будут люди на обеде.

[Уходит леди Гулс.]

Эл. [поднимая письмо, читает]. «Теперь в основном занимается делами благотворительности и милосердия. Одно из его особых увлечений — внедрение эстетических принципов в детские сады». Как освежающе встретить наконец человека, который проявляет живой интерес к благополучию своих ближних! Я уверена, что он мне понравится. [Пишет и звонит в колокольчик.]

Входит Чарльз.

Леди Э. Пожалуйста, отправьте это по почте, Чарльз. [Уходит Чарльз.] Теперь я должна пойти и приготовиться к верховой прогулке с папой и примирить его с ужасной идеей иметь «радикала, плутократа и неверующего» за его обеденным столом. [Уходит Элейн.]

(Проходит месяц.)

Сцена IV. — Будуар леди Гулс. Лорд и леди Гулс.

Лорд Г. Я скажу тебе, в чем дело, дорогая — мы знаем этого парня Плампера всего месяц, а он уже полностью пленил Элейн своим детским садом, и своими подсолнухами, и своей ненавистью к земельным интересам и ирландскому принуждению, и любовью к клотюру и человечеству, и Буддой и Брахмой, и Зороастром и Магометом, и всеми остальными. Я должен действительно принять меры, чтобы выяснить, был ли Грешем хорошо информирован о его предполагаемом богатстве. Я поеду верхом и взгляну на 20 Хевитри Гарденс завтра. Я не встречал в клубе ни одного человека, который когда-либо слышал о нем.

Леди Г. Бесполезно: если он окажется нищим или даже мошенником, я боюсь, Элейн выйдет за него замуж. Я видела это в ее глазах вчера вечером; и так, я думаю, видел и он. Он, конечно, не может жаловаться на отсутствие поощрения. Я только удивляюсь, что он еще не сделал предложение. Я верю, что этот человек способен на любой акт дерзости, несмотря на его вялую манеру, и его длинные волосы, и близорукость, и его заикание.

Входит Элейн.

Лорд Г. Ты поедешь верхом со мной или поедешь кататься с матерью, Элейн?

Эл. Ни то, ни другое, дорогой папа. Я слишком занята завершением статьи, которую пишу о «Хитоне; или Одежде для масс на принципах идеала древних греков», для следующего собрания Ассоциации по реформе женской одежды.

Лорд Г. Что ж, позаботься о том, чтобы они надели побольше. Помни о климате, если игнорируешь другие соображения.

Леди Г. И, пожалуйста, не переступайте границы девичьей скромности настолько, чтобы советоваться по этому поводу с вашим мистером Плампером.

[Уходят лорд и леди Гулс.]

Эл. [вздыхая]. Мой мистер Плампер! Ах, Адольфус, нет ни одного волокна в наших телах или душах — а почему бы душам не иметь волокон? — которое не вибрировало бы в гармонии! Мы как эоловы арфы, которые издают одну и ту же музыку на одни и те же мелодии чувств, в то время как электрически наши мозги симпатично реагируют на одну и ту же волну идей. Эмоционально, интеллектуально мы едины. Почему я должна позволять абсурдному обычаю конвенциональной цивилизации, унизительному для пола, мешать мне сказать ему об этом? Какое более неотъемлемое право может быть даровано природой женщине, чем право сказать мужчине, что она любит его и что, следовательно, он принадлежит ей? Слушай! его шаги. Мой Адольфус!

Входит Адольфус.

Ад. Я осмелился за-за-за-зайти, леди Элейн, с вы-вы-выкройкой, которую обещал, женского наряда, подходящего для всех классов; ибо зачем нам признавать какое-либо ра-ра-различие между складками, которые драпируют форму аристократа и по-по-попрошайки? Это все в из-из-изгибах и кругах; в нем нет ни одной прямой линии, если носить его так. Посмотрите, как грациозно он струится! [Просовывает голову в отверстие посередине.] Но позвольте; ваша форма сделает ему гораздо больше справедливости, чем моя. [Снимает его и надевает на леди Элейн.] Ах, как божественно драгоценно! [Смотрит с восторгом. Леди Элейн садится в нем.]

Эл. Дорогой Адольфус, почему эта натянутая конвенциональная формальность должна существовать между нами дольше? Разве мы не можем читать мысли друг друга? Разве мы не можем чувствовать, как сердца друг друга бьются в сладком согласии? Разве мы не созданы и не сформированы друг для друга? Пусть это изысканное одеяние, которое мы оба носили, будет символом той внутренней мантии, которая облачает наши объединенные души, сотканной из текстуры наших чувств.

Ад. [падая на колени, целует его подол]. Сладкий символ освященных интуиций! Про-про-про-прозрачный — хотя он может казаться до-до-довольно толстым; ибо разве он не открывает мне работу души моей лю-лю-любимой? Ах, Элейн, какими пустяковыми кажутся земные сокровища по сравнению с сокровищами чувств! Ты будешь моей, навеки моей, до-до-дорогая, не так ли — даже если у меня может не быть тех богатств, которыми я, как предполагается, обладаю?

Эл. О, Адольфус! как вы можете задавать мне такой вопрос? Что такое богатство кармана по сравнению с богатством души!

Ад. Верно! о, совершенно интенсивно верно! — ибо как сладко поет поэт Оскар на эту тему! —

«Как шахтеры, мы исследуем Скрытые сокровища в душе, И мы ко-ко-копаем любовную руду, Прочно залегшую в ее норе; Новые эмоции выходят на свет, Сверкая в лучах чувств, Мерцая для взора, С до-до-до-трансцендентальным би-би-би-блеском, Согревая нас, пока мы не сгорим От жара священного огня, И как угли в алмазы превращаются, Сверкая в нас с же-же-же-желанием».

Эл. О, совершенно, совершенно слишком прекрасно! Пойдем, Адольфус — зачем нам медлить здесь, теперь, когда наши обеты даны? Почему бы нам не осмелиться встретить мир вместе? Мне нужны сладкие ароматы воздуха, шелест листьев, пение птиц, болтовня обезьян и гул природы. Пойдем, любовь моя, и погуляем в зоопарке.

Ад. [вставая]. Со-со-со-собираетесь ли вы оставить это на себе?

Эл. Что оставить?

Ад. Это мистическое одеяние из из-из-изгибов и кругов.

Эл. Нет; я оставлю его для выкройки и сладкого воспоминания. Теперь я пойду и надену свою шляпу в стиле Людовика XIV и вернусь через минуту, если вы пойдете и вызовете кэб.

[Уходит Элейн.]

[Адольфус разражается неудержимым смехом.]

[Уходит смеясь.]

Сцена V. — Зоологический сад.

Эл. Как сладки эти виды и звуки, когда они освящены осознанием любимого присутствия! Как человек светится привязанностью к каждому объекту в природе! Адольфус, дорогой, разве ты не чувствуешь вместе со мной, что наши сердца теплеют к бегемоту?

Ад. Мое положительно бьется от неистовости моей привязанности к нему. Если бы он не был таким мокрым и бо-бо-большим, я мог бы обнять его. Дорогой беге-ге-ге-ге-гемот!

Эл. О, смотри! там тот джентльмен, который сел в поезд с тобой в тот благословенный день, когда мы впервые встретились. Мистер Фламм, кажется, мистер Грешем сказал, его зовут.

Входит Фламм.

Фламм. Ах, Плампер, как дела, старина? Я искал тебя повсюду. Ну, что ты сделал с миссис Плампер и детьми?

Ад. Мою мать и ее маленьких внуков, ты хочешь сказать. Я не знал, что они должны прийти сюда сегодня.

Фл. Твою мать! и внуков! Ну, что за черт... О, а, кхм! [В сторону.] Понятно — молчок. О, фи! хитрый пес! Непослушный, непослушный! — но так мило! [Шепотом.] Ты в полной безопасности со мной. [Вслух.] Да, дорогая старушка — она становится слишком старой, чтобы много ходить сейчас. [В сторону.] Я только надеюсь, что мы не встретим молодую. Будет знатный скандал!

Эл. Я надеюсь вскоре иметь удовольствие быть представленной матери мистера Плампера. Я уверена, что она мне понравится.

Фл. О, я уверен, что понравится; она самая дорогая, самая восхитительная старушка! [В сторону.] По крайней мере, я надеюсь, что она была такой к тому времени, ибо она была ужасной старой кошкой до дня своей смерти, десять лет назад. Клянусь Юпитером! вот идут миссис Плампер и малыши. Ну, началось!

Входит миссис Плампер.

Миссис Плампер. Ну, Адольфус, где ты был? Прошу прощения, мадам; я не видела, что вы под руку с моим мужем. Возможно, он будет так любезен, что представит свою жену вам.

Эл. Его жена! ее муж! [Кричит — падает в обморок.]

Миссис П. Да, мадам. Вы можете кричать: «Его жена! ее муж!», а потом притворяться, что падаете в обморок. Чьей еще женой, вы полагаете, я являюсь?

Ад. Мне жаль, что у меня нет времени на объяснения сейчас, так как я должен позаботиться об этой молодой леди; но если вы будете так любезны подержать мою шляпу, мистер Фламм. [Передает свою шляпу Фламму.] А вы, мадам, позаботиться об этом. [Снимает парик и очки и передает их миссис Плампер.] Ваши собственные чувства объяснят многое. Как вы, возможно, уже обнаружили, я вовсе не мистер Плампер; на самом деле, я вижу, как он приближается. Помогите мне подержать ее голову немного выше, пожалуйста, мистер Фламм; и миссис Плампер, любезно расстегните спинку ее платья, или ее корсет, или хитон, или что там под ним, и вообще все ослабьте, чтобы дать ей шанс дышать.

Входит Плампер.

Фл. Вот, Плампер, ты медицинский работник, как раз вовремя. Этот джентльмен здесь выдавал себя за тебя по той или иной причине, и это открытие заставило молодую леди упасть в обморок. Загадочно, не так ли?

Ад. Совсем нет, когда вы узнаете обстоятельства. Вот моя карточка; и вы найдете меня готовым принести любые извинения или предложить любое удовлетворение, которое вы можете потребовать. Тем временем, доктор Плампер, позвольте мне умолять вас помочь мне привести ее в чувство.

Пл. Ну же, моя хо-хо-хорошая леди, понюхайте это. Вот так, мы уже начинаем чувствовать себя лу-лу-лучше. [В сторону.] Самое необычайное совпадение, Фламм: это та же леди и джентльмен, с которыми мы ехали в город ку-ку-пару месяцев назад; и ты заметил наше удивительное сходство друг с другом. Ужасно ску-ску-скучно, когда парень так похож на тебя; он может вы-вы-вытворять всякие штуки с тобой. Просто случайность, что он не втянул меня в чер-чер-чертову переделку с Джемаймой.

Фл. [в сторону]. Ну, ты всегда можешь отплатить ему той же монетой — то есть, если побреешь голову, выбросишь очки и перестанешь заикаться.

Пл. [в сторону]. Но я не могу — вот в чем его пре-пре-преимущество передо мной. [Вслух.] Вот так, один или два вз-вз-вдоха, и мы в порядке. Теперь, не-не-не-не уходите снова; все можно удовлетворительно объяснить. [В сторону.] Убейте меня, если я знаю как!

Эл. [открывает глаза, пока Плампер склоняется над ней — кричит]. О, Адольфус! — [снова закрывает их.]

Пл. Вот, вот, моя хо-хо-хорошая леди, я не Адольфус; по крайней мере, я Адольфус, но-но-но не ваш Адольфус. Вот, мистер Грешем, если вы ее А-до-до-до-дольфус, вам лучше забрать ее.

Эл. [открывает глаза, видит Адольфуса, склонившегося над ней — кричит]. О, где я? — [снова закрывает их.]

Пл. В объятиях вашего Адольфуса. Мы о-о-оба Адольфусы. Я полагаю, если вы немного придете в себя, вы скоро вы-вы-выясните, кто из них настоящий.

Ад. Леди Элейн, простите меня, и я все объясню. Я Адольфус Грешем. Я вернулся из Неаполя месяц назад и обманул вас, замаскировавшись под доктора Плампера. Я никогда не прощу себе, если вы не простите меня.

Эл. О, это слишком ужасно! [Отстраняется от него и разражается бурным рыданием.]

Пл. Вот, это отлично! Нет ничего лучше, чем сердечный приступ слез, чтобы у-у-утешить женщину, когда она оказывается в беспорядке. Теперь, Фламм, если ты вызовешь кэб, мы посадим ее и отправим домой.

[Уходит Фламм.]

Ад. Если вы будете так любезны, доктор Плампер, дать мне свой адрес и позволить мне зайти к вам завтра, я думаю, я смогу дать и миссис Плампер, и вам полное объяснение того, что должно казаться самым необычайным поведением с моей стороны.

Снова входит Фламм.

Фл. Кэб готов.

Ад. Теперь, леди Элейн, если вы позволите доктору Пламперу и мне помочь вам, мы проводим вас домой. [Все уходят.]

Сцена VI. — Будуар леди Гулс. Лорд и леди Гулс — Адольфус.

Лорд Г. Ха-ха-ха! О, подожди минутку, мой дорогой Грешем, или ты убьешь меня смехом. Это лучшая шутка, которую я когда-либо слышал в своей жизни, и исполнена мастерски. Итак, ты поймал эту радикальную, контистскую, эстетическую маленькую штучку в ее собственную ловушку. О, превосходно! Я не могу выразить, как глубоко леди Гулс и я поздравляем тебя с успехом твоей уловки и как счастливо ты нас сделал. Моя леди слишком довольна вероятным результатом, чтобы ссориться из-за средств. Но как ты всех нас провел! Даю тебе слово, я ни на мгновение не подозревал тебя. Твое заикание и парик были восхитительны. Что касается Элейн, она мучает свой мозг метафизическими сомнениями о природе любви и говорит, что никогда больше не полюбит. Она говорит своей матери, что ее Адольфус был идеальной личностью, которая больше не существует, и что ее любовь похоронена вместе с ним; но вот она идет, так что мы оставим вас сражаться в вашей собственной битве.

[Уходят лорд и леди Гулс.]

Входит Элейн.

Ад. Дорогая Элейн.

Эл. Сэр!

Ад. Нет, лучше Адольфус, чем сэр.

Эл. Как я могу сказать Адольфус? нет никакого Адольфуса.

Ад. На самом деле есть — [достает парик и очки] — про-про-простите меня, пока я надену их. Если это был только мой парик и очки, о которых вы заботились, до-до-дорогая, я буду носить их и заикаться всю жизнь ра-ра-ради вас.

Эл. О, мистер Грешем, как вы можете быть таким бессердечным? Вы очень хорошо знаете, что я любила вас — по крайней мере, я не любила вас, — я имею в виду, я думала, что люблю Адольфуса — по крайней мере, я была уверена в этом в то время; но я уверена, что сейчас — нет. О, как жестоко с вашей стороны!

Ад. Но если это были не мой парик, очки и заикание, к которым вы чувствовали магнитное сродство, я хочу знать точно, что именно вы любили; потому что я точно такой же человек без них, как и с ними. Что во мне задело ту таинственную струну симпатии, которая вибрировала в ваших чувствах, когда я был Плампером, и которая не задела ее, когда я был Грешемом? Почему наши сердца не могут продолжать биться в сладком согласии без моего парика? Почему «это изысканное одеяние, которое мы оба носили — [берет платье, которое лежит на стуле в углу] — не может быть символом той внутренней мантии, которая облачает наши объединенные души, сотканной из текстуры наших чувств», без моих очков?

Эл. Мистер Грешем, как вы смеете говорить такую чепуху? Текстура наших чувств, в самом деле! мои мертвы — подло, гнусно убиты. О, была ли когда-нибудь женщина так жестоко унижена?

Ад. Нет, Элейн, я просто хотел доказать вам, что ваша неприязнь ко мне была совершенно необоснованной. Вы доказали мне, что ваша любовь к Адольфусу, в абстрактном смысле, так же беспочвенна и бессодержательна. Я не жалею в данных обстоятельствах, что она была убита, ибо это было бедное экзотическое растение. Давайте не будем пытаться анализировать таинственную природу той страсти, которая является слишком драгоценным растением, чтобы вырывать его с корнем ради того, чтобы обнаружить происхождение его существования, но лучше извлечем из этого урока, столь болезненного для нас обоих, что есть много вещей на небе и на земле, о которых даже не снилось философии Конта, доктринам эстета или политике мистера Гладстона. А теперь, Элейн, прощайте — в этот раз вам не нужно бояться моего возвращения из Неаполя. [Движется к двери и медлит.]

[Элейн закрывает лицо руками и судорожно рыдает.]

Ад. Элейн, дорогая Элейн [возвращается мягко и берет ее за руку], вы хотите, чтобы я ушел?

[Элейн качает головой.]

Ад. Вы хотите, чтобы я остался?

[Элейн качает головой.]

Ад. Что вы хотите, чтобы я сделал? Я должен сделать одно или другое. Должен ли я остаться и уйти по очереди, или мы начнем все сначала, без предубеждений, как говорят юристы?

Эл. О, как бессердечно вы говорите! Какое мне дело до того, что говорят юристы? Разве вы не видите, как я несчастна и как все кажется пустым в одно мгновение? Я никому не верю и не чувствую, что что-то знаю, кроме того, что любовь — это необъяснимый феномен материи. Я стану агностиком.

Снова входят лорд и леди Гулс.

Лорд Г. Ну, вы двое молодых людей пришли к согласию? Поверьте мне на слово, Элейн, унция практики стоит фунта теории в любовных делах, и будьте благодарны, если человек, который имел достаточно здравого смысла, чтобы преподать вам урок, готов стать вашим мужем. Эй! кто у нас здесь?

Входит Чарльз с карточками.

Лорд Г. [читает]. «Доктор и миссис Плампер и мистер Фламм, чтобы осведомиться о леди Элейн Бендор». Ого! наш друг Плампер, кажется, знает разницу между теорией и практикой, во всяком случае, и явно стремится расширить последнюю. [Чарльзу.] Проводи их наверх.

Ад. Я зашел к Пламперам сегодня утром и объяснил все дело к полному удовлетворению достойной пары.

[Адольфус и леди Элейн шепчутся в стороне.]

Лорд Г. Я должен поблагодарить вас, доктор Плампер, за своевременную помощь, которую вы оказали моей дочери — сначала, чуть не доведя ее до припадка, а затем приведя ее в чувство; и я рад этой возможности выразить свое чувство долга, который я испытываю перед миссис Плампер и мистером Фламмом.

Д-р П. О, не стоит упоминания, милорд; я уверен, что был только слишком ра-ра-рад быть полезным мистеру Грешему, будучи настолько похожим на него, чтобы напугать молодую леди до при-при-припадка. А что касается приведения ее в чувство — я всегда ношу нашатырный спирт в ка-ка-ка-кармане из-за миссис Плампер.

Ад. И вы примете меня, Элейн, как своего мужа, даже если я не откажусь от своих политических стремлений, или не буду внедрять эстетические принципы в детские сады, или не приму философию Конта?

Эл. [давая ему руку]. О, Адольфус, вы убедили меня, что самое высокое из всех стремлений, чистейшее из всех принципов, самая высшая из всех философий — это —

Ад. А-до-до-дольфус!

Сноски:

{81} Эзотерический буддизм. А. П. Синнетт, президент Симльского эклектического теософского общества.

ОТПЕЧАТАНО УИЛЬЯМОМ БЛЭКВУДОМ И СЫНОВЬЯМИ.

back