СОДЕРЖАНИЕ ТОМА III.

BY

HERBERT SPENCER.

LIBRARY EDITION,

(otherwise fifth thousand,)

Containing Seven Essays not before Republished,
and various other additions.

VOL. III.

WILLIAMS AND NORGATE,

14, HENRIETTA STREET, COVENT GARDEN, LONDON;

AND 20, SOUTH FREDERICK STREET, EDINBURGH.

1891.

LONDON:

G. NORMAN AND SON, PRINTERS, HART STREET,

COVENT GARDEN.

ОБЫЧАИ И МОДА.

PAGE

MANNERS AND FASHION
1

RAILWAY MORALS AND RAILWAY POLICY
52

THE MORALS OF TRADE
113

PRISON-ETHICS
152

THE ETHICS OF KANT
192

ABSOLUTE POLITICAL ETHICS
217

OVER-LEGISLATION
229

REPRESENTATIVE GOVERNMENT—WHAT IS IT GOOD FOR?
283

STATE-TAMPERINGS WITH MONEY AND BANKS
326

PARLIAMENTARY REFORM: THE DANGERS AND THE SAFEGUARDS
358

“THE COLLECTIVE WISDOM”
387

POLITICAL FETICHISM
393

SPECIALIZED ADMINISTRATION
401

FROM FREEDOM TO BONDAGE
445

THE AMERICANS
471

THE INDEX.

{1}

[Впервые опубликовано в «Вестминстерском обозрении» в апреле 1854 года.]

Тот, кто изучал физиономию политических собраний, не мог не заметить связь между демократическими взглядами и особенностями костюма. На чартистской демонстрации, лекции по социализму или вечере «Друзей Италии» можно увидеть среди слушателей, а в еще большей пропорции среди ораторов, людей, которые одеваются в более или менее необычном стиле. Один джентльмен на трибуне разделяет волосы пробором посередине, а не сбоку; другой зачесывает их назад со лба, в манере, известной как «обнажение интеллекта»; третий настолько давно отказался от ножниц, что его локоны падают на плечи. Можно заметить некоторое количество усов; кое-где эспаньолку; и иногда какой-нибудь смелый нарушитель условностей демонстрирует окладистую бороду. Это несоответствие в прическе подкрепляется различными несоответствиями в одежде, демонстрируемыми другими участниками собрания. Обнаженные шеи, воротники рубашек à la Байрон, жилеты, скроенные на манер квакеров, удивительно лохматые шинели, многочисленные странности в форме и цвете разрушают монотонность, обычную для толпы. Даже те, кто не демонстрирует заметных особенностей, часто показывают чем-то в рисунке своей одежды, что они мало обращают внимания на то, что говорят им портные о господствующем вкусе. А когда собрание расходится, разнообразие представленных головных уборов — количество кепок и обилие фетровых шляп — достаточно, чтобы доказать, что если бы мир в целом был единомышленником, черные цилиндры, которые тиранят нас, вскоре были бы свергнуты.

1 Это было написано до того, как усы и бороды стали повсеместными.

Эта связь между политическим недовольством и пренебрежением к обычаям существует и на континенте. Красный республиканизм повсюду отличается своей волосатостью. Власти Пруссии, Австрии и Италии одинаково признают определенные формы шляп как признак неблагонадежности и соответствующим образом обрушиваются на них. В некоторых местах носящий блузу рискует быть причисленным к «подозрительным»; а в других тот, кто хочет избежать полицейского участка, должен остерегаться выходить в одежде иных, кроме обычных, цветов. Таким образом, демократия за рубежом, как и дома, тяготеет к личной оригинальности. И эта ассоциация характеристик не является специфической для современности или для реформаторов государства. Она существовала всегда; и проявлялась как в религиозных волнениях, так и в политических. Пуритане, не одобрявшие длинные локоны кавалеров, как и их принципы, стригли свои волосы коротко, и так получили название «круглоголовых». Явное религиозное нонконформистство квакеров сопровождалось столь же явным нонконформистством в манерах — в одежде, в речи, в приветствиях. Ранние моравские братья не только верили иначе, но в то же время одевались иначе и жили иначе, чем их собратья-христиане. Что связь между политической независимостью и независимостью личного поведения не является феноменом только сегодняшнего дня, мы можем видеть как во внешнем виде Франклина при французском дворе в простой одежде, так и в белых шляпах, которые носило последнее поколение радикалов. Оригинальность натуры обязательно проявит себя не одним способом. Упоминание кожаного костюма Джорджа Фокса или школьного прозвища Песталоцци «Гарри Странность» сразу вызовет воспоминание о том, что люди, которые в великих делах сходили с проторенной дорожки, часто делали это и в мелочах. Незначительные примеры можно собрать почти в каждом кругу. Мы полагаем, что всякий, кто пересчитает своих знакомых-реформаторов и рационалистов, найдет среди них больше, чем обычно, тех, кто в одежде или поведении проявляет некоторую степень того, что мир называет эксцентричностью.

Если это факт, что люди с революционными целями в политике или религии обычно являются революционерами и в обычаях, то не менее верно и то, что те, чья обязанность — поддерживать установленные порядки в государстве и церкви, также являются теми, кто наиболее привержен социальным формам и обрядам, завещанным нам прошлыми поколениями. Практики, исчезнувшие в других местах, все еще сохраняются в штаб-квартирах правительства. Монарх до сих пор дает согласие на акты парламента на старом французском языке норманнов; а нормандские французские термины до сих пор используются в праве. Парики, подобные тем, что мы видим на старых портретах, все еще можно найти на головах судей и барристеров. Бифитеры в Тауэре носят костюм телохранителей Генриха VII. Университетская одежда нынешнего года мало чем отличается от той, что носили вскоре после Реформации. Цветной камзол, кюлоты, кружевные жабо, белые шелковые чулки и туфли с пряжками, которые когда-то составляли обычный наряд джентльмена, до сих пор сохраняются как придворный костюм. И вряд ли стоит говорить, что на приемах и в гостиных церемонии предписываются с точностью и соблюдаются со строгостью, которых больше нигде не найти.

Можем ли мы считать эти две серии совпадений случайными и бессмысленными? Не должны ли мы скорее заключить, что между ними существует некоторая необходимая связь? Разве нет таких вещей, как конституционный консерватизм и конституционная склонность к переменам? Разве нет класса, который цепляется за старое во всем; и другого класса, настолько влюбленного в прогресс, что часто принимает новизну за улучшение? Разве мы не находим людей, готовых склониться перед установленной властью любого рода; в то время как другие требуют от каждой такой власти обоснования и отвергают ее, если она не может оправдать себя? И не должны ли умы, таким образом противопоставленные, стремиться стать соответственно конформистскими и нонконформистскими не только в политике и религии, но и в других вещах? Подчинение, будь то правительству, догмам церковников или тому кодексу поведения, который установило общество в целом, по сути своей одинаково; и чувство, которое побуждает к сопротивлению деспотизму правителей, гражданских или духовных, точно так же побуждает к сопротивлению деспотизму мировых обычаев. Все постановления, будь то законодательного органа, консистории или салона — все правила, формальные или фактические, имеют общий характер: все они являются ограничениями свободы людей. «Делай это — воздерживайся от того» — вот пустые формы, в которые они могут быть вписаны; и повсюду подразумевается, что послушание принесет одобрение здесь и рай в будущем; в то время как непослушание повлечет за собой тюремное заключение, или изгнание из общества, или вечные муки, в зависимости от обстоятельств. И если ограничения, как бы они ни назывались и через какой бы аппарат средств ни осуществлялись, едины в своем воздействии на людей, то должно случиться так, что те, кто терпелив к одному виду ограничений, вероятно, будут терпеливы и к другому; и наоборот, что те, кто нетерпелив к ограничениям в целом, в среднем будут склонны проявлять свою нетерпеливость во всех направлениях.

Что закон, религия и обычаи таким образом связаны, и что они имеют в определенных противопоставленных характеристиках людей общую опору и общую опасность, будет, однако, наиболее ясно видно при обнаружении того, что они имеют общее происхождение. Как бы мало мы ни предполагали это по нынешнему виду, мы все же обнаружим, что поначалу контроль религии, контроль законов и контроль обычаев были одним контролем. Как бы странно это сейчас ни казалось, мы считаем доказуемым, что правила этикета, положения свода законов и заповеди декалога выросли из одного корня. Если мы уйдем достаточно далеко назад в века первобытного фетишизма, становится очевидным, что изначально божество, вождь и распорядитель церемоний были идентичны. Чтобы обосновать эти положения и показать их отношение к тому, что последует, здесь необходимо будет пройти по земле, которая отчасти является несколько проторенной и на первый взгляд не относящейся к нашей теме. Мы пройдем по ней так быстро, как того требуют нужды аргументации.

Что самые ранние социальные объединения управлялись исключительно волей сильного человека, немногие оспаривают. 2 Что от сильного человека произошла не только монархия, но и концепция Бога, немногие признают: несмотря на то, сколько Карлейль и другие сказали в доказательство этого. Если, однако, те, кто не в состоянии поверить в это, отложат в сторону идеи о Боге и человеке, в которых они были воспитаны, и изучат первобытные идеи о них, они, по крайней мере, увидят некоторую вероятность в этой гипотезе. Пусть они вспомнят, что до того, как опыт научил людей различать возможное и невозможное; и пока они были готовы при малейшем намеке приписать неизвестные силы любому объекту и сделать из него фетиш; их представления о человечестве и его способностях были неизбежно расплывчатыми и не имели определенных границ. Человек, который благодаря необычайной силе или хитрости достигал чего-то, чего другие не смогли достичь, или чего-то, чего они не понимали, считался ими отличающимся от них самих; и, как мы видим в убеждении некоторых полинезийцев, что только их вожди имеют души, или в убеждении древних перуанцев, что их знать была божественной по рождению, приписываемое различие было склонно быть не только в степени, но и в роде. Пусть они вспомнят затем, насколько грубыми были представления о Боге, или, скорее, о богах, преобладавшие в ту же эпоху и впоследствии — насколько конкретно боги представлялись как люди с определенным обликом, одетые определенным образом — как их имена были буквально «сильный», «разрушитель», «могущественный» — как, согласно скандинавской мифологии, «священный долг кровной мести» исполнялся самими богами — и как они были не только человечны в своей мстительности, своей жестокости и своих ссорах друг с другом, но и, как предполагалось, имели любовные связи на земле и потребляли яства, помещенные на их алтари. Добавьте к этому, что в различных мифологиях, греческой, скандинавской и других, древнейшие существа — это гиганты; что согласно традиционной генеалогии боги, полубоги, а в некоторых случаях и люди, происходят от них на человеческий манер; и что в то время как на Востоке мы слышим о сыновьях Божьих, которые видели дочерей человеческих, что они красивы, тевтонские мифы рассказывают о союзах между сыновьями человеческими и дочерьми богов. Пусть они вспомнят также, что поначалу идея смерти сильно отличалась от той, что имеем мы; что существуют еще племена, которые при кончине одного из своих членов пытаются заставить труп стоять и кладут пищу ему в рот; что у перуанцев были пиры, на которых председательствовали мумии их умерших инков, когда, как говорит Прескотт, они уделяли внимание «этим бесчувственным останкам, как если бы они были полны жизни»; что среди фиджийцев считается, что каждого врага нужно убить дважды; что восточные язычники придают душе протяженность и фигуру и приписывают ей все те же члены, все те же субстанции, как твердые, так и жидкие, из которых состоят наши тела; и что у большинства варварских народов существует обычай хоронить пищу, оружие и безделушки вместе с мертвым телом, в явном убеждении, что они вскоре понадобятся ему. Наконец, пусть они вспомнят, что другой мир, как он изначально задумывался, — это просто какая-то отдаленная часть этого мира — какие-то Елисейские поля, какие-то счастливые охотничьи угодья, доступные даже живым, и куда после смерти люди отправляются в ожидании жизни, аналогичной по общему характеру той, которую они вели прежде. Затем, координируя эти общие факты — приписывание неизвестных сил вождям и знахарям; веру в божеств, имеющих человеческие формы, страсти и поведение; несовершенное понимание смерти как отличной от жизни; и близость будущего обиталища к настоящему, как по положению, так и по характеру — пусть они поразмышляют, не наводят ли они почти неизбежно на вывод, что первобытный бог — это умерший вождь: вождь, умерший не в нашем смысле, а ушедший, взяв с собой пищу и оружие в какой-то легендарный край изобилия, какую-то землю обетованную, куда он давно намеревался привести своих последователей и откуда он вскоре вернется, чтобы забрать их. Эта гипотеза, однажды принятая, оказывается в гармонии со всеми первобытными идеями и практиками. Поскольку сыновья обожествленного вождя правят после него, неизбежно случается, что все ранние цари считаются потомками богов; и факт, что как в Ассирии, Египте, среди евреев, финикийцев и древних британцев имена царей образовывались из имен богов, полностью объясняется. Генезис политеизма из фетишизма путем последовательных миграций расы богов-царей в другой мир — генезис, проиллюстрированный в греческой мифологии как точной генеалогией божеств, так и специально утверждаемым апофеозом более поздних из них — еще больше подтверждает это. Это объясняет тот факт, что в старых верованиях, как и в до сих пор существующем веровании отаитян, каждая семья имеет своего духа-хранителя, который, как предполагается, является одним из их усопших родственников; и что они приносят жертвы им как второстепенным богам — практика, до сих пор преследуемая китайцами и даже русскими. Это совершенно согласуется с греческими мифами о войнах богов с титанами и их окончательной узурпации; и это точно так же согласуется с тем фактом, что среди собственно тевтонских богов был один Фрейр, который пришел к ним путем усыновления, «но родился среди ванов, несколько таинственной другой династии богов, которые были завоеваны и вытеснены более сильной и воинственной династией Одина». Это гармонирует также с верой в то, что существуют разные боги для разных территорий и наций, как были разные вожди; что эти боги борются за верховенство, как это делают вожди; и это придает смысл хвастовству соседних племен — «Наш бог больше вашего бога». Это подтверждается представлением, повсеместно распространенным в ранние времена, что боги приходят из этого другого обиталища, в котором они обычно живут, и появляются среди людей — говорят с ними, помогают им, наказывают их. И помня об этом, становится очевидным, что молитвы, возносимые первобытными народами своим богам о помощи в битве, понимаются буквально — что ожидается, что их боги вернутся из другого царства, над которым они правят, и снова будут сражаться со старыми врагами, против которых они раньше воевали так непримиримо; и достаточно назвать «Илиаду», чтобы напомнить каждому, насколько глубоко они верили в исполнение этого ожидания. 3

2 Те немногие, кто оспаривал это, были бы правы, однако. Существуют стадии, предшествующие той, на которой устанавливается власть вождя; и во многих случаях она никогда не устанавливается.

3 В этом параграфе, который я намеренно оставил слово в слово таким, каким он был при переиздании с другими очерками в декабре 1857 года, будет виден контур теории призраков. Хотя есть ссылки на фетишизм как на первобытную форму верования, и хотя в то время я пассивно принял общепринятую теорию (хотя никогда не с удовлетворением, ибо происхождение фетишизма, как его тогда понимали, казалось непостижимым), все же вера в то, что неодушевленные предметы могут обладать сверхъестественными силами (что и понималось тогда как фетишизм), не рассматривается как первобытное верование. Единственное, что рассматривается, — это вера в двойника умершего человека как продолжающего существовать и становящегося объектом умилостивления и, в конечном счете, поклонения. Здесь четко обозначены рудименты, которые, будучи снабжены массой фактов, собранных в «Описательной социологии», развились в доктрину, разработанную в Части I «Основ социологии».

Все управление, таким образом, будучи изначально управлением сильного человека, который стал фетишем благодаря какому-то проявлению превосходства, возникает после его смерти — его предполагаемого отбытия в давно запланированную экспедицию, в которой его сопровождают рабы и наложницы, принесенные в жертву на его могиле — возникает, таким образом, начальное разделение религиозного контроля от политического, духовного правления от гражданского. Его сын становится назначенным вождем во время его отсутствия; его авторитет цитируется как тот, которым действует его сын; его месть призывается на всех, кто не подчиняется его сыну; и его повеления, как ранее известные или как утверждаемые его сыном, становятся зародышем морального кодекса: факт, который мы тем яснее осознаем, если вспомним, что ранние моральные кодексы внушают главным образом добродетели воина и долг истребления какого-нибудь соседнего племени, чье существование является оскорблением для божества. С этого момента эти два вида власти, поначалу переплетенные вместе, как власть принципала и агента, медленно становятся все более и более отчетливыми. По мере накопления опыта и уточнения идей о причинности цари теряют свои сверхъестественные атрибуты; и вместо Бога-царя становятся Богом-потомком царя, Богом-назначенным царем, помазанником Господним, наместником Небес, правителем, правящим по Божественному праву. Старая теория, однако, долго цепляется за людей в чувствах, после того как она исчезла в названии; и «такая божественность окружает короля», что даже сейчас многие, впервые увидев его, испытывают тайное удивление, обнаружив в нем обычный образец человечества. Святость, приписываемая королевской власти, приписывается впоследствии и ее придатным институтам — законодательным органам, законам. Законное и незаконное синонимичны правильному и неправильному; авторитет парламента считается неограниченным; и затаенная вера в правительственную власть постоянно порождает необоснованные надежды на ее постановления. Политический скептицизм, однако, разрушив божественный престиж королевской власти, продолжает постоянно возрастать и обещает в конечном итоге свести государство к чисто светскому институту, чьи правила ограничены в своей сфере и не имеют иного авторитета, кроме общей воли. Тем временем религиозный контроль мало-помалу отделялся от гражданского, как по своей сути, так и по своим формам. В то время как от Бога-царя варваров возникли в одном направлении светские правители, которые век за веком теряли священные атрибуты, приписываемые им людьми; возникла в другом направлении концепция божества, которое, поначалу человеческое во всем, постепенно теряло человеческую материальность, человеческую форму, человеческие страсти, человеческие способы действия: до тех пор, пока теперь антропоморфизм не стал упреком. Наряду с этим широким расхождением в представлениях людей о божественном и гражданском правителе происходило соответствующее расхождение в кодексах поведения, соответственно исходящих от них. Пока король был заместителем бога — правителем, которого евреи искали в Мессии — правителем, считавшимся, как царь до сих пор, «нашим Богом на земле», — из этого, конечно, следовало, что его повеления были высшими правилами. Но по мере того, как люди переставали верить в его сверхъестественное происхождение и природу, его повеления переставали быть высшими; и возникло различие между правилами, установленными им, и правилами, переданными от старых богов-царей, которые становились все более священными со временем и накоплением мифов. Отсюда возникли соответственно закон и мораль: один становился все более конкретным, другая — более абстрактной; авторитет одного постоянно уменьшался, авторитет другой постоянно возрастал; изначально одинаковые, но теперь ежедневно ставящиеся во все более заметный антагонизм. Одновременно происходило разделение институтов, управляющих этими двумя кодексами поведения. Пока они были еще едины, конечно, церковь и государство были едины: король был верховным жрецом, не номинально, а реально — одинаково дарителем новых повелений и главным толкователем старых повелений; и заместители жрецов, происходящие из его семьи, были, таким образом, просто толкователями диктатов своих предков: поначалу как вспоминаемых, а впоследствии как установленных путем предполагаемых интервью с ними. Этот союз между священным и светским — который все еще существовал практически в средние века, когда авторитет королей смешивался с авторитетом папы, когда были епископы-правители, обладавшие всеми полномочиями феодальных лордов, и когда священники наказывали покаяниями — шаг за шагом становился менее тесным. Хотя монархи все еще являются «защитниками веры» и церковными главами, они являются таковыми лишь номинально. Хотя епископы все еще обладают гражданской властью, это не то, что они имели когда-то. Протестантизм ослабил узы союза; диссентерство долгое время было занято организацией механизма религиозного контроля, полностью независимого от закона; в Америке уже существует отдельная организация для этой цели; и если на что-то можно надеяться от Ассоциации против государственной церкви — или, как она была недавно названа, «Общества за освобождение религии от государственного покровительства и контроля» — у нас вскоре появится отдельная организация и здесь. Таким образом, в авторитете, в сущности и в форме политическое и духовное правление все более широко расходились от одного корня. То растущее разделение труда, которое знаменует прогресс общества в других вещах, знаменует его и в этом разделении правительства на гражданское и религиозное; и если мы заметим, как мораль, которая сейчас составляет суть религий в целом, начинает очищаться от связанных с ней вероучений, мы можем ожидать, что это разделение в конечном итоге будет доведено гораздо дальше.

Переходя теперь к третьему виду контроля — контролю обычаев — мы обнаружим, что он тоже, имея общее происхождение с другими, постепенно приобрел особую сферу и особое воплощение. Среди ранних объединений людей, еще до того, как существовали социальные обряды, единственными формами вежливости были знаки подчинения сильному человеку; как единственным законом была его воля, а единственной религией — благоговение перед его предполагаемой сверхъестественностью. Изначально церемонии были способами поведения по отношению к богу-царю. Наши самые обычные титулы были производными от его имен. И все приветствия были прежде всего поклонением, воздаваемым ему. Давайте проследим эти истины в деталях, начиная с титулов.

Тот факт, уже отмеченный, что имена ранних царей у разных народов образуются путем добавления определенных слогов к именам их богов — которые определенные слоги, подобно нашим Mac и Fitz, вероятно, означают «сын» или «происходящий от» — сразу придает смысл термину «Отец» как божественному титулу. И когда мы читаем у Селдена, что «составление из этих имен божеств было свойственно не только королям: их вельможи и более почетные подданные» (несомненно, члены королевского рода) «иногда имели подобное»; мы видим, как термин «Отец», правильно используемый и ими, и их умножающимися потомками, стал титулом, используемым людьми в целом. В связи с этим знаменательно, что в наименее развитой стране Европы, где вера в божественную природу правителя все еще сохраняется, «Отец» в этом высшем смысле все еще является королевским отличием. Когда, опять же, мы вспоминаем, как божественность, поначалу приписываемая королям, была не комплиментарной фикцией, а предполагаемым фактом; и как, далее, небесные тела считались личностями, которые когда-то жили среди людей; мы видим, что наименования восточных правителей, «Брат Солнца» и т. д., вероятно, когда-то выражали подлинную веру; и просто, как и многие другие вещи, продолжали использоваться после того, как всякий смысл ушел из них. Мы можем также сделать вывод, что титулы Бог, Господь, Божество давались первобытным правителям буквально — что nostra divinitas, применяемое к римским императорам, и различные священные обозначения, которые носили монархи, вплоть до до сих пор существующей фразы «Наш Господь Король», являются мертвыми и умирающими формами того, что когда-то было живыми фактами. От этих имен, Бог, Отец, Господь, Божество, изначально принадлежавших богу-царю, а впоследствии Богу и королю, прослеживается происхождение наших самых обычных титулов уважения. Есть основания полагать, что эти титулы были изначально собственными именами. Не только мы видим среди египтян, где фараон был синонимом короля, и среди римлян, где быть Цезарем означало быть императором, что собственные имена величайших людей переносились на их преемников и так становились родовыми именами; но в скандинавской мифологии мы можем проследить человеческий титул чести до собственного имени божественной личности. В англосаксонском bealdor, или baldor, означает Господь; а Бальдр — это имя любимца сыновей Одина. Как эти имена чести стали общими, легко понять. Родственники первобытных королей — вельможи, описанные Селденом как имеющие имена, образованные от имен богов, и показанные этим как члены божественного рода — неизбежно разделяли эпитеты, описывающие сверхчеловеческие отношения и природу. Их постоянно умножающееся потомство, наследуя их, постепенно делало их сравнительно обычными. А затем они стали применяться к каждому человеку власти: отчасти из-за того, что в те ранние дни, когда люди представляли божественность просто как более сильный вид человечности, великих людей можно было называть божественными эпитетами с небольшим преувеличением; отчасти из-за того, что необычайно могущественные люди были склонны считаться непризнанными или незаконнорожденными потомками «сильного, разрушителя, могущественного»; и отчасти также из-за комплимента и желания умилостивить. По мере того как суеверия уменьшались, последнее стало единственной причиной. И если мы вспомним, что в природе комплимента — приписывать больше, чем положено — что в постоянно расширяющемся применении «эсквайра», в постоянном повторении «ваша честь» заискивающим ирландцем и в использовании имени «джентльмен» по отношению к любому угольщику или мусорщику низшими классами Лондона, у нас есть текущие примеры обесценивания титулов вследствие комплимента — и что в варварские времена, когда желание умилостивить было сильнее, чем сейчас, этот эффект должен был быть больше; мы увидим, что из этой причины естественно возникло широкое неправильное использование всех ранних различий. Отсюда факты, что евреи называли Ирода богом; что «Отец» в его высшем смысле был термином, используемым среди них слугами по отношению к господам; что «Господь» было применимо к любому человеку достоинства и власти. Отсюда также факт, что в более поздние периоды Римской империи каждый человек приветствовал своего соседа как Dominus или Rex. Но именно в титулах средних веков и в росте наших современных титулов из них этот процесс виден наиболее ясно. Herr, Don, Signor, Seigneur, Señor — все это были изначально описательные имена правителей. Благодаря комплиментарному использованию этих имен по отношению ко всем, кто мог, под любым предлогом, считаться заслуживающим их, и благодаря последовательным спускам к еще более низким ступеням, они стали обычными формами обращения. Изначально фраза, которой крепостной обращался к своему деспотичному вождю, mein Herr, теперь фамильярно применяется в Германии к обычным людям. Испанский титул Don, когда-то подобающий только дворянам и джентльменам, теперь предоставляется всем классам. Так же обстоит дело и с Signor в Италии. Seigneur и Monseigneur путем сокращения в Sieur и Monsieur породили термин уважения, на который претендует каждый француз. И является ли Sire или не является подобным сокращением Signor, ясно, что, поскольку его носили различные древние феодальные лорды Франции, которые, как говорит Селден, «предпочитали называться именем Sire, а не барон, как Le Sire de Montmorencie, Le Sire de Beaujeu и тому подобное», и поскольку оно обычно использовалось по отношению к монархам, наше слово Sir, которое происходит от него, изначально означало господина или короля. Так же обстоит дело и с женскими титулами. Lady, которое, согласно Хорну Туку, означает возвышенная и поначалу давалось только немногим, теперь дается всем образованным женщинам. Dame, когда-то почетное имя, к которому в старых книгах мы находим эпитеты «высокородная» и «величественная», теперь, путем постоянных расширений его применения, стало относительно термином презрения. И если мы проследим соединение этого, ma Dame, через его сокращения — Madam, ma’am, mam, mum, мы обнаружим, что «Yes’m» Салли своей хозяйке изначально эквивалентно «Да, моя возвышенная» или «Да, ваше высочество». Таким образом, происхождение слов чести было везде одинаковым. Точно так же, как у евреев и римлян, было и у современных европейцев. Прослеживая эти повседневные имена до их первоначальных значений господина и короля и помня, что в первобытных обществах они применялись только к богам и их потомкам, мы приходим к выводу, что наши привычные Sir и Monsieur в своих первичных и расширенных значениях являются терминами обожания.

Чтобы еще больше проиллюстрировать это постепенное обесценивание титулов и подтвердить сделанный вывод, может быть полезно заметить мимоходом, что старейшие из них были, как и следовало ожидать, обесценены в наибольшей степени. Так, Master — слово, доказанное своим происхождением и сходством родственных слов в других языках (фр. maître от maistre; голланд. meester; дат. mester; нем. meister) как одно из самых ранних в использовании для выражения господства — теперь стало применимо только к детям и, под модификацией «Mister», к лицам, стоящим непосредственно над рабочим. Опять же, рыцарство, старейший вид достоинства, является также и низшим; а рыцарь-бакалавр, который является низшим орденом рыцарства, древнее любого другого из орденов. Точно так же и с пэрством: барон является одновременно самым ранним и наименее возвышенным из его подразделений. Это постоянное принижение всех имен чести время от времени делало необходимым введение новых, имеющих отличительные эффекты, которые оригиналы потеряли из-за всеобщности использования; точно так же, как наша привычка неправильно применять превосходные степени, постепенно разрушая их силу, повлекла за собой потребность в свежих. И если за последние тысячу лет этот процесс привел к таким заметным результатам, мы можем легко представить, как в течение предыдущих тысяч титулы богов и полубогов стали использоваться по отношению ко всем лицам, обладающим властью; как они с тех пор стали использоваться по отношению к лицам, пользующимся уважением.

Если от имен чести мы перейдем к фразам чести, мы найдем похожие факты. Восточные стили обращения, применяемые к обычным людям — «Я ваш раб», «Все, что у меня есть, — ваше», «Я ваша жертва» — приписывают человеку, к которому обращаются, то же величие, что и Monsieur и My Lord: они приписывают ему характер всемогущего правителя, настолько неизмеримо превосходящего говорящего, что он является его владельцем. Так же, точно так же, с польскими выражениями уважения — «Я бросаюсь к вашим ногам», «Я целую ваши ноги». В нашей теперь бессмысленной подписи к формальному письму — «Ваш покорнейший слуга» — видно то же самое. Более того, даже в привычной подписи «Искренне ваш», «ваш», если интерпретировать его так, как подразумевалось изначально, является выражением раба своему господину. Все эти мертвые формы были когда-то живыми воплощениями факта; были прежде всего подлинными указаниями на то подчинение авторитету, которое они словесно утверждают; были впоследствии естественно использованы слабыми и трусливыми, чтобы умилостивить тех, кто выше их; постепенно стали считаться должным таких; и, путем постоянно более широкого неправильного использования, потеряли свои значения, как это сделали Sir и Master. Что, подобно титулам, они в начале использовались только по отношению к богу-царю, указывается тем фактом, что, подобно титулам, они впоследствии использовались в общем по отношению к Богу и королю. Религиозное поклонение всегда в значительной степени состояло из исповеданий послушания, того, что они являются слугами Бога, того, что они принадлежат ему, чтобы делать с ними то, что он хочет. Подобно титулам, поэтому, эти общие фразы чести имели религиозное происхождение. Возможно, однако, именно в использовании слова you как единственного местоимения популяризация того, что когда-то было высшими различиями, проиллюстрирована наиболее заметно. Это обращение к одному индивиду во множественном числе было изначально честью, оказываемой только высшим — было взаимностью императорского «мы», принимаемого такими. Однако теперь, будучи примененным к последовательно все более и более низким классам, оно стало почти универсальным. Только одной сектой христиан и в нескольких уединенных районах все еще используется первобытное thou. А you, став общим для всех рангов, одновременно потеряло всякий след различия, когда-то приписываемого ему.

Но генезис обычаев из форм верности и поклонения прежде всего показан в способах приветствия. Отметьте сначала значение слова. Среди римлян salutatio было ежедневным почтением, воздаваемым клиентами и низшими своими высшим. Это было одинаково верно как для гражданских лиц, так и в армии. Само происхождение нашего слова, следовательно, наводит на мысль о подчинении. Переходя к конкретным формам поклона (отметьте слово снова), давайте начнем с восточного — обнажения ног. Это было, прежде всего, знаком благоговения, одинаково перед богом и королем. Акт Моисея перед горящим кустом и практика магометан, которые присягают на Коране без обуви, иллюстрируют одно его применение; обычай персов, которые снимают обувь при входе в присутствие своего монарха, иллюстрирует другое. Как обычно, однако, это почтение, воздаваемое затем низшим правителям, спускалось от ступени к ступени. В Индии это обычный знак уважения; низшие слои турок никогда не входят в присутствие своих высших иначе как в чулках; а в Японии это обнажение ног — обычное приветствие человека человеку. Возьмем другой случай. Селден, описывая церемонии римлян, говорит: — «Ибо, поскольку было обычным либо целовать изображения их богов, либо, поклоняясь им, стоять несколько поодаль перед ними, торжественно двигая правую руку к губам, а затем, отбрасывая ее, как если бы они посылали поцелуи, поворачивать тело на ту же руку (что было правильной формой поклонения), это стало также по обычаю, во-первых, что императоры, будучи следующими за божествами и некоторыми считавшимися божествами, имели то же самое, что делалось им в знак признания их величия». Если теперь мы вспомним неловкий салют деревенского школьника, сделанный путем поднесения открытой руки к лицу и описания полукруга предплечьем; и если мы вспомним, что салют, таким образом используемый как форма благоговения в сельских районах, скорее всего, является пережитком феодальных времен; мы увидим основания думать, что наш обычный взмах рукой другу через улицу представляет то, что было прежде всего религиозным актом.

Точно так же возникли все формы уважения, зависящие от наклонов тела. Полное простирание — это первобытный знак подчинения. Отрывок из Писания — «Ты все положил под ноги его», и тот другой, столь показательный в своем антропоморфизме — «Сказал Господь Господу моему: сиди одесную Меня, доколе не положу врагов Твоих в подножие ног Твоих», подразумевают, что ассирийские скульптуры подтверждают, что практикой древних богов-царей Востока было попирать побежденных. Поскольку существуют ныне живущие дикари, которые выражают подчинение, помещая шею под ногу того, кому подчиняются, становится очевидным, что все простирание, особенно когда оно сопровождается целованием ноги, выражало готовность быть растоптанным — было попыткой смягчить гнев, говоря знаками: «Растопчи меня, если хочешь». Помня также, что целование ноги, как у Папы и статуи святого, до сих пор продолжает быть в Европе знаком крайнего благоговения; что простирание перед феодальными лордами было когда-то общим, и что его исчезновение должно было произойти не внезапно, а путем постепенного изменения в нечто другое; у нас есть основания выводить из этих глубочайших унижений все наклоны уважения: тем более что переход прослеживается. Почтение русского крепостного, который склоняет голову к земле, и салам индуса — это сокращенные простирания; поклон — это короткий салам; кивок — это короткий поклон. Если кто-то колеблется признать этот вывод, то, возможно, напомнив, что самые низкие из этих поклонов обычны там, где подчинение наиболее раболепно; что среди нас глубина поклона отмечает степень уважения; и, наконец, что поклон даже сейчас используется религиозно в наших церквях — католиками перед своими алтарями, а протестантами при имени Христа — они увидят достаточную причину думать, что это приветствие также было изначально поклонением.

То же самое можно сказать и о книксене, или courtesy, как это пишется иначе. Его происхождение от courtoisie, учтивости, то есть поведения, как при дворе, сразу показывает, что это было прежде всего почтение, воздаваемое монарху. И если мы вспомним, что падение на колени, или на одно колено, было обычным поклоном подданных правителям; что в древних рукописях и гобеленах слуги изображаются принимающими эту позу, предлагая блюда своим господам за столом; и что эта же поза принимается перед нашей собственной королевой при каждом представлении; мы можем сделать вывод, что характер самого книксена предполагает, что это сокращенный акт преклонения колен. Как слово было сокращено от courtoisie в книксен; так и движение было сокращено от помещения колена на пол до опускания колена к полу. Более того, когда мы сравниваем книксен леди с неловким, который делает крестьянская девушка, который, если бы он продолжался, привел бы ее на оба колена, мы можем увидеть в последнем остаток того большего почтения, которое требовалось от крепостных. И когда, от рассмотрения этого простого преклонения колен Запада, все еще представленного книксеном, мы переходим на Восток и отмечаем позу магометанского верующего, который не только преклоняет колени, но и склоняет голову к земле, мы можем сделать вывод, что книксен также является исчезающей формой первобытного простирания. В качестве дальнейшего доказательства этого можно заметить, что совсем недавно из приветствий мужчин исчезло действие, имеющее то же самое непосредственное происхождение, что и книксен. Тот обратный взмах правой ноги, которым обычный сценический моряк сопровождает свой поклон — движение, которое преобладало в прошлых поколениях, когда «поклон и шарканье» шли вместе, и которое, на памяти живущих людей, делалось мальчиками своему учителю при входе в школу, с эффектом протирания дыры в полу — довольно ясно является прелюдией к вставанию на одно колено. Движение столь неуклюжее никогда не могло быть намеренно введено; даже если бы искусственное введение поклонов было возможно. Следовательно, мы должны рассматривать его как остаток чего-то предшествующего: и что это нечто предшествующее было унизительным, можно сделать вывод из фразы «шаркать знакомство»; которая, будучи используемой для обозначения получения расположения путем раболепия, подразумевает, что шарканье считалось знаком сервильности — то есть раболепного положения.

Рассмотрим, опять же, обнажение головы. Почти везде это было знаком благоговения, одинаково в храмах и перед властителями; и оно до сих пор сохраняет среди нас часть своего первоначального значения. Идет ли дождь, град или светит солнце, вы должны держать голову обнаженной, разговаривая с монархом; и никто не может держать шляпу в месте поклонения. Как обычно, однако, эта церемония, поначалу подчинение богам и королям, со временем стала обычной вежливостью. Когда-то признание неограниченного верховенства другого, снятие шляпы теперь является салютом, оказываемым самым обычным людям; и то обнажение, которое изначально предназначалось для входа в «дом Божий» или резиденцию правителя, хорошие манеры теперь диктуют при входе в хижину рабочего.

Стояние, также как знак уважения, претерпело подобные расширения в своем применении. Показанное практикой в наших церквях как промежуточное между унижением, означаемым преклонением колен, и самоуважением, которое подразумевает сидение, и используемое при дворах как форма почтения, когда были сделаны более активные его демонстрации, эта поза теперь используется в повседневной жизни, чтобы показать внимание; как видно одинаково в позе слуги перед господином и в том вставании, которое предписывает вежливость при входе посетителя.

Многие другие нити доказательств могли бы быть вплетены в наш аргумент. Как, например, знаменательный факт, что если мы проследим наш до сих пор существующий закон первородства — если мы рассмотрим его, как он проявляется у шотландских кланов, в которых не только владение, но и управление переходило с самого начала к старшему сыну старшего — если мы посмотрим дальше назад и заметим, что старые титулы господства, Signor, Seigneur, Señor, Sire, Sieur, все изначально означают старший, или старейший — если мы пойдем на Восток и обнаружим, что Sheick имеет похожее происхождение, и что восточные имена для священников, как Pir, например, буквально интерпретируются как «старик» — если мы отметим в еврейских записях, как далеко назад датируется приписываемое превосходство первенца, как велик авторитет старейшин и как священна память патриархов — и если, затем, мы вспомним, что среди божественных титулов есть «Ветхий днями» и «Отец богов и людей»; — мы видим, как полностью эти факты гармонируют с гипотезой, что первобытный бог — это первый человек, достаточно великий, чтобы стать традицией, самый ранний, чья сила и дела сделали его запоминающимся; что отсюда древность неизбежно стала ассоциироваться с превосходством, а возраст — с близостью по крови к «могущественному»; что так естественно возникло то господство старшего, которое характеризует историю всех высших рас, и та теория человеческого вырождения, которая даже сейчас сохраняется. Мы могли бы далее остановиться на фактах, что Lord означает высокородный, или, поскольку тот же корень дает слово, означающее небо, возможно, рожденный небом; что, прежде чем оно стало обычным, Sir или Sire, так же как Father, было отличием священника; что worship, изначально worth-ship — термин уважения, который использовался обычно, так же как и по отношению к магистратам — является также нашим термином для акта приписывания величия или достоинства Божеству; так что приписать worth-ship человеку — значит поклоняться ему. Мы могли бы много сделать из доказательств того, что все ранние правительства более или менее отчетливо теократичны; и что среди древних восточных народов даже самые обычные формы и обычаи имели религиозные санкции. Мы могли бы подкрепить наш аргумент относительно происхождения церемоний, проследив первобытное почтение, совершаемое путем посыпания головы пылью, что символизирует помещение головы в пыль; путем аффилиации практики, найденной у определенных племен, оказывать другому честь путем подношения ему части волос, вырванных из головы — акт, который кажется равносильным словам: «Я ваш раб»; путем исследования восточного обычая дарить посетителю любой объект, которым он восхищается, что довольно ясно является выполнением комплимента: «Все, что у меня есть, — ваше».

Не распространяясь, однако, на эти и второстепенные факты, мы осмеливаемся думать, что представленных доказательств достаточно. Если бы доказательств было мало или они были одного рода, мало веры можно было бы возложить на вывод. Но многочисленные, как они есть, одинаково в случае титулов, в случае комплиментарных фраз и в случае салютов — похожий и одновременный, также, как процесс обесценивания был во всех из них; доказательства становятся сильными благодаря взаимному подтверждению. И когда мы вспоминаем также, что не только результаты этого процесса были видны у различных народов и во все времена, но что они происходят среди нас в настоящий момент, и что причины, приписанные для предыдущих обесцениваний, можно видеть ежедневно работающими над другими — когда мы вспоминаем это, становится едва ли возможным сомневаться, что процесс был таким, как утверждается; и что наши обычные слова, акты и фразы вежливости изначально выражали подчинение всемогуществу другого.

Таким образом, общая доктрина о том, что все виды управления, осуществляемого над людьми, были изначально одним управлением — что политические, религиозные и церемониальные формы контроля являются расходящимися ветвями общего и некогда неделимого контроля, — начинает выглядеть состоятельной. Когда, имея свежими в памяти вышеприведенные факты, мы читаем, что в восточных преданиях Нимрод, среди прочих, фигурирует во всех ипостасях — героя, царя и божества; когда мы обращаемся к скульптурам, раскопанным г-ном Лэйардом, и, созерцая на них изображения царей, проезжающих по врагам и почитаемых распростертыми рабами, замечаем, как их действия соответствуют первобытным именам богов — «сильный», «разрушитель», «могущественный»; и когда, наконец, мы обнаруживаем, что среди ныне живущих человеческих рас существуют суеверия, аналогичные тем, на которые указывают старые записи и древние постройки, — мы начинаем осознавать вероятность выдвинутой гипотезы. Представляя себе завоевателя-вождя, каким он изображен в древних мифах, поэмах и руинах, мы можем увидеть, что все правила поведения проистекают из его воли. Будучи одновременно законодателем и судьей, он решает распри среди своих подданных, и его слова становятся Законом. Благоговение перед ним — это зачаточная Религия, а его изречения дают первые предписания. Ему подчиняются в формах, которые он предписывает, и они порождают Обычаи. Из первого со временем развиваются политическая лояльность и отправление правосудия; из второго — поклонение существу, чья личность становится все более расплывчатой, и внушение все более абстрактных предписаний; из третьего — формы и титулы почета, а также правила этикета. В соответствии с законом эволюции всех организованных тел, согласно которому общие функции постепенно разделяются на составляющие их специальные функции, в социальном организме для лучшего выполнения правительственной функции выросли аппарат судов, судей и адвокатов; национальная церковь с ее епископами и священниками; а также система каст, титулов и церемоний, отправляемая обществом в целом. Первым осознаются и наказываются явные агрессивные действия; вторым в некоторой степени сдерживается склонность к совершению таких агрессий; третьим осуждаются и караются те мелкие нарушения правил хорошего тона, которые не замечаются остальными. Закон и Религия контролируют поведение в его существенных аспектах; Обычаи контролируют его в деталях. Для регулирования тех повседневных действий, которые слишком многочисленны и слишком маловажны, чтобы направляться официально, вступает в действие этот более тонкий набор ограничений. И когда мы рассматриваем, что представляют собой эти ограничения — когда мы анализируем используемые слова, фразы и движения, мы видим, что по своему происхождению, как и по своему эффекту, эта система является установлением временных правительств между всеми людьми, вступающими в контакт, с целью лучшего управления взаимодействием между ними.

Из положения о том, что эти различные виды управления по сути едины как по генезису, так и по функции, можно вывести несколько важных следствий, непосредственно относящихся к нашей специальной теме.

Прежде всего заметим, что существует не только общее происхождение и назначение для всех форм правления, но и общая необходимость в них. Первобытный человек, только что вернувшийся с убийства медведей или из засады на врага, в силу условий своего существования обладает натурой, требующей обуздания каждого своего импульса. Как на войне, так и на охоте его повседневная дисциплина заключалась в принесении в жертву других существ ради собственных нужд и страстей. Его характер, унаследованный от предков, ведших подобный образ жизни, сформирован этой дисциплиной и приспособлен к такому существованию. Неограниченный эгоизм, любовь к причинению боли, кровожадность, поддерживаемые таким образом в активном состоянии, он приносит с собой в общественное состояние. Эти наклонности ставят его в постоянную опасность конфликта с таким же диким соседом. В малом, как и в великом, в словах, как и в делах, он агрессивен и ежечасно подвержен агрессии со стороны других, подобных ему. Поэтому только посредством строгого контроля, осуществляемого над всеми действиями, могут поддерживаться первобытные союзы людей. Должен быть правитель сильный, безжалостный и с непреклонной волей; должно быть вероучение, ужасающее своими угрозами непокорным; должно быть рабское подчинение низших высшим. Закон должен быть жестоким; религия должна быть суровой; церемонии должны быть строгими. Сопутствующая необходимость в этих различных видах ограничений могла бы быть широко проиллюстрирована историей, если бы было место. Достаточно указать на то, что там, где гражданская власть была слаба, размножение воров, убийц и бандитов указывало на приближение социального распада; что когда из-за порочности духовенства религия теряла свое влияние, как это было непосредственно перед появлением флагеллантов, Государство оказывалось в опасности; и что пренебрежение устоявшимися общественными нормами всегда было спутником политических революций. Всякий, кто сомневается в необходимости управления манерами, соразмерного по силе с сосуществующими политическими и религиозными правительствами, убедится в этом, вспомнив, что до недавнего времени даже сложные кодексы поведения не могли удержать джентльменов от ссор на улицах и дуэлей в тавернах; и вспомнив, что даже сейчас люди проявляют у дверей театра, где нет церемониального закона, чтобы управлять ими, агрессивность, которая вызвала бы беспорядок, если бы была перенесена в общественное общение.

Как и следовало ожидать, мы обнаруживаем, что, имея общее происхождение и схожие общие функции, эти различные контролирующие агентства действуют в каждую эпоху с одинаковой степенью энергичности. При китайском деспотизме, строгом и многочисленном в своих указах и суровом в их исполнении, с которым связан столь же суровый домашний деспотизм, осуществляемый старшим из выживших мужчин семьи, существует система обрядов, столь же сложная, сколь и жесткая. Существует трибунал церемоний. Перед представлением ко двору послы проводят много дней, практикуясь в требуемых формах. Социальное общение обременено бесконечными комплиментами и поклонами. Классовые различия сильно подчеркнуты знаками отличия. И если не хватает определенной меры уважения, оказываемого социальным установлениям, мы имеем ее в пытках, которым подвергаются дамы, уродуя свои ступни. В Индии, да и вообще по всему Востоку, существует подобная связь между безжалостной тиранией правителей, грозными ужасами незапамятных вероучений и жестким ограничением неизменных обычаев. Кастовые правила остаются неизменными; мода на одежду и мебель оставалась прежней на протяжении веков; сати настолько древни, что упоминаются Страбоном и Диодором Сицилийским; правосудие по-прежнему отправляется у дворцовых ворот, как и в старину; короче говоря, «каждый обычай есть предписание религии и максима юриспруденции». Подобная взаимосвязь явлений наблюдалась в Европе в Средние века. В то время как ее правительства, общие и местные, были деспотичными, в то время как Церковь не была лишена своей власти, в то время как уголовный кодекс был полон ужасов, а ад популярного вероучения — полон страхов, правила поведения были как более многочисленными, так и более тщательно соблюдаемыми, чем сейчас. Различия в одежде отмечали деления по рангам. Люди были ограничены законом в определенной ширине носков обуви; и никто ниже определенной степени не мог носить плащ короче определенного количества дюймов. Символы на знаменах и щитах тщательно соблюдались. Геральдика была важной отраслью знаний. Строго настаивали на старшинстве. И те различные приветствия, от которых мы сейчас используем сокращения, исполнялись в полном объеме. Даже в течение нашего последнего столетия, с его коррумпированной Палатой общин и слабо сдерживаемыми монархами, мы можем отметить соответствие социальных формальностей. Джентльмены по-прежнему отличались от низших классов одеждой; а дети обращались к своим родителям как «сэр» и «мадам».

Дальнейшее следствие, естественно вытекающее из последнего и, по сути, почти составляющее его часть, заключается в том, что эти различные виды управления снижают свою строгость с одинаковой скоростью. Одновременно со снижением влияния духовенства и страха перед вечными муками — одновременно со смягчением политической тирании, ростом народной власти и улучшением уголовных кодексов — произошло то уменьшение формальностей и то исчезновение отличительных знаков, которые сейчас так заметны. Глядя на нашу страну, мы можем отметить, что вниманию к старшинству уделяется меньше внимания, чем раньше. Никто в наши дни не заканчивает разговор фразой «ваш покорный слуга». Использование слова «сэр», некогда общепринятое в социальном общении, в настоящее время считается дурным тоном; и в случаях, требующих этого, считается вульгарным использовать слова «Ваше Величество» или «Ваше Королевское Высочество» более одного раза в разговоре. Люди больше не пьют формально за здоровье друг друга; и даже совместное распитие вина за обедом перестало быть модным. Иностранцы замечают, что мы снимаем шляпы реже, чем любая другая нация в Европе — замечание, которое следует связать с другим: что мы самая свободная нация в Европе. Как уже подразумевалось, эта ассоциация фактов не случайна. Эти способы обращения, титулы и поклоны, несущие в себе нечто от той раболепности, которая знаменует их происхождение, становятся неприятными по мере того, как люди сами становятся более независимыми и больше сочувствуют независимости других. Чувство, которое заставляет современного джентльмена сказать рабочему, стоящему перед ним с непокрытой головой, надеть шляпу, — чувство, которое вызывает у нас неприязнь к тем, кто пресмыкается и заискивает, — чувство, которое заставляет нас одновременно утверждать собственное достоинство и уважать достоинство других, — чувство, которое таким образом побуждает нас все больше и больше не одобрять формы и названия, признающие неполноценность и подчинение, — это то же самое чувство, которое сопротивляется деспотической власти и вводит народное правление, отрицает авторитет Церкви и устанавливает право частного суждения.

Четвертый факт, родственный предыдущему, заключается в том, что с уменьшением принудительности в этих различных видах управления их соответствующие формы теряют свое значение. Тот же процесс, который заставил нашего монарха выдавать за свои собственные действия то, что является действиями министров, одобренными народом, и тем самым превратил его из господина в агента, — тот же процесс, который, делая посещение церкви в значительной степени вопросом респектабельности, покончил с перебиранием четок, призыванием святых и совершением покаяний, — это процесс, посредством которого титулы и церемонии, некогда имевшие смысл и силу, были сведены к пустым формам. Гербы, которые служили для различения людей в бою, теперь красуются на дверцах карет отставных купцов. Некогда знак высокого воинского звания, эполет стал на современном лакее признаком рабства. Название «баннерет», которое первоначально обозначало частично произведенного барона — барона, прошедшего свой военный «малый экзамен», — теперь, в модификации «баронет», применимо к любому, кому благоволят богатство, интерес или партийные пристрастия. Рыцарство настолько перестало быть честью, что люди чтят себя, отказываясь от него. Военное достоинство «эсквайр» в современном английском языке стало чисто невоенным придатком.

Но, возможно, именно в том классе социальных обрядов, который охватывается термином «Мода» (который мы должны здесь обсудить в скобках), этот процесс виден с наибольшей отчетливостью. В отличие от Обычаев, которые диктуют наши второстепенные действия по отношению к другим лицам, Мода диктует наши второстепенные действия по отношению к самим себе. В то время как первые предписывают ту часть нашего поведения, которая непосредственно затрагивает наших соседей, вторая предписывает ту часть нашего поведения, которая является прежде всего личной и в которой наши соседи заинтересованы лишь как зрители. Однако, будучи таким образом различимыми, они имеют общий источник. Ибо, хотя, как мы показали, Обычаи возникают путем подражания поведению, принятому по отношению к великим, Мода возникает путем подражания поведению самих великих. В то время как первые имеют свое происхождение в титулах, фразах и приветствиях, используемых по отношению к власть имущим, вторая происходит от привычек и внешнего вида, демонстрируемых власть имущими. Мать карибов, которая сжимает голову своего ребенка в форму, подобную голове вождя; юный дикарь, который делает на себе отметины, подобные шрамам, которые носят воины его племени; горец, который принимает плед, носимый главой его клана; придворные, которые притворяются седыми, или хромают, или закрывают шеи в подражание своему королю, и народ, который обезьянничает перед придворными, — все они действуют под властью своего рода управления, родственного управлению Обычаев, и, подобно ему, прежде всего полезного. Ибо, несмотря на бесчисленные нелепости, к которым это копирование приводило людей, от колец в носу до серег, от накрашенных лиц до мушек, от бритых голов до напудренных париков, от подпиленных зубов и крашеных ногтей до поясов с колокольчиками, остроносых туфель и бриджей, набитых отрубями, все же следует сделать вывод, что, поскольку люди воли, интеллекта и оригинальности, которые добрались до вершины, в среднем более склонны проявлять суждение в своих привычках и вкусах, чем масса, подражание таким людям выгодно. Однако со временем Мода, приходя в упадок, подобно другим формам правления, почти полностью перестает быть подражанием лучшему и становится подражанием совсем не лучшему. Как те, кто принимает сан, — это не те, кто обладает особой пригодностью к священническому служению, а те, кто надеется получить приходы; как законодатели и государственные чиновники становятся таковыми не в силу своей политической проницательности и способности править, а в силу рождения, земельной собственности и классового влияния; так и самоизбранная клика, которая задает моду, делает это не силой природы, интеллекта, высшего достоинства или лучшего вкуса, а исключительно путем ничем не сдерживаемого самомнения. Среди посвященных нет ни самых благородных по рангу, ни главных по власти, ни наиболее культурных, ни наиболее утонченных, ни тех, кто обладает величайшим гением, остроумием или красотой; и их собрания, отнюдь не будучи выше других, отличаются своей бессодержательностью. Тем не менее, именно по примеру этих фальшивых великих, а не истинно великих, общество в целом теперь регулирует свои привычки, свою одежду, свои мелкие обычаи. Как естественное следствие, они, как правило, мало соответствуют той уместности, которую, согласно теории моды, они должны иметь. Вместо прогресса к большей элегантности и удобству, который можно было бы ожидать, если бы люди копировали манеры действительно лучших или следовали своим собственным представлениям о приличиях, мы имеем царство чистой прихоти, неразумности, перемен ради перемен, беспричинных колебаний из одной крайности в другую. И так жизнь «à la mode», вместо того чтобы быть жизнью, проводимой наиболее рациональным образом, — это жизнь, регулируемая транжирами и бездельниками, модистками и портными, денди и глупыми женщинами.

К этим нескольким следствиям — что различные порядки контроля, осуществляемого над людьми, имеют общее происхождение и общую функцию, вызываются сопутствующими необходимостями и сосуществуют с одинаковой строгостью, вместе приходят в упадок и вместе разрушаются, — теперь остается только добавить, что они одновременно становятся менее нужными. Социальная дисциплина, которая уже произвела большие изменения в людях, должна в конечном итоге привести к еще большим. Тот ежедневный процесс обуздания низшей природы и воспитания высшей, который из каннибалов и дьяволопоклонников развил филантропов, любителей мира и ненавистников суеверий, можно ожидать, разовьет из них людей, настолько же превосходящих их, насколько они превосходят своих прародителей. Причины, которые вызвали прошлые модификации, все еще действуют; должны продолжать действовать до тех пор, пока существует какое-либо несоответствие между желаниями людей и требованиями социального состояния; и в конечном итоге должны сделать их органически приспособленными к социальному состоянию. Как сейчас нет нужды запрещать людоедство, так в конечном итоге станет ненужным запрещать убийства, кражи и мелкие правонарушения нашего уголовного кодекса. Вместе с ростом человеческой природы в гармонии с моральным законом будет уменьшаться потребность в судьях и сводах законов; когда правильный путь станет путем, выбираемым спонтанно, перспективы будущего вознаграждения или наказания не будут нужны в качестве стимулов; и когда должное уважение к другим станет инстинктивным, не потребуется никакого кодекса церемоний, чтобы говорить, как должно регулироваться поведение.

Таким образом, можно распознать смысл тех эксцентричностей реформаторов, которые мы описали в начале. Они не случайны; они не являются просто личными капризами. Они — неизбежные результаты закона взаимосвязи, проиллюстрированного выше. Та общность генезиса, функции и упадка, которую демонстрируют все формы ограничений, является просто обратной стороной факта, указанного вначале, что они имеют в двух чувствах человеческой природы общего хранителя и общего разрушителя. Благоговение перед властью порождает и лелеет их всех; любовь к свободе подрывает и ослабляет их всех. Первое защищает деспотизм и утверждает верховенство законов, придерживается старых вероучений и поддерживает церковную власть, воздает уважение титулам и сохраняет формы; второе, ставя прямоту выше законности, достигает периодических доз политической свободы, вводит протестантизм и доводит его последствия до конца, игнорирует бессмысленные диктаты Моды и освобождает людей от мертвых обычаев. Для истинного реформатора ни один институт не является священным, ни одно убеждение не выше критики. Все должно соответствовать справедливости и разуму; ничто не должно быть спасено своим престижем. Предоставляя каждому человеку свободу преследовать свои собственные цели и удовлетворять свои собственные вкусы, он требует для себя такой же свободы; и не соглашается ни на какие ограничения этого, кроме тех, которые влекут за собой равные притязания других людей. Неважно, является ли это постановлением одного человека или постановлением всех людей, если оно посягает на его законную сферу деятельности, он отрицает его законность. Тирании, которая навязывала бы ему определенный стиль одежды и установленный способ поведения, он сопротивляется так же, как и тирании, которая ограничивала бы его покупки и продажи или диктовала бы его вероучение. Является ли регулирование формально установленным законодательным органом или неформально установленным обществом в целом — является ли наказание за неповиновение тюремным заключением или же неодобрительными взглядами и социальным остракизмом, — он видит, что это вопрос не имеет значения. Он выскажет свое убеждение, несмотря на угрозу наказания; он нарушит условности, несмотря на мелкие преследования, которым он будет подвергнут. Покажите ему, что его действия враждебны его ближним, и он остановится. Докажите, что он игнорирует их законные требования, и он изменит свой курс. Но пока вы не сделаете этого — пока вы не продемонстрируете, что его действия по сути неудобны или неэлегантны, по сути иррациональны, несправедливы или неблагородны, он будет упорствовать.

Некоторые, действительно, утверждают, что его поведение несправедливо и неблагородно. Они говорят, что он не имеет права раздражать других людей своими причудами; что джентльмен, которому его письмо приходит без приписки «Esq.» к адресу, и дама, на чей вечерний прием он входит с непокрытыми руками, раздражены тем, что они считают отсутствием у него уважения или отсутствием воспитания; что, таким образом, его эксцентричности не могут быть удовлетворены иначе, как за счет чувств его соседей; и что, следовательно, его нонконформизм, говоря прямо, есть эгоизм.

Он отвечает, что эта позиция, если ее логически развить, лишила бы людей всякой свободы вообще. Каждый должен был бы привести все свои действия в соответствие с общественным вкусом, а не со своим собственным. Поскольку общественный вкус по каждому пункту был бы однажды установлен, привычки людей должны были бы с тех пор оставаться навсегда фиксированными; видя, что ни один человек не может принять другие привычки, не согрешив против общественного вкуса и не вызывая у людей неприятных чувств. Следовательно, будь то эра косичек или туфель на высоких каблуках, накрахмаленных воротников или коротких штанов, все должны были бы продолжать носить косички, туфли на высоких каблуках, накрахмаленные воротники или короткие штаны до скончания века.

Если все еще настаивают на том, что он не оправдан в нарушении чужих форм ради установления своих собственных, и тем самым жертвует желаниями многих ради желаний одного, он отвечает, что все религиозные и политические изменения могли бы быть отвергнуты на тех же основаниях. Он спрашивает, не были ли высказывания и действия Лютера крайне оскорбительными для массы его современников; не было ли сопротивление Хэмпдена отвратительным для приспособленцев вокруг него; не шокировал ли каждый реформатор предрассудки людей и не вызывал ли огромное недовольство своими высказанными мнениями. Утвердительный ответ он сопровождает требованием, какое право имеет тогда реформатор высказывать эти мнения — не жертвует ли он чувствами многих ради чувств одного; и таким образом он доказывает, что, чтобы быть последовательными, его антагонисты должны осуждать не только всякий нонконформизм в действиях, но и всякий нонконформизм в убеждениях.

Его антагонисты возражают, что его позиция тоже может быть доведена до абсурда. Они утверждают, что если человек может оскорблять пренебрежением некоторыми формами, он может столь же законно делать это пренебрежением всеми; и они спрашивают: почему бы ему не пойти обедать в грязной рубашке и с небритым подбородком? Почему бы ему не плевать на ковер в гостиной и не закидывать пятки на каминную полку?

Нарушитель условностей отвечает, что спрашивать об этом означает смешивать два широко различающихся класса действий — действия, которые по сути неприятны окружающим, с действиями, которые лишь случайно неприятны им. Тот, чья кожа настолько нечиста, что оскорбляет ноздри соседей, или тот, кто говорит так громко, что беспокоит всю комнату, может быть справедливо подвергнут жалобам и по праву исключен обществом из своих собраний. Но тот, кто является в сюртуке вместо фрака или в коричневых брюках вместо черных, наносит оскорбление не чувствам людей или их врожденным вкусам, а лишь их фанатизму условностей. Нельзя сказать, что его костюм менее элегантен или менее внутренне уместен, чем предписанный; видя, что несколькими часами ранее в тот же день им восхищаются. Следовательно, раздражает подразумеваемый бунт. Как мало причина ссоры связана с самой одеждой, видно из того факта, что столетие назад черная одежда считалась бы нелепой для часов отдыха, и что через несколько лет какой-нибудь ныне запрещенный стиль может быть ближе к требованиям Моды, чем нынешний. Таким образом, реформатор объясняет, что он протестует не против естественных ограничений, а против искусственных; и что, очевидно, огонь гневных взглядов, который он вынужден терпеть, изливается на него потому, что он не хочет склониться перед идолом, которого установило общество.

Если его спросят, как мы должны различать поведение, которое само по себе неприятно другим, и поведение, которое неприятно своим подтекстом, он отвечает, что они сами себя различат, если люди позволят им это. Действия, внутренне отталкивающие, всегда будут встречать неодобрение и должны всегда оставаться столь же исключительными, как сейчас. Действия, не являющиеся внутренне отталкивающими, утвердятся как подобающие. Никакое ослабление обычаев не введет практику приходить на вечеринку в грязных сапогах и с немытыми руками; ибо неприязнь к грязи сохранилась бы, даже если бы Мода была отменена завтра. Та любовь к одобрению, которая сейчас заставляет людей стремиться быть «en règle», все еще существовала бы — все еще заставляла бы их заботиться о своем внешнем виде — все еще побуждала бы их искать восхищения, делая себя украшением — все еще заставляла бы их уважать естественные законы хорошего поведения, как они сейчас делают это с искусственными законами. Изменение было бы просто переходом от отталкивающего однообразия к живописному разнообразию. И если существуют какие-либо правила, относительно которых неясно, основаны ли они на реальности или на условности, эксперимент вскоре решит это, если будет предоставлен должный простор.

Когда наконец полемика возвращается, как это часто бывает с полемиками, к той точке, с которой она началась, и «партия порядка» повторяет свое обвинение против бунтаря, что он жертвует чувствами других, чтобы удовлетворить свое собственное своеволие, он отвечает раз и навсегда, что они обманывают себя ложными утверждениями. Он обвиняет их в том, что они настолько деспотичны, что, не довольствуясь тем, что являются хозяевами своих собственных путей и привычек, они хотели бы быть хозяевами и его привычек; и ворчат, потому что он не позволяет им этого. Он просто просит той же свободы, которой пользуются они; они, однако, предлагают регулировать его курс так же, как и свой собственный — кроить и подрезать его образ жизни в соответствии с их одобренным шаблоном; а затем обвиняют его в своеволии и эгоизме, потому что он не подчиняется молча! Он предупреждает их, что, тем не менее, будет сопротивляться; и что он сделает это не только для утверждения собственной независимости, но и ради их блага. Он говорит им, что они рабы и не знают этого; что они скованы и целуют свои цепи; что они прожили все свои дни в тюрьме и жалуются, потому что стены разрушаются. Он говорит, что должен упорствовать, однако, ради своего собственного освобождения; и, несмотря на их нынешние увещевания, он пророчествует, что, когда они оправятся от испуга, который вызывает перспектива свободы, они поблагодарят его за помощь в их эмансипации.

Неприятным, каким кажется это настроение поиска недостатков, оскорбительным, какой является эта вызывающая позиция, мы должны остерегаться упускать из виду провозглашенные истины из-за неприязни к их защите. Это досадное препятствие для всех инноваций, что в силу самой своей функции новаторы стоят в позиции антагонизма; и неприятные манеры, и высказывания, и действия, которые порождает этот антагонизм, обычно ассоциируются с провозглашаемыми доктринами. Совершенно забывая, что независимо от того, является ли атакованная вещь хорошей или плохой, боевой дух обязательно отталкивает; и совершенно забывая, что терпимость к злоупотреблениям кажется приятной лишь из-за своей пассивности; масса людей вырабатывает предвзятость против передовых взглядов и в пользу стационарных из-за общения с их соответствующими приверженцами. «Консерватизм», как говорит Эмерсон, «любезен и общителен; реформа индивидуальна и властна». И это остается верным, насколько бы порочной ни была сохраняемая система, насколько бы праведной ни была реформа, которую предстоит осуществить. Более того, негодование пуристов обычно бывает тем сильнее, чем больше зло, от которого нужно избавиться. Чем насущнее требуемое изменение, тем невоздержаннее ярость его сторонников. Пусть никто, следовательно, не смешивает с принципами этого социального нонконформизма язвительность и неприятное самоутверждение тех, кто впервые проявляет его.

Самое правдоподобное возражение, выдвигаемое против сопротивления условностям, основано на его неблагоразумии, рассматриваемом даже с точки зрения прогрессиста. Многие из более либеральных и интеллигентных — обычно те, кто сами проявляли некоторую независимость в поведении в прежние дни, — настаивают на том, что бунтовать в этих мелочах — значит разрушить собственную способность способствовать реформам в более важных вопросах. «Если вы проявляете эксцентричность в манерах или одежде, мир», говорят они, «не будет слушать вас. Вас будут считать причудливым и непрактичным. Мнения, которые вы высказываете по важным предметам, которые могли бы быть встречены с уважением, если бы вы соблюдали второстепенные пункты, теперь неизбежно будут отнесены к числу ваших странностей; и таким образом, несогласием в мелочах вы лишаете себя возможности распространять несогласие в существенном».

Лишь отметив мимоходом, что это одно из тех предвосхищений, которые сами себя осуществляют, — что именно потому, что большинство тех, кто не одобряет эти условности, не показывают своего неодобрения, те немногие, кто показывает его, выглядят эксцентричными, — и что если бы все действовали в соответствии со своими убеждениями, никакой такой аргумент, как приведенный выше, не имел бы силы; — отметив это мимоходом, мы переходим к ответу, что эти социальные ограничения — не мелкие беды, а одни из величайших. Оцените их общую сумму, и мы сомневаемся, не превысят ли они большинство других. Если бы мы могли сложить неприятности, расходы, ревность, досаду, недопонимание, потерю времени и потерю удовольствия, которые влекут за собой эти условности, мы, возможно, пришли бы к выводу, что тирания миссис Гранди хуже любой другой тирании. Давайте рассмотрим несколько ее вредных результатов; начав с тех, что имеют второстепенное значение.

Она порождает расточительность. Желание быть «comme il faut», которое лежит в основе всех конформизмов, будь то манеры, одежда или стили развлечений, — это желание, которое делает многих транжирами и многих банкротами. «Соблюдать приличия», иметь дом в одобренном квартале, обставленный по последней моде, давать дорогие обеды и устраивать людные «soirées» — это амбиция, формирующая естественный результат конформистского духа. Нет нужды распространяться об этих глупостях: они были высмеяны множеством писателей и в каждой гостиной. Все, что здесь нас касается, — это указать на то, что уважение к социальным обрядам, которое люди считают столь похвальным, имеет тот же корень, что и это стремление быть модным в образе жизни; и что при прочих равных условиях последнее не может быть уменьшено без того, чтобы не уменьшилось и первое. Если теперь мы рассмотрим, что влечет за собой эта расточительность, — если мы подсчитаем ограбленных торговцев, ущемленных гувернанток, плохо образованных детей, обобранных родственников, которые вынуждены страдать от нее, — если мы отметим беспокойство и многие моральные проступки, в которые втягивают себя ее виновники, мы увидим, что это уважение к условностям не так уж невинно, как кажется.

Опять же, она уменьшает объем социального общения. Опуская безрассудных и тех, кто делает большой показ в расчете на случайный результат преуспевания в мире за счет исключения лучших людей, мы переходим к гораздо более многочисленному классу, который, будучи достаточно благоразумным и честным, чтобы не превышать свои средства, и все же желая быть «респектабельным», вынужден ограничивать свои развлечения минимально возможным числом; и чтобы каждое из них могло быть использовано с наибольшей выгодой для удовлетворения требований к их гостеприимству, рассылают свои приглашения, почти или совсем не заботясь о комфорте или взаимном соответствии своих гостей. Несколько неудобно больших собраний, состоящих из людей, по большей части незнакомых друг другу или лишь отдаленно знакомых, заменяют множество маленьких вечеринок друзей, достаточно близких, чтобы иметь какую-то связь симпатии. Таким образом, количество общения уменьшается, а качество ухудшается. Поскольку принято делать дорогостоящие приготовления и предоставлять дорогостоящие угощения; и поскольку это влечет за собой как меньше расходов, так и меньше хлопот — делать это для многих людей по немногим поводам, чем для немногих людей по многим поводам, — собрания наших менее состоятельных классов становятся одновременно нечастыми и утомительными.

Заметим далее, что существующие формальности социального общения отпугивают многих, кто больше всего нуждается в его облагораживающем влиянии; и загоняют их в пагубные привычки и ассоциации. Немало мужчин, и притом не самых неразумных, с отвращением отказываются от этих походов на парадные обеды и чопорные вечерние вечеринки; и вместо этого ищут общества в клубах, сигарных салонах и тавернах. «Я сыт по горло этим стоянием в гостиных, болтовней о чепухе и попытками выглядеть счастливым», — ответит один из них, когда его упрекнут в дезертирстве. «Зачем мне дольше тратить время, деньги и нервы? Когда-то я был вполне готов мчаться домой из офиса, чтобы переодеться; я щеголял в вышитых рубашках, подчинялся тесным сапогам и не заботился о счетах портных и галантерейщиков. Теперь я поумнел. Моего терпения хватило надолго; ибо, хотя я обнаружил, что каждый вечер проходит глупо, я всегда надеялся, что следующий исправит дело. Но я разочарован. Наем кэба и лайковые перчатки стоят дороже, чем любая вечерняя вечеринка; или, скорее, — стоит затрат на них, чтобы избежать вечеринки. Нет, нет; я больше не буду этого делать. Зачем мне платить пять шиллингов за раз за привилегию быть в скуке?» Если теперь мы учтем, что это весьма распространенное настроение склоняет к бильярдным, к долгим посиделкам за сигарами и бренди с водой, к Эвансу и «Coal Hole», становится вопросом, не должны ли эти точные обряды, которые сковывают наши установленные встречи, отвечать за многое из распространенной распущенности. Люди должны иметь возбуждение того или иного рода; и если им отказано в высших, они вернутся к низшим. Это не значит, что те, кто таким образом пристрастился к нерегулярным привычкам, по сути обладают низкими вкусами. Часто бывает совсем наоборот. Среди полудюжины близких друзей, отбросив формальности и сидя в непринужденной обстановке вокруг огня, никто не будет с большим удовольствием входить в высший вид социального общения — подлинное общение мыслей и чувств; и если в кругу есть женщины интеллекта и утонченности, тем больше их удовольствие. Именно потому, что они больше не хотят давиться сухой шелухой разговоров, которые предлагает им общество, они бегут с его собраний и ищут тех, с кем могут вести беседу, которая по крайней мере реальна, хотя и не отполирована. Люди, которые таким образом жаждут существенной ментальной симпатии и пойдут туда, где могут ее получить, часто, действительно, гораздо лучше в глубине души, чем люди, которые довольствуются бессодержательностью перчаточных и надушенных посетителей вечеринок — люди, которые не чувствуют потребности морально приближаться к своим ближним ближе, чем они могут, стоя с чашкой чая в руке, отвечая пустяками на пустяки; и которые, не чувствуя такой потребности, доказывают, что они поверхностны и холодносердечны. Это правда, что некоторые, кто избегает гостиных, делают это из неспособности вынести ограничения, предписанные подлинной утонченностью, и что они были бы значительно улучшены, если бы их держали под этими ограничениями. Но не менее верно и то, что, добавляя к законным ограничениям, основанным на удобстве и уважении к другим, множество фиктивных ограничений, основанных только на условности, облагораживающая дисциплина, которая иначе была бы перенесена с пользой, становится невыносимой и, таким образом, упускает свою цель. Избыток управления побеждает сам себя, отпугивая тех, кем нужно управлять. И если от всех, кто покидает его развлечения с отвращением либо к их пустоте, либо к их формальности, общество таким образом теряет свое благотворное влияние — если такие не только не получают той моральной культуры, которую дала бы им компания дам, если бы она была рационально отрегулирована, но, за неимением другого отдыха, загоняются в привычки и компании, которые часто заканчиваются азартными играми и пьянством; не должны ли мы сказать, что здесь тоже есть зло, которое нельзя пропустить как незначительное?

Затем подумайте, какое губительное воздействие эти многочисленные приготовления и церемонии оказывают на удовольствия, которым они призваны служить. Кто, вспоминая случаи своих высших социальных наслаждений, не обнаруживает, что они были совершенно неформальными, возможно, импровизированными? Как восхитителен пикник друзей, которые забывают все обряды, кроме тех, что продиктованы добротой! Как приятны непритязательные собрания маленьких книжных обществ и тому подобное; или те чисто случайные встречи нескольких людей, хорошо знающих друг друга! Тогда, действительно, мы можем увидеть, что «человек обостряет лицо своего друга». Щеки краснеют, и глаза сверкают. Остроумные становятся блестящими, и даже скучные возбуждаются до того, что говорят хорошие вещи. Происходит избыток тем; и правильная мысль, и правильные слова, чтобы выразить ее, возникают сами собой. Серьезное чередуется с веселым: то серьезная беседа, то шутки, анекдоты и игривые насмешки. Проявляется лучшая натура каждого; лучшие чувства каждого находятся в приятной активности; и на время жизнь кажется вполне стоящей того, чтобы жить. Идите теперь и оденьтесь к какому-нибудь обеду в половине девятого или к какому-нибудь «приему» в десять часов; и явитесь в безупречном наряде, с каждым волоском, уложенным до совершенства. Как велика разница! Наслаждение кажется в обратной пропорции к подготовке. Эти фигуры, приведенные в такой вид с такой отделкой и точностью, кажутся лишь наполовину живыми. Они заморозили друг друга своей чопорностью; и ваши способности чувствуют онемение от атмосферы, как только вы входите в нее. Все те мысли, такие проворные и такие уместные некоторое время назад, исчезли — внезапно приобрели сверхъестественную способность ускользать от вас. Если вы рискнете сделать замечание своему соседу, последует банальный ответ, и на этом все заканчивается. Ни один предмет, который вы можете затронуть, не переживает полудюжины предложений. Ничто из того, что сказано, не вызывает у вас реального интереса; и вы чувствуете, что все, что вы говорите, выслушивается с апатией. Какой-то странной магией вещи, которые обычно доставляют удовольствие, кажется, потеряли всякое очарование. У вас есть вкус к искусству. Устав от легкомысленных разговоров, вы поворачиваетесь к столу и обнаруживаете, что книга гравюр и портфолио фотографий так же плоски, как и разговор. Вы любите музыку. Тем не менее, пение, каким бы хорошим оно ни было, вы слушаете с полным безразличием; и говорите «спасибо» с чувством, что вы глубокий лицемер. Полностью непринужденным, хотя вы могли бы быть, со своей стороны, вы обнаруживаете, что ваши симпатии не позволяют вам этого. Вы видите молодых джентльменов, проверяющих, правильно ли поправлены их галстуки, смотрящих рассеянно вокруг и обдумывающих, что они будут делать дальше. Вы видите дам, сидящих безутешно, ожидающих, что кто-нибудь заговорит с ними, и желающих, чтобы у них было чем занять пальцы. Вы видите хозяйку, стоящую у дверного проема, сохраняющую на лице фиктивную улыбку и ломающую голову, чтобы найти необходимые пустяки, которыми можно поприветствовать своих гостей, когда они входят. Вы видите бесчисленные черты усталости и смущения; и, если у вас есть хоть какое-то сочувствие, они не могут не вызвать чувство дискомфорта. Расстройство заразительно; и делайте что хотите, вы не можете сопротивляться общей инфекции. Вы боретесь против этого; вы делаете судорожные попытки быть оживленными; но ни одна из ваших острот или ваших хороших историй не делает ничего, кроме как вызывает ухмылку или вынужденный смех: интеллект и чувство одинаково асфиксированы. И когда, наконец, уступая своему отвращению, вы убегаете, как велико облегчение, когда вы попадаете на свежий воздух и видите звезды! Как вы «благодарите Бога, что это закончилось!» и наполовину решаете избегать всей этой скуки в будущем! В чем же теперь секрет этой постоянной неудачи и разочарования? Не кроется ли вина в этих ненужных дополнениях — этих сложных нарядах, этих установленных формах, этих дорогих приготовлениях, этих многих устройствах и договоренностях, которые подразумевают хлопоты и вызывают ожидания? Кто, прожив тридцать лет в мире, не обнаружил, что Удовольствие застенчиво; и его нельзя преследовать слишком прямо, а нужно поймать врасплох? Мелодия уличного пианино, услышанная во время работы, часто доставит больше удовольствия, чем самая изысканная музыка, исполненная на концерте самыми искусными музыкантами. Одна хорошая картина, увиденная в витрине дилера, может доставить более острое удовольствие, чем целая выставка, пройденная с каталогом и карандашом. К тому времени, как мы подготовили наш сложный аппарат, с помощью которого можно обеспечить счастье, счастье исчезло. Оно слишком тонкое, чтобы содержаться в этих приемниках, украшенных комплиментами и огороженных этикетом. Чем больше мы умножаем и усложняем приспособления, тем вернее мы отгоняем его. Причина достаточно очевидна. Эти высшие эмоции, которым служит социальное общение, имеют чрезвычайно сложную природу; они, следовательно, зависят для своего производства от очень многочисленных условий; чем многочисленнее условия, тем больше вероятность того, что одно или другое из них не будет выполнено. Требуется значительное несчастье, чтобы уничтожить аппетит; но сердечная симпатия к окружающим может быть погашена взглядом или словом. Отсюда следует, что чем больше умножаются ненужные требования, которыми окружено социальное общение, тем менее вероятно достижение его удовольствий. Достаточно трудно постоянно выполнять все существенное для приятного общения с другими: насколько же труднее тогда постоянно выполнять и множество несущественных вещей! Какой шанс получить какой-либо подлинный отклик от дамы, которая думает о вашей глупости, взяв ее к обеду под не ту руку? Как вы, вероятно, будете иметь приятную беседу с джентльменом, который кипит внутри, потому что он не посажен рядом с хозяйкой? Формальности, какими бы привычными они ни стали, обязательно занимают внимание — обязательно умножают поводы для ошибок, недопонимания и ревности со стороны того или другого — обязательно отвлекают все умы от мыслей и чувств, которые должны занимать их, — обязательно, следовательно, подрывают те условия, при которых только и можно иметь какое-либо подлинное общение.

И это, действительно, есть роковой вред, который влекут за собой эти условности, — вред, по отношению к которому всякий другой является вторичным. Они разрушают те удовольствия, которым призваны служить. Все институты похожи в этом, что, какими бы полезными и даже нужными они ни были изначально, в конце концов они перестают быть таковыми, но часто становятся вредными. Пока человечество растет, они остаются неизменными; ежедневно становятся все более механическими и безжизненными; и со временем стремятся задушить то, что они прежде сохраняли. Старые формы правления в конечном итоге становятся настолько угнетающими, что их приходится сбрасывать даже с риском царствования террора. Старые вероучения заканчиваются тем, что становятся мертвыми формулами, которые больше не помогают, а искажают и останавливают общий разум; в то время как государственные церкви, отправляющие их, становятся инструментами для субсидирования консерватизма и подавления прогресса. Старые схемы образования, воплощенные в государственных школах и колледжах, продолжают наполнять головы новых поколений тем, что стало относительно бесполезным знанием, и, как следствие, исключать знание, которое полезно. Нет организации любого рода — политической, религиозной, литературной, филантропической, — которая, благодаря своим постоянно умножающимся правилам, накапливающемуся богатству, ежегодному добавлению чиновников и проникновению в нее патронажа и партийных пристрастий, в конечном итоге не теряла бы свой первоначальный дух и не опускалась бы до безжизненного механизма, работающего с целью личных интересов, — механизма, который не только не достигает своей первой цели, но и является положительным препятствием для нее. Так обстоит дело и с социальными обычаями. Мы читаем о китайцах, что у них есть «тяжеловесные церемонии, передающиеся с незапамятных времен», которые делают социальное общение бременем. Придворные формы, предписанные монархами для собственного возвеличивания, во все времена и во всех местах заканчивались тем, что поглощали комфорт их жизни. И так искусственные обряды столовой и салона, по мере того как они многочисленны и строги, гасят то приятное общение, которое они были призваны обеспечить. Неприязнь, с которой люди обычно говорят об обществе, которое является «формальным», «чопорным» и «церемонным», подразумевает общее признание этого факта; и это признание включает в себя вывод, что все обычаи поведения, которые не основаны на естественных требованиях, являются вредными. То, что эти условности побеждают свои собственные цели, — не новое утверждение. Свифт, критикуя манеры своего дня, говорит: «Мудрые люди часто более обеспокоены чрезмерной вежливостью этих рафинированных людей, чем они могли бы быть в разговоре с крестьянами и механиками».

Но не только в этих деталях прослеживается саморазрушительное действие наших договоренностей; оно прослеживается в самой субстанции и природе их. Наше социальное общение, как оно обычно ведется, есть лишь подобие искомой реальности. Что это такое, чего мы хотим? Некоторого сочувственного общения с нашими ближними: — некоторого общения, которое не было бы просто мертвыми словами, но проводником живых мыслей и чувств — общения, в котором глаза и лицо должны говорить, а тона голоса должны быть полны смысла — общения, которое заставило бы нас чувствовать себя больше не одинокими, но сблизило бы нас с другими и удвоило бы наши собственные эмоции, добавив к ним их эмоции. Кто есть тот, кто время от времени не чувствовал, как холодны и плоски все эти разговоры о политике и науке, и новых книгах, и новых людях, и как подлинное выражение сочувствия перевешивает все это? Заметьте слова Бэкона: «Ибо толпа — это не компания, а лица — лишь галерея картин, а разговор — лишь звенящий кимвал, где нет любви». Если это правда, то только после того, как знакомство переросло в близость, а близость созрела в дружбу, становится возможным реальное общение, в котором нуждаются люди. Рационально сформированный круг должен состоять почти полностью из тех, кто находится в отношениях фамильярности и уважения, с лишь одним или двумя незнакомцами. Какая глупость, следовательно, лежит в основе всей системы наших грандиозных обедов, наших «приемов», наших вечерних вечеринок — толп, состоящих из многих, кто никогда не встречался раньше, многих, кто просто кланяется друг другу, многих, кто, хотя и хорошо известны, чувствуют взаимное безразличие, с лишь несколькими настоящими друзьями, потерянными в общей массе! Вам нужно лишь оглянуться на искусственные выражения лиц, чтобы сразу увидеть, как это есть. Все надели свои маски; и как может быть симпатия между масками? Неудивительно, что в частном порядке каждый выступает против глупости этих собраний. Неудивительно, что хозяйки устраивают их скорее потому, что должны, чем потому, что хотят. Неудивительно, что приглашенные идут меньше из ожидания удовольствия, чем из страха нанести оскорбление. Все это — организованное разочарование.

И затем заметьте, наконец, что в этом случае, как и в других, организация, недействующая для своей надлежащей цели, используется для совершенно других целей. Какое обычное оправдание приводится для того, чтобы давать и посещать эти утомительные собрания? «Я признаю, что они достаточно скучны и легкомысленны», — отвечает каждый человек на вашу критику; «но ведь, знаете, нужно поддерживать свои связи». И если бы вы могли получить от его жены искренний ответ, это было бы: — «Как и вы, я сыта по горло этими формальными вечеринками; но ведь мы должны выдать наших дочерей замуж». Один знает, что есть профессия, которую нужно продвигать, бизнес, который нужно расширять; или парламентское влияние, или графский патронаж, или голоса, или должность, которую нужно получить: положение, места, одолжения, прибыль. Мысли другой вращаются вокруг мужей и поселений, жен и приданого. Бесполезные для своей показной цели ежедневного приведения человеческих существ в приятные отношения друг с другом, эти громоздкие приспособления нашего социального общения теперь упорно поддерживаются в действии с прицелом на денежные и брачные результаты, которые они косвенно производят.

Кто же тогда скажет, что реформа нашей системы соблюдения приличий неважна? Когда мы видим, как эта система порождает модную расточительность, порой ведущую к разорению; когда мы замечаем, насколько сильно она ограничивает объем социального общения среди менее состоятельных классов; когда мы обнаруживаем, что многие, кому больше всего необходимо дисциплинирующее влияние общения с утонченными людьми, отталкиваются ею и встают на дурной путь; когда мы подсчитываем множество мелких зол, которые она причиняет, — дополнительную работу, которую ее дороговизна навязывает всем профессионалам и коммерсантам, ущерб общественному вкусу в одежде и украшениях из-за возведения ее нелепостей в стандарты для подражания, вред здоровью, заметный на лицах ее приверженцев к концу лондонского сезона, смертность модисток и им подобных, которую ежегодно влекут за собой ее внезапные требования; — и когда ко всему этому мы добавляем ее главный грех, состоящий в том, что она иссушает и убивает то высокое наслаждение, которому, как утверждается, она служит, — не придем ли мы к выводу, что рационализация этикета и моды — это цель, немногие из которых могут сравниться с ней по неотложности?

Следовательно, необходим протестантизм в социальных обычаях. Формы, которые перестали облегчать общение и стали препятствовать ему, должны быть отметены. Есть признаки того, что перемены уже близки. Множество сатириков во главе с Теккереем уже давно заняты тем, что выставляют на посмешище наши фальшивые празднества и модные глупости; и в минуты откровенности большинство людей смеются над легкомыслием, которым они сами и мир в целом введены в заблуждение. Осмеяние всегда было революционным агентом. Институты, утратившие свои корни в уважении и вере людей, обречены; и день их распада недалек. Приближается время, когда наша система социальных приличий должна пройти через некий кризис, из которого она выйдет очищенной и сравнительно простой.

Как именно произойдет этот кризис, никто не может сказать. Будет ли это результатом продолжения и усиления индивидуальных протестов или объединения многих людей для практики и распространения лучших обычаев — решит только будущее. Влияние диссидентов, действующих без сотрудничества, кажется недостаточным. Встречая неодобрение конформистов и упреки даже со стороны тех, кто тайно им сочувствует; подвергаясь мелким преследованиям и не имея возможности проследить какую-либо пользу от своего примера, они склонны один за другим оставлять свои попытки как безнадежные. Юный нарушитель условностей в конечном счете обнаруживает, что слишком дорого платит за свое нонконформистство. Ненавидя, например, все, что несет в себе хоть какой-то остаток раболепия, он в пылу своей независимости решает, что ни перед кем не будет снимать шляпу. Но то, что он задумывал просто как общий протест, дамы, как он обнаруживает, истолковывают как личное неуважение. В других случаях ему изменяет мужество. Те из его неконвенциональных поступков, которые можно отнести лишь к эксцентричности, не вызывают у него опасений; ибо, в сущности, он чувствует себя скорее польщенным, чем наоборот, когда его считают человеком, пренебрегающим общественным мнением. Но когда их могут списать на невежество, дурное воспитание или бедность, он становится трусом. Как бы ясно недавнее нововведение — есть некоторые виды рыбы с помощью ножа и вилки — ни доказывало, что практика использования вилки и хлеба имела в своей основе лишь прихоть, он все же не осмеливается полностью игнорировать эту практику, пока мода частично ее поддерживает. Хотя он считает, что шелковый платок столь же уместен для гостиной, как и белый батистовый, он чувствует себя не совсем уверенно, действуя согласно своему мнению. Затем он также начинает замечать, что его сопротивление предписаниям влечет за собой невыгодные результаты, на которые он не рассчитывал. Он ожидал, что это избавит его от большого количества светского общения легкомысленного толка — что это оскорбит глупых людей, но не разумных; и тем самым послужит самодействующим тестом, с помощью которого достойные знакомства люди отделятся от тех, кто его не стоит. Но глупых людей оказывается так много, что, оскорбляя их, он закрывает перед собой почти все пути, через которые можно достичь разумных людей. Таким образом, он обнаруживает, что его нонконформистство часто истолковывается неверно; что существует лишь несколько направлений, в которых он осмеливается последовательно его проводить; что недостатки, которые оно влечет за собой, больше, чем он предполагал; и что шансы на то, что он принесет какую-либо пользу, весьма призрачны. Поэтому он постепенно теряет решимость и шаг за шагом возвращается к обычному распорядку соблюдения приличий.

Это было написано до появления серебряных рыбных ножей.

Поскольку индивидуальные протесты, как правило, оказываются безрезультатными, вполне возможно, что ничего действенного не будет сделано, пока не возникнет некое организованное сопротивление этому невидимому деспотизму, который диктует наши манеры и привычки. Может случиться так, что управление Обычаями и модой станет менее тираническим, подобно тому как политическое и религиозное управление стало таковым благодаря некоему антагонистическому союзу. Как в Церкви, так и в Государстве первые освобождения людей от чрезмерных ограничений достигались множеством людей, связанных общей верой или общими политическими убеждениями. То, что оставалось невыполненным, пока существовали лишь отдельные раскольники или бунтари, было осуществлено, когда их стало много и они начали действовать сообща. Вполне ясно, что эти первые взносы свободы не могли быть получены иным путем; ибо до тех пор, пока чувство личной независимости было слабым, а власть сильной, никогда не могло быть достаточного количества отдельных диссидентов для достижения желаемых результатов. Только в эти поздние времена, когда светский и духовный контроль становились все менее принудительными, а тенденция к индивидуальной свободе — все более выраженной, стало возможным для все меньших сект и партий бороться против установленных вероучений и законов; до тех пор, пока теперь люди не могут безопасно стоять даже в одиночку в своем антагонизме. Неудача индивидуального нонконформистства по отношению к обычаям предполагает, что аналогичный ряд изменений, возможно, придется пройти и в этом случае. Правда, lex non scripta отличается от lex scripta тем, что, будучи неписаным, он легче изменяется; и что он время от времени тихо улучшался. Тем не менее, мы обнаружим, что аналогия остается по существу верной. Ибо в этом случае, как и в других, существенная революция заключается не в замене одного набора ограничений другим, а в ограничении или упразднении власти, которая предписывает ограничения. Точно так же, как фундаментальное изменение, начатое Реформацией, заключалось не в замене одного вероучения другим, а в игнорировании арбитра, который прежде диктовал вероучения, — точно так же, как фундаментальное изменение, которое Демократия начала давным-давно, заключалось не в переходе от одного конкретного закона к другому, а от деспотизма одного к свободе всех; так и параллельное изменение, которое еще предстоит осуществить в этом дополнительном управлении, о котором мы ведем речь, заключается не в замене нелепых обычаев разумными, а в низложении той власти, которая сейчас навязывает нам наши обычаи, и в утверждении прав индивидов выбирать свои собственные обычаи. В правилах жизни клика Вест-Энда — наш Папа; и все мы — паписты, лишь с небольшой примесью еретиков. На тех, кто решительно восстает, обрушивается кара отлучения с ее длинным перечнем неприятных и, по правде говоря, серьезных последствий. Свобода подданного, утвержденная в нашей конституции и постоянно возрастающая, еще должна быть вырвана из-под власти этой более тонкой тирании. Право на частное суждение, которое наши предки вырвали у церкви, еще предстоит потребовать у этого диктатора наших привычек. Или, как было сказано ранее, чтобы освободить нас от этого идолопоклонства и суеверного конформизма, еще должен прийти протестантизм в социальных обычаях. Поэтому, поскольку изменение, которое предстоит осуществить, параллельно, кажется вполне вероятным, что оно может быть осуществлено аналогичным образом. То влияние, которое не удается обрести одиноким диссидентам, и та настойчивость, которой им не хватает, могут появиться, когда они объединятся. То преследование, которому мир сейчас подвергает их, принимая их нонконформистство за невежество или неуважение, может уменьшиться, когда станет ясно, что оно проистекает из принципов. Штраф, который сейчас влечет за собой исключение, может исчезнуть, когда они станут достаточно многочисленными, чтобы сформировать свои собственные круги общения. И когда будет занята успешная позиция и основной натиск оппозиции пройдет, то большое количество тайной неприязни к нашим обычаям, которая сейчас пронизывает общество, может проявиться с достаточной силой, чтобы осуществить желаемое освобождение.

Произойдет ли такой процесс, покажет только время. Общность происхождения, роста, верховенства и упадка, которую мы обнаружили среди всех видов управления, предполагает общность и в способах изменений. С другой стороны, Природа часто совершает по существу схожие операции способами, которые кажутся различными. Поэтому эти детали никогда нельзя предсказать.

Тем временем давайте взглянем на выводы, к которым мы пришли. С одной стороны, управление, изначально единое, а впоследствии разделенное для лучшего выполнения своей функции, должно рассматриваться как всегда бывшее во всех своих отраслях — политической, религиозной и церемониальной — благотворным; и, более того, абсолютно необходимым. С другой стороны, управление во всех своих формах должно рассматриваться как выполняющее функцию, ставшую необходимой из-за неприспособленности первобытного человечества к социальной жизни; и последовательное уменьшение его принудительности в Государстве, в Церкви и в Обычаях должно рассматриваться как сопровождающее возрастающую адаптацию человечества к своим условиям. Чтобы завершить концепцию, необходимо помнить третий факт: что возникновение, поддержание и упадок всех правительств, как бы они ни назывались, одинаково вызываются человечеством, которое должно быть контролируемо; из чего можно сделать вывод, что в среднем ограничения любого рода не могут длиться намного дольше, чем они нужны, и не могут быть разрушены намного быстрее, чем это должно быть. Общество во всех своих проявлениях проходит процесс сбрасывания кожи. Эти старые формы, которые оно последовательно отбрасывает, все когда-то были жизненно связаны с ним — каждая из них служила защитной оболочкой, внутри которой развивалось более высокое человечество. Они отбрасываются только тогда, когда становятся помехами — только когда сформировалась какая-то внутренняя и лучшая оболочка; и они завещают нам все, что было в них хорошего. Периодические отмены тиранических законов оставили отправление правосудия не только неповрежденным, но и очищенным. Мертвые и похороненные вероучения не унесли с собой сущностную мораль, которую они содержали, которая все еще существует, не загрязненная ошметками суеверий. И все, что есть справедливости, доброты и красоты, воплощенное в наших громоздких формах этикета, будет жить вечно, когда сами формы будут забыты.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ МОРАЛЬ И ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ ПОЛИТИКА.

{52}

[Впервые опубликовано в «Эдинбургском обозрении» за октябрь 1854 года.]

Верующие в неотъемлемые добродетели политических форм могли бы извлечь поучительный урок из политики наших железных дорог. Если нужно убедительное доказательство того, что самые тщательно составленные конституции бесполезны, если они не являются воплощением народного характера, — если нужно убедительное доказательство того, что правительственные устройства, опережающие время, неизбежно придут в соответствие со временем, — такое доказательство можно снова и снова находить в текущей истории акционерных предприятий. Согласно Акту Парламента, управление нашими публичными компаниями является почти чисто демократическим. Представительная система осуществляется в них почти без контроля. Акционеры избирают своих директоров, директора — своего председателя; ежегодно происходит отставка определенной части членов совета, что дает возможность их замены; и таким образом весь правящий орган может быть изменен в периоды от трех до пяти лет. Однако не только характерные пороки нашего политического государства воспроизводятся в каждой из этих торговых корпораций — некоторые даже в более интенсивной степени, — но сама форма правления, оставаясь номинально демократической, по существу перестраивается так, чтобы стать миниатюрой нашей национальной конституции. Дирекция, переставая выполнять свою теорию как совет, состоящий из членов, обладающих равными полномочиями, попадает под контроль какого-то одного члена, обладающего превосходной хитростью, волей или богатством, которому большинство становится настолько подчиненным, что решение по любому вопросу зависит от того, какой курс он выберет. Собственники, вместо того чтобы постоянно осуществлять свое право голоса, позволяют ему во всех обычных случаях стать мертвой буквой. Уходящие директора так привычно переизбираются без оппозиции и имеют такую большую власть обеспечить свое собственное переизбрание, когда им противостоят, что совет практически становится закрытым органом; и только когда плохое управление становится достаточно крайним, чтобы вызвать революционную агитацию среди акционеров, можно осуществить какие-либо изменения. Таким образом, смесь монархических, аристократических и демократических элементов повторяется лишь с теми модификациями, которые влекут за собой обстоятельства. Способы действия также по существу те же; за исключением того, что копия опережает оригинал. Угрозы отставки, которые министерства выдвигают в крайних случаях, обычно используются железнодорожными советами, чтобы отсрочить неприятные расследования. Ни в коем случае не считая себя слугами акционеров, директора восстают против диктата с них; и истолковывают любую поправку к своим предложениям как вотум недоверия. На полугодовых собраниях неприятные критические замечания и возражения встречаются председателем с замечанием, что если акционеры не могут доверять его коллегам и ему самому, им лучше выбрать других. На большинство это принятие оскорбленного достоинства действует; и из страха, что интересы компании могут пострадать от любого беспокойства, меры, совершенно противоречащие желаниям собственников, позволяют проводить. Параллель идет еще дальше. Если верно в отношении национальных администраций, что те, кто у власти, имеют поддержку государственных служащих, то не менее верно в отношении инкорпорированных компаний, что директорам помогают чиновники в их борьбе с акционерами. Если в прошлые времена были министерства, которые тратили государственные деньги для достижения партийных целей, то в нынешние времена есть железнодорожные советы, которые используют средства акционеров, чтобы победить акционеров. Более того, даже в деталях сохраняется сходство. Подобно своему прототипу, акционерные компании имеют свои дорогостоящие избирательные кампании, управляемые избирательными комитетами, нанимающими избирательных агентов; у них есть своя агитация со всеми сопутствующими незаконными дополнениями; у них есть периодическое создание фальшивых голосов. И, как общий результат, то классовое законодательство, которое привычно вменялось в вину государственным деятелям, теперь привычно проявляется в деятельности этих торговых ассоциаций: несмотря на то, что они созданы на чисто представительных принципах.

Эти последние утверждения удивят немало людей. Широкая публика, которая никогда не видит железнодорожного журнала и пропускает отчеты о полугодовых собраниях, появляющиеся в ежедневных газетах, находится под впечатлением, что нечестности, подобные тем гигантским, столь печально известным во время мании, больше не совершаются. Они не забывают о делах биржевых спекулянтов и беглых директоров. Они помнят, как подставные лица владели акциями на сумму 100 000 и даже 200 000 фунтов стерлингов; как многочисленные дирекции заполнялись одними и теми же лицами — один имел место в двадцати трех советах; как подписные контракты составлялись с подписями, купленными по 10 и даже 4 шиллинга за каждую, и носильщики и рассыльные брали на себя ответственность за 30 000 и 40 000 фунтов стерлингов каждый. Они могут рассказать, как советы вели свои книги шифром, делали фальшивые реестры и воздерживались от записи своих действий в протокольных книгах; как в одной компании полмиллиона капитала было записано на нереальные имена; как в другой директора покупали на счет больше акций, чем выпускали, и тем самым взвинчивали цену; и как во многих других они выкупали для компании свои собственные акции, расплачиваясь деньгами вкладчиков. Но, хотя они более или менее осведомлены о беззакониях, которые практиковались, большинство думает о них исключительно как о сопутствующих явлениях мыльных схем. Более поздние предприятия, как они знают, были добросовестными, в основном осуществляемыми давно созданными компаниями; и, зная это, они не подозревают, что при создании веток и расширений существуют махинации, близкие к тем, что были в Капел-Корт, и столь же катастрофические по своим конечным результатам. Ассоциируя идеи богатства и респектабельности и привычно используя респектабельность как синоним морали, им кажется невероятным, что многие из крупных капиталистов и людей положения, которые управляют железнодорожными делами, должны быть виновны в косвенном обогащении за счет своих избирателей. Правда, они иногда сталкиваются с судебным отчетом, раскрывающим какое-то огромное мошенничество, или читают передовицу «Таймс», характеризующую действия директоров в выражениях, которые считаются клеветническими. Но они рассматривают случаи, таким образом выявленные, как совершенно исключительные; и под влиянием того чувства лояльности, которое всегда идеализирует людей, облеченных властью, они постоянно склоняются к убеждению, если не в том, что директора не могут совершить ничего плохого, то в том, что они вряд ли сделают что-то плохое.

История железнодорожного управления и железнодорожных интриг, однако, быстро бы их разуверила. В такой истории уловки проектировщиков и тайны фондового рынка заняли бы меньше места, чем анализ многообразных нечестностей, которые были совершены после 1845 года, и генезис той сложной системы тактики, с помощью которой компании предаются разорительным начинаниям, приносящим пользу немногим за счет многих. Такая история должна была бы не только подробно описать дела персонажа, прославившегося тем, что «делает вещи приятными», и не только добавить проступки его коллег, но и описать родственную коррумпированность других железнодорожных администраций. Из опубликованного отчета следственного комитета было бы видно, как не так много лет назад директора одной из наших линий распределили между собой 15 000 новых акций, бывших тогда с премией на рынке; как для оплаты депозитов по этим акциям они использовали средства компании; и как один из их числа таким образом обеспечил себя, покрыв как депозиты, так и взносы на сумму более 80 000 фунтов стерлингов. Мы прочитали бы в нем об одном председателе железной дороги, который при попустительстве секретаря удерживал акции на сумму, превышающую четверть миллиона, намереваясь заявить на них права как на свое распределение, если они поднимутся до премии; и который, поскольку этого не произошло, оставил их как невыпущенные акции на руках у собственников, к их огромному убытку. Мы также прочитали бы в нем о директорах, которые предоставляли себе займы из оборотных средств компании под низкий процент, когда рыночная ставка была высокой; и которые платили себе более высокие зарплаты, чем назначенные, внося разницу в неясный угол бухгалтерской книги под заголовком «мелкие расходы». Там было бы описание маневров, с помощью которых провинившийся совет под угрозой расследования добивается назначения благоприятного комитета — «комитета по обелению». Там были бы документы, показывающие, что доверенности, позволяющие советам проводить спорные меры, в некоторых случаях были получены путем искаженных заявлений; и, опять же, что доверенности, данные для определенной цели, использовались для других целей. Одна из наших компаний была бы уличена в проектировании линии, служащей питающей, для которой она получила акционеров, предложив гарантированный дивиденд, который, хотя и понимался публикой как безусловный, на самом деле зависел от условия, которое вряд ли будет выполнено. Управляющие другой компании были бы уличены в проведении партийных мер с помощью привилегированных акций, стоящих на именах начальников станций; и в том, что им помогали доверенности детей секретаря, слишком маленьких, чтобы писать.

То, что коррупция, о которой здесь вскользь упоминается, не является исключительным злом, а проистекает из какого-то глубоко укоренившегося порока в нашей системе железнодорожного управления, достаточно доказывается тем фактом, что, несмотря на падение железнодорожных дивидендов, вызванное политикой расширения, эта политика год за годом продолжалась. Разве какой-нибудь торговец, который, расширив свой магазин, обнаруживает пропорциональное уменьшение уровня прибыли, продолжает, даже под стимулом конкуренции, делать дальнейшие расширения с риском дальнейших уменьшений? Разве какой-нибудь купец, как бы сильно ни было его желание отобрать рынки у противника, делает последовательные закладные на свой капитал и платит за каждую таким образом полученную сумму более высокий процент, чем он получает от торговли с ним? И все же этот курс, настолько абсурдный, что никто не стал бы оскорблять частное лицо, прося его следовать ему, — это курс, который железнодорожные советы на собрании за собранием убеждают своих клиентов преследовать. С 1845 года, когда дивиденды наших ведущих линий колебались от 8 до 10 процентов, они, несмотря на постоянно растущий трафик, упали с 10 процентов до 5, с 8 до 4, с 9 до 3 1/4; и все же система расширений, лизингов и гарантий, печально известная причина этого, год за годом продолжалась. Разве здесь нет чего-то, требующего объяснения — чего-то большего, чем то, что миру позволено видеть? Если есть кто-то, для кого сам факт упорного продолжения нерентабельных расходов не несет убеждения, что действуют зловещие влияния, пусть он прочитает соблазнительные заявления, с помощью которых акционеры побуждаются санкционировать новые проекты, а затем сравнит их с доказанными результатами. Пусть он посмотрит на оценочную стоимость, ожидаемый трафик и рассчитанный дивиденд по какой-то предложенной ветке; пусть он понаблюдает, как собственники, перед которыми выкладывается схема, побуждаются одобрить ее как обещающую справедливую отдачу; а затем пусть он созерцает, в результирующем обесценивании акций, степень их убытка. Есть ли способ избежать вывода? Железнодорожные акционеры никогда не могли привычно голосовать за новые начинания, которые, как они знали, будут для них вредными. Каждый знает, однако, что эти новые начинания почти единообразно оказывались для них вредными. Очевидно, поэтому, железнодорожные акционеры постоянно вводились в заблуждение ложными представлениями. Единственный возможный выход из этого вывода — в вере, что советы и их офицеры были сами обмануты; и если бы расхождения между обещаниями и результатами были только случайными, были бы основания для этой снисходительной интерпретации. Но предполагать, что железнодорожное управление должно неоднократно совершать такие ошибки и все же не обретать мудрости из катастрофического опыта — должно после дюжины разочарований снова вводить в заблуждение полугодовые собрания яркими ожиданиями, превращающимися в мрачные реальности, и все это добросовестно — требует слишком большой доверчивости. Даже если бы не было продемонстрированных беззаконий, чтобы вызвать подозрение, мы думаем, что непрерывное обесценивание стоимости железнодорожных акций, решительная настойчивость советов в политике, которая привела к этому обесцениванию, и доказанная неправдивость заявлений, с помощью которых они побуждали акционеров санкционировать эту политику, сами по себе были бы достаточны, чтобы показать порочность железнодорожного управления.

Чтобы существующие злоупотребления и причины, способствующие их возникновению, могли быть лучше поняты, необходимо взглянуть на то, как возникла система расширений. Самым ранним среди стимулов к этому было чувство соперничества. Даже когда их основные линии были еще не закончены, между двумя нашими величайшими компаниями возник спор за верховенство. Это вскоре породило подтвержденный антагонизм; и тот же импульс, который в избирательных кампаниях иногда влек за собой растрату состояния ради победы, в значительной степени помог заставить каждого из этих великих соперников идти на повторные жертвы, лишь бы не быть побежденным. Вражда подобного рода в других случаях постоянно побуждает советы совершать агрессии на территории друг друга — каждая атака с одной стороны ведет к репрессалиям с другой; и настолько сильна враждебность, иногда возникающая, что можно было бы указать на директоров, чьи голоса полностью определяются желанием отомстить своим противникам. Среди первых методов, используемых ведущими компаниями для укрепления себя и ослабления конкурентов, была аренда или покупка подчиненных соседних линий. Конечно, те, кому делались предложения, получали заявки с обеих сторон; и естественно, что первые продажи, таким образом осуществленные, будучи по ценам, намного превышающим реальные стоимости, принесли большую прибыль продавцам. Что получилось? Несколько повторений этого процесса дали понять проницательным спекулянтам, что строительство линий, находящихся в таких обстоятельствах, чтобы за них боролись конкурирующие компании, будет прибыльной политикой. Акционеры, которые однажды положили в карман эти большие и легко сделанные прибыли, стремились повторить процесс; и искали районы, в которых это можно было бы сделать. Даже директора компаний, которыми давались эти высокие цены, находились под искушением помочь в этом; ибо им было очевидно, что, получив большую долю в любом таком новом начинании, чем они обладали в покупающей компании, и используя свое влияние в покупающей компании для получения хорошей цены или гарантии для нового начинания, будет получено большое преимущество. Что этот мотив был в значительной степени действенным, железнодорожная история обильно доказывает. Однажды начавшись, различные другие влияния сговорились стимулировать это создание питающих линий и расширений. Незакрытие счетов капитала сделало возможной «подделку» дивидендов, которая в один период была доведена до больших размеров. Расходы, которые должны были быть отнесены на счет доходов, относились на счет капитала; работы и подвижной состав оставлялись без ремонта, или к ним делались недостаточные дополнения, благодаря чему текущие расходы делались обманчиво малыми; соглашения о долгосрочном кредите с подрядчиками позволяли различные выплаты, которые фактически были сделаны, держать вне счетов; и таким образом чистые доходы заставляли казаться большими, чем они были на самом деле. Естественно, новые начинания, представленные денежному миру компаниями, чьи акции и дивиденды были таким образом искусственно подняты, принимались с пропорциональной благосклонностью. Под престижем их родительства их акции выходили с высокими премиями, принося большую прибыль проектировщикам. Подсказка была вскоре принята; и вскоре стало установленной политикой, под эгидой процветания, реального или мнимого, создавать эти дочерние линии — «телята», как их называли на жаргоне посвященных — и торговать премиями, которыми командовали их акции. Тем временем развивался вторичный набор влияний, который также способствовал поощрению неразумных предприятий; а именно, деловые интересы юристов, инженеров, подрядчиков и других лиц, прямо или косвенно занятых в железнодорожном строительстве. Способы создания и осуществления новых схем не могли не стать в течение многих лет знакомыми всем заинтересованным лицам; и не могла не вырасти среди них система согласованной тактики для достижения их общей цели. Таким образом, отчасти из-за ревности конкурирующих советов, отчасти из-за алчности акционеров в купленных линиях, отчасти из-за нечестных махинаций директоров, отчасти из-за маневров тех, чье занятие — осуществлять юридически разрешенные проекты, отчасти, и, возможно, главным образом, из-за обманчивого вида процветания, поддерживаемого многими устоявшимися компаниями, пришли дикие спекуляции 1844 и 1845 годов. Последовавшие катастрофы, хотя они довольно хорошо уничтожили последний из этих стимулов, оставили остальные такими, какими они были. Хотя болезненно разуверенная публика перестала помогать, как она это делала когда-то, различные частные интересы, которые выросли, с тех пор работали вместе, как и прежде — развили свои методы сотрудничества в еще более сложные и тонкие формы; и даже сейчас ежедневно толкают несчастных акционеров в убыточные начинания.

Прежде чем приступить к анализу существующего положения вещей, однако, мы хотели бы, чтобы было ясно понято, что мы не предполагаем, что вовлеченные лица в среднем морально ниже, чем общество в целом. Люди, взятые наугад из любого класса, со всей вероятностью вели бы себя почти так же, когда были бы поставлены в подобные положения. Есть, несомненно, директора, грубо нечестные. Несомненно также, есть другие, чей стандарт чести намного выше, чем у большинства людей. А что касается остальных, они, несомненно, так же хороши, как и масса. Об инженерах, парламентских агентах, юристах, подрядчиках и других заинтересованных лицах можно признать, что, хотя обычай вызвал расслабленность принципов, все же их судили бы сурово, если бы сделки, которые могут быть записаны против них, использовались как тесты. Те, кто не видит, как в этих запутанных делах плохие поступки могут быть совершены людьми, не являющимися соответственно плохими, легко поймут это, рассмотрев все условия. Во-первых, есть знакомый факт, что корпоративная совесть уступает индивидуальной совести — что группа людей совершит как совместный акт то, от чего каждый из них уклонился бы, если бы чувствовал себя лично ответственным. И можно заметить, что не только поведение корпоративного органа таким образом сравнительно расслаблено, но также и поведение по отношению к нему. Всегда есть более или менее отчетливое восприятие, что широкоплечая компания едва ли чувствует то, что было бы разорительным для частного лица; и это восприятие находится в постоянном действии на все железнодорожные советы и их служащих, а также на всех подрядчиков, землевладельцев и других заинтересованных лиц: побуждая их проявлять отсутствие принципов, чуждое их общему поведению. Опять же, косвенность и отдаленность производимых зол значительно ослабляют ограничения на совершение зла. Действия людей проксимально вызываются ментальными представлениями о результатах, которые следует ожидать; и решения, к которым приходят, в значительной степени зависят от яркости, с которой эти результаты могут быть воображены. Последствие, хорошее или плохое, которое является непосредственным и ясно понятым, влияет на поведение гораздо более мощно, чем последствие, которое должно быть прослежено через длинную цепь действий или влияний, и, как в конечном итоге достигнутое, не является конкретным и легко представимым, а общим и смутно представимым. Следовательно, в железнодорожных делах сомнительная сделка с акциями, непомерный сбор, действие, которое приносит большую индивидуальную выгоду без явного причинения вреда кому-либо, и которое, даже если прослежено до своих конечных результатов, может лишь очень окольными путями повлиять на неизвестных людей, живущих неизвестно где, может быть доведено до людей, которые, если бы результаты могли быть воплощены перед ними, были бы шокированы жестокими несправедливостями, которые они совершили — людей, которые в своем частном бизнесе, где результаты могут быть таким образом воплощены, достаточно справедливы. Далее, необходимо отметить, что большинство этих великих правонарушений приписываемы не крайней нечестности какого-либо одного человека или группы людей, а объединенному собственному интересу многих людей и групп людей, чьи мелкие правонарушения являются кумулятивными. Подобно истории, которая, переходя из уст в уста и получая небольшое преувеличение при каждом повторении, возвращается к первоначальному рассказчику в форме, едва узнаваемой; так, из-за небольшого ненадлежащего влияния со стороны землевладельцев, небольшого фаворитизма со стороны членов Парламента, небольших интриг юристов, небольших маневров подрядчиков и инженеров, небольшого эгоизма со стороны директоров, небольшого преуменьшения оценок и преувеличения трафика, небольшого преувеличения зол, которых следует избегать, и выгод, которые следует получить — случается, что акционеры предаются разорительным начинаниям путем грубо неверных представлений, без того, чтобы кто-либо был виновен в чем-то большем, чем в небольшой части мошенничества. Имея в виду, таким образом, сравнительную расслабленность корпоративной совести; рассеянность и отдаленность зол, которые производят злоупотребления; и композитное происхождение этих злоупотреблений; становится возможным понять, как в железнодорожных делах гигантские нечестности могут совершаться людьми, которые в среднем мало, если вообще, ниже большинства по моральному характеру.

С этим предварительным смягчением мы переходим к подробному описанию различных незаконных влияний, с помощью которых эти кажущиеся безумными расширения и эта постоянная растрата собственности акционеров осуществляются.

Заметным среди них является собственный интерес землевладельцев. Будучи когда-то величайшими препятствиями для железнодорожного предприятия, владельцы поместий в последние годы были среди его главных промоутеров. С тех пор как линия Ливерпуль-Манчестер была впервые побеждена земельной оппозицией и преуспела со своим вторым законопроектом только благодаря тому, что оставалась вне поля зрения всех особняков и избегала охотничьих заповедников — с тех пор, как компания Лондон-Бирмингем, после того как увидела свой проект отклоненным комитетом пэров, которые игнорировали доказательства, должна была «примирить» оппонентов, подняв оценку земли с 250 000 до 750 000 фунтов стерлингов — с тех пор, как парламентские адвокаты оправдывали сопротивление самыми хлипкими оправданиями, вплоть до упреков инженерам в том, что они «потоптали кукурузу вдов» и «уничтожили клубничные грядки садовников» — с тех пор произошла заметная смена политики. И не было в человеческой природе, чтобы было иначе. Когда стало известно, что железнодорожные компании обычно платили за «землю и компенсацию» суммы, варьирующиеся от 4000 до 8000 фунтов стерлингов за милю; что люди получали возмещение за предполагаемый ущерб их собственности суммами настолько чрезмерными, что большая часть, как известно, возвращалась наследником как деньги совести; что в одном случае 120 000 фунтов стерлингов было дано за землю, сказанную стоящей лишь 5000 фунтов стерлингов — когда разнеслось, что большие бонусы в виде привилегированных акций и тому подобного предоставлялись, чтобы выкупить оппозицию — когда стало установленным фактом, что поместья значительно повышаются в стоимости из-за близости железных дорог; неудивительно, что сельские джентльмены стали активными друзьями схем, к которым они когда-то были самыми горькими врагами. Рассматривая многие искушения, мы не увидим ничего удивительного в том факте, что в 1845 году они были ревностными членами временных комитетов; ни в том факте, что их влияние как промоутеров позволило им получить большие суммы за свои собственные акры. Если нам рассказывают о сквайрах, запрашивающих интервью с инженером проектируемой железной дороги; побуждающих его взять их сторону страны; обещающих поддержку, если он сделает, и угрожающих оппозицией, если он не сделает; диктующих курс, которому следует следовать через их владения; и намекающих, что будет ожидаться хорошая цена; нам просто рассказывают об особых способах, которыми проявляются определенные частные интересы. Если мы слышим о крупном землевладельце, использующем свое влияние как председатель совета директоров, чтобы спроектировать ветку, проходящую на многие мили через его собственное поместье, и ставящем свою компанию на стоимость парламентского конкурса, чтобы провести эту линию; мы слышим только о том, что было вероятно произойти при таких обстоятельствах. Если мы находим сейчас перед публикой линию, предложенную крупным капиталистом, служащую среди других целей осуществлению желаемых коммуникаций с его собственностью, и оценки для которой линии, хотя считаются инженерным миром недостаточными, утверждаются им как достаточные; мы имеем лишь заметный случай искаженных представлений, которые при таких условиях собственный интерес обязательно порождает. Если мы обнаруживаем в той или иной схеме, что она была создана местной знатью и джентри — что они наняли для проведения съемки третьеразрядного инженера, который был готов в ожидании будущей выгоды сделать это за свои голые расходы — что принципалы и агент утомляли директоров прилегающей магистральной линии взять их проект; угрожали, что если они не сделают, их великий соперник сделает; встревожили их до уступки; просили о вкладе в их расходы; и получили бы все эти пункты, если бы не сопротивление акционеров — мы обнаруживаем лишь организованную тактику, которая с течением времени естественно вырастает под такими стимулами. Это не то, что эти факты особенно примечательны. От грубого примера землевладельца, который просил 8000 фунтов стерлингов за то, что он в конечном итоге принял 80 фунтов стерлингов, до повседневных примеров влияния, используемого для получения железнодорожного сообщения для района, действия земельного класса являются просто проявлениями среднего характера, действующего при особых условиях. Все, что нам сейчас следует заметить, это то, что у нас здесь большая и мощная группа, чьи интересы постоянно давят на железнодорожное расширение, независимо от его внутренней уместности.

Великое изменение в отношении Законодательного органа к железным дорогам, от «крайности решительного отклонения или медлительного согласия к противоположной крайности неограниченной уступки», было одновременным с изменением, описанным выше. Оно не могло не быть таковым. Поставляя, как это делает община землевладельцев, столь большую часть обеих Палат Парламента, неизбежно следует, что игра частных интересов, видимая в первой, повторяется в последней под измененными формами и осложненная другими влияниями. Помня о степени, в которой законодатели были сами вовлечены в спекуляции мании, маловероятно, что они с тех пор были свободны от личной предвзятости. Возврат доказал, что в 1845 году было 157 членов Парламента, чьи имена были в реестрах новых компаний на суммы, варьирующиеся от 291 000 фунтов стерлингов и ниже. Сторонники новых проектов хвастались количеством голосов, которыми они могли командовать в Палате. Члены были лично агитированы, и пэры были прошены. Публично жаловались в верхней палате, что «было почти невозможно собрать жюри, некоторые члены которого не были заинтересованы в железной дороге, которую они собирались оценить». Несомненно, это положение вещей было в значительной степени исключительным; и с тех пор было не только уменьшение искушений, но и заметное увеличение справедливого чувства. Тем не менее, не следует ожидать, что частные интересы перестанут действовать. Не следует ожидать, что землевладелец, который вне Парламента прилагает усилия, чтобы получить железную дорогу для своего района, не будет, будучи в Парламенте, использовать власть, которую дает ему его новое положение, для той же цели. Не следует ожидать, что накопление таких индивидуальных действий оставит законодательную политику неизменной. Отсюда факт, что влияние, когда-то используемое для отклонения железнодорожных законопроектов, теперь используется для их проведения. Отсюда факт, что железнодорожные комитеты больше не требуют, чтобы был представлен хороший случай трафика в оправдание запрашиваемых полномочий. Отсюда факт, что железнодорожные директора, имеющие места в Палате общин, побуждаются заложить свои компании для осуществления расширений. Мы могли бы назвать члена Парламента, который, купив поместье, удобно расположенное, предложил инженеру, также в Парламенте, строительство железной дороги, проходящей через него; и, получив Акт (в чем влияние его самого и его друга было, конечно, полезно), стравил три железнодорожные компании друг с другом для покупки его. Мы могли бы назвать другого члена Парламента, который, спроектировав и получив полномочия для расширения через свою собственность, побудил директоров основной линии, с которыми он имел большое влияние, подписаться на половину капитала для его расширения, работать на него за пятьдесят процентов валовых поступлений и отказаться от всего трафика, принесенного им на основную линию, пока он не получит четыре процента на свой капитал; что было равносильно четырехпроцентной гарантии. Но не только, и, по правде говоря, не главным образом, из непосредственно личных мотивов законодатели в последние годы чрезмерно поощряли железнодорожные предприятия. Косвенно личные мотивы различных видов были в значительной степени действенны. Желание удовлетворить избирателей было одним. Жители необеспеченного района естественно настойчивы со своими представителями, чтобы помочь им с линией. Нередко такие представители осознают, что их следующие выборы могут, возможно, зависеть от их успешного ответа на этот призыв. Даже когда нет народного давления, есть давление их ведущих политических сторонников — крупных землевладельцев, которыми нельзя пренебрегать; местных юристов, важных как предвыборные друзья, которым железная дорога всегда приносит бизнес. Таким образом, не имея непосредственно частных целей, члены Парламента часто почти принуждаются к продвижению схем, которые с национальной точки зрения или с точки зрения акционера являются очень неразумными. Затем приходят еще менее прямые стимулы. Где ни личные, ни политические цели не могут быть достигнуты, есть еще интересы родственника, которые нужно обслужить; или, если не те родственника, то те друга. И где нет решительного импульса к обратному, эти мотивы, конечно, имеют свой вес. Более того, требует справедливости сказать, что, будучи одержимыми, как большинство членов Парламента, верой в то, что все железнодорожное строительство национально полезно, существуют в их умах немногие или никакие причины для сопротивления влияниям, оказываемым на них. Правда, акционеры могут быть ущемлены; но это их собственное дело. Публика будет лучше обслужена; избиратели будут удовлетворены; друзья будут довольны; возможно, частные цели достигнуты: и под некоторыми или всеми этими стимулами утвердительные голоса охотно даются. Таким образом, от Законодательного органа также в последние годы исходил фиктивный стимул к железнодорожным расширениям.

От Парламента к парламентским агентам и общему корпусу юристов, занятых в железнодорожном предприятии, — готовый переход. С ними создание и проведение новых линий и веток — дело бизнеса. Кто прослеживает процесс получения железнодорожного Акта, или рассматривает количество юридических сделок, вовлеченных в выполнение железнодорожных работ, или отмечает большие суммы, которые фигурируют в полугодовых отчетах под заголовком «юридические расходы», сразу увидит, насколько сильны искушения, которые новый проект предлагает солиситорам, конвеянсерам и адвокатам. Было показано, что в прошлые годы парламентские расходы варьировались от 650 до 3000 фунтов стерлингов за милю; из которых большая часть ушла в карманы профессии. В одном конкурсе 57 000 фунтов стерлингов было потрачено среди шести адвокатов и двадцати солиситоров. На недавнем собрании одной из наших компаний было указано, что сумма, потраченная на юридические и парламентские расходы в течение девяти лет, достигла 480 000 фунтов стерлингов; или в среднем составляла 53 500 фунтов стерлингов в год. С этими и десятками подобных фактов перед ними, было бы странно, если бы столь острая группа людей, как юристы, не использовала энергичные усилия и проницательные устройства для продвижения новых предприятий. Действительно, если мы оглянемся назад на действия 1845 года, мы заподозрим, что юристы не только все еще являются активными промоутерами новых предприятий, но часто и их инициаторами. Многие слышали, как в те взволнованные времена проекты, ежедневно объявляемые, нередко запускались местными солиситорами — как они просматривали карты, чтобы увидеть, где могут быть набросаны правдоподобные линии — как они агитировали местных джентри, чтобы получить членов временного комитета — как они договаривались с инженерами о проведении пробных съемок — как, под дикими надеждами дня, они находили небольшие трудности в формировании компаний — и как большинство из них умудрялось дойти до Комитета по Постоянным Порядкам, если не дальше. Помня все это, и помня, что те, кто был успешен, вряд ли забыли свою хитрость, а скорее ежегодно упражняли и увеличивали ее, мы можем ожидать найти железнодорожных юристов среди самых влиятельных из многих сторон, сговорившихся побудить железнодорожных собственников к катастрофическим начинаниям; и мы не будем обмануты. В значительной степени они в лиге с инженерами. От предложения до завершения новой линии юрист и инженер работают вместе; и их интересы повсюду идентичны. Пока один делает съемку, другой готовит книгу ссылок. Приходские планы, которые один готовит, другой депонирует. Уведомления владельцам и арендаторам, которые один заполняет, другой вручает заинтересованным лицам. И между ними происходят частые консультации относительно обращения с местной оппозицией и получения местной поддержки. В создании своего дела для Парламента они обязательно действуют сообща. Пока перед комитетом один получает десять гиней в день за присутствие для дачи показаний, другой получает прибыль от всех сложных сделок, которые влечет за собой проведение законопроекта. Во время выполнения работ они находятся в постоянной переписке; и одинаково получают прибыль от любого расширения начинания. Таким образом, естественно возникает в каждом восприятие, что, помогая другому, он помогает себе; и постепенно, по мере того как в течение многих лет действия часто повторяются и приобретается совершенное знакомство с железнодорожной политикой, вырастает хорошо организованная система сотрудничества между ними — система, сделанная более эффективной богатством и влиянием, которые каждый год за годом накапливал.

Среди маневров, используемых железнодорожными солиситорами, таким образом установленными и таким образом помогаемыми, не менее примечательным является получение избрания своих собственных номинантов в качестве директоров. Это факт, который мы заявляем на хорошем основании, что существуют директора-марионетки, которые голосуют за то или иное по наущению юриста компании. Получение таких инструментов не является трудным. Вакансии вот-вот возникнут в дирекции. Почти всегда есть люди, над которыми солиситор, ведущий обширный юридический бизнес железной дороги, имеет значительную власть: не только связи и друзья, но лица, которым в своем юридическом качестве он может принести большую пользу или большой вред. Он выбирает наиболее подходящих из них; отдавая предпочтение, если другие вещи равны, тому, кто живет в стране недалеко от линии. Открывая дело ему, он указывает на различные преимущества, сопутствующие положению директора — бесплатный проезд и многие удобства, которые он дает; ежегодные 100 фунтов стерлингов или около того, которые приносит должность; честь и влияние, которые накапливаются; возможности для прибыльного инвестирования, которые, вероятно, возникнут; и так далее. Если невежество в железнодорожных делах будет поднято как возражение, искуситель, в чьих глазах это невежество является главным требованием, отвечает, что он всегда будет под рукой, чтобы направлять его голоса. Если будет заявлено о невладении должным количеством акций компании, искуситель встречает трудность, предлагая самому предоставить необходимую квалификацию. Таким образом, подстрекаемый и польщенный, и, возможно, осознающий, что было бы опасно отказаться, предполагаемая марионетка позволяет себе быть выдвинутым в номинацию; и поскольку это привычка полугодовых собраний, если не под большим негодованием, избирать любого, предложенного им теми, кто у власти, номинация является успешной. В последующих случаях это действие может, конечно, повторяться; и таким образом юридический агент компании и те, кто с ним в лиге, могут командовать достаточными голосами, чтобы склонить чашу весов в свою пользу.

Затем к личной заинтересованности и влиянию главного юрисконсульта следует добавить интересы местных юрисконсультов, с которыми он ежедневно общается. Они тоже получают выгоду от новых начинаний, а потому настойчиво подталкивают их к реализации. Действуя в сотрудничестве со своим руководителем, они образуют разветвленный штат, обладающий огромным влиянием. Они активно занимаются агитацией, стимулируют и концентрируют настроения в своих округах, поощряют соперничество с другими линиями, пугают местных акционеров слухами о грозящей конкуренции. Когда вопрос о расширении или отказе от него доходит до голосования, они собирают доверенности в пользу сторонников расширения. Они оказывают давление на своих клиентов-акционеров и родственников. Более того, они испытывают столь глубокий интерес к решению вопроса, что порой создают фиктивные голоса с целью повлиять на него. У нас перед глазами случай с местным юрисконсультом, который перед специальным собранием, созванным для принятия или отклонения предполагаемого ответвления, перевел части своих собственных акций на имена различных членов своей семьи, тем самым увеличив свои семнадцать голосов до сорока одного; все из которых он отдал в пользу новой схемы.

Мораль железнодорожных инженеров немногим выше морали железнодорожных юристов. Сплетни Грейт-Джордж-стрит изобилуют постыдными разоблачениями. Они рассказывают, как такой-то, подобно другим до него, подтверждал сметы, которые, как он прекрасно знал, были недостаточными. Они шутливо намекают на одного человека как на того, кого наняли выполнять «грязную работу» своего начальника — его лжесвидетельства; и рассказывают о другом, что, когда он давал показания перед комитетом, адвокат сказал ему, что ему нельзя верить, даже если он будет стоять на коленях. Они объясняют, как дешево проектировщик определенной линии выполнил парламентскую съемку, задействовав для этого часть персонала, находящегося на жалованье у другой компании, где он был инженером. Сейчас они намекают на подозрения, падающие на определенного члена этого братства из-за того, что он заключил контракт на постоянный путь сроком на несколько лет по непомерной цене за милю. Опять же, ходят слухи о колоссальных прибылях, которые некоторые лидеры профессии получили в 1845 году, взимая плату за использование своих имен в проспектах: вплоть до тысячи гиней. И затем они распространяются о важных преимуществах, которыми обладают инженеры, имеющие места в Палате общин.

Таким образом, учитывая, насколько расплывчат этический кодекс инженеров и насколько они заинтересованы в железнодорожном предпринимательстве, следует ожидать, что они будут активными и не слишком щепетильными его промоутерами. Чтобы проиллюстрировать энергию и мастерство, с которыми они продвигают новые начинания, можно привести несколько фактов. Недалеко от Лондона, между двумя железнодорожными линиями, находится поместье, недавно приобретенное одним из наших инженеров. С тех пор он получил акты на ответвления к обеим прилегающим линиям. Одно из этих ответвлений он сдал в аренду компании, к линии которой оно присоединяется; и он пытался сделать то же самое с другим, но пока безуспешно. Однако даже в нынешнем виде считается, что он удвоил стоимость своей собственности. Опять же, один знаменитый инженер однажды почти преуспел в том, чтобы тайно провести через Парламент, в законопроекте о предлагаемой железной дороге, пункт, расширяющий пределы отклонения до нескольких миль с каждой стороны линии на протяжении определенного округа — при том, что обычные пределы составляют всего пять цепей с каждой стороны; и эта попытка объясняется тем фактом, что этот инженер владел шахтами в данном округе. Чтобы продвигать расширения компаниями, с которыми они связаны, они иногда идут на многое. Не так давно на полугодовом собрании два инженера, присутствовавшие в качестве акционеров, снова выдвинули определенные проекты, которые собственники уже однажды отклонили. Хотя было известно, что они лично заинтересованы, один из них внес предложение, а другой поддержал его, чтобы некоторые новые предложения от инициаторов этих схем были безотлагательно рассмотрены директорами. Предложение было принято; директора одобрили предложения; и акционеры снова их отвергли. В третий раз была предпринята подобная попытка; в третий раз возник конфликт; и за несколько дней до специального собрания, на котором должно было состояться голосование, один из этих инженеров распространил среди акционеров брошюру, опровергающую утверждения несогласной стороны и выдвигающую встречные заявления, на которые было уже слишком поздно отвечать. Более того, он сделал больше: он нанял агентов для агитации среди акционеров за доверенности в поддержку нового начинания; и был вынужден признаться в этом, когда его обвинили в этом на собрании.

Обратимся теперь к подрядчикам. Железнодорожное предпринимательство дало этому классу людей гигантское развитие; не только в отношении численности, но и в отношении огромного богатства, которое некоторые из них приобрели. Первоначально полдюжины миль земляных работ, ограждений и мостов было пределом того, за что брался любой отдельный подрядчик. Однако в последние годы стало обычным делом, когда один человек берется построить всю железную дорогу целиком и передать ее компании в состоянии, пригодном для открытия. Для этого требуется огромный капитал. На этом делаются огромные прибыли. И состояния, накопленные с течением времени, были таковы, что некоторых подрядчиков называют способными построить железную дорогу за свой собственный счет. Но они ненасытны, как и миллионеры в целом, и до тех пор, пока они вообще продолжают заниматься бизнесом, они в некотором роде вынуждены обеспечивать новые начинания, чтобы занять свое оборудование. Как можно себе представить, требуются огромные запасы рабочих инструментов: многие сотни вагонеток для земляных работ и лошадей; многие мили временных рельсов и шпал; около дюжины локомотивов и несколько стационарных двигателей; бесчисленное множество инструментов; помимо огромных запасов леса, кирпича, камня, рельсов и других составляющих постоянных сооружений, которые были куплены в расчете на спекуляцию. Содержание капитала, вложенного таким образом, а также большого штата сотрудников в состоянии простоя влечет за собой убытки, отчасти отрицательные, отчасти положительные. Поэтому крупный подрядчик находится под сильным стимулом получить новую работу и благодаря своему богатству способен это сделать. Отсюда нередкое превращение старого порядка, при котором компании и инженеры нанимали подрядчиков, в порядок, при котором подрядчики нанимают инженеров и формируют компании. Многие недавние начинания были запущены именно так. Самый гигантский проект, на который до сих пор осмеливалось частное предпринимательство, возник в выдающейся подрядной фирме. В некоторых случаях такой порядок действий, возможно, может быть выгодным, но в гораздо более многочисленных случаях его результаты катастрофичны. Заинтересованные в продвижении железнодорожных расширений даже в большей степени, чем инженеры и юристы, подрядчики обычно сотрудничают с ними, либо в качестве агентов, либо в качестве соучастников. Поощряется создание линий, о которых с самого начала известно, что они не будут приносить прибыль. В последнее время стало обычным делом, когда землевладельцы, купцы и другие лично заинтересованные лица, которые, полагая, что их косвенные доходы компенсируют скудные дивиденды, сами собрали часть капитала для местной железной дороги, но не могут собрать остальное — стало обычным делом для таких лиц заключать соглашение с богатым подрядчиком о строительстве линии, принимая в качестве частичной оплаты часть акций, составляющую, возможно, треть от общего количества, и взимать плату за свою работу согласно графику цен, который впоследствии будет установлен между ним и инженером. Этим последним пунктом подрядчик обеспечивает свою безопасность. Ему никогда не было бы выгодно принимать частичную оплату акциями, которые, вероятно, принесут около 2% годовых, если бы он не компенсировал это необычайно высокими прибылями; и это последующее установление цен с тем, чьи интересы, как и его собственные, связаны с осуществлением начинания, гарантирует ему высокие прибыли. Тем временем повсюду разносится слух, что весь капитал подписан и линия законтрактована; эти факты неоправданно повышают общественную оценку схемы; акции котируются значительно выше их истинной стоимости; неосторожные люди покупают их; подрядчик время от времени расстается со своей долей по справедливым ценам; и новые акционеры в конечном итоге обнаруживают, что они являются совладельцами железной дороги, которая, будучи изначально нерентабельной, стала еще более нерентабельной из-за дороговизны строительства. И это не единственные случаи, когда подрядчики получают прибыль таким образом. Они делают то же самое с линиями собственного проектирования. Чтобы получить акты на них, они подписывают контракты на подписку на крупные суммы, зная, что описанным выше способом они всегда могут сделать это выгодным. Эта практика в последнее время стала настолько распространенной, что привлекла внимание комитетов. Как заметил один персонаж, известный своей причастностью к этим сделкам: «Комитеты становятся слишком осведомленными; они больше не потерпят такой уловки». Тем не менее, это все еще делается в завуалированной форме. Хотя подрядчики больше не вписывают свои имена в списки подписки на тысячи акций, они достигают той же цели, делая номинальными держателями своих прорабов и других лиц, оставаясь при этом реальными владельцами.

О проступках директоров уже было приведено несколько примеров; и можно было бы добавить еще. Помимо тех, что проистекают из прямо личных целей, существуют и другие. Одним из них является растущая общность между железнодорожными советами и Палатой общин. В Парламенте заседает восемьдесят один директор; и хотя некоторые из них принимают мало участия в делах своих соответствующих железных дорог, многие из них являются наиболее активными членами советов, к которым они принадлежат. Нам достаточно оглянуться на несколько лет назад и отметить единодушие, с которым компании приняли политику обеспечения своего представительства в Законодательном органе, чтобы увидеть, что стимулом было продвижение их соответствующих интересов — особенно в случаях конкуренции. Насколько хорошо эта политика понимается посвященными, можно судить по тому факту, что джентльмены в некоторых случаях избираются в советы просто потому, что они являются членами Парламента. Конечно, это подразумевает, что на железнодорожное законодательство влияет сложная игра частных влияний; и очевидно, что эти влияния в целом работают в направлении облегчения новых предприятий. Естественно, случается так, что директора, имеющие места в Палате общин, могут в той или иной степени сгладить путь своей ежегодной пачки новых законопроектов через комитеты. Естественно, случается так, что те, чьи компании не являются противниками, обмениваются любезностями. Они не только помогают принятию схем, в которых заинтересованы, но их просят взяться за дальнейшие схемы те, кто их окружает. Это здравый вывод, что представители небольших городов и сельских округов, нуждающихся в железнодорожном сообщении, которые ежедневно сталкиваются с председателем компании, способной предоставить это сообщение, не упускают возможности продвинуть свои цели. Это здравый вывод, что с помощью гостеприимства, услуг, лести, множества средств, используемых для воздействия на людей, они стремятся получить его помощь. И это такой же здравый вывод, что во многих случаях они преуспевают — что с помощью некоторого сплетения убеждений и искушений они заставляют его отклониться от своего более спокойного суждения; и тем самым привносят в компанию, которую он представляет, влияния, противоречащие ее благополучию.

Однако под влиянием каких бы мотивов — будь то прямая личная выгода, частная услуга или антагонистическое чувство, здесь неважно — несомненно то, что директора постоянно вовлекают своих избирателей в неразумные предприятия; и что они часто используют неоправданные средства для того, чтобы либо уклониться от их оппозиции, либо преодолеть ее. Акционеры иногда обнаруживают, что их директора дали Парламенту обязательства по расширению, значительно превышающие те, которые они были уполномочены давать; и тогда их убеждают, что они обязаны подтвердить обещания, данные за них их агентами. В некоторых случаях среди вводящих в заблуждение заявлений, представленных акционерам для получения их согласия на новый проект, можно найти сводку доходов ранее выполненного ответвления, к которому предлагаемое имеет некоторое отношение. Эти доходы показаны (не всегда без «подтасовок») как довольно хорошие и растущие; и утверждается, что новый проект, имеющий схожие перспективы, предлагает выгодное вложение. Между тем, не указывается, что капитал для этого ранее выполненного ответвления был привлечен под облигации или гарантированные акции по более высокой процентной ставке, чем выплачиваемые дивиденды; не указывается, что, поскольку капитал для этого дальнейшего начинания будет привлечен на аналогичных условиях, ежегодные проценты по долгу поглотят больше, чем ежегодный доход; и таким образом ничего не подозревающие акционеры — некоторые не знакомые с предысторией компании, некоторые неспособные понять ее сложные счета — отдают свои доверенности или поднимают руки за новые работы, которые катастрофически скажутся на их будущих дивидендах. В погоне за своими целями директора время от времени идут прямо наперекор установленным правилам. Там, где было установлено правило, что доверенности выдаются только по распоряжению собрания собственников, они все равно выдают их без такого распоряжения, когда, делая это, могут опередить несогласных. Если это соответствует их целям, они иногда выдвигают важнейшие меры без надлежащего уведомления. Указывая сумму акций компании, которая проголосовала вместе с ними при разделении голосов, они, как известно, включали тысячи акций, по которым была выплачена лишь небольшая сумма, считая их так, как если бы они были полностью оплачены.

Чтобы завершить этот очерк, нужно сказать кое-что об управлении заседаниями советов и собраниями акционеров. Что касается первых — на их решения влияют различные маневры. Конечно, по подходящим случаям происходит мобилизация тех, кто благосклонен к любому проекту, который желательно провести. Если бы это было все, то жаловаться было бы не на что; но делается нечто большее, чем это. Существуют советы, в которых практикуется подавление оппозиции с помощью стратегем. Сторонники расширения, собрав свои силы для случая и внеся в протокол заседаний уведомление, сформулированное с необходимой расплывчатостью, формируют свои действия в соответствии с характером собрания. Если их антагонисты соберутся в большем количестве, чем ожидалось, это расплывчато сформулированное уведомление служит просто для представления некоторого общего заявления или дополнительной информации относительно проекта, названного в нем; и вопрос обходится так, как будто ничего больше не имелось в виду. Напротив, если соотношение двух сторон более благоприятно, уведомление становится основой определенного предложения, обязывающего совет к какому-либо важному действию. Если были приняты надлежащие меры предосторожности, предложение принимается; и однажды принятое, те, кто, если бы присутствовали, сопротивлялись бы ему, не имеют средства правовой защиты; ибо в железнодорожном управлении нет «второго чтения», тем более третьего. Настолько решительны и настолько беспринципны усилия, иногда предпринимаемые более сильной стороной для преодоления и подавления своих антагонистов, что когда спорная мера, принятая ими в совете, должна поступить на утверждение общего собрания, они, как известно, принимали резолюцию о том, что их несогласные коллеги не должны обращаться к собственникам!

То, что на полугодовых и специальных собраниях акционеры так легко вводятся в заблуждение советами, даже после неоднократного опыта их ненадежности, на первый взгляд кажется трудным для понимания. Однако тайна исчезает при расследовании. Очень часто спорные меры проводятся вопреки мнению собраний, перед которыми они выносятся, посредством доверенностей, предварительно собранных директорами. Эти доверенности получаются от собственников, разбросанных повсюду по всему королевству, которые в большинстве своем достаточно слабы, чтобы подписать первый документ, присланный им. Затем, из тех, кто присутствует, когда вопрос доходит до решения, немногие осмеливаются попытаться выступить с речью. Из тех, кто осмеливается, немногие обладают достаточно ясным умом, чтобы увидеть все последствия меры, по которой они собираются голосовать; а те, кто может их увидеть, часто из-за нервозности не могут отдать должное взглядам, которых они придерживаются. Более того, следует иметь в виду, что собственники, проявляющие антагонизм к совету, обычно рассматриваются своими собратьями-собственниками с большим или меньшим осуждением. Если только проступок руководящего органа не был очень вопиющим и очень недавним, в массе всегда возникает предубеждение против всех, кто играет роль оппозиции. Их осуждают как шумных, фракционных и обструкционистских; и часто только благодаря решительному мужеству они избегают того, чтобы их подавили. Помимо этих отрицательных причин общей неэффективности сопротивления акционеров, существуют и различные положительные. Как пишет нам член Парламента, который с первых дней железнодорожного предпринимательства был крупным держателем акций во многих компаниях: «Мое большое и долгое знакомство с делами железнодорожных компаний позволяет мне сказать, что подавляющее большинство акционеров полностью доверяет своим директорам, имея мало или никакой информации, и не заботясь о том, чтобы иметь какое-либо собственное мнение... Некоторые другие, более информированные, но робкие, боятся, выступая против директоров, вызвать обесценивание стоимости своих акций на рынке, и больше встревожены перспективой этого временного обесценивания, чем постоянным убытком, навлеченным на компанию бесполезной, а следовательно, нерентабельной тратой дополнительного капитала... Другие же, полагая, что надвигающееся постоянное зло неизбежно, решают на месте немедленно продать акции, и, чтобы поддержать цены на свои акции, также оказывают поддержку директорам». Таким образом, из-за отсутствия организации и эффективности среди тех, кто выражает свою оппозицию, и из-за робости и двуличности тех, кто этого не делает, случается, что крайне неразумные проекты проводятся большими большинством голосов. И это еще не все. Тактика агрессивной стороны обычно столь же искусна, сколь неуклюжа тактика их антагонистов. Председатель, который обычно является главным инициатором спорной схемы, имеет власть благоприятствовать тем, кто занимает его сторону, и создавать трудности на пути противников; и это он нередко делает в значительной степени — отказываясь слушать, подавляя под каким-либо предлогом нарушения порядка, запугивая, даже используя угрозы. Обычно также оказывается, что, намеренно или нет, некоторые из самых важных предложений откладываются до почти самого конца собрания, когда большая часть акционеров уже ушла. Крупные денежные голосования, обширные полномочия, неограниченные разрешения директорам предпринимать в определенных вопросах «такие шаги, которые по их суждению они могут счесть наиболее целесообразными» — эти и подобные им вопросы проталкиваются в течение последнего получаса, когда уставший и нетерпеливый остаток уже не будет слушать возражающих; и когда те, у кого есть личные цели, ради которых стоит пересидеть остальных, проводят все по-своему. Действительно, в некоторых случаях договоренности таковы, что почти гарантируют, что собрание к концу станет про-расширенным. Этот результат достигается следующим образом: — определенная часть общего состава собственников также являются собственниками некоторого подчиненного предприятия — некоторого ответвления, или канала, или пароходов, которые Компания купила или арендовала; и как держатели гарантированных акций, готовые взять на себя дополнительные такие акции, если смогут их получить, они склоняются к проектам, которые должны быть выполнены по системе привилегированных акций. Они проводят свое собрание для объявления дивидендов и т.д., как только собрание Компании в целом было распущено; и в той же комнате. Отсюда случается, что, будучи удерживаемы вместе перспективой последующих дел, они постепенно, к концу общего собрания, начинают составлять большинство присутствующих; и немногие обычные акционеры, которые были достаточно терпеливы, чтобы остаться, переголосовываются теми, у кого интересы отличны от их собственных и совершенно противоречат благополучию Компании.

Мы можем заметить мимоходом, что практика делать председателя совета также председателем полугодовых собраний является очень неразумной. Директора являются слугами собственников; и встречаются с ними время от времени, чтобы дать отчет о своем управлении. То, что глава этих слуг, чьи действия собираются расследовать, должен сам выступать в качестве главы жюри, абсурдно. Очевидно, что дела каждого собрания должны вестись кем-то, независимо выбранным для этой цели; как Спикер выбирается Палатой общин.

И здесь это упоминание о системе привилегированных акций подводит нас к факту, который может подобающим образом завершить это описание частных интересов и сомнительных практик — факту, служащему одновременно иллюстрацией тонкости и согласованности железнодорожного чиновничества, а также власти, которую оно может оказывать. Чтобы этот факт был полностью оценен, необходимо предварительно заметить, что, хотя привилегированные акции обычно не дают права голоса, они иногда специально наделяются ими; и далее, что они иногда остаются неоплаченными до истечения времени, после которого никакие дальнейшие взносы не могут быть законно затребованы. В рассматриваемом случае большое количество привилегированных акций по 50 фунтов стерлингов так долго стояло с оплатой всего в 5 фунтов стерлингов. У инициаторов расширений и т.д. здесь была прекрасная возможность получить большую власть в Компании с небольшими затратами; и, как мы увидим, они должным образом воспользовались ею. Уже их партия дважды пыталась втянуть собственников в новое начинание огромного масштаба. Дважды они навлекали на них дорогостоящую и изматывающую борьбу. В третий раз, несмотря на заявленный отказ от него, они выдвинули по существу ту же самую схему и были побеждены лишь небольшим большинством. Следующие выдержки из списков голосования мы берем из заявления одного из счетчиков голосов.

К этому списку можно было бы добавить семь или восемь торговцев Компании, аналогично вооруженных; увеличив количество почти фиктивных акций, удерживаемых функционерами, примерно до 5200, и увеличив голоса, которыми они командуют, с их текущего общего количества в 1068 до более чем 1100. Если теперь мы разделим 380 000 фунтов стерлингов, которые эти джентльмены противопоставляют своим собратьям-акционерам, на реальные и номинальные; мы обнаружим, что, хотя неполные 120 000 фунтов стерлингов из них являются добросовестно вложенной собственностью, остальные 260 000 фунтов стерлингов на девять частей состоят из тени и на одну часть из субстанции. И таким образом получается, что в силу определенных акций, фактически представляющих лишь 26 000 фунтов стерлингов, эти юристы, инженеры, адвокаты, конвеянсеры, подрядчики, банкиры и другие лица, заинтересованные в продвижении новых схем, перевешивают более четверти миллиона реального капитала, удерживаемого акционерами, которым эти схемы нанесут ущерб!

50l. Pre­fer­ence
 Shares with 5l. paid up.
Ad­di­tion­al Stock or Shares
Re­cor­ded Stock at the Poll as held.
To­tal ac­tu­al Ca­pi­tal paid up.
Num­ber of Votes scored for
 the Ex­tens­ion.

£
£

The Company’s so­lic­i­tor
500
7,500l. stock, and 100 50l.
 shares, with 42l. 10s. paid up.
75,650
18,140
188

Ditto in joint ac­count with another
778
None.

The so­lic­i­tor’s part­ner
60
None.
3,000
300
20

The Com­pany’s en­gi­neer
150
None.
7,500
750
33

The engineer’s part­ner
1,354
4,266l. stock.
71,966
11,036
161

One of the Com­pany’s
 par­lia­men­tary coun­sel
200
1,000l. stock.
11,000
2,000
40

Another dit­to, dit­to
125
200l. stock.
6,450
825
30

Local so­lic­i­tor for the
 pro­posed ex­ten­sion
7
None.
350
35
7

The Company’s con­trac­tor
 for per­ma­nent-way
347
52,833l.
70,183
54,568
158

The Company’s con­vey­an­cer
1,003
333l. stock.
50,483
5,348
118

The Com­pany’s fur­ni­ture prin­ter
35
10,000l. stock.
11,750
10,175
41

The Company’s sur­veyor
360
1,250l. stock.
19,250
3,050
56

The Company’s arch­i­tect
217
14,916l. stock; 119 50l. shares, with 42l. 10s. paid up; and 13 40l. shares, with 34l. paid up.
32,230
20,416
82

One of the Com­pany’s car­riers.
17
833l. stock.
1,683
918
14

The Com­pany’s bank­ers:—

One Partner
.. ..
..  ..
33,666
32,366
90

Another part­ner
.. ..
..  ..
2,500
2,500
18

Ditto
 in joint account with another
.. ..
..  ..
1,000
850
12

Нужно ли нам дольше удивляться настойчивости железнодорожных компаний в кажущейся безрассудной конкуренции и разорительных расширениях? Разве это упрямое продолжение политики, которая из года в год оказывалась катастрофической, недостаточно объяснимо при рассмотрении многих нелегитимных влияний, действующих в этой сфере? Разве не очевидно, что небольшая организованная партия всегда переигрывает большую неорганизованную? Рассмотрим их соответствующие характеры и обстоятельства. Вот акционеры, рассеянные по всему королевству, в городах и загородных домах; ничего не знающие друг о друге и слишком удаленные, чтобы сотрудничать, если бы они были знакомы. Очень немногие из них видят железнодорожный журнал; и едва ли кто-то много знает о железнодорожной политике. Будучи неизбежно изменчивым органом, лишь небольшое число знакомо с историей Компании — ее актами, обязательствами, политикой, управлением. Большая часть некомпетентна судить о делах, которые предстают перед ними, и лишена решимости действовать в соответствии с такими суждениями, которые они могут сформировать — исполнители, которые не любят предпринимать шаги, влекущие за собой большую ответственность; доверенные лица, опасающиеся вмешиваться в собственность, находящуюся под их опекой, чтобы возможный убыток не повлек за собой судебный процесс; вдовы, которые никогда в своей жизни не действовали самостоятельно ни в каком важном деле; незамужние дамы, одинаково нервные и невинные в отношении всех деловых знаний; священнослужители, чья ежедневная дисциплина мало способствовала тому, чтобы сделать их проницательными людьми мира; вышедшие на пенсию торговцы, чьи розничные сделки дали им мало способностей для охвата крупных соображений; слуги, обладающие накопленными сбережениями и ограниченными представлениями; с различными другими лицами с подобными беспомощными характерами — все они стали более или менее консервативными из-за невежества или робости и пропорционально склонны поддерживать тех, кто находится у власти. К ним следует добавить временных акционеров, которые, купив акции в расчете на спекуляцию и зная, что революция в Компании, вероятно, на время снизит цены, заинтересованы в поддержке совета независимо от добротности его политики. Обратитесь теперь к тем, чьи усилия направлены на железнодорожное расширение. Рассмотрим постоянное давление со стороны местного населения — небольших городов, сельских округов, землевладельцев: все они жаждут ответвлений; все они имеют в виду большие и определенные преимущества; немногие из них осознают убытки, которые эти преимущества могут повлечь для других. Помните о влиянии законодателей, побуждаемых, одни своими избирателями, другие личными целями, и поощряемых верой в то, что дополнительные железнодорожные удобства в каждом случае национально полезны; и затем сделайте вывод о степени, в которой, как было заявлено комитету г-на Кардуэлла, Парламент «возбуждал и подталкивал» Компании к соперничеству. Отметьте искушения, под которыми находятся юристы — огромные прибыли, получаемые ими от каждого железнодорожного спора, будь то успех или неудача; и затем представьте себе размах и тонкость их маневрирования по расширению. Представьте себе настойчивость инженеров; для более богатых из которых больше железнодорожного строительства означает больше богатства; для массы из которых больше железнодорожного строительства означает хлеб насущный. Оцените капиталистическую мощь подрядчиков; чье неиспользуемое оборудование приносит тяжелые убытки; чье оборудование, когда оно используется, приносит большую прибыль. Затем вспомните, что для юристов, инженеров и подрядчиков создание и выполнение новых начинаний — это бизнес — бизнес, на который направлена вся энергия; в котором многие годы практики дали большое мастерство; и для облегчения которого все средства, терпимые людьми мира, считаются оправданными. Наконец, учтите, что классы, заинтересованные в осуществлении новых схем, находятся в постоянном общении и имеют все возможности для совместных действий. Большая часть из них живет в Лондоне, и большинство из них имеют офисы в Вестминстере — на Грейт-Джордж-стрит, на Парламент-стрит, группируясь вокруг Законодательного органа. Они не только сконцентрированы таким образом — они не только в течение года находятся в частом деловом общении; но во время сессии они ежедневно вместе, в отелях Палас-Ярда, в лобби, в комнатах комитетов, в самой Палате общин. Удивительно ли тогда, что широко распространенный, плохо информированный, неорганизованный орган акционеров, стоящий по отдельности, и каждый занятый своими частными делами, должен постоянно переигрываться сравнительно небольшим, но активным, искусным, объединенным органом, противостоящим им, чье само занятие поставлено на карту в достижении победы?

«Но как насчет директоров?» — возможно, спросят. «Как они могут быть участниками этих явно неразумных начинаний? Они сами являются акционерами; они выигрывают от всего, что приносит пользу собственникам в целом; они теряют от всего, что вредит им. И если без их согласия, или, скорее, их агентства, ни одна новая схема не может быть принята Компанией, классы, заинтересованные в поощрении железнодорожного предпринимательства, бессильны причинить вред».

Эта вера в тождественность интересов директоров и собственников — фатальная ошибка, обычно совершаемая акционерами. Именно она, несмотря на горький опыт, заставляет их быть такими беспечными и доверчивыми. «Их прибыль — наша прибыль; их убыток — наш убыток; они знают больше, чем мы; поэтому давайте оставим этот вопрос им». Таков аргумент, который более или менее определенно проходит через ум акционера — аргумент, посылки которого обманчивы, а вывод катастрофичен. Давайте рассмотрим его подробно.

Не останавливаясь на разоблачениях, которые были сделаны в прошлые годы относительно торговли акциями директорами, и больших прибылях, полученных от нее — разоблачениях, которых одних достаточно, чтобы опровергнуть предполагаемую тождественность интересов совета и собственников — и принимая как должное, что мало что, если вообще что-то из этого сейчас происходит; давайте перейдем к тому, чтобы заметить все еще преобладающие влияния, которые делают эту кажущуюся общность целей иллюзорной. Непосредственные интересы, которые директора имеют в процветании Компании, часто гораздо меньше, чем предполагается. Иногда они обладают лишь минимальной квалификацией в виде акций на сумму 1000 фунтов стерлингов. В некоторых случаях даже это частично номинально. Признавая, однако, как мы откровенно делаем, что в подавляющем большинстве случаев полная квалификация, и гораздо больше, чем квалификация, удерживается; все же следует иметь в виду, что косвенные преимущества, которые богатый член совета может получить от осуществления нового начинания, часто будут намного перевешивать прямой ущерб, который оно нанесет ему, снизив стоимость его акций. Совет обычно состоит в значительной степени из джентльменов, проживающих в разных точках по всему участку страны, пересекаемому железной дорогой, которой они управляют: некоторые из них землевладельцы; некоторые купцы или производители; некоторые владельцы шахт или судоходства. Почти всегда некоторые или все они получают выгоду от нового ответвления или питающей линии. Те, кто находится в непосредственной близости к ней, выигрывают либо от повышенной стоимости своих земель, либо от увеличенных удобств транзита для своих товаров. Те, кто находится в более отдаленных частях основной линии, хотя и менее прямо заинтересованы, все же часто заинтересованы в некоторой степени; ибо каждое расширение открывает новые рынки либо для продукции, либо для сырья; и если это расширение, осуществляющее соединение с какой-либо другой системой железных дорог, большие торговые удобства, предоставляемые директорам, находящимся в таких обстоятельствах, становятся важными. Очевидно, поэтому, что косвенные прибыли, получаемые такими лицами от одного из этих расширений, могут более чем уравновесить прямой убыток от их железнодорожных инвестиций; и хотя, несомненно, есть люди, слишком благородные, чтобы позволить таким соображениям влиять на них, все же большинство едва ли может не поддаться искушениям, столь сильным. Затем мы должны помнить о влияниях, оказываемых на директоров, имеющих места в Парламенте. Уже они были замечены; и мы возвращаемся к ним только с целью указать, что непосредственное зло от увеличенной скидки на его 1000 фунтов стерлингов акций может быть для директора гораздо меньшего значения, чем услуги, покровительство, связи, которые его помощь в проведении новой схемы принесет ему. Так что здесь тоже предполагаемая тождественность интересов между директорами и акционерами не выдерживает критики.

Более того, эта разобщенность интересов усиливается системой привилегированных акций. Если бы не было другой причины в действии, привлечение капитала для дополнительных начинаний путем выпуска акций, приносящих гарантированный процент в 5, 6 и 7 процентов, разрушило бы ту общность мотивов, которая, как предполагается, существует между железнодорожными собственниками и их исполнительным органом. Как бы мало этот факт ни признавался, все же легко доказуемо, что, привлекая одну из этих ипотек, Компания немедленно разделяется на два класса; один из которых состоит из более богатых акционеров, включая директоров, а другой — из более бедных акционеров; из которых богатый класс может защитить себя от убытков, которые приходится нести более бедному классу — более того, может даже извлечь выгоду из убытков более бедного класса. Это утверждение, каким бы поразительным оно ни показалось многим, мы перейдем к доказательству.

Когда капитал, необходимый для ответвления или расширения, привлекается посредством гарантированных акций, принято давать каждому собственнику возможность взять количество таких акций, пропорциональное количеству его первоначальных акций. Воспользовавшись этим предложением, он частично защищает себя от любого убытка, который может повлечь за собой новое начинание. Если это, не выполняя обещаний своих сторонников, в некоторой степени уменьшит общий дивиденд; все же высокий дивиденд на соответствующую долю привилегированных акций может почти или полностью компенсировать это. Следовательно, становится политикой всех, кто может это сделать, взять столько гарантированных акций, сколько они могут получить. Но что происходит, когда рассылается циркуляр, объявляющий это распределение гарантированных акций? Те, кто владеет большим количеством акций, будучи обычно капиталистами, принимают столько, сколько им выделено. С другой стороны, более мелкие держатели, составляющие основную массу Компании, не имея доступных средств для оплаты взносов по новым акциям, вынуждены расстаться со своими письмами о распределении. Что получается? Когда эта дополнительная линия была открыта, и оказывается, как обычно, что ее доход недостаточен для покрытия гарантированного дивиденда по ее акциям — когда общий доход Компании облагается вкладом для покрытия этого гарантированного дивиденда — когда, как следствие, дивиденд по первоначальным акциям уменьшается; тогда более бедные акционеры, владеющие только первоначальными акциями, обнаруживают, что они проиграли; в то время как более богатые, владеющие гарантированными акциями в дополнение, обнаруживают, что их прибыль по привилегированным дивидендам почти или полностью уравновешивает их убыток по общим дивидендам. Действительно, как намекалось выше, случай даже хуже. Ибо, поскольку крупный акционер, получивший свою долю гарантированных акций, не обязан сохранять свои первоначальные акции — поскольку, если он сомневается в доходном характере нового начинания, он всегда может продать такие свои акции, которые пострадают от него; очевидно, что он может, если пожелает, стать владельцем только привилегированных акций; и может таким образом получить солидный доход на свои деньги за счет Компании в целом и мелких акционеров в частности. Насколько эта политика преследуется, мы не беремся сказать; хотя таблица, приведенная несколько страниц назад, предполагает широкое ее преследование. Все, что нас здесь касается заметить, это то, что директора, будучи в основном людьми с большими средствами, и будучи поэтому способными воспользоваться этими гарантированными акциями, подвержены влиянию мотивов, отличных от мотивов общих собственников. И что они часто подвержены такому влиянию, не может быть сомнений. Не предполагая, что кто-либо из них намеренно намерен получить выгоду за счет своих сособственников; и веря, как мы верим, что немногие из них должным образом осознают, что защита, которую они будут иметь, является защитой, недоступной для акционеров в целом; мы думаем, что это рациональный вывод из общего опыта, что эта перспектива компенсации часто склоняет чашу весов в умах тех, кто колеблется, и уменьшает оппозицию тех, кто не одобряет.

Таким образом, вера, которая заставляет большинство железнодорожных акционеров питать полное доверие к своим директорам, является ошибочной. Неправда, что существует тождественность интересов между собственниками и их исполнительным органом. Неправда, что совет образует эффективную защиту против интриг юристов, инженеров, подрядчиков и других лиц, которые получают выгоду от железнодорожного строительства. Напротив, его члены не только подвержены риску быть отвлеченными от своего служебного долга различными косвенными мотивами, но из-за системы гарантированных акций они поставлены перед положительным искушением предать своих избирателей.

А теперь каково непосредственное происхождение этих коррупций? и каково лекарство от них? Какая ошибка в железнодорожном законодательстве сделала возможными такие сложные махинации? Откуда возникает эта легкость, с которой заинтересованные лица втягивают компании в неразумные предприятия? Мы полагаем, что есть очень простой ответ на эти вопросы. Это ответ, однако, который на первый взгляд покажется совершенно неуместным; и мы не сомневаемся, что следствие, которое мы предлагаем извлечь из него, будет немедленно осуждено так называемыми практическими людьми. Тем не менее, мы не без надежды показать, как то, что беды, от которых страдают, были бы исключены, если бы это следствие было признано, так и то, что признание его не только осуществимо, но даже открыло бы путь из различных затруднений, в которых железнодорожное законодательство в настоящее время вовлечено.

Мы полагаем, таким образом, что фундаментальный порок нашей системы, как она до сих пор осуществлялась, заключается в неверном толковании договора собственников — договора, молчаливо заключенного между каждым акционером и органом акционеров, с которым он объединяется; и что лекарство от этих бед, которые теперь стали столь велики, заключается просто в обеспечении справедливого толкования этого договора. В действительности договор является строго ограниченным. На практике он рассматривается как совершенно неограниченный. И то, что нужно, — это чтобы он был четко определен и соблюдался.

Наша популярная форма правления настолько приучила нас видеть общественные вопросы, решаемые голосом большинства, и система настолько явно справедлива в случаях, ежедневно предстающих перед нами, что в общем сознании возникла несомненная вера в то, что право большинства безгранично. При любых обстоятельствах, когда люди сотрудничают, считается, что если между ними возникает различие во мнении, справедливость требует, чтобы воля большего числа была исполнена, а не воля меньшего числа; будь то вопрос, о котором идет речь, какой угодно. Настолько подтверждено это убеждение, что для большинства одно лишь предположение о сомнении вызовет удивление. И все же нужен лишь краткий анализ, чтобы показать, что убеждение немногим лучше политического суеверия. Можно легко выбрать примеры, которые доказывают путем reductio ad absurdum, что право большинства является чисто условным правом, действительным только в определенных пределах. Давайте возьмем несколько. Предположим, что на общем собрании некоторой филантропической ассоциации было решено, что в дополнение к облегчению страданий ассоциация должна нанимать домашних миссионеров для проповеди против папизма. Могут ли подписки католиков, которые присоединились к органу с благотворительными целями, быть по праву использованы для этой цели? Предположим, что из членов книжного клуба большее число, думая, что при существующих обстоятельствах практика стрельбы важнее чтения, должно решить изменить цель своего союза и применить имеющиеся средства для покупки пороха, пуль и мишеней. Были бы остальные связаны этим решением? Предположим, что под влиянием возбуждения от новостей из Австралии большинство Общества свободной земли решило не просто отправиться всем составом на золотые прииски, но использовать свой накопленный капитал для обеспечения снаряжения. Было бы это присвоение собственности справедливым по отношению к меньшинству? и должны ли они присоединиться к экспедиции? Едва ли кто-либо осмелился бы дать утвердительный ответ даже на первый из этих вопросов; тем более на другие. И почему? Потому что каждый должен осознать, что, объединяясь с другими, ни один человек не может быть справедливо вовлечен в действия, совершенно чуждые цели, ради которой он к ним присоединился. Каждое из этих предполагаемых меньшинств правильно ответило бы тем, кто стремится принудить их: — «Мы объединились с вами для определенной цели; мы дали деньги и время для продвижения этой цели; по всем вопросам, отсюда возникающим, мы молчаливо согласились подчиняться воле большего числа; но мы не соглашались подчиняться по любым другим вопросам. Если вы побуждаете нас присоединиться к вам, заявляя определенную цель, а затем беретесь за какую-то другую цель, о которой мы не были уведомлены, вы получаете нашу поддержку под ложными предлогами; вы превышаете выраженный или понятый договор, к которому мы себя обязали; и мы больше не связаны вашими решениями». Ясно, что это единственное рациональное толкование вопроса. Общий принцип, лежащий в основе правильного управления каждым инкорпорированным органом, заключается в том, что его члены заключают договор друг с другом по отдельности подчиняться воле большинства по всем вопросам, касающимся выполнения целей, для которых они инкорпорированы; но ни по каким другим. Только в этой степени договор может иметь силу. Ибо, поскольку в самой природе договора подразумевается, что те, кто вступает в него, должны знать, что они обязуются делать; и поскольку те, кто объединяется с другими для указанной цели, не могут предусмотреть все неуказанные цели, которые гипотетически возможно для союза предпринять; из этого следует, что заключенный договор не может распространяться на такие неуказанные цели. И если между союзом и его членами не существует выраженного или понятого договора относительно неуказанных целей, то для большинства принуждать меньшинство к их осуществлению — это не что иное, как грубая тирания.

Теперь этот почти самоочевидный принцип полностью игнорируется как в нашем железнодорожном законодательстве, так и в деятельности наших компаний. Какой бы определенной ни была цель, с которой объединяются инициаторы общественного предприятия, многие другие цели, о которых вначале не мечтали, обычно добавляются к ней; и это, по-видимому, без всякого подозрения, что такой курс является неоправданным, если только не принят с единодушного согласия собственников. Ничего не подозревающий акционер, подписавший контракт на подписку на линию от Грейтборо до Грандпорта, сделал это под верой, что эта линия будет не только общественным благом, но и хорошим вложением. Он был знаком с местностью. Он приложил некоторые усилия, чтобы оценить трафик. И, полностью веря, что он знает, во что ввязывается, он поставил свое имя на крупную сумму. Линия была построена; несколько лет процветания оправдали его предвидение; когда на каком-то роковом специальном собрании перед ним ставится проект ответвления от Литтлхомстеда до Стонифилда. Воля совета и интриги заинтересованных лиц подавляют всякую оппозицию; и, несмотря на протесты многих, кто, как и он, видит его неразумность, он вскоре обнаруживает, что вовлечен в начинание, о котором, когда он присоединился к инициаторам первоначальной линии, у него не было ни малейшего представления, что оно когда-либо будет предложено. Из года в год эта процедура повторяется. Его дивиденды уменьшаются, а акции падают; и в конечном итоге конгломерат предприятий, в которые он вовлечен, становится настолько обширным, что первое предприятие серии становится лишь малой частью целого. И все же именно в силу его согласия на это первое из серии все остальные навязываются ему. Он чувствует, что где-то есть несправедливость; но, веря в неограниченное право большинства, не может обнаружить ее. Он не видит, что, когда было предложено первое из этих расширений, он должен был отрицать право своих собратьев-акционеров вовлекать его в начинание, не названное в их акте об инкорпорации. Он должен был сказать его инициаторам, что они совершенно свободны сформировать отдельную Компанию для его осуществления; но что они не могут по праву принуждать несогласных присоединиться к новому начинанию, не больше, чем они могли бы по праву принуждать несогласных присоединиться к первоначальному. Если бы такой акционер объединился с другими для указанной цели строительства железных дорог, у него не было бы оснований для протеста. Но он объединился с другими для указанной цели строительства конкретной железной дороги. И все же такова путаница идей по этому вопросу, что абсолютно никакой разницы между этими случаями не признается!

В защиту всего этого, несомненно, будет заявлено, что эти вторичные предприятия являются дополнительными к первоначальному — частично предпринимаются для его продвижения; по общему признанию, способствуют его процветанию; не могут, следовательно, рассматриваться как совершенно отдельные предприятия. И это правда, что у них есть это в качестве оправдания. Но если это достаточное оправдание для аксессуаров такого рода, оно может быть сделано достаточным оправданием для любых аксессуаров вообще. Уже компании вывели практику за пределы строительства ответвлений и расширений. Уже под предлогом привлечения трафика на свои линии они построили доки; купили линии пароходов; построили огромные отели; углубили русла рек. Уже они создали небольшие города для своих рабочих; построили церкви и школы; платили жалованье священнослужителям и учителям. Оправданы ли они на основании продвижения интересов Компаний? Тогда тысячи других начинаний аналогично оправданы. Если взгляд на развитие трафика оправдывает строительство ответвления к некоторым соседним угольным шахтам; тогда, если угольные шахты неэффективно работают, тот же взгляд оправдал бы покупку их — оправдал бы Компанию в том, чтобы стать угледобытчиком и продавцом угля. Если ожидаемое увеличение товаров и пассажиров является достаточной причиной для проведения питающей линии в сельскохозяйственный округ; тогда это достаточная причина для организации системы экипажей и фургонов, курсирующих в связи с этой питающей линией; для создания необходимых коневодческих хозяйств; для найма необходимых ферм; для покупки поместий; для того, чтобы стать земледельцами. Если допустимо покупать пароходы, курсирующие в связи с железной дорогой; должно быть допустимо покупать торговые суда для торговли в связи с ней; должно быть допустимо создать верфь для строительства таких судов; должно быть допустимо возвести депо в иностранных портах для приема товаров; должно быть допустимо нанимать комиссионных агентов для сбора таких товаров; должно быть допустимо распространить торговую организацию по всему миру. От производства собственных двигателей и вагонов Компания может легко перейти к производству собственного железа и выращиванию собственного леса. От предоставления своим сотрудникам светского и религиозного образования и обеспечения их жильем она может перейти к обеспечению их пищей, одеждой, медицинским обслуживанием и всеми потребностями жизни. Начиная просто как корпорация по строительству и эксплуатации железной дороги между А и Б; она может стать горняком, производителем, купцом, судовладельцем, владельцем канала, владельцем отеля, землевладельцем, строителем домов, фермером, розничным торговцем, священником, учителем — организацией неопределенного масштаба и сложности. Нет логической альтернативы между допущением этого и строгим ограничением корпорации объектом, о котором договорились вначале. Человек, объединяющийся с другими для конкретной цели, должен считаться обязавшимся только к этой цели; или же ко всем целям вообще, которые они могут пожелать предпринять.

Но собственникам, несогласным с одним из этих дополнительных проектов, говорят, что у них есть возможность продать акции. Так же можно было бы сказать несогласным с новой государственной верой, что если им она не нравится, они могут покинуть страну. Один ответ немногим более удовлетворителен, чем был бы другой. Противодействующий акционер видит себя владельцем хорошего вложения — возможно, того, которое, как первоначальный подписчик, он получил с некоторым риском. Это вложение вот-вот будет поставлено под угрозу актом, не названным в акте об инкорпорации. И его протесты встречают словами, что если он боится опасности, он может расстаться со своим вложением. Конечно, этот выбор между двумя золами едва ли отвечает его требованиям. Более того, у него даже нет этого в каком-либо справедливом смысле. Часто это неблагоприятное время для продажи. Сам слух об одном из этих расширений часто вызывает обесценивание акций. И если многие из меньшинства выбрасывают свои акции на рынок, это обесценивание значительно увеличивается; факт, который еще больше мешает им продавать. Так что каждый находится в дилемме: он должен расстаться с хорошим вложением по цене гораздо ниже его стоимости; или рискнуть тем, что его стоимость будет значительно уменьшена.

Несправедливость, причиняемая таким образом меньшинствам, действительно уже осознается в некотором смутном виде. Недавно установленное Постоянное правило Палаты лордов, согласно которому до того, как компания осуществит какое-либо новое начинание, три четверти голосов владельцев должны быть поданы в его пользу, ясно подразумевает понимание того, что обычное правило большинства здесь не применяется. И опять же, в деле «Компания Большой западной железной дороги против Рашота» решение о том, что средства компании не могут быть использованы для целей, не санкционированных изначально, без специального законодательного разрешения, включает в себя доктрину о том, что воля большинства не обладает неограниченной силой. Однако в обоих этих случаях принимается как должное, что санкция государства может оправдать действие, которое без нее было бы неоправданным. Мы должны позволить себе усомниться в этом. Если считать, что Акт парламента может сделать убийство правильным или придать законность грабежу, то можно последовательно считать, что он может освятить нарушение договора; но не иначе. Мы не собираемся вдаваться в спорный вопрос о критериях добра и зла и выяснять, является ли функцией правительства создание правил поведения или просто обеспечение соблюдения правил, выводимых из законов общественной жизни. Мы довольствуемся, по случаю, принятием гипотезы целесообразности; и, принимая ее, должны все же утверждать, что при правильном толковании она не дает никаких оснований для этой предполагаемой власти правительства изменять границы справедливого договора вопреки желаниям некоторых из договаривающихся сторон. Ибо, как понимают ее учителя и их главные ученики, доктрина целесообразности не является доктриной, подразумевающей, что каждое конкретное действие должно определяться конкретными последствиями, которые, как ожидается, могут из него вытечь; но что общие последствия целых классов действий, будучи установленными путем индукции из опыта, должны быть оформлены в правила для регулирования таких классов действий, и каждое правило должно единообразно применяться к каждому действию, подпадающему под него. Все наше отправление правосудия основано на этом принципе неизменного обеспечения соблюдения установленного порядка, независимо от особых результатов. Если бы следовало учитывать непосредственные последствия, вердикт, полученный богатым кредитором против бедного должника, как правило, был бы отменен; ибо голодная смерть последнего — гораздо большее зло, чем неудобство первого. Большинство краж, вызванных нуждой, остались бы безнаказанными; большая часть завещаний была бы аннулирована; многие из состоятельных людей были бы лишены своих состояний. Но ясно видно, что если бы судьи руководствовались таким образом сиюминутными бедами и выгодами, конечным результатом была бы социальная путаница; что то, что было немедленно целесообразным, в конечном счете было бы нецелесообразным; и отсюда стремление к строгому единообразию, несмотря на случайные трудности. Теперь, обязательная природа соглашений является одним из самых распространенных и важных принципов гражданского права. Большая часть дел, ежедневно рассматриваемых в наших судах, включает вопрос о том, в силу какого-то выраженного или подразумеваемого договора, некоторые из заинтересованных лиц обязаны или не обязаны совершать определенные действия или определенные платежи. И когда решено, что подразумевает договор, дело считается урегулированным. Сам договор считается священным. Поскольку эта священность договора, согласно гипотезе целесообразности, оправдана опытом всех народов во все времена как в целом полезная, законодательный орган не правомочен объявлять договоры расторжимыми. Предполагая, что сами договоры являются справедливыми, не существует рациональной системы этики, которая оправдывала бы их изменение или расторжение, кроме как с согласия всех заинтересованных сторон. Если, таким образом, будет показано, как мы полагаем, это было показано, что договор, молчаливо заключенный акционерами железных дорог друг с другом, имеет определенные границы, то функцией правительства является обеспечение соблюдения, а не упразднение этих границ. Оно не может отказаться от их обеспечения, не противореча не только всем теориям морального обязательства, но и своей собственной судебной системе. Оно не может упразднить их без вопиющего самоопровержения.

Возвращаясь теперь к многочисленным бедам, причина которых была поставлена под вопрос, остается лишь указать, что если бы настаивали на справедливом толковании договора о собственности, такие беды были бы в значительной степени исключены. Различные незаконные влияния, под воздействием которых компании ежедневно втягиваются в катастрофические расширения, неизбежно оказались бы недейственными, когда такие расширения не могли бы ими предприниматься. Когда такие расширения должны были бы предприниматься независимыми группами акционеров, без кого-либо, кто гарантировал бы им хорошие дивиденды, тем, кто заинтересован в этом местно и профессионально, было бы труднее, чем сейчас, возвеличиваться за счет других.

А теперь о политике такого изменения железнодорожного законодательства — мы имеем в виду коммерческую политику. Оставляя без внимания более общие социальные интересы, давайте взглянем на последствия для деловых интересов — на ближайшие, а не на конечные последствия. Подразумевание, содержащееся в последнем абзаце, что создание дополнительных линий уже не будет столь легким, будет считаться доказательством невыгодности любого такого ограничения, как то, что мы отстаиваем. Многие будут утверждать, что ограничение компаний их первоначальными начинаниями фатально подорвет железнодорожное предпринимательство. Многие другие заметят, что, как бы ни была эта система расширения вредна для акционеров, она явно оказалась полезной для публики. Обе эти позиции кажутся нам более чем сомнительными. Мы сначала рассмотрим последнюю из них.

Даже если бы транспортное сообщение было единственным, что следует учитывать, не было бы правдой, что расточительность в новых линиях была выгодной. Обслуживаемые районы во многих случаях сами пострадали от этого. Из показаний, данных перед Специальным комитетом по законопроектам о железных дорогах и каналах, видно, что в Ланкашире существование конкурирующих линий в некоторых случаях как уменьшило возможности сообщения, так и увеличило расходы. Далее из этих показаний видно, что город, получающий ветки от двух конкурирующих компаний, со временем, вследствие рабочего соглашения между этими компаниями, оказывается в худшем положении, чем если бы у него была только одна ветка; и Гастингс приводится в качестве примера. Далее показано, что район может быть полностью лишен железнодорожного сообщения из-за предоставления избыточного количества линий; как в случае с Уилтсом и Дорсетом. В 1844–1845 годах компании «Большая западная» и «Юго-западная» спроектировали конкурирующие системы линий, обслуживающие эти и части прилегающих графств. Совет по торговле, «утверждая, что недостаточно трафика, чтобы окупить затраты на две независимые железные дороги», высказался в пользу схем «Большой западной»; и законопроекты для них были приняты: при этом было заключено определенное соглашение, предложенное Советом по торговле, с «Юго-западной», которая в обмен на определенные преимущества уступила этот район своему сопернику. Несмотря на это соглашение, «Юго-западная» в 1847 году спроектировала расширение, рассчитанное на то, чтобы забрать большую часть трафика с расширений «Большой западной»; и в 1848 году Парламент, хотя он фактически предложил это соглашение, и хотя компания «Большая западная» уже потратила полтора миллиона на частичное выполнение новых линий, санкционировал проект «Юго-западной». Результатом стало то, что компания «Большая западная» приостановила свои работы; компания «Юго-западная» оказалась не в состоянии из-за финансовых трудностей продолжать свои; район оставался годами без сообщения; и только с тех пор, как полномочия, предоставленные «Юго-западной», истекли из-за задержки, «Большая западная» возобновила свои давно приостановленные начинания.

И если это чрезмерное умножение дополнительных линий часто напрямую уменьшало возможности сообщения, то еще больше оно делало это косвенно, поддерживая стоимость проезда на основных линиях. Как бы публика ни осознавала этот факт, тем не менее верно, что они платят за обслуживание нерентабельных районов высокими тарифами в рентабельных районах. До того, как началось это безрассудное строительство веток, 8 и 9 процентов были дивидендами, приносимыми нашими главными железными дорогами; и эти дивиденды быстро росли. Максимальный дивиденд, разрешенный их актами, составляет 10 процентов. Если бы не было нерентабельных расширений, этот максимум был бы достигнут много лет назад; и при отсутствии возможности предпринимать новые работы тот факт, что он был достигнут, не мог бы быть скрыт. Более низкие тарифы на товары и пассажиров неизбежно последовали бы за этим. Это вызвало бы значительный дополнительный трафик; и с помощью естественного прироста, происходящего в остальном, максимум вскоре снова был бы достигнут. Едва ли можно сомневаться в том, что повторения этого процесса к настоящему времени снизили бы тарифы и фрахты на наших основных линиях по меньшей мере на одну треть. Это снижение, следует помнить, затронуло бы те железные дороги, которые в наибольшей степени способствуют коммерческому и социальному общению, — следовательно, применилось бы к наиболее важной части трафика по всему королевству. Однако, как обстоит дело, эта большая часть трафика была сильно обложена налогом в пользу меньшей части. Чтобы те десятки, которые путешествуют по веткам, могли иметь железнодорожное сообщение, с сотен, которые путешествуют по основным линиям, взималось на 30 или 40 процентов больше. Более того: чтобы эти немногие могли быть обслужены, многие, которые были бы привлечены на основные линии более низкими тарифами, остались без обслуживания. Так ли ясно, что начинания, которые были катастрофическими для акционеров, все же были полезны для публики?

Но зло ощущалось не только в большей стоимости транзита; оно ощущалось также в снижении безопасности. Умножение железнодорожных аварий, которое в последние годы привлекло столько внимания, в немалой степени было вызвано политикой расширения. Связь не очевидна; и мы сами не имели представления о том, что такая связь существует, пока факты, иллюстрирующие ее, не были предоставлены нам директором, который был свидетелем всего процесса причинности. Когда дивиденды по привилегированным акциям и гарантии начали требовать больших вычетов из полугодовых доходов — когда первоначальный капитал был сильно обесценен, а дивиденды по нему упали с 9 и 8 процентов до 4 1/2 и 4 и 3 1/2, среди акционеров неизбежно возникло большое недовольство. Были бурные собрания, вотумы недоверия и следственные комитеты. Экономия была общим требованием; и экономия проводилась до самой неосмотрительной степени. Директора, столкнувшись с возмущенными владельцами и опасаясь, что их следующий дивиденд будет не больше, а возможно, меньше, чем предыдущий, не осмеливались тратить деньги на необходимые ремонты. Постоянный путь, о котором им сообщали как о требующем замены, заставляли служить еще некоторое время. Старый подвижной состав не заменялся новым в должной мере; и не увеличивался пропорционально спросу. Комитеты, назначенные для проверки того, где можно сократить расходы, ходили, увольняя носильщика здесь, обходясь без клерка там и уменьшая зарплаты чиновников в целом. До такой степени эта политика была доведена, что в одном случае, чтобы добиться экономии в 1200 фунтов стерлингов в год, рабочий персонал был настолько сокращен, что это привело в течение нескольких лет к потере, вероятно, 100 000 фунтов стерлингов: таково, по крайней мере, мнение джентльмена, на авторитет которого мы делаем это заявление, который сам был членом комитета по экономии. Каков же теперь был необходимый результат всего этого? С линией в ненадлежащем состоянии; с двигателями и вагонами, недостаточными по количеству и не в лучшем рабочем состоянии; с водителями, кондукторами, носильщиками, клерками и остальными, сокращенными до минимального числа, с которым было возможно работать; с неопытными менеджерами вместо опытных, изгнанных из-за сниженных зарплат; что могло произойти? Разве не было очевидно, что аппарат средств, едва способный справляться с обычным трафиком, будет неспособен справляться с чрезвычайным трафиком? что сокращенный штат чиновников при низшем регулировании потерпит неудачу в чрезвычайных ситуациях, которые обязательно время от времени будут возникать? что при пути, сооружениях и подвижном составе, находящихся ниже нормы, время от времени будет происходить совпадение мелких дефектов, позволяющих чему-то пойти не так? Разве умножение аварий не было неизбежным? Никто не может сомневаться в этом. И если мы проследим этот результат шаг за шагом до его первоначальной причины — безрассудных расходов на новые линии — мы увидим дальнейшие причины сомневаться в том, что такие расходы были столь же выгодны для публики, как предполагается. Мы будем колебаться, чтобы поддержать мнение Специального комитета по законопроектам о железных дорогах и каналах, что желательно «увеличить возможности для получения линий местного значения».

Еще более сомнительной становится предполагаемая выгода, получаемая публикой от расширений, которые причиняют убытки акционерам, когда, от рассмотрения вопроса как вопроса о трафике, мы переходим к рассмотрению его как общего коммерческого вопроса — вопроса политической экономии. Если бы не было фактов, показывающих, что полученные возможности передвижения были уравновешены, если не более чем уравновешены, потерянными возможностями передвижения, мы все равно утверждали бы, что создание веток, которые не приносят справедливых дивидендов, является национальным злом, а не национальным благом. Распространенная ошибка, совершаемая при изучении вопросов такого рода, состоит в том, чтобы рассматривать их отдельно, а не в связи с другими социальными потребностями и социальными благами. Не только одно из этих начинаний, будучи осуществленным, влияет на общество различными способами, но и усилия, предпринятые для его осуществления, влияют на общество различными способами; и чтобы сформировать верную оценку, необходимо сравнить два набора результатов. Аксиома о том, что «действие и противодействие равны и направлены в противоположные стороны», верна не только в механике — она верна везде. Никакая сила не может быть проявлена нацией для достижения данной цели без того, чтобы в то же время не возникла соответствующая неспособность достичь какой-либо другой цели. Никакое количество капитала не может быть изъято для одной цели, не повлекая за собой эквивалентную нехватку капитала для другой цели. Каждое преимущество, достигнутое трудом, покупается ценой отказа от некоторого альтернативного преимущества, которое этот труд мог бы иначе создать. При суждении, следовательно, о выгодах, вытекающих из любого общественного начинания, необходимо рассматривать их не сами по себе, а в сравнении с выгодами, которые вложенный капитал обеспечил бы в противном случае. Но как можно измерить эти относительные выгоды? можно спросить. Очень просто. Ставка процента, которую капитал принесет при таком соответствующем использовании, является мерой. Деньги, которые при использовании для определенной цели дают меньший доход, чем они дали бы при ином использовании, используются невыгодно не только для их владельцев, но и для общества. Это следствие из самых обычных принципов политической экономии — следствие настолько очевидное, что мы едва можем понять, как после спора о свободной торговле комитет, насчитывающий среди своих членов г-на Брайта и г-на Кардуэлла, мог упустить его из виду. Разве нас давно не учили, что в купеческом мире капитал идет туда, где он больше всего нужен, — что бизнес, который в любое время привлекает капитал необычно высокими доходами, — это бизнес, доказанный самим этим фактом как необычно активный, — что его необычная активность показывает, что общество предъявляет к нему большие требования; дает ему высокую прибыль; нуждается в его товарах или услугах больше, чем в других товарах или услугах? Разве сравнения между нашими железными дорогами не демонстрируют, что те, которые платят большие дивиденды, — это те, которые служат общественным нуждам в большей степени, чем те, которые платят малые дивиденды? и разве не очевидно, что усилия капиталистов получить эти большие дивиденды привели их к удовлетворению больших потребностей раньше меньших потребностей? Конечно, тот же закон, который действует в обычной торговле, а также действует между одним железнодорожным вложением и другим, действует точно так же между железнодорожными вложениями и другими вложениями. Если деньги, потраченные на создание веток и питающих линий, приносят средний доход от 1 до 2 процентов, в то время как при использовании в осушении земель или судостроении они принесли бы 4 или 5 процентов, это убедительное доказательство того, что деньги больше нужны для осушения земель и судостроения, чем для создания веток. И общие выводы, которые следует сделать, заключаются в том, что та большая часть железнодорожного капитала, которая не платит текущую ставку процента, — это капитал, плохо вложенный; что если бы доходы от такой части были капитализированы по текущей ставке процента, полученная сумма представляла бы его реальную стоимость; и что разница между этой суммой и потраченной суммой указывала бы на национальный убыток — убыток, который, по самой низкой оценке, превысил бы 100 000 000 фунтов стерлингов. И как бы ни было верно, что сумма, вложенная в нерентабельные линии, будет продолжать увеличиваться в продуктивности; однако, поскольку, если бы она была вложена более мудро, она аналогично продолжала бы увеличиваться в продуктивности, возможно, даже более быстрыми темпами, этот огромный убыток должен рассматриваться как постоянный, а не как временный.

Снова, следовательно, мы спрашиваем, так ли очевидно, что начинания, которые были катастрофическими для акционеров, были выгодны для публики? Не очевидно ли, скорее, что в этом отношении, как и в других, интересы акционеров и публики в конечном итоге идентичны? И не кажется ли, что вместо рекомендации «увеличенных возможностей для получения линий местного значения» Специальный комитет мог бы должным образом сообщить, что существующие возможности аномально велики и должны быть уменьшены?

Остается еще рассмотреть другое из двух возражений, указанных выше как могущих быть выдвинутыми против предложенного толкования договора о собственности, — возражение, а именно, что это было бы серьезным препятствием для железнодорожного предпринимательства. После того, что уже было сказано, едва ли нужно отвечать, что препятствие было бы не большим, чем это естественно и полезно, — не большим, чем необходимо, чтобы держать в узде частные интересы, противоречащие общественным. Это представление о том, что железнодорожное предпринимательство не будет продолжаться с должной активностью без искусственных стимулов, — что законопроекты о местных расширениях «скорее нуждаются в поощрении», как говорит Комитет, — есть не что иное, как пережиток протекционизма. Мотив, который до сих пор приводил к формированию всех независимых железнодорожных компаний, — поиск капиталистами хороших вложений — может быть безопасно оставлен для формирования других так быстро, как местные требования станут достаточно большими, чтобы обещать справедливые доходы, — так быстро, то есть, как местные требования должны быть удовлетворены. Это было бы достаточно очевидно без иллюстраций; но есть факты, доказывающие это.

Уже мы косвенно упоминали обстоятельство, что в последнее время стало обычным для землевладельцев, купцов и других лиц, заинтересованных на местном уровне, создавать железные дороги для собственного удобства, от которых они не ожидают получения удовлетворительных дивидендов; и в которые они все же довольствуются вложением значительных сумм, под убеждением, что косвенные прибыли, получаемые ими от увеличенных возможностей трафика, перевесят прямой убыток. До такой степени эта политика проводится, что, как было заявлено Специальному комитету, «в Йоркшире и Нортумберленде, где ветки прокладываются через чисто сельскохозяйственные районы, землевладельцы отдают свою землю для этой цели и берут акции». С такими примерами перед нами нельзя рационально сомневаться в том, что всегда будет находиться капитал для создания местных линий, как только сумма рассчитанных выгод, прямых и косвенных, оправдает его расходы.

«Но», — будут настаивать, — «ветка, которая была бы нерентабельной как независимая собственность, часто является рентабельной для компании, которая ее построила, в силу трафика, который она приносит на магистральную линию. Хотя она дает скудные доходы на свой собственный капитал, все же, увеличивая доходы на капитал магистральной линии, она компенсирует или более чем компенсирует. Если бы, однако, существующей компании было запрещено расширять свое начинание, такая ветка не была бы построена; и возник бы ущерб». Это все верно, за исключением последнего утверждения, что такая ветка не была бы построена. Хотя в своем корпоративном качестве компания, владеющая магистральной линией, была бы не в состоянии выполнить работу такого рода, ничто не помешало бы отдельным акционерам магистральной линии объединиться для ее выполнения; и если бы перспективы были такими благоприятными, как предполагается, этот курс, будучи явно выгодным для отдельных акционеров, был бы выбран многими из них. Если бы, действуя совместно с другими, находящимися в аналогичных обстоятельствах, владелец акций магистральной линии на сумму 10 000 фунтов стерлингов мог помочь осуществлению предложенной питающей линии, обещающей принести только 2 процента на свои расходы, взяв акции на сумму 1000 фунтов стерлингов, это отвечало бы его цели сделать это, при условии, что дополнительный трафик, который она принесла бы, поднял бы дивиденд магистральной линии на одну четверть процента. Таким образом, при ограниченном договоре о собственности компании все равно, как и сейчас, поощряли бы расширения там, где они были нужны: единственная разница заключалась бы в том, что при отсутствии гарантированных дивидендов проявлялась бы должная осторожность; и более бедные акционеры не приносились бы в жертву, как сейчас, более богатым.

Короче говоря, наша позиция заключается в том, что всякий раз, когда усилиями всех сторон, которые должны получить выгоду, — местных землевладельцев, производителей, купцов, акционеров магистральных линий и т. д., — капитал для расширения может быть собран, — всякий раз, когда всем им становится ясно, что их косвенные прибыли плюс их прямые прибыли сделают вложение окупаемым, — этот факт является доказательством того, что линия нужна. Напротив, всякий раз, когда ожидаемые выгоды для заинтересованных лиц недостаточны, чтобы побудить их предпринять ее, этот факт является доказательством того, что линия не нужна так сильно, как нужны другие вещи, и поэтому не должна быть построена. Вместо того чтобы принцип, который мы отстаиваем, был нежелательным как сдерживающий фактор для железнодорожного предпринимательства, одним из его достоинств является то, что, уничтожая искусственные стимулы к такому предпринимательству, он ограничил бы его нормальными пределами.

Ознакомление с показаниями, данными перед Специальным комитетом, покажет, что он имеет и другие достоинства, на которые у нас есть место только указать.

По оценке г-на Лэйнга — и г-н Стивенсон, отказываясь брать на себя ответственность за эту оценку, «не верит, что он преувеличил ее», — из 280 000 000 фунтов стерлингов, уже собранных на строительство наших железных дорог, 70 000 000 фунтов стерлингов были без нужды потрачены на тяжбы, на дублирующие линии, на «умножение огромного количества схем, осуществляемых с почти безрассудными расходами»; и г-н Стивенсон полагает, что эта сумма является «очень неадекватным представителем фактического убытка в плане удобства, экономии и других обстоятельств, связанных с трафиком, который публика понесла из-за парламентской небрежности в законодательстве о железных дорогах». При справедливом толковании договора о собственности большая часть этого была бы предотвращена.

Конкуренция между конкурирующими компаниями в расширении и строительстве веток, которая уже нанесла огромный ущерб и последствия которой, если их не остановить, будут, по мнению г-на Стивенсона, таковы, что «собственность, приносящая сейчас 5 1/2 процентов, через десять лет будет стоить только 3 процента, и это на двадцать один миллион денег», — эта конкуренция никогда не могла бы существовать в своей интенсивной и пагубной форме при ограничивающем принципе, который мы отстаиваем.

Побуждаемые ревностью и антагонизмом, наши компании получили полномочия на 2000 миль железных дорог, которые они никогда не построили. Миллионы, таким образом растраченные на изыскания и парламентские тяжбы — «пища для юристов и инженеров», — были бы почти все спасены, если бы каждая дополнительная линия была доступна только независимой группе владельцев, у которой не было бы никого, кто защитил бы их от наказаний за безрассудное планирование.

Признается, что ветки и питающие линии, построенные из конкурентных побуждений, не были проложены в лучших направлениях для публики. Поскольку победа над противниками или возмездие им были одной из целей — часто главной целью — при их создании, маршруты были выбраны специально рассчитанные на достижение этой цели; и местный трафик в результате был плохо обеспечен. Если бы эти ветки и питающие линии, однако, были оставлены на усмотрение предпринимательства их соответствующих районов, при поддержке такого другого предпринимательства, которое они могли бы привлечь, обратное было бы фактом; видя, что в среднем, в этих меньших случаях, как и в больших, маршруты, которые наиболее обслуживают публику, должны быть маршрутами, наиболее прибыльными для проектировщиков.

Если бы незаконная конкуренция в создании расширений была устранена, между компаниями осталась бы как раз та нормальная конкуренция, которая выгодна всем. Неправда, как утверждается, что между железными дорогами не может существовать конкуренция, аналогичная той, которая существует между торговцами. Показания г-на Сондерса, секретаря компании «Большая западная», доказывают обратное. Он показывает, что там, где железные дороги «Большая западная» и «Северо-западная» сообщаются с одними и теми же городами, как в Бирмингеме и Оксфорде, каждая молчаливо приняла тариф, который взимала другая; и что, хотя таким образом нет конкуренции в тарифах, есть конкуренция в скорости и удобстве. Результаты заключаются в том, что каждая берет ту часть трафика, которая в силу ее положения и местных обстоятельств естественно выпадает на ее долю; что каждая стимулирует другую предоставлять наибольшие преимущества, которые она может себе позволить; и что каждая держит другую в порядке, угрожая забрать ее естественную долю трафика, если из-за плохого поведения или неэффективности она уравновешивает особые преимущества, которые она предлагает. Теперь, это как раз та форма, которую конкуренция в конечном итоге принимает между торговцами. После того, как путем демпинга было установлено, какова самая низкая рентабельная цена, по которой может быть продан любой товар, общие результаты заключаются в том, что это становится установленной ценой; что каждый торговец довольствуется поставкой только тем, кто из-за близости или других причин естественно приходит к нему; и что только тогда, когда он плохо обращается со своими клиентами, ему нужно опасаться, что они доставят себе неудобство, отправившись в другое место за своими товарами.

Нет ли, следовательно, насущной необходимости в поправке к законам, затрагивающим договор о собственности, — поправке, которая превратила бы его из неограниченного в ограниченный договор; или, скорее, — не превратила бы его в таковой, а признала бы его таковым? Если в нашем аргументе есть истина, отсутствие какого-либо ограничения было главной причиной многочисленных бед нашего железнодорожного управления. Махинации с акциями директоров; сложные интриги юристов, инженеров, подрядчиков и других; предательство владельцев — все сложные коррупции, которые мы подробно описали, в первую очередь возникли из этого, были сделаны возможными благодаря этому. Это сделало передвижение более дорогостоящим и менее безопасным, чем оно могло бы быть; и, по-видимому, облегчая трафик, косвенно препятствовало ему. Поощряя антагонизм, это привело к плохому планированию дополнительных линий; к растрате огромных сумм в бесполезных парламентских тяжбах; к потере почти невероятного количества национального капитала при строительстве железных дорог, для которых нет должной потребности. Рассматриваемые в массе, вложения акционеров были сокращены этим до менее чем половины средней продуктивности, которой должны обладать такие вложения; и, как признают все авторитеты, железнодорожная собственность даже сейчас удерживается ниже своей реальной стоимости из-за страха будущих обесцениваний, вызванных будущими расширениями. Учитывая, следовательно, огромность поставленных на карту интересов — учитывая, что общий капитал наших компаний скоро достигнет 300 000 000 фунтов стерлингов — учитывая, с одной стороны, огромное количество лиц, владеющих этим капиталом (многие из них без доходов, кроме тех, что получены из него), и, с другой стороны, большую степень, в которой общество заинтересовано, как напрямую в отношении своих коммерческих возможностей, так и косвенно в отношении экономии своих ресурсов, — учитывая все это, становится чрезвычайно важным, чтобы железнодорожная собственность была поставлена на надежную основу, а железнодорожное предпринимательство ограничено нормальными рамками. Изменение требуется одинаково для благополучия акционеров и публики. Никакое обвинение в чрезмерном законодательстве не может быть выдвинуто против него. Это просто распространение на акционерные договоры принципа, применяемого ко всем другим договорам; это всего лишь выполнение судебной функции государства в случаях, до сих пор игнорировавшихся; это не что иное, как лучшее отправление правосудия.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. — То, что договор о собственности должен строго соблюдаться и никакие начинания, выходящие за рамки тех, что указаны в учредительном акте, не должны предприниматься, — это доктрина, неприятная тем, кто находится у власти. Друг, который, будучи председателем одной из наших крупных железнодорожных компаний, был знаком с железнодорожной политикой и парламентскими обычаями в связи с ними, утверждает, что такое ограничительное толкование было бы невыполнимым; и, далее, что законодательный орган никогда не позволил бы себе быть скованным таким подразумеваемым образом.

То, что он прав в последнем из этих утверждений, я считаю весьма вероятным. Перед лицом общепринятой догмы о том, что Акт парламента может сделать что угодно, глупо ожидать, что Парламент будет сдержан этическими соображениями от нарушения договоров и санкционирования нарушения договоров. Когда мы видим, что эта догма привычно применяется до такой степени, что попираются государственные гарантии (как в случае с теми, кто приобрел землю по Ирландскому закону об обремененных имениях, или как в случае с соглашениями, первоначально заключенными с компаниями о предоставлении им определенных полномочий при определенных условиях), было бы абсурдно полагать, что какое-либо нежное отношение к требованиям несогласных владельцев удержит правящий орган от аннулирования понимания, при котором акционеры согласились сотрудничать. Люди должны быть гораздо более добросовестными, чем они есть, прежде чем какая-либо такая проверка станет эффективной.

На другое возражение — что такое ограничение повлечет за собой невыполнимую сложность — я полностью возражаю. То, что его последствия были бы неловкими при нашей нынешней форме железнодорожного управления, может быть правдой; но также верно и то, что если бы на таком ограничении настаивали, возникла бы другая и лучшая форма железнодорожного управления. Это, вероятно, будет сочтено необоснованным утверждением. Тем не менее я делаю его с некоторой уверенностью, поскольку форма управления, к которой я обращаюсь, — это та, которая в другом обличье предполагалась, когда железные дороги были первоначально санкционированы. Для тех, чье единственное представление о способе осуществления железнодорожного трафика получено из их ежедневных наблюдений, это будет непонятным утверждением; но те, кто помнит, как железные дороги первоначально предназначались для использования, будут знать, что я имею в виду.

Новые схемы всегда более или менее формируются старыми привычками. В то время, когда были санкционированы первые железные дороги, опыт, который люди имели в передвижении на дилижансах по шоссейным дорогам, влиял различными способами на структуры новых приспособлений и характеры новых договоренностей. Ширина железнодорожной колеи была определена шириной между колесами дилижанса. Ранние вагоны первого класса были сделаны похожими на центральные части трех соединенных вместе дилижансов: сохраняя их выпуклые панели и изогнутые контуры, и часто имея на центральном из них слова «Tria juncta in uno». Внутренняя часть вагона первого класса была оборудована так, чтобы напоминать внутреннюю часть дилижанса; и первоначальный вагон второго класса, имевший голые деревянные сиденья, над которыми на вертикальных железных стержнях поддерживалась крыша, позволявшая ветру и дождю продувать из стороны в сторону, был спроектирован так, чтобы быть едва ли более удобным, чем внешняя часть дилижанса. В течение нескольких лет кондуктор имел сиденье снаружи, в конце вагона, как на дилижансе; и в течение многих лет багаж, покрытый брезентом, размещался на крышах вагонов, как на внешних сторонах дилижансов. Еще раз, конторы по бронированию мест были поначалу похожи на конторы по бронированию мест для дилижансов — места, где пассажиры вписывали свои имена, чтобы закрепить места. Как бы этот факт сейчас ни осознавался, это родство идей распространялось на предполагаемые договоренности о работе. Люди думали, что трафик на железных дорогах может осуществляться таким же образом, как трафик на шоссейных дорогах. Предполагалось, что на линиях рельсов, где проезд транспортных средств, идущих в одном направлении, непрактичен, система, которой следуют, может быть похожа на ту, что используется на шоссейных дорогах, где транспортные средства могут проезжать и обгонять в любом направлении и присоединяться к потоку или покидать его по желанию. Просит ли читатель доказательства этого? Доказательство заключается в факте, хорошо известном тем, кто был взрослым в ранние дни железных дорог, что в офисе или зале ожидания каждой железнодорожной станции была прикреплена таблица пошлин, подобная той, что была прикреплена у каждого платного шлагбаума; но в этом случае указывающая ставку, взимаемую за милю за все перевозимые вещи — пассажиров, лошадей, скот, товары и т. д. Эта таблица пошлин подразумевала, что в пределах власти других, помимо компании, было запускать транспортные средства по линии компании и платить им по таким-то и таким-то ставкам за привилегию делать это — привилегия, которая, насколько мне известно, никогда не использовалась по той достаточной причине, что было бы невозможно вести бизнес среди путаницы, которая возникла бы в результате.

Но хотя эта договоренность в подразумеваемой форме была бы непрактичной, она предвосхищает договоренность, которая была бы практичной; и ту, которая выросла бы, если бы каждая железнодорожная компания была ограничена начинанием, указанным в ее учредительном акте. После опыта неэффективного сотрудничества, когда так много независимых органов, владеющих ветками и расширениями, должны были согласовывать свои услуги поездов и т. д., по всей вероятности, были бы сформированы то, что мы можем назвать эксплуатирующими компаниями или трафиковыми компаниями, отдельными от первоначальных железнодорожных компаний. Каждая из них предложила бы компаниям, владеющим различными магистральными линиями, расширениями и ветками в пределах какого-то большого района, удобно разграниченного, взять на себя работу их различных линий: либо беря их по отдельности в аренду, либо соглашаясь давать определенную долю чистых доходов, ежегодно получаемых, либо соглашаясь платить определенные пошлины за пассажиров и товары. При такой договоренности первоначальные компании, находясь в положении домовладельцев, имели бы своим главным делом поддерживать насыпи, выемки, мосты, постоянный путь, станции и т. д. в рабочем состоянии; в то время как эксплуатирующие компании, находясь в положении арендаторов, но владея подвижным составом, имели бы своим делом вести пассажирский и товарный трафик по всей территории, с полномочиями организовывать работу различных подразделений системы гармоничным образом. Ясно, что если есть преимущество в разделении труда в других случаях, было бы преимущество и в этом случае. Стационарные сооружения, составляющие каждую из этих взаимосвязанных железных дорог, поддерживались бы в более совершенном ремонте, если бы их сохранение было исключительным делом компаний, владеющих ими; в то время как эксплуатирующие компании, не имея ничего, кроме поддержания в порядке своего подвижного состава и управления услугами поездов и т. д., делали бы это более удовлетворительно.

Дальнейшая причина верить, что были бы достигнуты лучшие результаты, чем достигаются сейчас, заключается в том, что при таких обстоятельствах не было бы поглощения времени директоров ведением железнодорожных войн и получением новых актов парламента — бизнес, который при существующей системе в основном занимал внимание советов.

Обеспечение соблюдения справедливых договоренностей часто чревато непредвиденными выгодами; и, кажется, есть основания думать, что непредвиденные выгоды возникли бы и в этом случае.

МОРАЛЬ ТОРГОВЛИ.

{113}

[Впервые опубликовано в «Вестминстерском обозрении» за апрель 1859 года.]

Мы не собираемся повторять под вышеуказанным заголовком часто рассказываемую историю о фальсификациях: хотя, если бы нашей целью было заняться этой знакомой темой, нет недостатка в свежих материалах. Скорее, это менее наблюдаемые и менее известные нечестности торговли, на которые мы хотели бы здесь обратить внимание. Тот же недостаток добросовестности, который проявляется в смешивании крахмала с какао, в разбавлении масла салом, в окрашивании кондитерских изделий хроматом свинца и арсенитом меди, должен, конечно, проявляться в более скрытых формах; и они почти, если не совсем, столь же многочисленны и столь же вредны.

Неправда, как многие полагают, что только низшие классы коммерческого мира виновны в мошеннических сделках. Те, кто выше их, в значительной степени заслуживают порицания. В среднем люди, которые торгуют тюками и тоннами, мало чем отличаются в морали от людей, которые торгуют ярдами и фунтами. Незаконные практики всех форм и оттенков, от простительного обмана до почти прямого воровства, могут быть приписаны высшим слоям нашего коммерческого мира. Бесчисленные трюки, ложь, совершаемая или произносимая, тщательно разработанные мошенничества распространены: многие из них установлены как «обычаи торговли»; более того, не только установлены, но и защищены.

Оставляя, следовательно, в стороне многократно порицаемых лавочников, о чьих правонарушениях большинство людей что-то знает, давайте обратим наше внимание на правонарушения классов, стоящих выше их в торговой шкале.

Бизнес оптовых домов — по крайней мере, в торговле одеждой — в основном управляется классом людей, называемых «покупателями». Каждое оптовое учреждение обычно делится на несколько отделов; и во главе каждого отдела ставится один из этих функционеров. Покупатель — это частично независимый субторговец. В начале года он дебетуется определенной долей капитала своих работодателей. С этим капиталом он торгует. У производителей он заказывает для своего отдела такие товары, которые, по его мнению, найдут рынок; и для товаров, таким образом купленных, он получает как можно больший сбыт среди розничных торговцев своей связи. Счета показывают в конце года, какая прибыль была получена на капитал, над которым он имеет контроль; и, в зависимости от результата, его наем продолжается — возможно, с увеличенной зарплатой — или он увольняется.

При таких обстоятельствах взяточничество вряд ли можно было бы ожидать. Тем не менее мы узнаем из неоспоримого авторитета, что покупатели привычно дают взятки и берут взятки. Дарение подарков как средство получения клиентуры является установленной практикой между ними и всеми, с кем они имеют дело. Свои связи среди розничных торговцев они расширяют угощениями и услугами; и сами они находятся под влиянием в своих покупках подобными средствами. Можно было бы предположить, что личный интерес в обоих случаях отрицал бы это. Но, по-видимому, никакого очень очевидного жертвования не происходит от поддавания таким влияниям. Когда, как обычно бывает, есть много производителей, производящих товары одинакового качества по одинаковым ценам, или много покупателей, между чьими товарами и чьими условиями мало места для выбора, не существует мотива покупать у одного, а не у другого; и тогда искушение взять какой-то немедленный бонус склоняет чашу весов. Какова бы ни была причина, однако, факт засвидетельствован нам одинаково в Лондоне и провинциях. Производителями покупатели роскошно развлекаются днями напролет и снабжаются в течение всего года корзинами дичи, индейками, дюжинами вина и т. д.: более того, они получают фактические денежные взятки; иногда, как мы слышим от производителя, в виде банкнот, но чаще в виде скидок с сумм их покупок. Крайняя распространенность — всеобщность, можно сказать, — этой системы доказана свидетельством одного, кто, будучи отвращен этим, находит себя неразрывно запутанным в ней. Он признался нам, что все его сделки были таким образом запятнаны. «Каждый из покупателей, с которыми я имею дело», — сказал он, — «ожидает случайный бонус в той или иной форме. Некоторые требуют, чтобы взятка была завернута; а некоторые берут ее без маскировки. На предложение денег этот отвечает — «О, я не люблю такие вещи», но, тем не менее, не возражает против денежного эквивалента; в то время как мой друг такой-то, который обещает принести мне большую торговлю в этом сезоне, будет, я очень хорошо знаю, искать один процент скидки наличными. Этого нельзя избежать. Я мог бы назвать несколько покупателей, которые смотрят на меня косо и никогда не будут осматривать мои товары; и я не сомневаюсь в причине — я не купил их покровительство». И затем наш информатор обратился к другому из торговли, который согласился с утверждением, что в Лондоне их бизнес не мог быть сделан на других условиях. Настолько жадными становятся некоторые из этих покупателей, что их чаевые поглощают большую часть прибыли и делают вопрос о том, стоит ли продолжать дело с ними. Далее, как намекалось выше, следует подобная история сделок между покупателями и розничными торговцами — взяткополучатели теперь являются взяткодателями. Один из тех, о ком говорилось выше как о привычно ожидающих вознаграждения, сказал дающему их, чье свидетельство мы только что повторили: — «Я потратил фунты и фунты на —— (называя крупного портного), и теперь я думаю, что я склонил его на свою сторону». К какому признанию этот покупатель добавил жалобу, что его дом не делал ему никаких выплат за суммы, таким образом потраченные.

Под покупателем, который имеет абсолютный контроль над своим собственным отделом в оптовом доме, приходят несколько помощников, которые ведут бизнес с розничными торговцами; во многом так же, как помощники розничного торговца ведут бизнес с широкой публикой. Эти помощники высшего класса, работающие под тем же давлением, что и низшие, столь же беспринципны. Подверженные немедленному увольнению, как они есть, за неудачу в продаже; получающие более высокие должности, как они делают, пропорционально количеству товаров, которые они сбывают по прибыльным ставкам; и обнаруживающие, что никаких возражений не делается против любых нечестных уловок, которые они используют, а скорее, что они аплодируются за них; эти молодые люди демонстрируют едва ли верифицируемую деморализацию. Как мы узнаем от тех, кто был из них, их двуличность непрерывна — они говорят почти непрерывную ложь; и их трюки варьируются от самых простых до самых макиавеллиевских. Возьмите несколько образцов. При работе с розничным торговцем привычной практикой является помнить характер его бизнеса; и вводить его в заблуждение относительно товаров, о которых он имеет наименьший опыт. Если его магазин находится в районе, где продажи в основном состоят из низкокачественных товаров (факт, установленный от путешественника), делается вывод, что, имея сравнительно небольшой спрос на товары высшего качества, он является плохим судьей о них; и преимущество берется из его невежества. Опять же, обычно намеренно представлять образцы тканей, шелков и т. д. в таком порядке, чтобы дисквалифицировать восприятие. Как при дегустации различных продуктов или вин небо отключается чем-то сильно приправленным от оценки более тонкого вкуса другой вещи, принятой впоследствии; так и с другими органами чувств, временная инвалидность следует за чрезмерной стимуляцией. Это верно не только с глазами при суждении о цветах, но также, как нам говорит тот, кто был в торговле, это верно с пальцами при суждении о текстурах; и хитрые продавцы имеют привычку таким образом частично парализовать восприятие клиентов, а затем продавать второсортные товары как первосортные. Другой распространенный маневр — это создание ложного убеждения в дешевизне. Предположим, портной закупает запас широких тканей. Ему предлагают сделку. Три куска положены перед ним — два хорошего качества, по, возможно, 14 шиллингов за ярд; и один гораздо низшего качества, по 8 шиллингов за ярд. Эти куски были намеренно немного помяты и измяты, чтобы дать кажущуюся причину для притворной жертвы на них. И портному затем говорят, что он может иметь эти номинально поврежденные ткани как «рабочую партию», по 12 шиллингов за ярд. Введенный в заблуждение внешним видом в веру в заявленную жертву; впечатленный, более того, фактом, что два из кусков действительно стоят значительно больше, чем запрошенная цена; и недостаточно принимая во внимание, что большая неполноценность третьего просто уравновешивает это; портной, вероятно, покупает; и он уходит с комфортным убеждением, что он сделал специально выгодную покупку, когда он на самом деле заплатил полную цену за каждый ярд. Еще более тонкий трюк был описан нам тем, кто сам использовал его, когда был занят в одном из этих оптовых домов, — трюк настолько успешный, что его часто посылали продавать клиентам, которых никто другой из помощников не мог склонить к покупке, и которые всегда впоследствии покупали только у него. Его политика заключалась в том, чтобы казаться чрезвычайно простым и честным, и, во время первых нескольких покупок, демонстрировать свою честность, указывая на дефекты в вещах, которые он продавал; а затем, получив доверие клиента, он приступал к тому, чтобы подсунуть ему низкокачественные товары по высшим ценам. Это несколько из различных маневров в постоянной практике. Конечно, есть бегущее сопровождение лжи, произносимой так же, как и совершаемой. От помощника ожидается, что он скажет все, что нужно для совершения продажи. «Любой дурак может продать то, что нужно», — сказал мастер, упрекая продавца за то, что он не убедил клиента купить что-то совсем не похожее на то, что он просил. И беспринципная лживость, таким образом требуемая работодателями и поощряемая примером, растет до высоты порочности, которая была описана нам словами, слишком сильными, чтобы их повторять. Наш информатор был вынужден отказаться от своей должности в одном из этих учреждений, потому что он не мог опуститься до требуемой глубины деградации. «Вы не лжете так, как будто верите в то, что говорите», — заметил один из его коллег-помощников. И это было произнесено как упрек!

Поскольку те подчиненные, у которых меньше всего угрызений совести, добиваются наибольшего успеха, быстрее получают повышение до более оплачиваемых должностей и, следовательно, имеют больше шансов основать собственное дело, можно сделать вывод, что моральный облик руководителей этих предприятий во многом соответствует моральному облику их сотрудников. Обычная недобросовестная практика оптовых фирм подтверждает этот вывод. Как мы только что видели, не только помощники находятся под давлением, вынуждающим их обманывать покупателей относительно качества приобретаемых товаров, но и сами покупатели оказываются обманутыми относительно количества; причем это происходит не из-за случайной несанкционированной уловки, а благодаря организованной системе, за которую несет ответственность сама фирма. Общая практика заключается в том, чтобы изготавливать товары или заказывать их изготовление в отрезах, которые короче, чем заявлено. Кусок ситца номинальной длиной тридцать шесть ярдов никогда не превышает тридцати одного ярда — и во всей торговле принято считать, что он имеет именно такую длину. И те долго накапливавшиеся правонарушения, на которые указывает этот обычай — последовательные сокращения длины, каждое из которых вводилось каким-нибудь мастером нечестности, а затем копировалось его конкурентами, — теперь ежедневно доводятся до еще больших масштабов везде, где их вряд ли немедленно обнаружат. Товары, продаваемые в небольших связках, узлах, пакетах или в таких формах, которые исключают измерение в момент продажи, обычно имеют недостаточный вес или объем. Шелковые шнурки, называемые «шесть четвертей», или пятьдесят четыре дюйма, на самом деле составляют четыре четверти, или тридцать шесть дюймов. Тесьма изначально продавалась гроссами, содержащими двенадцать узлов по двенадцать ярдов каждый; но эти двенадцати-ярдовые узлы теперь нарезаются любой длины, от восьми ярдов до пяти и даже меньше — при обычной длине в шесть ярдов. Иными словами, 144 ярда, которые когда-то содержал гросс, в некоторых случаях сократились до 60 ярдов. Этот обман практикуется как в отношении ширины, так и в отношении длины. Французская хлопчатобумажная тесьма, например (французская только по названию), производится разной ширины, которая соответственно маркируется 5, 7, 9, 11 и т. д.: каждая цифра указывает на количество нитей хлопка, которое включает в себя эта ширина, или, вернее, должна включать, но не включает. Ибо те, которые должны быть помечены 5, помечены 7; а те, которые должны быть помечены 7, помечены 9: из трех образцов от разных фирм, показанных нам нашим информатором, только один содержал заявленное количество нитей. Бахрома, опять же, продаваемая намотанной на картон, часто оказывается шириной в два дюйма на конце, открытом для обозрения, но сужается до одного дюйма на конце, прилегающем к картону; или, возможно, первые двадцать ярдов будут хорошими, а все остальное, скрытое под ними, будет плохим. Эти мошенничества совершаются беззастенчиво и как нечто само собой разумеющееся в бизнесе. Мы сами читали в книге заказов агента подробности заказа, в котором указывались фактическая длина, до которой должны быть нарезаны изделия, и гораздо большая длина, которую следовало указать на этикетках. И нам рассказывал один производитель, от которого требовали нарезать тесьму кусками по пятнадцать ярдов и снабдить их этикетками «гарантировано 18 ярдов», что, когда он не снабжал их ложными этикетками, товар возвращали ему обратно; и что единственная уступка, которой он мог добиться, — это разрешение отправлять товар без этикеток.

Не следует полагать, что в своих сделках с производителями эти оптовые фирмы придерживаются морального кодекса, сильно отличающегося от того, который регулирует их отношения с розничными торговцами. Факты доказывают, что он во многом такой же. Покупатель, например (который единолично осуществляет закупки оптовой фирмы у производителей), нередко берет у первоклассного изготовителя небольшую партию какой-либо новой ткани, на разработку образца которой было потрачено много времени и денег; и эту ткань с новым рисунком он передает другому изготовителю, чтобы тот скопировал ее в больших количествах. Некоторые покупатели, опять же, дают свои заказы устно, чтобы иметь возможность впоследствии отказаться от них, если пожелают; и в одном случае, рассказанном нам, когда производитель, которого таким образом обманули, пожелал в следующий раз обезопасить себя, получив подпись покупателя под своим заказом, ему в этом отказали. За другие несправедливые действия оптовых фирм, полагаем, несут ответственность главы этих заведений. Мелкие производители, работающие с недостаточным капиталом и в периоды спада не имеющие средств для выполнения своих обязательств, часто вынуждены становиться зависимыми от оптовых фирм, с которыми они имеют дело; и тогда ими жестоко пользуются. Тот, кто таким образом связал себя, должен либо продать накопленный запас с большой потерей — на тридцать-сорок процентов ниже его стоимости, — либо заложить его; и когда оптовая фирма становится залогодержателем, у производителя почти нет шансов на спасение. Он вынужден работать на условиях оптового торговца; и крах почти наверняка следует за этим. Особенно это касается бизнеса по производству шелкового трикотажа. Как сказал нам один из крупных торговцев шелковым трикотажем, наблюдавший разорение многих своих мелких собратьев: «Их могут пощадить на время, как кошка щадит мышь; но в конце концов их обязательно съедят». И мы тем более склонны верить этому утверждению, поскольку обнаружили, что подобная политика проводится некоторыми провинциальными кожевниками в их сделках с мелкими сапожниками, а также торговцами хмелем и солодовниками в их сделках с мелкими владельцами пабов. Мы читали, что в Индостане райяты, когда урожай не удается, занимают у евреев деньги на покупку семян; и, попав в их когти, обречены. Похоже, что наш коммерческий мир может предоставить параллели.

О другом классе оптовых торговцев — тех, кто снабжает бакалейщиков иностранными и колониальными продуктами, — мы можем сказать, что, хотя в силу характера их бизнеса их недобросовестные действия менее многочисленны и разнообразны, а также менее вопиющи, они носят тот же отпечаток, что и вышеупомянутые. Если не предполагать, что сахар и специи являются моральными антисептиками в такой же степени, как и физическими, следует ожидать, что оптовые торговцы ими будут преступать закон так же, как и другие оптовые торговцы, в тех направлениях, где возможности для этого наибольшие. И правда в том, что как в качестве, так и в количестве продаваемых товаров они пользуются преимуществом перед розничными торговцами. Описания, которые они дают своим товарам, обычно являются искажениями. Образцы, рассылаемые их клиентам, характеризуются как первоклассные, когда они на самом деле второсортные. От коммивояжеров ожидается, что они будут подтверждать эти неверные утверждения; и если у бакалейщика нет достаточной проницательности и обширных знаний, он в той или иной степени оказывается обманутым. В некоторых случаях, действительно, никакое мастерство его не спасет. Существуют мошенничества, которые мало-помалу превратились в торговые обычаи, с которыми розничный торговец должен мириться. При покупке сахара, например, его обманывают как в отношении качества, так и в отношении веса. История этой нечестности такова. Первоначально тара, допускаемая купцом на каждый бочонок, составляла 14 процентов от веса брутто. Фактический вес древесины, из которой был сделан бочонок, составлял в то время около 12 процентов от веса брутто. И таким образом, торговая скидка оставляла покупателю прибыль в 2 процента. Постепенно, однако, бочонок становился толще и тяжелее; пока теперь, вместо того чтобы составлять 12 процентов от веса брутто, он составляет 17 процентов. Поскольку скидка в 14 процентов сохраняется, результат заключается в том, что розничный бакалейщик теряет 3 процента: в размере 3 процентов он покупает дерево вместо сахара. В качестве сахара его вводят в заблуждение практикой предоставления образца из лучшей части бочонка. Во время перевозки с Ямайки или из других мест содержимое бочонка подвергается медленному стеканию. Патока, которая в той или иной степени всегда присутствует, просачивается из самой верхней части массы сахара в самую нижнюю; и эта самая нижняя часть, технически известная как «осадок» (foots), имеет более темный цвет и меньшую ценность. Количество его, содержащееся в бочонке, сильно варьируется; и розничный торговец, получая ложный образец, должен угадать, каково может быть количество «осадка»; и, к своему ущербу, часто недооценивает его. Как видно из следующего письма, скопированного из «Public Ledger» за 20 октября 1858 года, эти обиды, даже более серьезные, чем мы их представили, сейчас вызывают волнения.

«Мы предъявляем претензию на 2 фунта 1 шиллинг 3 пенса; оптовый бакалейщик говорит нам, что возмещения не будет.

“To the Retail Grocers of the United Kingdom.

“Gentlemen,—The time has arrived for the trade at once to make a move
for the revision of tares on all raw sugars. Facts prove the evil of the
present system to be greatly on the increase. We submit a case as under,
and only one out of twenty. On the 30th August, 1858, we bought 3 hogsheads
of Barbados, mark

TG

K

«Существует еще одно зло, с которым приходится бороться розничному бакалейщику, — это способ взятия проб сахара-сырца: осадок исключается из образцов купцов. Факты докажут, что в тысячах бочонков с Барбадоса в этом сезоне содержится в среднем по 5 центнеров осадка в каждом; мы выгрузили некоторые с 10 центнерами, которые по меньшей мере на 5 шиллингов за центнер дешевле образца, и в этих случаях нам снова говорят, что возмещения не будет.

«Эти две причины доводят сотни трудолюбивых людей до разорения и доведут еще сотни, если торговля не возьмется за это, и мы умоляем их объединиться для достижения столь важного пересмотра.

«Уокер и Стейнс».

“We are, Gentlemen, your obedient servants,

«Бирмингем, 19 октября 1858 г.».

6 Злоупотребления, описанные в этом письме, теперь, как мы полагаем, устранены.

Остается добавить еще один, более тонкий метод обмана. Это практика сахарных рафинеров засыпать влажный, колотый сахар в высушенные бочки. За то время, которое проходит до того, как одна из этих бочек будет открыта розничным торговцем, высушенная древесина впитывает излишек воды из сахара; который таким образом снова приводится в хорошее состояние. Когда розничный торговец, обнаружив, что бочка весит гораздо больше, чем было допущено в качестве тары оптовым торговцем, жалуется ему на этот излишек, ответ гласит: «Пришлите ее нам, и мы высушим ее и взвесим, как принято в торговле».

Не вдаваясь в дальнейшие подробности этих недобросовестных действий, из которых вышеприведенные примеры, пожалуй, самые худшие, мы обратим внимание только на один момент в сделках этих крупных фирм — составление торговых циркуляров. У многих оптовых торговцев есть привычка рассылать своим клиентам периодические отчеты о прошлых сделках, текущем состоянии и перспективах рынков. Служа взаимным контролем, эти документы не позволяют им слишком сильно отклоняться от истины. Но вряд ли стоит ожидать, что они будут вполне честными. Те, кто их выпускает, будучи в большинстве случаев заинтересованными в ценах на товары, упомянутые в их циркулярах, руководствуются своими интересами в тех представлениях, которые они делают относительно вероятностей будущего. Дальновидные розничные торговцы остерегаются этого. Один крупный провинциальный бакалейщик, который досконально знает свое дело, сказал нам: «Как правило, я бросаю торговые циркуляры в огонь». И что эта оценка их достоверности не является необоснованной, мы заключаем из выражений тех, кто занят в других видах бизнеса. От двух торговцев кожей, одного в провинции и одного в Лондоне, мы слышали ту же жалобу на циркуляры, публикуемые фирмами в их торговле, что они вводят в заблуждение. Не то чтобы они излагали неправду; но они производят ложные впечатления, опуская факты, которые они должны были бы изложить.

Иллюстрируя мораль производителей, мы ограничимся одним классом — теми, кто работает с шелком. И самым удобным методом упорядочения фактов будет проследить за шелком на различных этапах его обработки; от состояния, в котором он импортируется, до состояния, когда он готов для потребителя.

Тюки шелка-сырца из-за границы — нередко утяжеленные мусором, камнями или рулонами китайских медных монет, к убытку покупателя — распродаются с аукциона. Закупки от имени торговцев шелком осуществляются «присяжными брокерами»; и правило заключается в том, что эти присяжные брокеры должны ограничиваться своими функциями агентов. От одного производителя шелка, однако, мы узнаем, что их обычно считают самими спекулянтами шелком, либо напрямую, либо через посредников; и что, будучи таким образом лично заинтересованными в ценах, они становятся несостоятельными как агенты. Мы приводим это, однако, просто как преобладающее мнение, за истинность которого мы не ручаемся.

Шелк, купленный лондонским торговцем, он отправляет в производственные районы для «кручения»; то есть для превращения в нить, пригодную для ткачества. В установленной форме сделки между торговцем шелком и шелкокрутильщиком мы имеем странный пример организованного и признанного обмана; который, по-видимому, вырос из контроля над предыдущим обманом. Кручение шелка неизбежно сопровождается некоторыми отходами из-за оборванных концов, узлов и волокон, слишком слабых для намотки. Эти отходы варьируются в разных видах шелка от 3 до 20 процентов: средний показатель составляет около 5 процентов. Поскольку процент отходов так изменчив, очевидно, что при отсутствии ограничений недобросовестный шелкокрутильщик мог бы изъять часть шелка; и, возвращая остальное торговцу, мог бы сослаться на то, что значительное уменьшение веса произошло из-за большого количества потерь в процессе кручения. Отсюда возникла система, называемая «работа по себестоимости», которая требует, чтобы крутильщик возвращал торговцу тот же вес шелка, который он получает: значение этой фразы, полагаем, заключается в том, что любые отходы, которые делает крутильщик, должны быть за его собственный счет. Теперь, поскольку невозможно крутить шелк без некоторых отходов — по крайней мере 3 процента, а обычно 5 процентов, — это соглашение требует обмана; если, конечно, можно назвать обманом то, что молчаливо понимается всеми заинтересованными сторонами. Шелк должен быть утяжелен. Столько, сколько теряется при кручении, должно быть восполнено каким-то введенным посторонним веществом. Мыло широко используется для этого. В небольшом количестве мыло необходимо для облегчения движения нитей в процессе производства; и количество его легко увеличить. Сахар также используется. И тем или иным способом нити заставляют поглощать достаточно вещества, чтобы получить желаемый вес. Этой системе вынуждены подчиняться все шелкокрутильщики; и некоторые из них доводят ее до больших масштабов, как средство скрыть либо небрежность, либо что-то похуже.

Следующий этап, через который проходит шелк, — это крашение. Здесь тоже злоупотребления стали хроническими и всеобщими. В прежние времена, как мы узнаем от производителя лент, утяжеление водой было главным нечестным приемом. Тюки, возвращенные от красильщика, если не были явно влажными, все же содержали достаточно влаги, чтобы компенсировать часть шелка, который был удержан; и приходилось принимать меры предосторожности, чтобы избежать убытков, связанных с этим. С тех пор, однако, возник метод обмана, который оставляет это далеко позади — использование тяжелых красителей. Следующие подробности были предоставлены нам шелкокрутильщиком. Сейчас, говорит он, прошло около тридцати пяти лет с тех пор, как этот метод был начат. До того времени шелк терял значительную часть своего веса в медном котле. Конечное волокно шелка покрыто, при выходе из прядильной железы шелкопряда, пленкой лака, которая растворяется в кипящей воде. При крашении, следовательно, эта пленка, составляющая 25 процентов от общего веса шелка, растворяется; и шелк становится настолько легче. Так что изначально на каждые шестнадцать унций шелка, отправленных красильщику, возвращалось только двенадцать унций. Постепенно, однако, благодаря использованию тяжелых красителей, этот результат был обращен вспять. Шелк теперь прибавляет в весе; и иногда в едва ли не невероятных масштабах. В соответствии с требованием, шелк возвращается от красильщика любого веса, от двенадцати унций на фунт до сорока унций на фунт. Исходный фунт шелка, вместо того чтобы потерять четыре унции, как это было бы естественно, на самом деле, когда используются определенные черные красители, заставляют прибавить целых двадцать четыре унции! Вместо того чтобы быть на 25 процентов легче, он возвращается на 150 процентов тяжелее — утяжеляется на 175 процентов постороннего вещества! Теперь, поскольку на этом этапе его производства сделки с шелком осуществляются по весу, очевидно, что во внедрении и развитии этой системы мы имеем долгую историю мошенничеств. В настоящее время все в торговле знают об этом и остерегаются этого. Подобно другим видам фальсификации, став общепринятой и повсеместной, она перестала быть прибыльной для кого-либо. Но она все еще служит для обозначения морали тех, кто в этом замешан.

Крученый и крашеный шелк переходит в руки ткача; и здесь мы снова сталкиваемся с нечестностью. Производители узорчатого шелка грешат против своих собратьев, крадя их узоры. Законы, которые были признаны необходимыми для предотвращения этого вида пиратства, показывают, что оно приняло большие масштабы. Даже сейчас это не предотвращено. Тот, кто сам пострадал от этого, говорит нам, что производители все еще получают чужие дизайны, подкупая рабочих. В своих сделках с «покупателями» тоже некоторые производители прибегают к обману: возможно, искушаемые желанием компенсировать себе тяжелый налог, уплачиваемый при угощении и т. д. Товары, которые уже были просмотрены и отвергнуты другими покупателями, представляются последующему с искусно придуманной видимостью секретности, сопровождаемой заверениями, что эти товары были специально прибережены для его осмотра: маневр, на который иногда попадается неосторожный человек. Что процесс производства имеет свои иллюзии, едва ли стоит говорить. В ленточной торговле, например, существует практика, называемая «top-ending»; то есть делать первые три ярда хорошими, а остальное (которое закрыто, когда свернуто) — плохого или рыхлого плетения — 80 «уточных нитей» на дюйм вместо 108. А затем наступает выпуск имитаций, сделанных из низкокачественных материалов — текстильных фальсификаций, как мы можем их назвать. Эта практика обесценивания, не случайная, а устоявшаяся, доводится до удивительных масштабов и с удивительной быстротой. Какая-нибудь новая ткань, сначала продаваемая по 7 шиллингов 6 пенсов за ярд, вытесняется последовательными подделками; пока через восемнадцать месяцев подобие ее не продается по 4 шиллинга 3 пенса за ярд. Более того, происходят еще большие обесценивания качества и цены — от 10 шиллингов до 3 шиллингов и даже 2 шиллингов за ярд. Пока, наконец, плохое качество этих поддельных тканей не становится настолько заметным, что они становятся неходовыми; и наступает реакция, заканчивающаяся либо повторным введением оригинальной ткани, либо производством какой-нибудь новинки, чтобы заменить ее.

Среди наших заметок о недобросовестных действиях в торговле, розничной, оптовой и производственной, у нас есть много других, которые должны быть пропущены. Мы не можем здесь подробно останавливаться на не такой уж редкой уловке использования фальшивых торговых марок; или имитации оберток другого производителя. Мы должны ограничиться простым упоминанием действий, казалось бы, респектабельных фирм, которые покупают товары, заведомо полученные нечестным путем. И мы вынуждены воздержаться от детализации определенных устоявшихся соглашений, существующих под прикрытием высочайшей респектабельности, которые, по-видимому, призваны способствовать этим гнусным сделкам. Мошенничества, которые мы подробно описали, — лишь образцы положения дел, на описание которого в полном объеме потребовался бы целый том.

Дальнейшие примеры торговой аморальности, которые здесь кажется желательным привести, — это те, которые несут в себе определенное оправдание: показывая, как незаметно и почти непреодолимо люди втягиваются в порочные практики. Всегда, без сомнения, какой-нибудь совершенно бессовестный торговец первым вводит новую форму мошенничества. Вскоре за ним следуют другие, которые носят свои моральные кодексы лишь поверхностно. Более честные торговцы постоянно искушаются принять это сомнительное устройство, которое принимают окружающие их. Чем больше число тех, кто уступает, и чем привычнее становится это устройство, тем труднее остальным противостоять ему. Давление конкуренции на них становится все более суровым. Им приходится вести неравную борьбу: будучи лишенными одного из источников прибыли, которыми обладают их антагонисты. И они, наконец, почти вынуждены следовать примеру остальных. Возьмем, к примеру, то, что произошло в торговле свечами. Как всем известно, более обычные виды свечей продаются связками, которые должны весить по фунту каждая. Первоначально номинальный вес соответствовал реальному весу. Но в настоящее время вес обычно меньше на величину, варьирующуюся от половины унции до двух унций — иногда обесценивается на 12 1/2 процентов. Если теперь честный свечник предлагает снабжать розничного торговца, скажем, по шесть шиллингов за дюжину фунтов, ответ, который он получает, таков: «О, мы получаем их по пять и восемь пенсов». «Но мои, — отвечает свечник, — полного веса; в то время как те, что вы покупаете по пять и восемь пенсов, — нет». «Какое мне до этого дело? — возражает розничный торговец. — Фунт свечей — это фунт свечей: мои покупатели покупают их связками и не узнают разницы между вашими и другими». И честный свечник, повсюду встречая этот аргумент, обнаруживает, что он должен либо делать свои связки недостаточного веса, либо бросать бизнес. Возьмем другой случай, который, как и предыдущий, мы знаем прямо из уст того, кто был вынужден уступить. Это случай производителя эластичной тесьмы, которая сейчас широко используется при изготовлении ботинок и т. д. От лондонской фирмы, с которой он много имел дело, этот производитель недавно получил образец тесьмы, произведенной кем-то другим, сопровождаемый вопросом: «Можете ли вы сделать нам это по —— за ярд?» (называя цену ниже той, по которой он поставлял их раньше); и намекая, что если он не может этого сделать, они должны пойти в другое место. Разобрав образец (который он показал нам), этот производитель обнаружил, что некоторые из нитей, которые должны были быть из шелка, были из хлопка. Указав на этот факт тем, кто прислал ему образец, он ответил, что, если он сделает подобную замену, он сможет предоставить ткань по названной цене; и результат был таков, что в конечном итоге он действительно предоставил ее таким образом. Он видел, что если он не сделает этого, он должен потерять значительную часть своей торговли. Он видел далее, что если он не уступит сразу, он должен будет уступить в конце концов; ибо другие производители эластичной тесьмы один за другим возьмутся производить эту фальсифицированную ткань по соответственно сниженным ценам; и что когда в конце концов он останется один, продавая внешне похожий товар по более высокой цене, его бизнес покинет его. У нас есть все основания полагать, что этот производитель — человек тонкой моральной натуры, как щедрый, так и честный; и все же здесь мы видим его вынужденным, в некотором смысле, вовлечь себя в один из этих процессов порчи. Это поразительное утверждение, но оно не менее верно, что те, кто сопротивляется этим коррупциям, часто делают это с риском банкротства; иногда с уверенностью в банкротстве. Мы не говорим это просто как очевидный вывод из условий, описанных выше. Мы говорим это на основании примеров, которые были нам даны. От человека, воспитанного в его доме, мы получили историю драпировщика, который, принеся свою совесть в свой магазин, отказался совершать текущие мошенничества в торговле. Он не хотел представлять свои товары как более высокого качества, чем они были на самом деле; он не хотел говорить, что узоры только что вышли, когда они были выпущены в предыдущем сезоне; он не хотел гарантировать, что цвета, которые, как он знал, были нестойкими, будут хорошо стираться. Воздерживаясь от этих и подобных недобросовестных действий своих конкурентов; и, как следствие, ежедневно не продавая различные товары, которые его конкуренты продали бы силой лжи; его бизнес был настолько нерентабельным, что он дважды становился банкротом. И, по мнению нашего информатора, он причинил больше зла другим своими банкротствами, чем сделал бы, совершая обычные торговые нечестности. Видите, тогда, насколько сложным становится вопрос; и как трудно оценить преступность торговца. Часто — вообще говоря — он должен выбирать между двумя неправдами. Он пытался вести свой бизнес со строгой честностью. Он не продавал ничего, кроме подлинных товаров, и давал полную меру. Другие в том же бизнесе фальсифицируют или иным образом вводят в заблуждение и поэтому способны продавать дешевле его. Его клиенты, не оценивая должным образом превосходство в качестве или количестве его товаров и привлеченные кажущейся дешевизной в других магазинах, покидают его. Проверка его книг доказывает тревожный факт, что его уменьшающиеся доходы скоро будут недостаточны для выполнения его обязательств и обеспечения его растущей семьи. Что тогда он должен делать? Должен ли он продолжать свой нынешний курс; прекратить платежи; нанести тяжелые убытки своим кредиторам; и, вместе с женой и детьми, выйти на улицу? Или он должен следовать примеру своих конкурентов; использовать их уловки; и дать своим клиентам те же кажущиеся преимущества? Последнее не только кажется наименее вредным для него самого, но также может считаться наименее вредным для других. Более того, подобное делается людьми, считающимися респектабельными. Почему он должен разорять себя и семью, пытаясь быть лучше своих соседей? Он будет делать так, как делают они.

Таково положение торговца; таковы рассуждения, которыми он оправдывает себя; и трудно возложить на него суровое осуждение. Конечно, это изложение дела отнюдь не является повсеместно верным. Есть виды бизнеса, в которых, из-за менее активной конкуренции, оправдание для впадения в коррумпированные практики не имеет силы; и здесь, действительно, мы находим коррумпированные практики гораздо менее распространенными. Многие торговцы также приобрели связи, которые обеспечивают им адекватные доходы, не опускаясь до мелкого мошенничества; и у них нет защиты, если они таким образом деградируют. Более того, есть люди — обычно побуждаемые не необходимостью, а жадностью, — которые вводят эти фальсификации и мелкие мошенничества; и на них должно обрушиться ничем не смягченное негодование: как на самих преступников без оправдания, так и на тех, кто вызывает преступность в других. Оставляя, однако, эти сравнительно небольшие классы, большинство торговцев, которыми ведутся более обычные виды бизнеса, должны получить гораздо более квалифицированное порицание, чем они на первый взгляд кажутся заслуживающими. Со всех сторон мы встречали одно и то же убеждение, что для тех, кто занят в обычных профессиях, есть только два пути — либо принять практики своих конкурентов, либо бросить бизнес. Люди разных профессий и в разных местах — люди, естественно добросовестные, которые явно тяготились деградацией, которой они подчинялись, — все как один выразили нам печальное убеждение, что невозможно вести торговлю со строгой прямотой. Их общее мнение, независимо высказанное каждым, заключается в том, что скрупулезно честный человек должен пойти ко дну.

Но если бы эта тема не рассматривалась часто в течение прошлого года ежедневной прессой, мы могли бы здесь довольно подробно остановиться на теме банковских правонарушений. Как бы то ни было, мы можем предположить, что все знакомы с фактами, и ограничимся несколькими комментариями.

По мнению того, чьи возможности судить были вторыми после немногих, директора акционерных банков редко были виновны в прямой нечестности. Признавая печально известные исключения, общий факт, по-видимому, заключается в том, что директора не имели непосредственных интересов в поощрении тех спекуляций, которые оказались столь губительными для вкладчиков и акционеров; но обычно были среди величайших пострадавших. Их вина была скорее менее позорной, хотя все еще серьезной виной безразличия к своим обязанностям. Часто с очень неадекватными знаниями они брались торговать собственностью, принадлежащей в значительной части нуждающимся людям. Вместо того чтобы проявлять столько же заботы при инвестировании этой собственности, как если бы она была их собственной, многие из них проявили преступную безрассудность: либо сами ссужая доверенный капитал без адекватной гарантии, либо пассивно позволяя своим коллегам делать это. Различные оправдания, несомненно, могут быть сделаны для них. Хорошо известные дефекты корпоративной совести, вызванные разделенной ответственностью, должны быть упомянуты в смягчение. И также может быть заявлено для таких правонарушителей, что если акционеры, движимые почтением к простому богатству и положению, выбирают в качестве директоров не самых умных, самых опытных и тех, чья честность проверена дольше всего, а тех, у кого наибольший капитал или самый высокий ранг, вина не должна быть возложена исключительно на людей, так выбранных, но должна быть разделена людьми, которые их выбирают. Более того, она должна пасть на общественность, так же как и на акционеров; видя, что этот неразумный выбор директоров частично определяется известной предвзятостью вкладчиков. Но после того, как все допущения были сделаны, должно быть признано, что эти банковские администраторы, которые рискуют собственностью своих клиентов, ссужая ее спекулянтам, близки по морали к самим спекулянтам. Как эти спекулянты рискуют чужими деньгами в предприятиях, которые, как они надеются, будут прибыльными; так делают и директора, которые ссужают им деньги. Если эти последние заявляют, что деньги, таким образом ссуженные, ссужаются с верой, что они будут возвращены с хорошим процентом, первые могут аналогично заявить, что они ожидают, что их инвестиции вернут заемный капитал вместе с солидной прибылью. В каждом случае сделка является одной из тех, чьи злые последствия, если они приходят, падают в большей степени на других, чем на участников. И хотя может быть заявлено, от имени директора, что то, что он делает, делается главным образом для блага его избирателей, тогда как спекулянт имеет в виду только свою собственную выгоду; может быть отвечено, что виновность директора не меньше от того, что он сделал опрометчивый шаг с относительно слабым мотивом. Правда в том, что когда банковский директор ссужает капитал акционеров тем, кому он не ссудил бы свой собственный капитал, он виновен в нарушении доверия. Прослеживая градации преступления, мы переходим от прямого грабежа к грабежу, удаленному на одну, две, три или более степеней. Хотя человек, который спекулирует чужими деньгами, не обвиняется в прямом грабеже, он обвиняется в грабеже, удаленном на одну степень: он сознательно ставит на кон собственность своего соседа, намереваясь присвоить выигрыш, если таковой будет, и позволить своему соседу понести убыток, если таковой будет: его преступление — это преступление условного грабежа. И поэтому любой, кто, стоя как банковский директор в положении доверенного лица, кладет деньги, с которыми ему доверено, в руки спекулянта, должен быть назван соучастником условного грабежа.

Если столь суровое осуждение должно быть вынесено тем, кто ссужает доверенные деньги спекулянтам, так же как и спекулянтам, которые их занимают, что мы скажем о еще более преступном классе, который получает ссуды путем мошенничества — которые не только закладывают чужую собственность, когда получена, но получают ее под ложными предлогами? Ибо как иначе, чем так, мы должны описать действия тех, кто собирает деньги с помощью векселей? Когда А и Б соглашаются, один выписать, а другой акцептовать вексель на 1000 фунтов стерлингов за «полученную стоимость»; в то время как на самом деле не было продажи товаров между ними, или никакой стоимости не было получено; сделка не является просто воплощенной ложью, но она становится после этого живой и активной ложью. Тот, кто дисконтирует вексель, делает это в вере, что Б, став обладателем товаров на 1000 фунтов стерлингов, будет, когда вексель наступит, иметь либо товары на 1000 фунтов стерлингов, либо какой-то эквивалент, с которым встретить его. Знай он, что нет таких товаров в руках ни А, ни Б, и никакой другой собственности, доступной для ликвидации векселя, он не дисконтировал бы его — он не ссудил бы деньги человеку из соломы без обеспечения. Если бы А принес в банк поддельный ипотечный акт и получил ссуду под него, он не совершил бы большего зла. Практически, вексель — это подделка. Ошибка полагать, что подделка ограничена производством документов, которые физически ложны — которые содержат подписи или другие символы, которые не являются тем, чем они кажутся: подделка, правильно понятая, в равной степени включает производство документов, которые морально ложны. Что составляет преступление, совершенное при подделке банкноты? Не просто механическая имитация. Это лишь средство к цели; и, взятое отдельно, не является преступлением вообще. Преступление состоит в том, чтобы вводить других в заблуждение относительно принятия того, что кажется представителем стольких денег, но что на самом деле не представляет ничего. Не имеет значения, осуществляется ли заблуждение путем копирования форм букв и цифр, как в поддельной банкноте, или путем копирования формы выражения, как в векселе. В любом случае видимость стоимости придается тому, что не имеет стоимости; и именно в придании этого ложного вида стоимости состоит преступление. Правда, что обычно акцептант векселя надеется быть в состоянии встретить его, когда наступит срок. Но если те, кто думает, что это оправдывает его, вспомнят многие случаи, в которых, путем использования поддельных документов, люди получили владение деньгами, которые они надеялись вскоре заменить, и были тем не менее признаны виновными в подделке, они увидят, что оправдание недостаточно. Мы утверждаем, тогда, что производители векселей должны быть классифицированы как фальшивомонетчики. Что если бы закон так классифицировал их, много хорошего бы получилось, мы не готовы сказать. Несколько вопросов представляются: — Вызвало бы такое изменение неудобство, путем отрицания многих безвредных сделок, осуществляемых под этой фиктивной формой платежеспособными людьми? Не породило бы объявление уголовно наказуемым использование слов «полученная стоимость», если не было получено стоимости, просто дополнительный класс векселей, в которых эти слова были опущены? Было бы преимуществом, если бы векселя несли на своих лицах доказательства, что они представляли или не представляли фактические продажи? Результатом было бы ограничение чрезмерного кредита, когда банкиры и дисконтеры видели, что определенные векселя, приходящие к ним в именах спекулятивных или несущественных торговцев, были признанными векселями? Но это вопросы, которые нам не нужно обсуждать, выходя из нашего пути. Мы здесь обеспокоены только моралью вопроса.

Чтобы должным образом оценить величие указанных зол, однако, мы должны иметь в виду как то, что мошеннические сделки, таким образом заключенные, многочисленны, так и то, что каждая обычно становится причиной других. Первоначальная ложь обычно является родителем дальнейшей лжи, которая снова дает начало возрастающему потомству; и так далее для последовательных поколений, умножаясь по мере того, как они спускаются. Когда А и Б находят, что их вексель на 1000 фунтов стерлингов вот-вот наступит, а ожидаемые доходы от их спекуляции не поступают — когда они находят, как они часто делают, либо что инвестиция привела к убытку вместо выигрыша; либо что время для реализации их надеявшихся прибылей еще не пришло; либо что прибыли, если они есть, не покрывают экстравагантностей жизни, в которых, тем временем, они оптимистично предавались — когда, короче говоря, они находят, что вексель не может быть взят, они прибегают к уловке производства других векселей, с которыми ликвидировать первый. И пока они заняты этим, они обычно думают, что будет так же хорошо собрать несколько большую сумму, чем требуется для встречи их невыполненных обязательств. Если не случается, что большой успех позволяет им искупить себя, это действие повторяется, и снова повторяется. Пока нет денежного кризиса, остается легко таким образом держаться на плаву; и, действительно, видимость процветания, которая дается расширенным обращением векселей в их именах, несущих респектабельные индоссаменты, создает доверие к ним, которое делает получение кредита легче, чем сначала. И где, как в некоторых случаях, этот процесс доводится до масштабов использования людей в разных городах по всему королевству, и даже в отдаленных частях мира, для акцепта векселей, видимости еще лучше поддерживаются, и пузырь достигает еще большего развития. Поскольку, однако, все эти сделки осуществляются с заемным капиталом, на который должны быть уплачены проценты; поскольку, далее, поддержание этого организованного мошенничества влечет постоянные расходы, так же как случайные жертвы; и поскольку в самой природе системы генерировать безрассудную спекуляцию; ткань лжи почти наверняка в конечном итоге упадет; и, падая, разорить или смутить других, кроме тех, кто дал кредит.

И не заканчивается зло прямыми наказаниями, время от времени налагаемыми на честных торговцев. Существует также серьезное косвенное наказание, которое они терпят от системы. Эти фальсификаторы кредита обычно способствуют снижению цен ниже их естественного уровня. Чтобы встретить чрезвычайные ситуации, они вынуждены время от времени продавать товары с убытком: альтернативой является немедленная остановка. Хотя с каждым таким предприятием это лишь случайный инцидент, все же, принимая все их число, связанное с любым одним бизнесом, получается, что обычно есть некоторые, кто делает жертвы — обычно некоторые, кто неестественно подавляет рынок. Короче говоря, капитал, мошеннически полученный от некоторых торговцев, частично рассеивается в делании бизнеса других торговцев недостаточно рентабельным: часто к их серьезному смущению.

Если, однако, вся правда должна быть сказана, осуждение, посещающее этих коммерческих вампиров, не должно быть ограничено ими; но в некоторой степени заслужено гораздо более многочисленным классом. Между безденежным интриганом, который получает использование капитала под ложными предлогами, и честным торговцем, который никогда не заключает больших обязательств, чем его состояние ликвидирует, лежат все градации. От бизнесов, осуществляемых полностью с чужим капиталом, полученным путем подделки, мы переходим к бизнесам, в которых есть реальный капитал одной десятой и кредитный капитал девяти десятых; к другим бизнесам, в которых отношение реального к фиктивному капиталу несколько больше; и так далее, пока мы не достигнем очень обширного класса людей, которые торгуют лишь немного сверх своих средств. Получить больше кредита, чем было бы дано, если бы состояние бизнеса было известно, является во всех случаях целью; и случаи, в которых этот кредит частично необоснован, отличаются только по степени от тех, в которых он полностью необоснован. Как большинство начинает видеть, распространенность этой косвенной нечестности имеет немало общего с нашими коммерческими катастрофами. Говоря широко, тенденция заключается в том, что каждый торговец гипотетирует капитал других торговцев, так же как свой собственный. И когда А занял на силе кредита Б; Б на силе кредита С; и С на силе кредита А — когда, во всем торговом мире, каждый сделал обязательства, которые он может встретить только прямой или косвенной помощью — когда каждый хочет помощи от кого-то другого, чтобы спасти его от падения; крах определен. Наказание общей бессовестности может быть отложено, но оно обязательно придет в конечном итоге.

Средняя коммерческая мораль не может, конечно, быть точно изображена в столь кратком пространстве. С одной стороны, мы смогли дать лишь несколько типичных примеров недобросовестных действий, которыми позорится торговля. С другой стороны, мы были вынуждены представить только их; неквалифицированные большим количеством честных сделок, по которым они рассеяны. В то время как, накапливая такие доказательства, обвинение может быть сделано тяжелее; разбавляя их огромной массой справедливых сделок, ежедневно осуществляемых, вердикт был бы смягчен. После того, как сделано каждое допущение, однако, мы боимся, что положение дел очень плохое. Наше впечатление по этому пункту обязано меньше конкретным фактам, данным выше, чем общему мнению, выраженному нашими информаторами. Со всех сторон мы нашли результат долгого личного опыта, быть убеждением, что торговля по существу коррумпирована. В тонах отвращения или обескураженности, порицания или насмешки, в соответствии с их различными натурами, люди в бизнесе один за другим выражали или подразумевали это убеждение. Опуская высшие торговые классы, несколько менее распространенных профессий и те исключительные случаи, где было получено полное командование рынком, единообразное свидетельство компетентных судей заключается в том, что успех несовместим со строгой честностью. Чтобы жить в коммерческом мире, кажется необходимым принять его этический кодекс: ни превышая, ни не доходя до него — ни будучи менее честным, ни более честным. Те, кто опускается ниже его стандарта, изгоняются; в то время как те, кто поднимается выше него, либо тянутся вниз к нему, либо разоряются. Как, в самозащите, цивилизованный человек становится дикарем среди дикарей; так, кажется, что в самозащите, скрупулезный торговец вынужден стать таким же мало скрупулезным, как его конкуренты. Было сказано, что закон животного творения — «Ешь и будь съеденным»; и о нашем торговом сообществе можно аналогично сказать, что его закон — Обманывай и будь обманутым. Система острой конкуренции, осуществляемая, как она есть, без адекватного морального ограничения, очень похожа на систему коммерческого каннибализма. Ее альтернативы — Используй то же оружие, что и твои антагонисты, или будь побежденным и поглощенным.

Из вопросов, предложенных этими фактами, один из самых очевидных — Не оправданы ли таким образом полностью предрассудки, которые всегда питались против торговли и торговцев? не оправдывают ли эти низости и нечестности, и моральная деградация, которую они подразумевают, неуважение, показанное людям в бизнесе? Быстрый утвердительный ответ, вероятно, будет ожидаться; но мы очень сомневаемся, должен ли он быть дан. Мы скорее придерживаемся мнения, что эти правонарушения являются продуктами среднего характера, помещенного в особые условия. Нет причины предполагать, что торговые классы внутренне хуже других классов. Люди, взятые наугад из высших и низших рангов, скорее всего, если бы были аналогично обстоятельственно, сделали бы во многом то же самое. Действительно, меркантильный мир мог бы легко обвинить в ответ. Это солиситор, который комментирует их проступки? Они могут быстро заставить его замолчать, ссылаясь на бесчисленные темные пятна на репутации его братства. Это барристер? Его частая практика представления доводов, которые, как он знает, не являются действительными, и его устоявшаяся привычка брать гонорары за работу, которую он не выполняет, делают его критику несколько самоубийственной. Приходит ли осуждение через прессу? Осужденные могут напомнить тем, кто пишет, о факте, что не совсем честно высказывать положительный вердикт о книге, лишь мельком просмотренной, или писать светящиеся панегирики посредственной работе друга, в то время как пренебрегая хорошей работой врага; и они могут далее спросить, не виновны ли те, кто, под диктовку работодателя, пишет то, во что они не верят, в серьезном правонарушении фальсификации общественного мнения. Более того, торговцы могли бы утверждать, что многие из их правонарушений навязываются им несправедливостью их клиентов. Они, и особенно драпировщики, могли бы указать на факт, что обычное требование об уменьшении цены делается в полном пренебрежении к их разумным прибылям; и что, чтобы защитить себя против попыток получить за счет их убытка, они вынуждены называть цены больше тех, которые они намерены взять. Они могли бы также настаивать, что трудности, к которым они часто приводятся невыплатой больших сумм, причитающихся от их более богатых клиентов, сами по себе являются причиной их недобросовестных действий: вынуждая их, как это делает, использовать все средства, нелегитимные так же как легитимные, для получения средств для встречи их обязательств. И затем, после доказательства того, что те, кто без оправдания, показывают это пренебрежение к требованиям других людей, торговцы могли бы спросить, должны ли они, у которых есть оправдание борьбы с безжалостной конкуренцией, быть единственными, кого винят, если они проявляют подобное пренебрежение в других формах. Более того, даже к стражам социальной прямоты — членам законодательного органа — они могли бы использовать аргумент tu quoque: спрашивая, является ли подкуп слуги клиента чем-то худшим, чем подкуп избирателя? или не является ли получение голосов с помощью крикливых речей на предвыборных собраниях, содержащих неискренние профессии, адаптированные к вкусу избирателей, таким же плохим, как получение заказа на товары путем вводящих в заблуждение представлений относительно их качества? Нет; немногие, если вообще какие-либо классы, свободны от аморальностей, которые так же велики, относительно искушений, как эти, которые мы разоблачали. Конечно, они не будут такими мелкими или такими грубыми, где обстоятельства не побуждают к мелочности или грубости; ни такими постоянными и организованными, где классовые условия не имели тенденции делать их привычными. Но, взятые с этими оговорками, мы думаем, что многое можно было бы сказать за предложение, что торговые классы, ни лучше, ни хуже внутренне, чем другие классы, предаются своим позорным привычкам внешними причинами.

Другой вопрос, который здесь естественно возникает: не становятся ли эти пороки все хуже? Многие из приведенных нами фактов, по-видимому, указывают на то, что это так. Однако существует множество других фактов, которые столь же определенно указывают на обратное. Взвешивая доказательства, мы должны помнить, что большее внимание общественности, уделяемое в настоящее время таким вопросам, само по себе является источником ошибки — оно склонно порождать убеждение, что пороки, которые сейчас начинают признаваться, являются пороками, возникшими недавно, тогда как на самом деле их до сих пор просто игнорировали или уделяли им меньше внимания. Так было, очевидно, с преступностью, с бедностью, с невежеством народных масс; и весьма вероятно, что так обстоит дело и с нечестностью в торговле. Как верно в отношении отдельных существ, что их положение на лестнице творения может быть измерено степенью их самосознания, так, в некотором смысле, это верно и в отношении обществ. Развитые и высокоорганизованные общества отличаются от низших развитием чего-то, что соответствует социальному самосознанию. Среди нас, к счастью, в последние годы наблюдается заметный рост этого социального самосознания; и мы полагаем, что именно этим главным образом объясняется впечатление, будто коммерческие злоупотребления растут. Факты, дошедшие до нас относительно торговли прошлых времен, подтверждают этот взгляд. В своем «Совершенном английском торговце» Дефо упоминает, среди прочих уловок розничных торговцев, фальшивое освещение, которое они устраивали в своих лавках с целью придания товарам обманчивого вида. Он комментирует «лавочную риторику», «поток лжи», который торговцы привычно извергали на своих покупателей, и цитирует их оправдание, состоящее в том, что они не могли бы жить, не лгая. Он говорит также, что едва ли нашелся бы лавочник, у которого не было бы мешочка с фальшивой или порченой монетой, которой он давал сдачу, когда мог; и что люди, даже самые честные, торжествовали, когда им удавалось сбыть плохие деньги. Эти факты показывают, что торговая мораль того времени была, во всяком случае, не лучше нашей; и если мы вспомним многочисленные акты парламента, принятые в старые времена для предотвращения разного рода мошенничеств, мы увидим то же самое. Столь же многое, безусловно, можно с уверенностью заключить из общего состояния общества. Когда правительство из царствования в царствование портило монету, моральный тон средних классов вряд ли мог быть выше, чем сейчас. Среди поколений, чье сочувствие к нуждам ближних было настолько слабым, что работорговля не только считалась оправданной, но и ее инициатор был вознагражден разрешением запечатлеть этот подвиг на своем гербе, едва ли возможно, чтобы люди уважали права своих сограждан больше, чем в настоящее время. Времена, характеризующиеся столь неэффективным отправлением правосудия, что в Лондоне существовали гнезда преступников, бросавших вызов закону, а на всех больших дорогах — грабители, которые избегали его, не могли отличаться справедливыми торговыми сделками. В то время как, наоборот, эпоха, которая, подобно нашей, видела так много справедливых социальных изменений, навязанных законодательной власти общественным мнением, вряд ли может быть эпохой, в которой сделки между индивидами становились все более несправедливыми. И все же, с другой стороны, неоспоримо, что многие из описанных нами актов нечестности имеют современное происхождение. Немало из них утвердилось за последние тридцать лет, а другие возникают даже сейчас. Как примирить эти кажущиеся противоречия?

Примирение не представляет трудности. Оно заключается в том факте, что, в то время как прямые мошенничества уменьшаются, косвенные мошенничества растут: как по разнообразию, так и по количеству. И это признание мы считаем согласующимся с мнением, что уровень коммерческой морали выше, чем был прежде. Ибо если мы опустим, как исключенные из вопроса, карательные ограничения — религиозные и правовые — и спросим, что является конечным моральным ограничением агрессии человека против человека, мы обнаружим, что это — сочувствие к причиняемой боли. Теперь острота сочувствия, зависящая от яркости, с которой осознается эта боль, варьируется в зависимости от условий случая. Оно может быть достаточно активным, чтобы сдержать проступки, которые явно причинят большие страдания, и все же недостаточно активным, чтобы сдержать проступки, которые причинят лишь легкое раздражение. Будучи достаточно острым, чтобы удержать человека от совершения того, что повлечет за собой немедленный вред известному лицу, оно может быть недостаточно острым, чтобы удержать его от совершения того, что повлечет за собой отдаленные травмы неизвестным лицам. И мы находим, что факты согласуются с этим выводом: моральное ограничение варьируется в зависимости от ясности, с которой осознаются злые последствия. Многие из тех, кто побоялся бы залезть в чужой карман, не стесняются фальсифицировать свои товары; и тот, кто никогда не мечтает сбыть фальшивую монету, тем не менее будет участником обманов в акционерных банках. Следовательно, как мы говорим, умножение более тонких и сложных форм мошенничества согласуется с общим прогрессом в морали, при условии, что оно сопровождается уменьшением более грубых форм мошенничества.

Но вопрос, который нас больше всего заботит, заключается не в том, лучше или хуже стала мораль торговли, чем была, а скорее — почему она так плоха? Почему в этом нашем цивилизованном государстве так много того, что выдает хитрый эгоизм дикаря? Почему после тщательного внушения прямоты во время воспитания в дальнейшей жизни появляется все это плутовство? Почему, вопреки всем увещеваниям, которые коммерческие классы слушают каждое воскресенье, на следующее утро они возобновляют свои злые дела? Что это за столь мощное агентство, которое почти нейтрализует дисциплину образования, закона, религии?

Различные второстепенные причины, которые можно было бы назвать, должны быть опущены, чтобы у нас было место для рассмотрения главной причины. В исчерпывающем изложении нужно было бы сказать кое-что о доверчивости потребителей, которая заставляет их верить в представления о невозможных преимуществах; и кое-что также об их жадности, которая, постоянно побуждая их искать больше, чем они должны получить, поощряет продавцов предлагать обманчивые сделки. Возросшая трудность жизни, вызванная растущим давлением населения, возможно, могла бы войти как частичная причина; и можно было бы добавить большую стоимость воспитания семьи, которая является результатом более высокого стандарта образования. Но главным подстрекателем этих торговых злоупотреблений является сильное желание богатства. И если мы спросим — почему это сильное желание? ответ таков: оно является результатом неразборчивого уважения, оказываемого богатству.

Отличаться от общей массы — быть кем-то — сделать имя, положение — это всеобщая амбиция; и накопление богатства является одновременно самым верным и самым легким способом осуществления этой амбиции. Очень рано в жизни все узнают это. В школе почтение, оказываемое тому, чьи родители приехали навестить его в своей карете, заметно; в то время как бедный мальчик, чей недостаточный запас одежды подразумевает малые средства его семьи, вскоре выжигает в своей памяти тот факт, что бедность презренна. При вступлении в мир уроки, которые могли быть преподаны о благородстве самопожертвования, почтении, причитающемся гению, восхитительности высокой честности, быстро нейтрализуются опытом: действия людей доказывают, что это не их стандарты уважения. Вскоре замечается, что, хотя обильные внешние знаки почтения со стороны сограждан могут быть почти наверняка получены путем направления всей энергии на накопление собственности, они лишь редко могут быть получены каким-либо иным способом; и что даже в тех немногих случаях, когда они получены иначе, они даются не с полной искренностью, а обычно сопровождаются более или менее явным проявлением покровительства. Когда, видя это, молодой человек далее видит, что в то время как приобретение собственности возможно при его посредственных способностях, приобретение отличия блестящими открытиями, или героическими поступками, или высокими достижениями в искусстве подразумевает способности и чувства, которыми он не обладает; нетрудно понять, почему он посвящает себя душой и телом бизнесу.

Мы не хотим сказать, что люди действуют на основе сознательно продуманных выводов, указанных таким образом; но мы имеем в виду, что эти выводы являются бессознательно сформированными продуктами их повседневного опыта. С раннего детства высказывания и дела всех окружающих порождали идею о том, что богатство и респектабельность — это две стороны одной и той же вещи. Эта идея, растущая вместе с их ростом и укрепляющаяся вместе с их силой, становится в конце концов почти тем, что мы можем назвать органическим убеждением. И именно это органическое убеждение побуждает к расходованию всех их энергий на зарабатывание денег. Мы утверждаем, что главным стимулом является не желание самого богатства, а аплодисменты и положение, которые приносит богатство. И в этом убеждении мы находим себя солидарными с различными умными торговцами, с которыми мы беседовали по этому вопросу. Невероятно, чтобы люди шли на жертвы, умственные и телесные, на которые они идут, только ради получения материальных благ, которые покупают деньги. Кто стал бы брать на себя дополнительное бремя бизнеса с целью получения погреба отборных вин для собственного питья? Тот, кто делает это, делает это для того, чтобы иметь отборные вина, чтобы угостить своих гостей и получить их похвалы. Какой купец тратил бы дополнительный час в своем офисе ежедневно, только чтобы он мог переехать в дом в более модном квартале? Он подчиняется налогу не ради здоровья и комфорта, а ради повышенного социального внимания, которое принесет ему новый дом. Где тот человек, который лежал бы без сна по ночам, придумывая способы увеличения своего дохода, в надежде иметь возможность обеспечить свою жену каретой, если бы использование кареты было единственным соображением? Именно из-за блеска, который даст карета, он идет на эти дополнительные тревоги. Столь очевидны, столь банальны, в самом деле, эти истины, что мы устыдились бы настаивать на них, если бы наш аргумент не требовал этого.

Ибо если желание того почтения, которое приносит богатство, является главным стимулом к этим стремлениям к богатству, то оказание этого почтения (когда оно оказывается, как это есть, с малым разбором) является главной причиной нечестности, в которую эти стремления вовлекают торговых людей. Когда лавочник, на силе процветающего года и благоприятных перспектив, уступил уговорам своей жены и заменил старую мебель новой, с затратами, превышающими его доход, — когда, вместо надеявшегося увеличения, следующий год приносит уменьшение в его доходах — когда он обнаруживает, что его расходы опережают его выручку; тогда он подпадает под сильнейшее искушение принять какую-либо недавно введенную фальсификацию или иное злоупотребление. Когда, получив благодаря показу определенное признание, оптовый торговец начинает давать обеды, подобающие только тем, у кого доход в десять раз больше, с другими дорогими развлечениями в придачу — когда, некоторое время ведя этот стиль с затратами, превышающими его возможности, он обнаруживает, что не может прекратить его, не отказавшись от своего положения; тогда он наиболее сильно побуждается вступать в более крупные сделки, торговать не по средствам, искать чрезмерного кредита, входить в ту вечно усложняющуюся серию проступков, которая заканчивается позорным банкротством. И если это факты, то неизбежный вывод состоит в том, что слепое восхищение, которое общество оказывает просто богатству и показу богатства, является главным источником этих многочисленных аморальностей.

Да, зло глубже, чем кажется — черпает свое питание далеко под поверхностью. Эта гигантская система нечестности, разветвляющаяся во все мыслимые формы мошенничества, имеет корни, которые проходят под всей нашей социальной тканью, и, посылая волокна в каждый дом, впитывают силу из наших повседневных высказываний и дел. В каждой столовой корешок находит пищу, когда разговор заходит об успешных спекуляциях такого-то, его покупке поместья, его вероятном состоянии — о недавнем крупном наследстве этого человека и выгодном браке другого; ибо быть предметом таких разговоров — это одна из форм того молчаливого уважения, за которое борются люди. Каждая гостиная доставляет питание в восхищении, присуждаемом дороговизне — шелкам, которые «богаты», то есть дороги; платьям, которые содержат огромное количество материала, то есть дороги; кружевам, которые сделаны вручную, то есть дороги; бриллиантам, которые редки, то есть дороги; фарфору, который стар, то есть дорог. И из множества мелких замечаний и деталей поведения, которые во всех кругах ежечасно подразумевают, как полностью идея респектабельности включает в себя идею дорогостоящих внешних атрибутов, извлекается свежая пища.

Мы все замешаны. Мы все, с одобрением к себе или нет, выражаем установившееся чувство. Даже тот, кто не одобряет это чувство, обнаруживает, что не в состоянии относиться к добродетели в поношенной одежде с такой же сердечностью, какую он проявил бы к той же добродетели, наделенной процветанием. Едва ли найдется человек, который не вел бы себя более вежливо с мошенником в сукне, чем с мошенником в грубой ткани. Хотя за почтение, которое они оказали вульгарным богачам или нечестно преуспевающим, люди впоследствии мирятся со своей совестью, приватно изливая свое презрение; однако, когда они снова оказываются лицом к лицу с этими внушительными внешними атрибутами, скрывающими никчемность, они поступают как прежде. И до тех пор, пока внушительная никчемность получает видимые знаки уважения, в то время как чувствуемое к ней неуважение скрыто, она естественно процветает.

Отсюда, следовательно, и происходит то, что люди упорствуют в этих злых практиках, которые все осуждают. Они могут таким образом купить почтение, которое, если не является подлинным, все же, насколько позволяют внешние проявления, так же хорошо, как лучшее. Тому, чье богатство было получено жизнью мошенничеств, какое дело до того, что его имя во всех кругах является синонимом плутовства? Разве он не был заметно почтен, будучи дважды избран мэром своего города? (мы констатируем факт) и не перевешивает ли это, в сочетании с личным вниманием, оказанным ему, в его оценке все, что говорится против него; о чем он почти ничего не слышит? Когда, спустя не многие годы после разоблачения его несправедливой сделки, торговец достигает высшего гражданского отличия, которое может предложить королевство, и это, к тому же, через посредство тех, кто лучше всего знает его правонарушение, не является ли этот факт поощрением для него и для всех других жертвовать прямотой ради возвышения? Если, прослушав проповедь, которая косвенно осудила нечестность, в которой он был виновен, богатый злодей обнаруживает, выходя из церкви, что его соседи снимают перед ним шляпы, не идет ли это молчаливое одобрение далеко в нейтрализации эффекта всего, что он слышал? Истина заключается в том, что для подавляющего большинства людей видимое выражение общественного мнения является самым эффективным из стимулов и ограничений. Пусть любой, кто желает оценить силу этого контроля, предложит себе пройти по улицам в одежде мусорщика или торговать овощами от двери к двери. Пусть он почувствует, как он, вероятно, почувствует, что он скорее сделал бы что-то морально неправильное, чем совершил бы такое нарушение обычая и потерпел бы вытекающую из этого насмешку. Он тогда лучше оценит, насколько мощным сдерживающим фактором для людей является открытое неодобрение их собратьев, и как, наоборот, внешние аплодисменты их собратьев являются стимулом, превосходящим все другие по интенсивности. Полностью осознав эти факты, он увидит, что аморальность торговли в значительной степени прослеживается до аморального общественного мнения.

Пусть никто не делает вывод из сказанного, что оказание уважения богатству, правильно приобретенному и правильно используемому, осуждается. В своем первоначальном значении и в должной мере чувство, которое побуждает к такому уважению, хорошо. Прежде всего, богатство является признаком умственной силы; и это всегда достойно уважения. Обладать честно приобретенной собственностью подразумевает интеллект, энергию, самоконтроль; и они достойны почтения, которое косвенно оказывается им путем восхищения их результатами. Более того, хорошее управление и увеличение унаследованной собственности также требует своих добродетелей; и поэтому требует своей доли одобрения. И помимо того, что их аплодируют за проявление способностей, люди, которые приобретают и увеличивают богатство, должны быть аплодированы как общественные благодетели. Ибо тот, кто, как производитель или купец, без несправедливости к другим, реализовал состояние, тем самым доказал, что выполнил свои функции лучше, чем те, кто был менее успешен. Большим мастерством, лучшим суждением или большей экономией, чем его конкуренты, он предоставил обществу большие преимущества. Его дополнительные прибыли — это лишь доля дополнительного продукта, полученного при тех же затратах: другая доля достается потребителям. И аналогично, землевладелец, который путем разумного вложения денег увеличил стоимость (то есть продуктивность) своего поместья, тем самым добавил к запасу национального капитала. Всеми средствами, следовательно, пусть правильное приобретение и надлежащее использование богатства имеют свою должную долю восхищения.

Но то, что мы осуждаем как главную причину коммерческой нечестности, — это неразборчивое восхищение богатством — восхищение, которое имеет мало или не имеет никакого отношения к характеру владельца. Когда, как это обычно бывает, внешние знаки почитаются там, где они не означают никакой внутренней ценности — более того, даже там, где они покрывают внутреннюю никчемность; тогда чувство становится порочным. Именно это идолопоклонство, которое поклоняется символу отдельно от символизируемой вещи, является корнем всех этих зол, которые мы разоблачали. До тех пор, пока люди оказывают почтение тем общественным благодетелям, которые разбогатели честно, они дают здоровый стимул промышленности; но когда они отдают долю своего почтения тем общественным злодеям, которые разбогатели нечестно, тогда они поощряют коррупцию — тогда они становятся соучастниками во всех этих мошенничествах торговли.

Что касается средства правовой защиты, то очевидно следует, что его нет, кроме очищенного общественного мнения. Когда то отвращение, которое общество сейчас проявляет к прямой краже, будет проявляться к краже всех степеней косвенности; тогда эти торговые пороки исчезнут. Когда не только торговец, который фальсифицирует или дает неполную меру, но также купец, который чрезмерно торгует, банковский директор, который потворствует преувеличенному отчету, и железнодорожный директор, который отказывается от своей гарантии, станут рассматриваться как принадлежащие к тому же роду, что и карманник, и будут рассматриваться с таким же презрением; тогда мораль торговли станет такой, какой она должна быть.

Мы имеем мало надежды, однако, что какой-либо такой более высокий тон общественного мнения будет вскоре достигнут. Нынешнее состояние вещей представляется, в значительной степени, необходимым сопровождением нашей нынешней фазы прогресса. Во всем цивилизованном мире, особенно в Англии, и прежде всего в Америке, социальная активность почти полностью расходуется на материальное развитие. Подчинить природу и довести силы производства и распределения до их высшего совершенства — это задача нашего века, и, вероятно, будет задачей многих будущих веков. И как во времена, когда национальная оборона и завоевание были главными желаемыми вещами, военные достижения почитались превыше всего остального; так теперь, когда главным желаемым является промышленный рост, честь наиболее заметно отдается тому, что обычно указывает на содействие промышленному росту. Английская нация в настоящее время демонстрирует то, что мы можем назвать коммерческим диатезом; и чрезмерное восхищение богатством, по-видимому, является его сопутствующим явлением — отношение, еще более заметное в поклонении «всемогущему доллару» американцами. И пока коммерческий диатез, с его сопутствующим стандартом отличия, продолжается, мы боимся, что пороки, которые мы описывали, могут быть лишь частично излечены. Кажется безнадежным ожидать, что люди будут различать то богатство, которое представляет личное превосходство и выгоды, принесенные обществу, от того, которое этого не делает. Символы, внешние атрибуты, во всем мире управляли массами и должны долго продолжать это делать. Даже образованные, которые настороже против предвзятости ассоциированных идей и пытаются отделить реальное от кажущегося, не могут избежать влияния текущего мнения. Мы должны, следовательно, довольствоваться ожиданием медленного улучшения.

Кое-что, однако, может быть сделано даже сейчас энергичным протестом против обожания простого успеха. И важно, чтобы это было сделано, учитывая, как этот порочный настрой поощряется. Когда у нас есть один из наших ведущих моралистов, проповедующий с возрастающей яростью доктрину освящения силой — когда нам говорят, что в то время как эгоизм, обеспокоенный угрызениями совести, презренен, эгоизм, достаточно интенсивный, чтобы растоптать все в беспринципном преследовании своих целей, достоин восхищения — когда мы обнаруживаем, что если она достаточно велика, власть, независимо от того, какого рода или как направлена, выставляется для нашего почтения; мы можем опасаться, как бы преобладающие аплодисменты простому успеху, вместе с коммерческими пороками, которые он стимулирует, не были увеличены, а не уменьшены. Вовсе не этим героизмом, переросшим в поклонение грубой силе, общество должно быть сделано лучше, а прямо противоположным — строгой критикой средств, с помощью которых был достигнут успех, и отданием чести более высоким и менее эгоистичным способам деятельности.

И, к счастью, признаки этого более морального общественного мнения проявляются. Становится молчаливо принятой доктриной, что богатые не должны, как в прошлые времена, проводить свои жизни в личном удовлетворении; но должны посвящать их общему благополучию. Год за годом улучшение людей занимает все большую долю внимания высших классов. Год за годом они добровольно посвящают больше энергии содействию материальному и умственному прогрессу масс. И те среди них, кто не присоединяется к выполнению этих высоких функций, начинают рассматриваться с большим или меньшим презрением своим собственным сословием. Этот последний и самый обнадеживающий факт в истории человечества — это новое и лучшее рыцарство — обещает развить более высокий стандарт чести и, таким образом, улучшить многие пороки: среди прочих те, которые мы подробно описали. Когда богатство, полученное незаконными средствами, неизбежно приносит ничего, кроме позора — когда богатству, правильно приобретенному, отдается только его должная доля почтения, в то время как наибольшее почтение отдается тем, кто посвящает свои энергии и свои средства самым благородным целям; тогда мы можем быть уверены, что, наряду с другими сопутствующими выгодами, мораль торговли будет значительно очищена.

ТЮРЕМНАЯ ЭТИКА.

{152}

[Впервые опубликовано в «Британском ежеквартальном обозрении» за июль 1860 года.]

Две антагонистические теории морали, как и многие другие антагонистические теории, обе верны и обе неверны. Школа a priori имеет свою истину; школа a posteriori имеет свою истину; и для надлежащего руководства поведением должно быть должное признание обеих. С одной стороны, утверждается, что существует абсолютный стандарт прямоты; и в отношении определенных классов действий это справедливо утверждается. Из фундаментальных законов жизни и условий социального существования выводимы определенные императивные ограничения индивидуального действия — ограничения, которые существенны для совершенной жизни, индивидуальной и социальной; или, другими словами, существенны для величайшего счастья. И эти ограничения, следуя неизбежно, как они следуют, из неоспоримых первых принципов, глубоких, как сама природа жизни, составляют то, что мы можем отличить как абсолютную мораль. С другой стороны, утверждается, и в некотором смысле справедливо утверждается, что с людьми, какими они есть, и обществом, каким оно есть, диктаты абсолютной морали непрактичны. Правовой контроль, который включает причинение боли, одинаково тем, кто ограничен, и тем, кто платит стоимость ограничения их, доказывается этим фактом как не абсолютно моральный; видя, что абсолютная мораль — это регулирование поведения таким образом, чтобы боль не причинялась.

Поэтому, если признается, что правовой контроль в настоящее время незаменим, должно быть признано, что эти правила a priori не могут быть немедленно выполнены. И отсюда следует, что мы должны адаптировать наши законы и действия к существующему характеру человечества — что мы должны оценить добро или зло, вытекающее из того или иного устройства, и таким образом достичь, a posteriori, кодекса, подходящего для данного времени. Короче говоря, мы должны вернуться к целесообразности. Теперь, каждая из этих позиций будучи действительной, это серьезная ошибка принимать любую из них в исключение другой. Они должны быть соответственно призваны для взаимной квалификации. Прогрессирующая цивилизация, которая по необходимости является последовательностью компромиссов между старым и новым, требует постоянной перенастройки компромисса между идеальным и практичным в социальных устройствах: к каковой цели оба элемента компромисса должны быть в поле зрения. Если верно, что чистая прямота предписывает систему вещей, слишком хорошую для людей, какими они есть; не менее верно, что простая целесообразность сама по себе не стремится установить систему вещей лучше, чем та, которая существует. В то время как абсолютная мораль обязана целесообразности проверками, которые предотвращают ее от бросания в утопические абсурды; целесообразность обязана абсолютной морали всем стимулом к улучшению. Признавая, что мы главным образом заинтересованы в установлении того, что относительно правильно; все же следует, что мы должны сначала рассмотреть, что абсолютно правильно; поскольку одна концепция предполагает другую. То есть, хотя мы должны всегда стремиться делать то, что лучше для настоящего времени, все же мы должны всегда помнить, что абстрактно лучше; так что изменения, которые мы делаем, могут быть к нему, а не от него. Недостижимой, какой чистая прямота есть и будет долго продолжать быть, мы должны держать глаз на компасе, который говорит нам, где она лежит; или мы иначе будем блуждать в противоположном направлении.

Иллюстрации из нашей недавней истории покажут очень убедительно, мы думаем, насколько важно, чтобы соображения абстрактной целесообразности были соединены с соображениями конкретной целесообразности — насколько огромными были бы избегнутые зла и полученные выгоды, если бы мораль a posteriori была просвещена моралью a priori. Возьмем сначала случай свободной торговли. До недавнего времени практикой всех наций было искусственно ограничивать свою торговлю с другими нациями. На протяжении прошлых веков этот курс был защитим как ведущий к безопасности. Не говоря, что у законодателей был мотив продвижения промышленной независимости, можно все же сказать, что в века, когда национальные ссоры были постоянными, не было бы хорошо для любого народа быть сильно зависимым от других в необходимых товарах. Но хотя есть это основание для утверждения, что торговые ограничения были когда-то целесообразны, нельзя утверждать, что наши хлебные законы были таким образом оправданы: нельзя утверждать, что штрафы и запреты, которые до недавнего времени затрудняли нашу торговлю, были нужны для предотвращения нас от того, чтобы быть промышленно инвалидизированными войной. Протекционизм во всех своих формах был установлен и поддерживался по другим причинам целесообразности; и причины, по которым он был противопоставлен и окончательно отменен, были также причинами целесообразности. Расчеты немедленных и отдаленных последствий были изложены антагонистическими сторонами; и способ решения был путем взвешивания этих различных ожидаемых последствий. И какой, после поколений вредного законодательства и долгих лет упорной борьбы, был вывод, к которому пришли и который с тех пор оправдан результатами? Точно тот, который абстрактная справедливость ясно учит. Моральный курс оказывается политическим курсом. Та способность осуществлять способности, полное отрицание которой вызывает смерть — та свобода преследовать объекты желания, без которой не может быть полной жизни — та свобода действия, которую его природа побуждает каждого индивида требовать, и на которую справедливость не накладывает предела, кроме подобной свободы действия других индивидов, включает, среди прочих следствий, свободу обмена. Правительство, которое, защищая граждан от убийства, грабежа, нападения или другой агрессии, показывает нам, что оно имеет всесущественную функцию обеспечения каждому этого свободного осуществления способностей в назначенных пределах, призвано, в должном выполнении своей функции, поддерживать эту свободу обмена; и не может отменить ее, не меняя свою функцию и становясь агрессором вместо защитника. Таким образом, абсолютная мораль все время показывала бы, в каком направлении должно стремиться законодательство. Квалифицированные только соображением, что в бурные времена они не должны быть так выполнены, чтобы подвергнуть опасности национальную жизнь, через приостановки в поставке необходимого, эти принципы a priori направляли бы государственных деятелей, так быстро, как обстоятельства позволяли, к нормальному состоянию. Мы были бы спасены от тысяч ненужных ограничений. Такие ограничения, как были нужны, были бы отменены, как только было безопасно. Огромное количество страданий было бы предотвращено. То процветание, которым мы сейчас наслаждаемся, началось бы гораздо раньше. И наше нынешнее состояние было бы состоянием большей силы, богатства, счастья и морали.

Наша железнодорожная политика предоставляет другой пример. Огромная потеря национального капитала была понесена, и великое несчастье было причинено, в результате пренебрежения простым принципом, ясно продиктованным абстрактной справедливостью. Тот, кто вступает в контракт, хотя он обязан сделать то, что контракт специфицирует, не обязан делать какую-то другую вещь, которая ни специфицирована, ни подразумевается в контракте. Мы не апеллируем к моральному восприятию только в гарантии этой позиции. Это одна из тех, что выводимы из того первого принципа справедливости, который, как выше указано, следует из законов жизни, индивидуальной и социальной; и это одна из тех, что накопленный опыт человечества так единообразно оправдал, что она стала молчаливо признанной доктриной гражданского права среди всех наций. В случаях споров о соглашениях вопрос в каждом случае, доведенном до суда, всегда заключается в том, связывают ли условия одну или другую из договаривающихся сторон сделать то или это; и предполагается, как дело курса, что ни одна из них не может быть призвана сделать больше, чем выражено или понято в соглашении. Теперь этот почти самоочевидный принцип был полностью проигнорирован в железнодорожном законодательстве. Акционер, объединяясь с другими, чтобы сделать и работать линию от одного специфицированного места до другого специфицированного места, связывает себя платить определенные суммы в содействие проекту; и, по импликации, соглашается уступить большинству своих соакционеров по всем вопросам, поднятым относительно выполнения этого проекта. Но он не обязывает себя дальше, чем это. Он не требуется подчиняться большинству относительно вещей, не названных в акте инкорпорации. Хотя относительно специфицированной железной дороги он связал себя, он не связал себя относительно любой неспецифицированной железной дороги, которую его сособственники могут пожелать сделать; и он не может быть привержен такой неспецифицированной железной дороге голосованием большинства. Но это различие было полностью пропущено. Акционеры в совместных предприятиях были постоянно вовлечены в другие предприятия, впоследствии решенные их соакционерами; и, против их воли, имели свои собственности сильно заложенными для выполнения проектов, которые были разорительно нерентабельными. В каждом случае договор собственности на создание конкретной железной дороги рассматривался так, как если бы это был договор собственности на создание железных дорог! Не только директора таким образом неверно истолковали его, и не только акционеры позволили ему быть таким образом неверно истолкованным, но законодатели так мало поняли свои обязанности, что одобрили неверное истолкование. Этой простой причине были обязаны большинство бедствий наших железнодорожных компаний. Аномальные возможности для получения капитала вызвали безрассудную конкуренцию в расширении и создании веток, и в ненужных оппозиционных линиях, созданных, чтобы быть купленными компаниями, которым они угрожали. Если бы каждая новая схема была выполнена независимым органом акционеров, без какой-либо гарантии от другой компании — без какого-либо капитала, поднятого привилегированными акциями — было бы мало или не было бы разорительных расходов, которые мы видели. Что-то вроде ста миллионов денег было бы спасено, и тысячи семей сохранены от несчастья, если бы договор собственности был выполнен согласно диктатам чистой справедливости.

Эти случаи идут далеко, чтобы оправдать нашу позицию. Общие причины, которые мы дали для мышления, что этика немедленного опыта должна быть просвещена абстрактной этикой, чтобы обеспечить правильное руководство, сильно усилены этими примерами гигантских ошибок, которые делаются, когда диктаты абстрактной этики игнорируются. Сложные оценки относительной целесообразности не могут обойтись без ключа, предоставленного простыми дедукциями абсолютной целесообразности.

Мы предлагаем изучить обращение с преступниками с этой точки зрения. И сначала, давайте запишем те временные требования, которые до сих пор предотвращали, и до сих пор, частично, предотвращают установление справедливой системы.

Тот же средний популярный характер, который требует строгой формы правления, требует также строгого уголовного кодекса. Институты в конечном итоге определяются натурами граждан, живущих под ними; и когда эти граждане слишком импульсивны или эгоистичны для свободных институтов, и достаточно беспринципны, чтобы обеспечить необходимый штат агентов для поддержания тиранических институтов, они доказаны по импликации быть гражданами, которые будут терпеть, и, вероятно, будут нуждаться, в суровых формах наказания. Тот же умственный дефект лежит в основе обоих результатов. Характер, который порождает и поддерживает политическую свободу, — это характер, управляемый отдаленными соображениями — характер, не находящийся во власти немедленных искушений, но тот, который созерцает последствия, вероятно, возникающие в будущем. Нам нужно только помнить, что среди нас политическое посягательство сопротивляется не из-за какого-либо прямого зла, которое оно причиняет, а из-за зол, вероятно, в дальнейшем вытекающих из него, чтобы увидеть, как поддержание свободы предполагает привычку взвешивания отдаленных результатов и быть главным образом руководимым ими. Наоборот, очевидно, что люди, которые живут только в настоящем, специальном, конкретном — которые не осознают с ясностью непредвиденные обстоятельства будущего — будут придавать мало значения тем правам гражданства, которые не приносят им никакой пользы, кроме как средства отражения неспецифицированных зол, которые могут возможно повлиять на них только в отдаленное время неясным образом. Ну, разве не очевидно, что формы ума, таким образом противопоставленные, будут требовать разных видов наказания за проступок? Чтобы сдержать второе, должны быть штрафы, которые суровы, быстры и специфичны достаточно, чтобы быть ярко задуманными; в то время как первое может быть сдержано штрафами, которые менее определенны, менее интенсивны, менее немедленны. Для более цивилизованных, страх долгой, монотонной, уголовной дисциплины может быть достаточен; но для менее цивилизованных должны быть причинения телесной боли и смерти. Таким образом, мы держим, не только что социальное условие, которое генерирует суровую форму правления, также генерирует суровые возмездия; но также, что в таком социальном условии суровые возмездия необходимы. И есть факты, которые иллюстрируют это. Свидетельствуйте случай одного из итальянских государств, в котором наказание смерти было отменено в соответствии с желанием умирающей герцогини, убийства увеличились так сильно, что стало нужно восстановить его.

Помимо того факта, что на менее продвинутых стадиях цивилизации кровавый пенитенциарный кодекс является как естественным продуктом времени, так и необходимым ограничением для времени, должно быть отмечено тот факт, что более справедливый и гуманный кодекс не мог быть выполнен из-за отсутствия подходящего управления. Иметь дело с правонарушителями не короткими и резкими методами, а такими методами, как абстрактная справедливость указывает, подразумевает класс агентств, слишком сложных, чтобы существовать в низком обществе, и класс офицеров, более заслуживающих доверия, чем могут быть найдены среди его граждан. Особенно было бы справедливое обращение с преступниками непрактичным, где количество преступлений было очень большим. Количество, с которым нужно иметь дело, было бы неуправляемым. Какой-то более простой метод очистки сообщества от его худших членов становится, при таких обстоятельствах, необходимостью.

Неприменимость абсолютно справедливой системы пенитенциарной дисциплины к варварскому или полуварварскому народу, таким образом, мы думаем, так же очевидна, как неприменимость абсолютно справедливой формы правления к ним. И таким же образом, что для некоторых наций деспотизм оправдан; так может быть оправдан уголовный кодекс крайней суровости. В любом случае защита состоит в том, что институт так же хорош, как средний характер людей позволяет — что менее строгие институты повлекут за собой социальную путаницу и ее гораздо более суровые зла. Плох как деспотизм, все же где анархия является единственной альтернативой, мы должны сказать, что, так как анархия принесла бы большее страдание, чем деспотизм приносит, деспотизм оправдан обстоятельствами. И аналогично, как бы несправедливы в абстракции ни были обезглавливания, распятия и сожжения более грубых веков, все же, если показано, что без штрафов столь экстремальных безопасность общества не могла быть обеспечена — если, в их отсутствие, увеличение преступности причинило бы большую общую сумму зла, и это, к тому же, мирным членам сообщества; тогда следует, что мораль оправдывала эту суровость. В одном случае, как и в другом, мы должны сказать, что, измеренное количествами боли, соответственно причиненной и избегнутой, курс, которому следовали, был наименее неправильным; и сказать, что он был наименее неправильным, значит сказать, что он был относительно правильным.

Но в то время как мы таким образом признаем все, что может быть заявлено защитниками драконовских кодексов, мы продолжаем утверждать коррелятивную истину, которую они упускают из виду. В то время как полностью признавая зла, которые должны последовать за преждевременным установлением пенитенциарной системы, продиктованной чистой справедливостью, давайте не будем упускать из виду зла, которые возникли от полного отвержения руководства чистой справедливостью. Давайте отметим, как ужасно одностороннее внимание к немедленной целесообразности задержало улучшения, время от времени требуемые.

Рассмотрим, например, огромное количество страданий и деморализации, ненужно вызванных нашими суровыми законами в прошлом веке. Те многие безжалостные штрафы, которые Ромилли и другие преуспели в отмене, были так же мало оправданы социальными необходимостями, как и абстрактной моралью. Опыт с тех пор доказал, что вешать людей за кражу не было нужно для безопасности собственности. И что такая мера была противопоставлена чистой справедливости, едва ли нужно говорить. Очевидно, если бы соображения относительной целесообразности были все время квалифицированы соображениями абсолютной целесообразности, эти суровости, с их многими сопутствующими злами, прекратились бы задолго до того, как они это сделали.

Опять же, ужасное несчастье, деморализация и преступность, порожденные суровым обращением с транспортированными осужденными, были бы невозможны, если бы наши власти рассмотрели то, что казалось справедливым, так же как то, что казалось политическим. Никогда не были бы причинены транспортированным шокирующие жестокости, доказанные перед Парламентским комитетом 1848 года. У нас не было бы людей, осужденных на ужасы цепной банды даже за дерзкие взгляды. Не могли бы быть совершены такое злодеяние, как запирание цепных банд «от заката до рассвета в караванах или ящиках, используемых для этого описания тюрем, которые вмещают от двадцати до двадцати восьми человек, но в которых все число не может ни стоять прямо, ни сидеть в то же время, кроме как с их ногами под прямым углом к их телам». Люди никогда не были бы обречены на пытки, достаточно экстремальные, чтобы произвести отчаяние, безнадежность и дальнейшие преступления — пытки, под которыми «сердце человека вынимается из него, и ему дается сердце зверя», как сказал один из этих порожденных законом преступников перед своей казнью. Нам не сказали бы, как главным судьей Австралии, что дисциплина была «доведена до степени страдания, такой, чтобы сделать смерть желательной, и побудить многих заключенных искать ее под ее самыми ужасающими аспектами»; сэр Г. Артур не должен был бы свидетельствовать, что в Земле Ван-Димена осужденные совершали убийство с целью «быть отправленными в Хобарт-Таун для суда, хотя осознавая, что в обычном ходе они должны быть казнены в течение двух недель после прибытия»; ни слезы сострадания не были бы вытянуты из глаз судьи Бертона одним из этих жестоко используемых транспортов, помещенных перед ним для приговора. Вкратце, если бы абстрактная справедливость соединилась с немедленной целесообразностью в разработке дисциплины осужденных, не только невыразимое страдание, деградация и смертность были бы предотвращены; но те, кто был ответственен за злодеяния, подобные вышеназванным, не были бы сами обвиняемы в преступлении, как мы сейчас считаем их таковыми.

Вероятно, мы встретим менее общее согласие, когда, как дальнейшую выгоду, которую руководство абсолютной моралью дало бы, мы приведем предотвращение таких методов, как те, что используются в Пентонвилле. Как молчаливые и раздельные системы отрицаются абстрактной справедливостью, мы со временем увидим. На данный момент позиция, которую мы должны защищать, заключается в том, что эти системы плохи. Что лишь умеренный процент заключенных, подвергнутых им, повторно осуждается, может быть правдой; хотя, учитывая ошибочность негативной статистики, это ни в коем случае не доказывает, что те, кто не повторно осужден, исправлены. Но вопрос не только в том, сколько заключенных предотвращено от повторного совершения преступления? Дальнейший вопрос — сколько из них стали самоподдерживающимися членами общества? Общеизвестно, что этот длительный отказ в человеческом общении нередко производит безумие или слабоумие; и на тех, кто остается в здравом уме, его угнетающее влияние должно почти по необходимости повлечь серьезную слабость, телесную и умственную. Действительно, мы думаем, что вероятно, что большая часть кажущегося успеха обусловлена ослаблением, которое делает неспособным к преступлению так же, как к промышленности. Наше собственное возражение против таких методов, однако, всегда было тем, что их эффект на моральную природу является обратным тому, что требуется. Преступление антисоциально — побуждается самозаботящимися чувствами и сдерживается социальными чувствами. Естественным побудителем правильного поведения к другим и естественным противником проступка к другим является сочувствие; ибо из сочувствия растут как добрые эмоции, так и то чувство справедливости, которое удерживает нас от агрессий. Ну, это сочувствие, которое делает общество возможным, культивируется социальным общением. Через привычное участие в удовольствиях других способность укрепляется; и все, что предотвращает это участие, ослабляет его. Следовательно, поэтому, запирание заключенных внутри себя, или запрещение всякого обмена чувствами, неизбежно притупляет такие симпатии, как они имеют; и таким образом стремится скорее уменьшить, чем увеличить моральную проверку к нарушению. Это убеждение a priori, которое мы долго питали, мы теперь находим подтвержденным фактами. Капитан Маконочи заявляет, как результат наблюдения, что долгий курс разделения так поощряет самозаботящиеся желания и так ослабляет симпатии, чтобы сделать даже хорошо расположенных людей очень непригодными выносить маленькие испытания домашней жизни по их возвращении в свои дома. Таким образом, есть веская причина думать, что, в то время как молчание и одиночество могут запугать дух или подорвать энергии, это не может произвести истинного исправления.

Г-н Бейли-Кокран говорит: «Офицеры в тюрьме Дартмур информируют меня, что заключенные, которые прибывают туда даже после одного года заключения в Пентонвилле, могут быть отличены от других по их жалкому подавленному виду. В большинстве случаев их мозг затронут; и они не способны дать удовлетворительные ответы на самые простые вопросы».

«Но как может быть показано», спрашивает читатель, «что эти неразумные пенитенциарные системы несправедливы? Где метод, который позволит нам сказать, какой вид наказания оправдан абсолютной моралью, а какой нет?» На эти вопросы мы теперь попытаемся ответить.

До тех пор, пока индивидуальный гражданин преследует объекты своих желаний, не уменьшая равную свободу любого из своих сограждан делать то же самое, общество не может справедливо вмешиваться в него. В то время как он довольствуется выгодами, выигранными его собственными энергиями, и не пытается перехватить любую из выгод, аналогично выигранных для себя другими, или любую из тех, которые природа даровала им; никакие правовые штрафы не могут быть справедливо наложены на него. Но когда, путем убийства, кражи, нападения, поджога или мелкой агрессии, он прорвался через эти пределы, сообщество оправдано в помещении его под ограничение. О относительной уместности делания этого нам не нужно ничего говорить: это продемонстрировано социальным опытом. Его абсолютная уместность не будучи столь очевидной, мы продолжим указывать, как она выводима из конечных законов жизни.

Жизнь зависит от поддержания определенных естественных отношений между действиями и их результатами. Если дыхание не обеспечивает поступление кислорода в кровь, как это должно происходить в нормальном порядке вещей, а вместо этого поставляет углекислый газ, быстро наступает смерть. Если за приемом пищи не следуют обычные органические процессы — сокращения желудка и выделение в него желудочного сока, — возникает несварение, и жизненные силы ослабевают. Если активные движения конечностей не побуждают сердце снабжать организм кровью быстрее, или если дополнительный поток, нагнетаемый сердцем, сильно замедляется аневризмой, через которую он проходит, наступает быстрое истощение. В этих и бесконечном множестве подобных случаев мы видим, что телесная жизнь зависит от поддержания установленных связей между физиологическими причинами и их следствиями. То же самое справедливо и для интеллектуальных процессов. Если определенные впечатления, воздействующие на органы чувств, не вызывают соответствующих мышечных реакций — если мозг затуманен вином, или сознание чем-то занято, или восприятие от природы притуплено, — движения контролируются настолько плохо, что происходят несчастные случаи. Там, где, как у паралитиков, естественная связь между ментальными впечатлениями и соответствующими движениями нарушена, жизнь значительно искажается. А когда, как во время безумия, доказательства, которые в обычном порядке мышления должны приводить к определенным убеждениям, вызывают убеждения противоположного рода, поведение превращается в хаос, а жизнь оказывается под угрозой — возможно, даже прерывается. Так обстоит дело и с более сложными явлениями. Подобно тому как мы обнаруживаем здесь, что как в физическом, так и в интеллектуальном аспектах здоровая жизнь подразумевает продолжение установленных последовательностей причин и следствий в наших жизненных действиях, так мы обнаружим это и во всей моральной сфере. В наших отношениях с внешней природой и нашими ближними существуют связи причины и следствия, от поддержания которых, как и от поддержания внутренних связей, упомянутых выше, зависит жизнь. Поведение того или иного рода имеет тенденцию приводить к результатам, которые являются приятными или болезненными; и благополучие каждого требует, чтобы эти естественные последовательности не нарушались. Говоря более конкретно, мы видим, что в порядке природы бездеятельность влечет за собой нужду. Существует связь между усилием и удовлетворением определенных насущных потребностей. Если теперь эта связь нарушается — если труд тела или ума был выполнен, а плоды этого труда присвоены другим, — одно из условий полноценной жизни остается невыполненным. Ограбленный человек физически страдает от лишения средств, необходимых для возмещения износа, которому он подвергся; и если грабеж повторяется постоянно, он должен умереть. Там, где все люди нечестны, возникает обратное зло. Когда в обществе привычно нарушается нормальное отношение между работой и вознаграждением, не только напрямую подрываются жизни многих, но и косвенно подрываются жизни всех из-за уничтожения мотивации к труду и последующей бедности. Таким образом, требовать, чтобы не было нарушения естественной последовательности между трудом и вознаграждением, полученным за труд, — значит требовать уважения к законам жизни. То, что мы называем правом собственности, является просто следствием определенных необходимых условий для полноценной жизни. Это сформулированное признание отношения между затратой силы и потребностью в объектах, поддерживающих силу, которые можно получить путем затраты этой силы, — полное признание отношения, которое невозможно полностью игнорировать, не вызвав смерти. И все остальное, что рассматривается как индивидуальные права, является косвенным следствием подобной природы — они аналогичным образом настаивают на определенных отношениях между человеком и человеком как на условиях, без которых невозможно полностью поддерживать то соответствие между внутренними и внешними действиями, которое составляет жизнь. Дело не в том, как абсурдно утверждают некоторые моралисты и большинство юристов, что такие права проистекают из человеческого законодательства; и не в том, как с не меньшим абсурдом утверждают другие, что для них нет иного основания, кроме выводов о сиюминутной целесообразности. Эти права выводимы из установленных связей между нашими действиями и их результатами. Столь же определенно, как существуют условия, которые должны быть выполнены, прежде чем жизнь сможет существовать, столь же определенно существуют условия, которые должны быть выполнены, прежде чем отдельные члены общества смогут наслаждаться полноценной жизнью; и те, которые мы называем требованиями справедливости, просто отвечают наиболее важным из таких условий.

Следовательно, если жизнь является нашей законной целью — если абсолютная мораль означает, как это и есть, соответствие законам полноценной жизни, — тогда абсолютная мораль оправдывает ограничение тех, кто принуждает своих сограждан к несоответствию. Наше оправдание заключается в том, что жизнь невозможна иначе, как при определенных условиях; что она не может быть полноценной, если эти условия не поддерживаются в неизменности; и что если для нас правильно жить полноценно, то для нас правильно устранить любого, кто либо нарушает эти условия в наших лицах, либо принуждает нас нарушать их.

Поскольку такова основа нашего права принуждать преступника, далее возникают вопросы: каков законный предел этого принуждения? Можем ли мы из этого источника вывести полномочия для определенных требований к нему? И существуют ли какие-либо аналогично выведенные ограничения для таких требований? На оба эти вопроса есть утвердительные ответы.

Во-первых, мы находим основание для требования реституции или компенсации. Поскольку соответствие законам жизни является сущностью абсолютной морали, а социальные нормы, которые диктует абсолютная мораль, — это те, которые делают такое соответствие возможным, очевидным следствием является то, что от любого, кто нарушает эти нормы, можно справедливо потребовать исправить, насколько это возможно, причиненное им зло. Поскольку цель состоит в поддержании условий, необходимых для полноценной жизни, из этого следует, что, когда одно из этих условий было нарушено, первое, что требуется от нарушителя, — это привести дела в состояние, максимально близкое к тому, в котором они находились ранее. Украденная собственность должна быть возвращена или предоставлен ее эквивалент. Любой, пострадавший от нападения, должен получить оплату счета хирурга, компенсацию за потерянное время, а также за перенесенные страдания. И аналогично во всех случаях нарушения прав.

Во-вторых, мы уполномочены этой высшей инстанцией ограничивать действия правонарушителя настолько, насколько это необходимо для предотвращения дальнейших агрессий. Любой гражданин, который не позволяет другим выполнять условия полноценной жизни — который отнимает плоды труда своего ближнего или умаляет то телесное здоровье и комфорт, которые его ближний заработал своим хорошим поведением, — должен быть принужден прекратить это. И общество вправе использовать такую силу, какая может потребоваться. Справедливость оправдывает сограждан такого человека в ограничении свободного осуществления его способностей в той мере, в какой это необходимо для сохранения свободного осуществления их собственных способностей.

Но теперь заметьте, что абсолютная мораль не допускает никаких ограничений сверх этого — никаких необоснованных причинений боли, никаких мстительных наказаний. Поскольку условия, на которых она настаивает, являются такими, которые делают возможной полноценную жизнь, мы не можем по праву отменять эти условия, даже в отношении преступника, далее, чем это необходимо для предотвращения их больших нарушений. Поскольку свобода выполнять законы жизни является тем, на чем настаивают, чтобы сумма жизни была максимально возможной, из этого следует, что жизнь правонарушителя должна учитываться как элемент в этой сумме. Мы должны позволить ему жить настолько полноценно, насколько это совместимо с общественной безопасностью. Обычно говорят, что преступник теряет все свои права. Это может быть так согласно закону, но это не так согласно справедливости. Справедливо отнимается лишь та их часть, которую нельзя оставить ему без опасности для общества. Те проявления способностей и вытекающие из них блага, которые возможны при необходимых ограничениях, не могут быть справедливо отрицаемы. Если кто-то не считает правильным, чтобы мы были столь внимательны к притязаниям правонарушителя, пусть они на мгновение задумаются над уроком, который преподает нам природа. Мы не обнаруживаем, что те жизненные процессы, которыми поддерживается телесное здоровье, чудесным образом приостанавливаются в лице заключенного. У него, как и у других, хороший аппетит способствует пищеварению. Если он ранен, процесс заживления идет с обычной быстротой. Когда он болен, от медицинского работника ожидается такой же эффект от vis medicatrix naturae (целебной силы природы), как и у того, кто не преступал закон. Его восприятия дают ему руководство, как и до того, как он был заключен в тюрьму; и он способен на почти такие же приятные эмоции. Когда мы видим, что благотворные устройства вещей не менее равномерно поддерживаются в его лице, чем в лице другого, не обязаны ли мы уважать в его лице те из этих благотворных устройств, которые мы в силах разрушить? Не обязаны ли мы вмешиваться в законы жизни не более, чем это необходимо? Если кто-то все еще колеблется, есть еще один урок для них, имеющий то же значение. Тот, кто пренебрегает любым из тех более простых законов жизни, из которых, как мы показали, возникают моральные законы, должен нести зло, вызванное нарушением, — именно это, и не более. Если, не заботясь о своей походке, вы падаете, последующий ушиб и, возможно, некоторое конституциональное расстройство, вызванное им, — это все, что вы должны претерпеть: нет дополнительного необоснованного наказания в виде простуды или приступа оспы. Если вы съели что-то, что, как вы знаете, трудно переварить, следуют определенные висцеральные расстройства и их сопутствующие явления; но за ваш физический грех нет возмездия в виде сломанной кости или заболевания позвоночника. Наказания в этих и других случаях не больше и не меньше, чем вытекают из естественного хода вещей. Что ж, не должны ли мы со всем смирением следовать этому примеру? Не должны ли мы сделать вывод, что, аналогично, гражданин, который нарушил условия общественного благополучия, должен нести необходимые наказания и ограничения, но ничего сверх этого? Разве не ясно, что ни абсолютная мораль, ни прецеденты природы не дают нам права налагать на него какие-либо страдания, кроме тех, которые связаны с исправлением, насколько это возможно, совершенного зла и предотвращением других подобных зол? Нам кажется очевидным, что если общество выходит за эти рамки, оно совершает проступок против преступника.

Те, кто думает, что мы склоняемся к пагубной снисходительности, обнаружат, что следующий шаг в нашем аргументе устраняет любое подобное возражение; ибо, хотя справедливость запрещает нам наказывать преступника иначе, чем заставляя его страдать от естественных последствий, эти последствия, при строгом применении, являются достаточно суровыми.

Общество, доказав в высшем суде абсолютной морали, что правонарушитель должен произвести реституцию или компенсацию и подчиниться ограничениям, необходимым для общественной безопасности; и правонарушитель, получив от того же суда решение, что эти ограничения не должны быть большими, чем требует указанная цель; общество после этого выдвигает дополнительное требование, чтобы, находясь в заключении, правонарушитель содержал себя сам; и это требование абсолютная мораль сразу же одобряет. Сообщество, приняв меры для самосохранения и не наложив на агрессора никаких наказаний или ограничений, выходящих за рамки этих необходимых мер, более не обеспокоено этим вопросом. С содержанием заключенного оно имеет не больше общего, чем до того, как он совершил преступление. Дело общества — просто защитить себя от него; а его дело — жить как можно лучше в рамках ограничений, которые общество вынуждено на него наложить. Все, что он может справедливо просить, — это иметь возможность трудиться и обменивать плоды своего труда на предметы первой необходимости; и это требование является следствием уже признанного положения о том, что его действия не должны ограничиваться более, чем это необходимо для общественной безопасности. Однако, имея эти возможности, он должен извлекать максимум из своего положения. Он должен довольствоваться тем, чтобы зарабатывать на жизнь настолько хорошо, насколько позволяют обстоятельства; и если он не может использовать свои силы с наибольшей выгодой, если ему приходится тяжело работать и скудно питаться, эти беды должны считаться одними из наказаний за его проступок — естественными реакциями на его неправомерное действие.

На этом самообеспечении справедливость сурово настаивает. Причины, оправдывающие его заключение, в равной степени оправдывают отказ позволить ему иметь какое-либо иное пропитание, кроме того, которое он зарабатывает. Он заключен в тюрьму, чтобы не мешать в дальнейшем полноценной жизни своих сограждан — чтобы он не мог снова перехватить какие-либо из тех благ, которые даровал им порядок природы, или какие-либо из тех, что были получены их усилиями и осмотрительным поведением. И от него требуется содержать себя по тем же самым причинам — чтобы он не мешал полноценной жизни других — чтобы он не перехватывал блага, которые они зарабатывают. Ибо, если иначе, откуда должны поступать его еда и одежда? Прямо из общественных запасов, а косвенно из карманов всех налогоплательщиков. И что такое собственность, таким образом изъятая у налогоплательщиков? Это эквивалент того блага, которое заработано трудом. Это средства для полноценной жизни. И когда эта собственность отнимается — когда труд был выполнен, а плоды его перехвачены сборщиком налогов в пользу осужденного, — условия для полноценной жизни нарушаются: осужденный совершает через посредника дальнейшую агрессию против своих сограждан. Не имеет значения, что такое изъятие производится согласно закону. Мы здесь рассматриваем изречение той власти, которая выше закона и которую закон должен обеспечивать. И это изречение, как мы находим, заключается в том, что каждый индивид должен принимать беды и блага своего собственного поведения — что правонарушитель должен страдать, насколько это возможно, от всех болей, вызванных его проступком; и ему не должно быть позволено перекладывать часть их на тех, кто не совершал проступка. Если преступник не содержит себя сам, он косвенно совершает дополнительное преступление. Вместо того чтобы исправить брешь, которую он проделал в условиях полноценной социальной жизни, он расширяет эту брешь. Он причиняет другим тот самый вред, который наложенное на него ограничение должно было предотвратить. Поэтому столь же определенно, как такое ограничение оправдано абсолютной моралью, столь же определенно абсолютная мораль оправдывает нас в отказе ему в безвозмездном содержании.

Таковы, следовательно, требования справедливой пенитенциарной системы: чтобы агрессор произвел реституцию или компенсацию; чтобы он был помещен под ограничения, необходимые для общественной безопасности; чтобы никакие ограничения сверх этих, а также никакие необоснованные наказания не налагались на него; и чтобы, живя в заключении или под надзором, он содержал себя сам. Мы не готовы сказать, что такие предписания могут быть сразу же полностью соблюдены. Мы уже признали, что выводы абсолютной целесообразности должны в нашем переходном состоянии быть скорректированы выводами относительной целесообразности. Мы указали, что в грубые времена самые суровые уголовные кодексы были морально оправданы, если без них преступность нельзя было подавить, а общественную безопасность обеспечить. Откуда, по смыслу, следует, что наши нынешние методы обращения с преступниками оправданы, если они приближаются к методам чистой справедливости настолько, насколько позволяют обстоятельства. То, что любая система, осуществимая в настоящее время, должна уступать намеченному идеалу, вероятно. Может быть, что принуждение к реституции или компенсации во многих случаях непрактично. Может быть, что к некоторым осужденным должны применяться наказания более суровые, чем требует абстрактная справедливость. С другой стороны, может быть, что полное самообеспечение наложило бы на совершенно неквалифицированного преступника наказание, слишком тяжкое, чтобы его вынести. Но любые такие недостатки не влияют на наш аргумент. Все, на чем мы настаиваем, — это то, что повеления абсолютной морали должны соблюдаться настолько, насколько это возможно, — что мы должны выполнять их до тех пределов, за которыми эксперимент доказывает, что зла получается больше, чем добра, — что, постоянно держа в поле зрения идеал, каждое изменение, которое мы делаем, должно быть направлено к его реализации.

Но теперь мы готовы сказать, что этот идеал может быть в значительной степени реализован в настоящее время. Опыт в различных странах, при различных обстоятельствах, показал, что огромные выгоды возникают от замены старых пенитенциарных систем системами, которые приближаются к указанной выше. Германия, Франция, Испания, Англия, Ирландия и Австралия представляют отчеты о том, что наиболее успешная уголовная дисциплина — это дисциплина уменьшенных ограничений и повышенной самостоятельности. И доказательства подтверждают, что успех наибольший там, где сделано наиболее близкое приближение к мерам, предписанным абстрактной справедливостью. Мы найдем факты поразительными: некоторые из них даже удивительными.

Когда г-н Обермайер был назначен губернатором Мюнхенской государственной тюрьмы —

«Он обнаружил в тюрьме от 600 до 700 заключенных в состоянии наихудшего неподчинения, чьи эксцессы, как ему сказали, бросали вызов самой суровой и строгой дисциплине; заключенные были скованы цепями вместе, и к каждой цепи был прикреплен железный груз, который даже сильнейшим было трудно тащить. Охрана состояла из около 100 солдат, которые несли службу не только у ворот и вокруг стен, но и в проходах, и даже в мастерских и спальнях; и, что самое странное из защит против возможности побега или индивидуального нападения, двадцать-тридцать больших свирепых собак породы ищейка выпускались ночью в проходы и дворы, чтобы нести свою стражу. По его словам, это место было совершенным Пандемониумом, включающим в пределах нескольких акров худшие страсти, самые рабские пороки и самую бессердечную тиранию».

Г-н Обермайер постепенно смягчил эту суровую систему. Он значительно облегчил цепи; и, если бы ему позволили, отбросил бы их вовсе. Собаки и почти вся охрана были уволены; и с заключенными обращались с таким вниманием, что завоевали их доверие. Г-н Бэйли-Кокран, посетивший это место в 1852 году, говорит, что тюремные ворота были

«Широко открыты, без часового у дверей, и охрана всего из двадцати человек бездельничала в караульном помещении у входа... Ни одна из дверей не была снабжена засовами и решетками; единственной защитой был обычный замок, и так как в большинстве комнат ключ не поворачивался, не было препятствий для того, чтобы люди выходили в проход... Над каждой мастерской некоторые из заключенных с лучшими характеристиками были назначены надзирателями, и г-н Обермайер заверил меня, что если заключенный нарушал правило, его товарищи обычно говорили ему: "Es ist verboten" (это запрещено), и редко случалось, чтобы он не уступал мнению своих сотоварищей... Внутри тюремных стен ведется всякая работа; заключенные, разделенные на разные бригады и снабженные инструментами и орудиями, делают свою собственную одежду, ремонтируют свои тюремные стены и куют свои собственные цепи, производя различные образцы изделий, которые используются с превосходным результатом — результатом, который заключается в том, что каждый заключенный занятием и трудолюбием содержит себя сам; излишек его заработка, выдаваемый ему при освобождении, позволяет ему не выходить на свободу в состоянии нищеты».

И далее, заключенные «общаются в свои часы досуга без какого-либо контроля за их общением, но в то же время под эффективной системой наблюдения и контроля» — устройство, при котором, после многолетнего опыта, г-н Обермайер утверждает, что нравственность повышается.

И теперь, каков был результат? За шесть лет своего управления Кайзерслаутеном (первой тюрьмой под его опекой) г-н Обермайер освободил 132 преступника, из которых 123 с тех пор вели себя хорошо, и 7 были возвращены в тюрьму. Из Мюнхенской тюрьмы в период с 1843 по 1845 год было освобождено 298 заключенных.

Из них 246 были возвращены исправленными в общество. Те, чьи характеристики сомнительны, но не были возвращены за какой-либо преступный акт, — 26; снова под следствием — 4; наказаны полицией — 6; возвращены в тюрьму — 8; умерли — 8. Это заявление, говорит г-н Обермайер, «основано на неопровержимых доказательствах». И в подтверждение реальности его успеха у нас есть свидетельства не только г-на Бэйли-Кокрана, но и преподобного Ч. Х. Таунсенда, г-на Джорджа Комба, г-на Мэтью Хилла и сэра Джона Милбэнка, нашего посланника при Баварском дворе.

Возьмем, опять же, случай Меттре. Каждый слышал что-то о Меттре и его успехе как исправительного учреждения для несовершеннолетних преступников. Заметьте, насколько близко успешная система, проводимая там, соответствует абстрактным принципам, изложенным выше.

Эта «Colonie Agricole» (сельскохозяйственная колония) находится «без стен или ограждений любого рода, по крайней мере, для целей заключения»; и за исключением случаев, когда за какую-то провинность ребенка временно помещают в камеру, физического ограничения нет. Жизнь индустриальна: мальчики обучаются ремеслам или сельскому хозяйству, как они предпочитают; и все домашние услуги выполняются ими. «Они все выполняют свою работу сдельно»; вознаграждаются согласно суждению chef d’atelier (мастера мастерской); и, часть средств поступает в распоряжение ребенка, остальное депонируется в сберегательный банк в Туре. «Мальчик, получающий какие-либо деньги, должен оплатить любую часть своей одежды, которая требует обновления до наступления установленного срока, когда выдается новая одежда; ... с другой стороны, если его одежда оказывается в хорошем состоянии в такое время, он получает выгоду от этого, имея деньги, которые были бы потрачены на одежду, зачисленные на его счет. Два часа в день отводятся на игры. Преподается хоровое пение; и если у мальчика проявляется склонность к рисованию, он получает небольшое обучение в этом... Некоторые из мальчиков также сформированы в пожарную команду и временами оказывали существенную помощь в окрестностях». В которых немногих ведущих фактах мы не видим ясно, что существенные особенности — это: не более ограничений, чем абсолютно необходимо; самообеспечение, насколько это возможно; дополнительные выгоды, заработанные дополнительным трудом; и столько приятного упражнения способностей, сколько позволяют обстоятельства.

«Промежуточная система», которая в последнее время с большим успехом осуществляется в Ирландии, в некоторой степени иллюстрирует практичность тех же общих принципов. В рамках этой системы заключенным, работающим в качестве ремесленников, разрешается «такая модифицированная степень свободы, которая различными способами доказывает их способность к самоотречению и самостоятельности, способом, совершенно несовместимым с жесткими ограничениями обычной тюрьмы». Правонарушитель, прошедший эту стадию испытательного срока, проверяется работой «по выполнению поручений ежедневно по всему городу, а также на специальных работах, требуемых департаментом за пределами тюремных стен. Выполнение обязанностей посыльных влечет за собой их пребывание вне тюрьмы до семи или восьми часов вечера без сопровождения офицером; и хотя небольшая часть их заработка разрешается им еженедельно, и они имели бы возможность скомпрометировать себя, если бы были склонны к этому, ни одного случая не произошло до сих пор малейшей нерегулярности или даже отсутствия пунктуальности, хотя были придуманы тщательные проверки для обнаружения таковых, если бы они произошли». Часть их тюремного заработка откладывается для них в сберегательном банке; и к этому их поощряют добавлять в период их частичной свободы с целью последующей эмиграции. Результаты таковы: «В пенитенциарном учреждении величайший возможный порядок и регулярность, и объем добровольного труда, который невозможно получить в тюрьмах». Работодатели, к которым в конечном итоге переводятся заключенные, «во многих случаях возвращались за другими вследствие хорошего поведения тех, кто был нанят вначале». И согласно брошюре капитана Крофтона 1857 года, из 112 условно освобожденных в течение предыдущего года 85 вели себя удовлетворительно, «9 были освобождены слишком недавно, чтобы о них можно было говорить, и у 5 лицензии были отозваны. Что касается остальных 13, было невозможно получить точную информацию, но предполагается, что 5 покинули страну, а 3 завербовались».

«Система марок» капитана Маконочи — это система, которая более полно реализует принцип самообеспечения при ограничениях, не превышающих необходимых для безопасности. План состоит в том, чтобы соединить с приговорами по времени определенные приговоры по труду — конкретные задачи, которые должны быть выполнены осужденными. «Никакие рационы или другие поставки любого рода, будь то еда, постельное белье, одежда или даже образование или поблажки, не должны выдаваться безвозмездно, но все должно быть сделано обмениваемым по фиксированным ставкам, по собственному выбору заключенных, на марки, заработанные ранее; при этом понимается, что только те марки будут засчитываться в счет освобождения, которые остаются сверх всех обменянных; таким образом, заключенные вынуждены зависеть во всем необходимом от своего собственного хорошего поведения; и их тюремные правонарушения должны быть аналогичным образом ограничены соответствующими штрафами, налагаемыми в соответствии с мерами каждого». Использование марок, которые таким образом играют роль денег, было впервые введено капитаном Маконочи на острове Норфолк. Описывая работу своего метода, он говорит —

«Во-первых, это дало мне заработную плату, а затем штрафы. Одно дало мне добровольных и прогрессивно квалифицированных рабочих, а другое избавило меня от необходимости налагать жестокие и деморализующие наказания... Моя форма денег затем дала мне плату за обучение. Я очень хотел поощрять образование среди моих людей, но так как я отказывал им в рационах безвозмездно, я не давал им и обучения, а заставлял их отдавать марки, чтобы получить его... Я никогда не видел, чтобы школы для взрослых делали такие быстрые успехи... Моя форма денег затем дала мне поручительства в случаях мелких или даже крупных правонарушений; период строгого заключения полностью или частично отменялся ввиду того, что достаточное количество других заключенных с хорошей репутацией становились связанными обязательством, под штрафом, за улучшенное поведение виновного».

Даже при создании больничной кассы и похоронной кассы капитан Маконочи применял «непреклонный принцип ничего не давать даром». То есть здесь, как и везде, он сделал дисциплину заключенных как можно более похожей на дисциплину обычной жизни: пусть они испытывают именно те блага или зло, которые естественно вытекали из их поведения — принцип, который, как он справедливо утверждает, является единственно верным. Каковы были эффекты? Крайнее унижение заключенных острова Норфолк было печально известным; и на предыдущей странице мы описали некоторые из ужасных страданий, причиненных им. Тем не менее, начав с этих наиболее деморализованных преступников, капитан Маконочи получил весьма благоприятные результаты. «За четыре года, — говорит он, — я освободил 920 дважды осужденных людей в Сидней, из которых только 20, или 2 процента, были повторно осуждены до января 1845 года»; в то время как в то же время обычная доля повторно осужденных людей Земли Ван-Димена, обученных иначе, составляла 9 процентов. «Капитан Маконочи, — пишет г-н Харрис в своих «Поселенцах и каторжниках», — сделал для исправления этих несчастных изгоев и улучшения их физических обстоятельств больше, чем самый оптимистичный практический ум мог заранее даже надеяться». Другой свидетель говорит: «исправление, гораздо большее, чем было до сих пор достигнуто в любой группе людей любой системой, как до, так и после вашей, произошло в них». «Как пастор острова и в течение двух лет мировой судья, я могу доказать, что ни в какой период не было так мало преступлений», — пишет преподобный Б. Нейлор. И Томас Х. Диксон, главный суперинтендант каторжников в Западной Австралии, который частично ввел систему там в 1856 году, утверждает, что не только объем работы, выполненной в рамках нее, был необычайным, но что «даже несмотря на то, что характеры некоторых из группы были отнюдь не хорошими ранее (многие из них были людьми, чьи лицензии были отозваны в Англии), тем не менее трансформация, которую они претерпели в этом и во всех других отношениях, была действительно очень замечательной». Если таковы были результаты, когда метод был несовершенно реализован (ибо правительство все время отказывалось придавать какую-либо фиксированную ценность маркам как средству к освобождению), чего можно было бы ожидать, если бы его мотивы и ограничения получили свое полное влияние?

Возможно, однако, из всех доказательств наиболее убедительным является то, которое предоставляет тюрьма Валенсии. Когда в 1835 году полковник Монтесинос был назначен губернатором, «средний показатель повторных совершений преступлений составлял от 30 до 35 процентов в год — почти такой же, как в Англии и других странах Европы; но таков был успех его метода, что за последние три года не было даже одного повторного совершения преступления в ней, а за десять предыдущих лет они в среднем не превышали 1 процент». И как были достигнуты эти чудесные перемены? Уменьшением ограничений и промышленной дисциплиной. Следующие выдержки, взятые нерегулярно из «Отчета о государственной тюрьме в Валенсии» г-на Хоскинса, докажут это:—

«Когда впервые осужденный входит в учреждение, он носит цепи, но по его заявлению командиру они снимаются, если только он не вел себя плохо».

«Там тысяча заключенных, и во всем учреждении я не видел более трех или четырех охранников, чтобы держать их в порядке. Говорят, что там всего дюжина старых солдат, и нет ни одной решетки или засова, которые нельзя было бы легко сломать — по-видимому, не больше креплений, чем в любом частном доме».

«Когда осужденный входит, его спрашивают, каким ремеслом или занятием он будет заниматься или учиться, и более сорока открыты для него... Есть ткачи и прядильщики всякого рода; ... кузнецы, сапожники, корзинщики, канатчики, столяры, краснодеревщики, делающие красивые ящики из красного дерева; и у них также была печатная машина, работающая вовсю».

«Труд всякого рода для ремонта, перестройки и уборки учреждения поставляется осужденными. Они все были очень уважительны в поведении, и, конечно, я никогда не видел такой красивой группы заключенных, полезные занятия (и другое внимательное обращение), по-видимому, улучшили их лица... [И кроме] сада для упражнений, засаженного апельсиновыми деревьями, был также птичий двор для их развлечения, с фазанами и различными другими видами птиц; прачечные, где они стирают свою одежду; и магазин, где они могут купить, если пожелают, табак и другие маленькие удобства на одну четверть прибыли от их труда, которая отдается им. Другая четверть им причитается, когда они уходят; остальная половина идет учреждению, и часто этого достаточно для всех расходов, без какой-либо помощи со стороны правительства».

Таким образом, высочайший успех, рассматриваемый г-ном Хоскинсом как «действительно чудо», достигается системой, наиболее близко соответствующей тем диктатам абсолютной морали, на которых мы настаивали. Осужденные почти, если не полностью, самодостаточны. Они не подвергаются ни необоснованным наказаниям, ни ненужным ограничениям. В то время как их заставляют зарабатывать на жизнь, им разрешается покупать такие удовольствия, которые совместимы с их заключением: открыто провозглашенный принцип, по словам полковника Монтесиноса, заключается в том, чтобы «дать столько широты их свободе действий, сколько можно сделать совместимым с дисциплиной вообще». Таким образом, им (как мы обнаружили, что справедливость требует, чтобы они были) позволено жить настолько удовлетворительно, насколько они могут, только при таких ограничениях, которые необходимы для безопасности их сограждан.

Нам кажется чрезвычайно значимым, что должно быть такое тесное соответствие между априорными выводами и результатами экспериментов, проведенных без ссылки на такие выводы. С одной стороны, ни в доктринах чистой справедливости, с которых мы начали, ни в следствиях, выведенных из них, нет упоминания об исправлении преступников: наша забота была исключительно правами граждан и осужденных в их взаимных отношениях. С другой стороны, те, кто осуществлял улучшенные пенитенциарные системы, описанные выше, имели почти исключительно в виду улучшение правонарушителя: справедливые требования общества и тех, кто грешит против него, были оставлены вне вопроса. Тем не менее методы, которые преуспели столь чудесно в уменьшении преступности, — это методы, которые наиболее полно выполняют требования абстрактной справедливости.

То, что наиболее справедливая система является той, которая лучше всего рассчитана на исправление правонарушителя, может быть действительно дедуктивно показано. Внутренний опыт каждого должен доказать ему, что чрезмерное наказание порождает не раскаяние, а негодование и ненависть. До тех пор, пока агрессор не страдает ничем, кроме зол, которые естественно вытекали из его неправомерного поведения, — до тех пор, пока он воспринимает, что его ближние сделали не больше, чем было необходимо для самообороны, — у него нет оправдания для гнева; и он склонен рассматривать свое преступление и свое наказание как причину и следствие. Но если на него налагаются необоснованные страдания, возникает чувство несправедливости. Он рассматривает себя как пострадавшего человека. Он лелеет враждебность ко всем, кто навлек на него это суровое обращение. Радуясь любому предлогу для забвения вреда, который он причинил другим, он вместо этого останавливается на вреде, который другие причинили ему. Таким образом, взращивая желание мести, а не искупления, он возвращается в общество не лучше, а хуже; и если он не совершает дальнейших преступлений, как он часто делает, он сдерживается низшими из мотивов — страхом. Опять же, эта промышленная дисциплина, которой преступники подчиняют себя при чисто справедливой системе, — это дисциплина, в которой они особенно нуждаются. Говоря в общем, мы все вынуждены работать необходимостями нашего социального существования. Для большинства из нас этого принуждения достаточно; но есть некоторые, чье отвращение к труду не может быть преодолено таким образом. Не работая и все же нуждаясь в пропитании, они вынуждены получать его нелегитимными способами; и таким образом навлекают на себя законные наказания. Поскольку преступный класс таким образом в значительной части пополняется из праздного класса; и праздность является источником преступности; из этого следует, что успешная дисциплина должна быть той, которая вылечит праздность. Поскольку естественные принуждения к труду были обойдены, требуется, чтобы правонарушитель был помещен так, чтобы он не мог обойти их. И это именно то, что делается при системе, которую мы защищаем. Ее действие таково, что люди, чьи натуры плохо приспособлены к условиям социальной жизни, ставят себя в положение, в котором лучшая адаптация навязывается им альтернативой голода. Наконец, не будем забывать, что эта дисциплина, которую диктует абсолютная мораль, полезна не только потому, что она промышленная, но и потому, что она добровольно промышленная. Как мы показали, справедливость требует, чтобы заключенный преступник был оставлен содержать себя сам — то есть, был оставлен работать много или мало и принимать последующую полноту или голод. Когда, следовательно, под этим острым, но естественным стимулом заключенный начинает проявлять усилия, он делает это по своей собственной воле. Процесс, который ведет его к привычкам труда, — это процесс, посредством которого его самоконтроль укрепляется; и это то, что требуется, чтобы сделать его лучшим гражданином. Бесполезно заставлять его работать внешним принуждением; ибо когда он снова свободен и принуждение отсутствует, он будет тем, кем был раньше. Принуждение должно быть внутренним, которое он понесет с собой из тюрьмы. Мало пользы в том, что вы заставляете его работать; он должен заставить себя работать. И это он сделает, только когда будет помещен в те условия, которые диктует справедливость.

Здесь, следовательно, мы находим третий порядок доказательств. Психология поддерживает наш вывод. Различные эксперименты, подробно описанные выше, проведенные людьми, у которых не было политических или этических теорий для распространения, установили факты, которые, как мы находим, вполне согласуются не только с дедукциями абсолютной морали, но и с дедукциями ментальной науки. Такому сочетанию различных видов доказательств, мы думаем, нельзя противостоять.

А теперь давайте попробуем, можем ли мы, продолжая несколько дальше метод, которому следовали до сих пор, увидеть наш путь к развитию определенных улучшенных систем, которые входят в употребление.

Справедливость требует, чтобы ограничение преступника было таким большим, как это необходимо для безопасности общества; но не большим. В отношении качества ограничения трудностей в интерпретации этого требования мало; но существует значительная трудность в решении вопроса о продолжительности ограничения. Никакой очевидный способ не представляется для выяснения того, как долго правонарушитель должен содержаться в законной неволе, чтобы обеспечить общество от дальнейшего вреда с его стороны. Более длительный период, чем необходимо, подразумевает фактическую несправедливость по отношению к правонарушителю. Более короткий период, чем необходимо, подразумевает потенциальную несправедливость по отношению к обществу. И все же, без хорошего руководства, одна или другая из этих крайностей почти наверняка будет допущена.

В настоящее время продолжительность уголовных наказаний фиксируется способом, который является полностью эмпирическим. Для правонарушений, определенных определенными техническими способами, Акты Парламента назначают ссылки и тюремные заключения, имеющие продолжительность не более чем столько-то и не менее чем столько-то: эти частично определенные периоды произвольно фиксируются законодателями под влиянием морального чувства. В установленных пределах судья осуществляет свое усмотрение; и при решении вопроса о времени, в течение которого должно распространяться ограничение, он руководствуется отчасти особым качеством правонарушения, отчасти обстоятельствами, при которых оно было совершено, отчасти внешним видом и поведением заключенного, отчасти характеристикой, данной ему. И вывод, к которому он приходит после рассмотрения этих данных, очень сильно зависит от его индивидуальной натуры — его моральной предвзятости и его теорий человеческого поведения. Таким образом, способ фиксации продолжительности уголовных ограничений от начала до конца — не что иное, как угадывание. Насколько плохо работает эта система угадывания, у нас есть обильные доказательства. «Правосудие мировых судей», которое иллюстрирует это в его простейшей форме, стало притчей во языцех; и решения высших уголовных судов часто ошибаются в направлениях как чрезмерной суровости, так и чрезмерной снисходительности. Ежедневно происходят случаи крайне незначительных правонарушений, наказываемых тюремным заключением значительной продолжительности; и ежедневно происходят случаи, в которых наказания настолько неадекватны, что правонарушители раз за разом совершают новые преступления, когда раз за разом освобождаются из-под стражи.

Теперь вопрос в том, может ли вместо этого чисто эмпирического метода, который отвечает так плохо, справедливость направить нас к методу, который более правильно скорректирует период ограничения в соответствии с требованием. Мы верим, что может. Мы верим, что, следуя ее диктатам, мы придем к методу, который в значительной мере является самодействующим; и поэтому менее подвержен искажению ошибками индивидуального суждения или чувства.

Мы видели, что если бы предписания абсолютной морали соблюдались, каждый правонарушитель был бы вынужден произвести реституцию или компенсацию. В значительном диапазоне случаев это само по себе влекло бы за собой период ограничения, варьирующийся пропорционально величине правонарушения. Это правда, что когда злоумышленник обладал достаточными средствами, производство реституции или компенсации обычно было бы для него лишь легким наказанием. Но хотя в этих сравнительно немногих случаях регулирование не достигло бы своей цели, насколько это касалось эффекта на преступника, тем не менее в подавляющем большинстве случаев — во всех случаях агрессий, совершенных более бедными членами сообщества, — оно действовало бы с эффективностью. Оно влекло бы за собой периоды задержания, которые были бы длиннее или короче в зависимости от того, был ли причиненный вред больше или меньше, и в зависимости от того, был ли правонарушитель праздным или трудолюбивым. И хотя между вредом, причиненным правонарушителем, и его моральной низостью нет постоянной и точной пропорции, тем не менее величина причиненного вреда дает, в среднем по случаям, лучшую меру требуемой дисциплины, чем голоса парламентских большинства и догадки судей.

Но наше руководство не заканчивается здесь. Стремление еще дальше делать то, что является строго справедливым, приведет нас еще ближе к правильной корректировке дисциплины к правонарушению. Когда, обеспечив реституцию, мы настаиваем на некоторой адекватной гарантии того, что общество не будет снова обижено, и принимаем любую гарантию, которая является достаточной, мы открываем путь к самодействующему регулятору периода задержания. Уже наши законы во многих случаях удовлетворяются гарантиями будущего хорошего поведения. Уже эта система явно стремится отделить более порочных от менее порочных; видя, что, в среднем, трудность нахождения гарантий велика пропорционально тому, насколько плох характер. И то, что мы предлагаем, — это чтобы эта система, ныне ограниченная определенными видами правонарушений, была сделана общей. Но давайте будем более конкретными.

Заключенный на своем суде вызывает свидетелей, чтобы засвидетельствовать его предыдущий характер — то есть, если его характер был терпимо хорошим. Доказательства, таким образом данные, весят более или менее в его пользу, в зависимости от респектабельности свидетелей, их количества и характера их показаний. Принимая во внимание эти несколько элементов, судья формирует свою концепцию общего расположения правонарушителя и изменяет продолжительность наказания соответственно. Теперь, можем ли мы справедливо сказать, что если бы текущее мнение относительно характера осужденного могло быть принесено непосредственно для квалификации установленного законом приговора, вместо того чтобы быть принесенным косвенно, как в настоящее время, это было бы большим улучшением? Ясно, что оценка, сделанная судьей из таких показаний, должна быть менее точной, чем оценка, сделанная соседями и работодателями заключенного. Ясно, также, что мнение, выраженное такими соседями и работодателями на свидетельской трибуне, менее заслуживает доверия, чем мнение, которое влечет за собой серьезную ответственность для них. Желаемое состоит в том, чтобы приговор заключенного был квалифицирован суждением тех, кто имел пожизненный опыт общения с ним; и чтобы искренность этого суждения была проверена их готовностью действовать на его основе.

Но как это сделать? Очень простой метод сделать это был предложен. Когда осужденный выполнил свою задачу по производству реституции или компенсации, пусть будет возможным для того или иного из тех, кто знал его, взять его из заключения, предоставив адекватный залог за его хорошее поведение. Всегда предполагая, что такое устройство будет возможным только при официальном разрешении, которое должно быть удержано, если поведение заключенного было неудовлетворительным; и всегда предполагая, что лицо, которое предлагает залог, будет хорошего характера и средств; пусть будет компетентным для такого освободить заключенного, будучи связанным от его имени на определенную сумму, или взяв на себя обязательство возместить любой вред, который он может причинить своим согражданам в течение определенного периода. Это, несомненно, будет сочтено поразительным предложением. Мы, однако, найдем веские причины полагать, что на него можно было бы безопасно действовать — более того, мы найдем факты, доказывающие успех плана, который является очевидно менее безопасным.

Мы обязаны этим предложением покойному г-ну Октавиусу Х. Смиту.

При таком устройстве освободитель и осужденный обычно стояли бы в отношениях работодателя и наемного работника. Те, кто должен быть таким образом условно освобожден, были бы готовы работать за несколько более низкую заработную плату, чем была обычной в их занятии; и те, кто стал связан за них, помимо того, что имели эту экономию заработной платы в качестве стимула, были бы в некотором роде гарантированы ею против принятого риска. Работая за меньшие деньги и находясь под надзором своего хозяина, осужденный все еще подвергался бы смягченной дисциплине. И в то время как, с одной стороны, он был бы поставлен на хорошее поведение сознанием того, что его хозяин может в любое время отменить контракт и вернуть его властям, он, с другой стороны, имел бы средство против суровости своего хозяина в возможности возвращения в тюрьму и там содержания себя на оставшуюся часть своего срока.

Заметьте, далее, что трудность получения такого условного освобождения варьировалась бы с тяжестью правонарушения, которое было совершено. Люди, виновные в гнусных преступлениях, оставались бы в тюрьме; ибо никто не осмелился бы стать ответственным за их хорошее поведение. Любой, осужденный во второй раз, оставался бы без залога на гораздо более длительный период, чем прежде; видя, что, однажды причинив потерю кому-то, связанному за него, он не был бы снова так скоро предложен возможность сделать подобное: только после длительного периода хорошего поведения, засвидетельствованного тюремными офицерами, он, вероятно, получил бы еще один шанс. Наоборот, те, чьи правонарушения не были серьезными и кто обычно был хорошо воспитан, легко получили бы поручительства; в то время как для мелких правонарушителей это квалифицированное освобождение пришло бы, как только они произвели реституцию. Более того, когда невинные лица были признаны виновными, а также когда одиночные проступки были совершены теми, кто действительно обладал превосходной натурой, система, которую мы описали, предоставила бы средство. От неверных вердиктов закона и его ошибочных оценок низости была бы апелляция; и долго доказанная ценность принесла бы свою награду в смягчении тяжких несправедливостей.

Дополнительное преимущество, по логике вещей, проявилось бы в виде длительной производственной дисциплины для тех, кто больше всего в ней нуждался. В целом, прилежные и квалифицированные рабочие, которые в большинстве своем были полезными членами общества, при условии, что их проступки не были серьезными, вскоре нашли бы работодателей, готовых поручиться за них. В то время как представители преступного класса — праздные и распутные — оставались бы в заключении надолго, поскольку, пока они не были бы приведены привычкой к самообеспечению под надзором к чему-то вроде производственной эффективности, работодатели не испытывали бы соблазна брать на себя ответственность за них.

Таким образом, мы получили бы самодействующий критерий не только продолжительности ограничения, необходимого для общественной безопасности, но и того ученичества в труде, в котором нуждаются многие осужденные; при этом были бы предоставлены средства для исправления различных недостатков и излишеств нашей нынешней системы. Этот план фактически означал бы расширение суда присяжных. В настоящее время государство призывает некоторых сограждан заключенного решить, виновен он или нет: судье, под руководством уголовных законов, предоставляется решать, какого наказания он заслуживает, если виновен. При описанном нами порядке решение судьи допускало бы изменение судом присяжных из числа соседей осужденного. И этот естественный суд присяжных, будучи наиболее приспособленным благодаря предварительному знанию человека к формированию мнения, стал бы осторожным из-за чувства серьезной ответственности, поскольку любой из его членов, предоставивший условное освобождение, делал бы это на свой страх и риск.

А теперь заметьте, что все доказательства, представленные для подтверждения безопасности и преимуществ «промежуточной системы», еще более убедительно доказывают безопасность и преимущества той системы, которую мы предложили бы взамен. То, что мы описали, есть не что иное, как промежуточная система, сведенная к естественной, а не искусственной форме — осуществляемая с помощью естественных, а не искусственных сдержек. Если, как экспериментально показал капитан Крофтон, безопасно предоставлять заключенному условное освобождение на основании хорошего поведения в течение определенного периода тюремной дисциплины, то, очевидно, безопаснее позволить его условному освобождению зависеть не только от хорошего поведения под присмотром тюремщиков, но и от репутации, которую он заработал в течение своей предыдущей жизни. Если безопасно действовать на основе суждений должностных лиц, чей опыт поведения осужденного сравнительно ограничен и которые не несут наказания, когда их суждения ошибочны, то, очевидно, безопаснее (когда такие должностные лица не могут привести доводов против) действовать на основе дополнительного суждения того, кто не только имел лучшие возможности узнать осужденного, но и понесет серьезный ущерб, если его суждение окажется ошибочным. Далее, тот надзор за каждым условно освобожденным заключенным, который осуществляет «промежуточная система», осуществлялся бы еще лучше, когда вместо того, чтобы идти к чужому хозяину в чужом районе, заключенный отправлялся бы к какому-либо хозяину в своем собственном районе; и при таких обстоятельствах было бы легче получить информацию о его дальнейшей карьере. Есть все основания полагать, что этот метод был бы работоспособен. Если по рекомендации офицеров заключенные капитана Крофтона находят работодателей, «которые во многих случаях возвращались за другими, вследствие хорошего поведения тех, кто был нанят первыми», то еще лучше действовала бы эта система, когда вместо того, чтобы работодатели имели «все возможности, предоставленные в их распоряжение для того, чтобы убедиться в прошлом осужденного», они уже были бы знакомы с его прошлым.

Наконец, не будем упускать из виду тот факт, что этот путь — единственный, который, должным образом заботясь об общественной безопасности, также является полностью справедливым по отношению к заключенному. Как мы показали, ограничения, налагаемые на преступника, оправданы абсолютной справедливостью лишь в той мере, в какой это необходимо для предотвращения дальнейших посягательств на его ближних; и когда его ближние налагают большие ограничения, чем эти, они совершают проступок против него. Следовательно, когда заключенный выполнил свою задачу по возмещению ущерба и, насколько это возможно, исправил зло, которое он причинил, общество в строгом смысле справедливости обязано принять любое соглашение, которое адекватно защищает его членов от дальнейшего вреда. И если, движимый ожиданием прибыли или иным мотивом, какой-либо гражданин, достаточно состоятельный и заслуживающий доверия, возьмет на себя обязательство оградить общество от вреда, общество должно согласиться на его предложение. Все, что оно может справедливо требовать, — это чтобы гарантия против возможного вреда была адекватной; что, конечно, никогда не может быть в случаях, когда возможный вред является самого тяжкого рода. Никакой залог не мог бы компенсировать убийство; и поэтому против этого и других крайних преступлений общество справедливо отказалось бы от любой такой гарантии, даже если бы она была предложена, что весьма маловероятно.

Таков, следовательно, наш кодекс тюремной этики. Таков идеал, который мы должны постоянно иметь в виду при изменении нашей пенитенциарной системы. Мы снова говорим, как говорили в самом начале, что реализация такого идеала полностью зависит от прогресса цивилизации. Пусть никто не вынесет впечатления, что мы считаем все эти чисто справедливые правила немедленно осуществимыми. Хотя они могут быть частично выполнены, мы считаем крайне маловероятным, что они могут быть в настоящее время выполнены в полном объеме. Количество правонарушителей, низкий средний уровень просвещенности, плохая работа административного аппарата и, прежде всего, трудность получения должностных лиц с адекватным интеллектом, добрыми чувствами и самоконтролем — это препятствия, которые долго будут стоять на пути системы, столь сложной, как та, которую диктует мораль. И мы здесь утверждаем, так же решительно, как и прежде, что самая суровая пенитенциарная система этически оправдана, если она настолько хороша, насколько позволяют обстоятельства времени. Какими бы великими ни были жестокости, которые она причиняет, все же если система, теоретически более справедливая, не была бы достаточным устрашением для злодеев или не могла бы работать из-за нехватки достаточно рассудительных, честных и гуманных офицеров — если менее строгие методы повлекли бы за собой уменьшение общественной безопасности, — тогда используемые методы являются внешне хорошими, хотя и внутренне плохими. Они, как было сказано ранее, наименее неправильные, а потому относительно правильные.

Тем не менее, как мы пытались доказать, чрезвычайно важно, чтобы, должным образом учитывая относительно правильное, мы постоянно держали в поле зрения абсолютно правильное. Как верно то, что в этом переходном состоянии наши представления о конечно целесообразном должны всегда ограничиваться нашим опытом ближайшего целесообразного, так не менее верно и то, что ближайшее целесообразное не может быть определено, если не известно конечно целесообразное. Прежде чем мы сможем сказать, что является настолько хорошим, насколько позволяет время, мы должны сказать, что является абстрактно хорошим; ибо первая идея включает в себя последнюю. У нас должен быть какой-то фиксированный стандарт, какая-то неизменная мера, какой-то постоянный ключ; иначе мы неизбежно будем введены в заблуждение предложениями сиюминутной политики и будем блуждать вдали от правильного, а не продвигаться к нему. Этот вывод полностью подтверждается фактами, которые мы привели. В других случаях, так же как и в случае с тюремной дисциплиной, доказательства показывают, как ужасно мы ошибались, упорно отказываясь обращаться к первопринципам и цепляясь за неразумный эмпиризм. Хотя в ходе цивилизации иногда возникали тяжкие бедствия из-за попыток внезапно реализовать абсолютную справедливость, все же большая сумма бедствий возникла из-за более обычного курса игнорирования абсолютной справедливости. Из века в век отжившие институты сохранялись гораздо дольше, чем они были бы в противном случае, а справедливые меры излишне откладывались. Не пора ли нам извлечь пользу из прошлых уроков?

ПОСЛЕСЛОВИЕ. — С момента публикации этого эссе в 1860 году были обнародованы дополнительные доказательства, подтверждающие его выводы. Д-р Ф. Дж. Моат, бывший генеральный инспектор тюрем в Нижней Бенгалии, в различных брошюрах и статьях, датированных 1872 годом, привел отчеты о своем опыте, которые полностью согласуются с вышеизложенным общим аргументом. Говоря о трех ведущих системах тюремной дисциплины, «основанных на противоположных теориях», он говорит:

«Самая старая заключается в том, что тюрьма должна стать ужасом для злодеев путем причинения такой боли, какую только можно причинить без прямого вреда здоровью или риска для жизни. Второй план — это градуированная система наказаний, из которой исключено прямое причинение боли, и заключенному позволено прокладывать себе путь к свободе и смягчению приговора просто хорошим поведением в тюрьме. Третья, и, по моему скромному суждению, лучшая, — это превратить каждую тюрьму в школу промышленности, где труд используется как инструмент наказания, дисциплины и исправления». — Тюремная индустрия в ее примитивных, исправительных и экономических аспектах (Лондон, ноябрь 1889 г.).

В своей брошюре о тюремной системе Индии, опубликованной в 1872 году, д-р Моат утверждает:

«Что оплачиваемый тюремный труд является эффективным инструментом наказания и исправления, занимая все доступное время преступников неприятными и принудительными занятиями; обучая их средствам честного заработка на жизнь после освобождения; прививая привычки к порядку и трудолюбию, вытесняя беспорядочность и праздность, которые являются источниками столь большого количества пороков и преступлений; и возмещая государству полную или частичную стоимость подавления преступности принудительным трудом непроизводительных классов, тем самым освобождая общество в целом от бремени, которое оно в настоящее время вынуждено нести».

«Что экономические возражения против оплачиваемого труда осужденных являются необоснованными и несостоятельными; и что даже если бы они были верны в отношении отдельных лиц и небольших слоев общества, интересы меньшинства должны уступить место общему благу».

Еще раз, под заголовком «Тюремная дисциплина и ее результаты в Бенгалии», впервые опубликованным в Журнале Общества искусств в 1872 году, д-р Моат, описав выставку тюремных изделий, состоявшуюся в Калькутте в 1856 году, призывает «чтобы каждый заключенный, приговоренный к труду, был обязан возместить государству полную стоимость своего наказания в тюрьме; . . . и чтобы тюрьмы были сделаны, насколько это возможно, школами промышленности, поскольку это сочетает, более полно, чем может быть достигнуто любой другой системой, наказание правонарушителя с защитой общества». Затем он продолжает показывать, каковы были результаты системы самообеспечения:

«Чистая прибыль, полученная от труда осужденных, фактически занятых в ремеслах, после вычета производственных затрат, была в круглых цифрах следующей:

В общей сложности почти полмиллиона денег. В 1866 году счета были составлены только за восемь месяцев, чтобы ввести календарный год вместо официального, который заканчивался 30 апреля.

£

£

1855–56
11,019
1864–65
32,988

 ’56–57
12,300
 ’65–66
35,543

 ’57–58
10,841
 ’66
14,287

 ’59–60
14,065
 ’67
41,168

 ’60–61
23,124
 ’68
56,817

 ’61–62
54,542
 ’69
46,588

 ’62–63
30,604
 ’70
45,274

 ’63–64
54,542

«Если бы пределы времени и пространства позволили, я мог бы показать вам в мельчайших деталях, что каждый квалифицированный заключенный, занятый в ремеслах, в среднем по всем тюрьмам, зарабатывал значительно больше, чем стоил; что пять тюрем, находившихся под моим началом, в разное время были самоокупаемыми, и что одна из них, большая промышленная тюрьма в Алипоре, пригороде Калькутты, непрерывно окупала себя значительно больше, чем стоила, в течение последних десяти лет».

Поскольку д-р Моат занимал должность генерального инспектора тюрем в Нижней Бенгалии в течение 15 лет и поскольку в течение этого периода под его контролем находилось в среднем 20 000 заключенных, можно, я думаю, считать, что его опыт был достаточно обширным и что система, оправданная таким опытом, достойна принятия. К сожалению, однако, люди пренебрежительно относятся к тем фактам, которые не согласуются с их предвзятыми выводами.

Я иногда высказывал парадокс, что человечество идет правильным путем только тогда, когда перепробовало все возможные способы идти неправильным: намереваясь, чтобы это было воспринято с некоторой оговоркой. В последнее время, однако, я заметил, что в некоторых отношениях этот парадокс не дотягивает до истины. Различные примеры показали мне, что даже когда человечество наконец натыкается на правильный путь, оно часто сознательно возвращается к неправильному.

ЭТИКА КАНТА.

{192}

[Из Fortnightly Review за июль 1888 года. Это эссе было вызвано нападками на меня, сделанными в эссе, опубликованных в предыдущих номерах Fortnightly Review — эссе, в которых кантовская система этики превозносилась как бесконечно превосходящая систему этики, защищаемую мной. Последний раздел появляется здесь впервые.]

Если бы перед тем, как Кант произнес то часто цитируемое изречение, в котором он со звездами небесными соединил совесть человека как две вещи, вызывающие его благоговение, он знал бы о человеке больше, чем знал, он, вероятно, выразился бы несколько иначе. Не то чтобы совесть человека не была достаточно удивительной, каков бы ни был ее предполагаемый генезис; но удивительность ее иного рода в зависимости от того, предполагаем ли мы, что она была дана сверхъестественно, или делаем вывод, что она была естественно развита. Знание о человеке в том широком смысле, который выражает антропология, во времена Канта сделало лишь небольшие успехи. Книг о путешествиях было относительно мало, и факты, которые они содержали относительно человеческого разума, существующего у разных рас, не были собраны и обобщены. В наши дни совесть человека, как индуктивно познанная, не обладает той универсальностью присутствия и единством природы, которые молчаливо предполагает изречение Канта. Сэр Джон Лаббок пишет:

«На самом деле, я полагаю, что низшие расы людей можно назвать лишенными идеи права. . . . . То, что могут существовать какие-либо расы людей, столь лишенные морального чувства, было совершенно противоположно предвзятым идеям, с которыми я начал изучение жизни дикарей, и я пришел к этому убеждению постепенно и даже с неохотой». — Происхождение цивилизации, 1882, стр. 404–5.

Но теперь давайте посмотрим на доказательства, из которых выведено это впечатление, как мы находим их в свидетельствах путешественников и миссионеров.

Восхваляя своего покойного сына, Туи Такау, вождь фиджийцев, заключил «рассказом о его дерзком духе и совершенной жестокости, так как он мог убить своих собственных жен, если они оскорбляли его, а затем съесть их». — Западная часть Тихого океана. Дж. Э. Эрскин, стр. 248.

«Пролитие крови для него не преступление, а слава . . . . быть как-то признанным убийцей — цель беспокойных амбиций фиджийца». — Фиджи и фиджийцы. Преподобный Т. Уильямс, i., стр. 112.

«Печальный факт, что когда они [мальчики зулусов] достигают очень раннего возраста, если их матери пытаются наказать их, таков закон, что этим юношам в этот момент разрешено убивать своих матерей». — Путешествия и приключения в Южной Африке. Дж. Томпсон, ii., стр. 418.

«Убийство, прелюбодеяние, воровство и все другие подобные преступления здесь [Золотой Берег] не считаются грехами». — Описание побережья Гвинеи. В. Босман, стр. 130.

«Обвиняющая совесть ему [восточному африканцу] неизвестна. Его единственный страх после совершения предательского убийства — это страх быть преследуемым гневным призраком умершего». — Озерные регионы Центральной Африки. Р. Ф. Бертон, ii., стр. 336.

«Я никогда не мог заставить их [восточных африканцев] понять существование доброго принципа». — Альберт-Ньянза. С. У. Бейкер, i., стр. 241.

«Дамары убивают бесполезных и изношенных людей; даже сыновья душат своих больных отцов». — Рассказ исследователя в тропической Южной Африке. Ф. Гальтон, стр. 112.

Дамары «по-видимому, не имеют заметного представления о добре и зле». — Там же, стр. 72.

Против них мы можем поставить несколько обратных фактов. На другой крайности у нас есть несколько восточных племен — язычников, как их называют, — которые практикуют добродетели, которым западные нации — христиане, как их называют, — только учат. В то время как европейцы жаждут кровной мести почти так же, как самые низшие дикари, есть некоторые простые народы Индийских холмов, такие как лепча, которые «удивительно прощают обиды»; и Кэмпбелл иллюстрирует «эффект очень сильного чувства долга у этого дикаря». Тот характер, который, как предполагается, воспитывает вера христианства, проявляется в высокой степени у арафурцев (папуасов), которые живут в «мире и братской любви друг с другом» до такой степени, что правительство является лишь номинальным. И относительно различных индийских горных племен, таких как санталы, сора, мария, лепча, бодо и дхималы, разные наблюдатели свидетельствуют о них по отдельности, что «они были самыми правдивыми людьми, которых я когда-либо встречал», «преступления и уголовные чиновники почти неизвестны», «приятная черта в их характере — их полная правдивость», «они носят исключительный характер правдивости и честности», они «удивительно честны», «честны и правдивы в делах и словах». Независимо от расы, мы находим эти черты у людей, которые являются и долгое время были абсолютно мирными (единообразный антецедент), будь то джакуны с южного Малайского полуострова, которые «никогда не были замечены в краже чего-либо, даже самой незначительной мелочи», или хо из Гималаев, среди которых «отражение на честности или правдивости человека может быть достаточным, чтобы отправить его на самоуничтожение». Так что в отношении совести эти нецивилизованные люди настолько же превосходят средних европейцев, насколько средние европейцы превосходят жестоких дикарей, описанных ранее.

9 Кэмпбелл в Журнале Этнологического общества, июль, Н. С. том i., 1869, стр. 150.

10 Там же, стр. 154.

11 Д-р Х. Колфф, Путешествия голландского брига «Dourga». Перевод Эрла, стр. 161.

12 В. В. Хантер, Анналы сельской Бенгалии, стр. 248.

13 Там же, стр. 217.

14 Д-р Дж. Шортт, Горные хребты Южной Индии, ч. iii., стр. 38.

15 Гласфинд в Избранных записях правительства Индии (Иностранный департамент), № xxxix., стр. 41.

16 Кэмпбелл в Журнале Этнологического общества, Н. С. том i., 1869, стр. 150.

17 Б. Х. Ходжсон в Журнале Азиатского общества Бенгалии, xviii., стр. 745.

18 Преподобный П. Фавр в Журнале Индийского архипелага, ii., стр. 266.

19 Полковник Э. Т. Далтон, Описательная этнология Бенгалии, стр. 206.

Если бы перед Кантом были эти и подобные факты, его концепция человеческого разума и, следовательно, его этическая концепция вряд ли были бы такими, какими они были. Веря, как он верил, что один объект его благоговения — звездная Вселенная — был развит, он мог бы, благодаря доказательствам, подобным вышеприведенным, прийти к подозрению, что другой объект его благоговения — человеческая совесть — был развит и, следовательно, имеет реальную природу, отличную от своей кажущейся природы.

Для учеников Канта, живущих в наши дни, не может быть сделано такой защиты, какая может быть сделана для их учителя. Со всех сторон их окружают классы фактов различного рода, которых могло бы хватить, чтобы заставить их колебаться, если не больше. Вот несколько таких классов фактов.

Хотя, в отличие от необразованных, которые предполагают, что все является тем, чем кажется, химики в течение многих поколений знали, что бесчисленные вещества, которые кажутся простыми, на самом деле являются сложными, и часто весьма сложными; однако до времени сэра Гемфри Дэви даже химики полагали, что некоторые вещества, которые сопротивлялись всем их силам разложения, должны быть классифицированы среди элементов. Дэви, однако, подвергнув щелочи силе, ранее не применявшейся, доказал, что они являются оксидами металлов; и, подозревая, что то же самое происходит с землями, аналогично доказал сложную природу и этих веществ. Не только здравый смысл необразованных, но и здравый смысл образованных оказался неверным. Более широкое знание, как обычно, привело к большей скромности, и со времен Дэви химики стали менее уверены в том, что так называемые элементы являются элементарными. Напротив, растущие доказательства различного рода заставляют их все сильнее подозревать, что все они являются сложными.

Как для рабочего, который добывает его, так и для плотника, который использует его в своей мастерской, кусок мела кажется вещью, проще которой ничего быть не может; и девяносто девять человек из ста согласились бы с ними. Однако кусок мела весьма сложен. Микроскоп показывает, что он состоит из мириад раковин фораминифер; показывает, далее, что он содержит более одного вида; и показывает, еще далее, что каждая крошечная раковина, целая или сломанная, образована из многих камер, каждая из которых когда-то содержала живую единицу. Таким образом, при обычном осмотре, каким бы тщательным он ни был, истинная природа мела не может быть познана; и тому, кто имеет абсолютное доверие к своим глазам, утверждение о его истинной природе кажется абсурдным.

Возьмем снова живое тело, казалось бы, несложного вида — скажем, картофелину. Разрежьте ее и посмотрите, насколько бесструктурно ее вещество. Но хотя невооруженное зрение дает этот вердикт, вооруженное зрение дает совершенно иной. Вооруженное зрение обнаруживает, во-первых, что масса повсюду пронизана сосудами сложного строения. Далее, что она состоит из бесчисленных единиц, называемых клетками, каждая из которых имеет стенки, состоящие из нескольких слоев. Еще далее, что каждая клетка содержит некоторое количество крахмальных зерен. И еще далее, что каждое из этих зерен образовано из слоя внутри слоя, как чешуйки луковицы. Так что там, где кажется идеальная простота, на самом деле есть сложность внутри сложности.

От этих примеров, которые предоставляет объективный мир, давайте перейдем к некоторым примерам, предоставленным субъективным миром — некоторым нашим состояниям сознания. До современных времен любой, кто, глядя на снег, услышал бы, что впечатление белизны, которое он ему дает, состоит из впечатлений, подобных тем, что дает радуга, счел бы своего информатора сумасшедшим; как сочла бы и сейчас большая часть человечества. Но со времен Ньютона относительно небольшому числу людей стало хорошо известно, что это буквальный факт. Белый свет может быть разложен призмой на ряд блестящих цветов, но, при соответствующем расположении, эти цвета могут быть снова объединены в белый свет: визуальное ощущение, которое кажется совершенно простым, оказывается весьма сложным. Те, кто обычно предполагает, что вещи являются тем, чем они кажутся, ошибаются здесь, как и во множестве других случаев.

Другой пример предоставляется ощущением звука. Одиночная нота, взятая на пианино, или звук рожка дает через ухо чувство, которое кажется однородным; и необученные люди недоверчивы, если им говорят, что это сложная комбинация шумов. Во-первых, то, что составляет более объемную часть тона, сопровождается рядом обертонов, создающих то, что известно как его тембр: вместо одной ноты есть полдюжины нот, из которых главная имеет свой характер, специализируемый другими. Во-вторых, каждая из этих нот, состоящая объективно из быстрой серии воздушных волн, производит субъективно быструю серию впечатлений на слуховой нерв. Либо с помощью прибора Гука, либо машины Савара, либо сирены, доказано, что каждый музыкальный звук является продуктом последовательных единиц звука, каждая из которых сама по себе немузыкальна, которые, следуя одна за другой с возрастающей быстротой, производят тон, который постепенно повышается по высоте. Здесь снова, следовательно, под кажущейся простотой есть двойная сложность.

Большинство этих примеров иллюзорности невооруженного восприятия, будь то упражняемого на объективных или субъективных существованиях, были неизвестны Канту. Если бы они были известны ему, они могли бы предложить другие взгляды относительно некоторых наших состояний сознания и могли бы придать иной характер его философии. Давайте понаблюдаем, какими могли бы быть изменения в двух его кардинальных концепциях — метафизической и этической.

Наше сознание Времени и Пространства казалось ему, как они кажутся каждому, совершенно простым; и кажущуюся простоту он принял за фактическую простоту. Если бы он подозревал, что, точно так же, как кажущееся однородным и неразложимым сознание Звука на самом деле состоит из бесчисленных единиц сознания, так могло бы быть и кажущееся однородным и неразложимым сознание Пространства, он, возможно, был бы приведен к вопросу, не состоит ли сознание Пространства целиком из бесконечно многочисленных отношений положения, подобных тем, которые представляет каждая его часть. И обнаружив, что каждая часть Пространства, огромная или крошечная, не может быть ни познана, ни осмыслена иначе, как в некотором относительном положении к познающему субъекту, и что, помимо включения отношений расстояния и направления, она неизменно содержит в себе отношения правого и левого, верха и низа, ближе и дальше; он, возможно, пришел бы к выводу, что наше сознание той матрицы явлений, которую мы называем Пространством, было выстроено в ходе Эволюции накопленным опытом, зарегистрированным в нервной системе. И если бы он пришел к этому выводу, он не совершил бы многих абсурдов, которые влечет за собой его доктрина. 20

Точно так же, если бы вместо того, чтобы предполагать, что совесть проста, потому что она кажется простой при обычном самоанализе, он придерживался гипотезы, что она, возможно, сложна — консолидированный продукт бесчисленных опытов, полученных, главным образом, предками и дополненных самим собой, — он мог бы прийти к последовательной системе Этики. То, что привычная ассоциация боли с определенными вещами и действиями, поколение за поколением, может вызвать органическое отвращение к таким вещам и действиям, 21 могло бы, если бы было известно ему, заставить его подозревать, что совесть является продуктом Эволюции. И в этом случае его концепция ее не была бы несообразной с фактами, названными выше, показывающими, что существуют широко различающиеся степени совести у разных рас.

20 См. Принципы психологии, § 399.

21 См. Принципы психологии, § 189 (примечание) и § 520.

Короче говоря, как уже подразумевалось, если бы Кант, вместо своих несообразных убеждений, что небесные тела имели эволюционное происхождение, но что умы живых существ на них, или, по крайней мере, на одном из них, имели неэволюционное происхождение, придерживался убеждения, что и те, и другие возникли путем Эволюции, он был бы спасен от невозможностей своей Метафизики и несостоятельностей своей Этики. К рассмотрению этих последних давайте теперь перейдем.

Прежде чем сделать это, однако, нужно сказать кое-что относительно ненормального рассуждения по сравнению с нормальным рассуждением.

Знание, которое является высшим по порядку в отношении достоверности и которое мы называем точной наукой, отличается от другого знания своими определенно количественными предвидениями. 22 Оно исходит из данных и продвигается шагами, которые в совокупности позволяют ему сказать, при каких указанных условиях будет найдено указанное отношение явлений; и сказать, в каком месте, или в какое время, или в каком количестве, или все это вместе, будет наблюдаться определенный эффект. Даны факторы любой арифметической операции, и существует абсолютная уверенность в достигнутом результате, предполагая, что нет спотыканий: спотыканий, которые всегда допускают обнаружение и опровержение методом, который, как мы вскоре обнаружим, преследуется. База и углы были точно измерены, то подразделение геометрии, которое называется тригонометрией, дает с уверенностью расстояние или высоту объекта, положение которого ищется. Отношение плеч рычага было заявлено, механика говорит нам, какой вес на одном конце уравновесит назначенный вес на другом. И с помощью этих трех точных наук, Исчисления, Геометрии и Механики, Астрономия может предсказать до минуты, для каждого отдельного места на Земле, когда затмение начнется и закончится и насколько близко оно приблизится к полноте. Знание этого порядка имеет бесконечные оправдания в успешном руководстве бесконечно многочисленными человеческими действиями. Счета каждого торговца, операции каждой мастерской, навигация каждого судна зависят своей достоверностью от этих наук. Метод, которому они следуют, следовательно, проверенный в случаях, которые превосходят всякую человеческую силу перечислить, является методом, который не может быть превзойден в достоверности.

22 См. Эссе о «Генезисе науки».

Что это за метод? Какую бы из этих наук мы ни исследовали, мы находим, что курс, которому единообразно следуют, — это курс исхождения из предложений, отрицания которых немыслимы, и продвижения посредством последовательных зависимых предложений, каждое из которых имеет тот же характер — что его отрицание немыслимо. В развитом сознании (и, конечно, я исключаю умы, способности которых не сформированы) невозможно представить вещи, которые равны одному и тому же, как сами по себе неравные; и в развитом сознании действие и противодействие не могут быть мыслимы иначе, как равные и противоположные. Подобным образом, каждое «потому что» и каждое «следовательно», используемое в математическом аргументе, означает предложение, термины которого абсолютно когерентны в заявленном режиме: доказательство состоит в том, что попытка собрать в сознании термины противоположного предложения тщетна. И этот метод тестирования, как фундаментальных предложений, так и всех членов структур предложений, воздвигнутых на них, последовательно преследуется при проверке вывода. Вывод и наблюдение сравниваются; и когда они согласуются, считается немыслимым, что вывод является иным, чем истинным.

В отличие от метода, который я только что описал, различимого как законный априорный метод, существует один, который можно назвать — я собирался сказать, незаконный априорный метод. Но слово недостаточно сильное; его нужно назвать инвертированным априорным методом. Вместо того чтобы исходить из предложения, отрицание которого немыслимо, он исходит из предложения, утверждение которого немыслимо, и оттуда переходит к выводам. Однако он не последователен: он не продолжает делать то, что делает вначале. Постулировав немыслимое предложение для начала, он не строит свой аргумент из серии немыслимых предложений. Все шаги после первого являются того рода, который обычно принимается как действительный. Последовательные «следовательно» и «потому что» имеют обычные коннотации. Особенность заключается в том, что в каждом предложении, кроме первого, от читателя ожидается признание логической необходимости сделанного вывода по той причине, что противоположное немыслимо; но от него не ожидается подобного соответствия логической необходимости в первичном предложении. Диктум логического сознания, который должен быть признан действительным на каждом последующем шаге, должен быть проигнорирован на первом шаге. Мы переходим теперь к иллюстрации этого метода, который здесь нас касается.

Первое предложение в первой главе Канта гласит: — «Ничего нельзя мыслить в мире, или даже вне его, что можно было бы назвать добрым без оговорок, кроме Доброй Воли». 23 А затем на следующей странице мы натыкаемся на следующее определение: —

«Добрая воля добра не из-за того, что она выполняет или производит, ни своей пригодностью для достижения какой-либо предложенной цели, а просто в силу воления, то есть она добра сама по себе и, рассматриваемая сама по себе, должна цениться гораздо выше всего, что может быть достигнуто ею в пользу какой-либо склонности, даже суммы всех склонностей». 24

23 Критика практического разума Канта и другие работы по теории этики, пер. Т. К. Эбботта, стр. 11.

24 Там же, стр. 12–13.

Большинство заблуждений проистекает из привычки использовать слова, не переводя их полностью в мысли — проходя мимо них с распознаванием их значений, как обычно используемых, не останавливаясь, чтобы рассмотреть, допускают ли эти значения возможность быть приданными им в названных случаях. Давайте не будем довольствоваться смутным мышлением о том, что понимается под «Доброй Волей», но давайте интерпретировать слова определенно. Воля подразумевает сознание некоторой цели. Исключите из нее всякую идею цели, и концепция Воли исчезнет. Поскольку цель какого-либо рода обязательно подразумевается концепцией Воли, качество Воли определяется качеством рассматриваемой цели. Сама Воля, рассматриваемая отдельно от какого-либо отличительного эпитета, вообще не познаваема Моралью. Она становится познаваемой Моралью только тогда, когда она приобретает свой характер как добрая или плохая в силу своей рассматриваемой цели как доброй или плохой. Если кто-то сомневается в этом, пусть попробует, может ли он подумать о доброй воле, которая рассматривает плохую цель. Весь вопрос, следовательно, сосредоточен на значении слова «добрый». Давайте посмотрим на значения, обычно придаваемые ему.

Мы говорим о хорошем мясе, хорошем хлебе, хорошем вине; под этими фразами мы подразумеваем либо вещи, которые приятны на вкус и поэтому доставляют удовольствие, либо вещи, которые полезны и, способствуя здоровью, способствуют удовольствию. Хороший огонь, хорошая одежда, хороший дом — мы так называем их, потому что они способствуют либо комфорту, что означает удовольствие, либо удовлетворяют эстетическое чувство, что также означает удовольствие. Так обстоит дело с вещами, которые более косвенно способствуют благополучию, такими как хорошие инструменты или хорошие дороги. Когда мы говорим о хорошем рабочем, хорошем учителе, хорошем враче, то же самое: эффективность в содействии благополучию других — это то, что мы косвенно подразумеваем. Еще раз, хорошее правительство, хорошие институты, хорошие законы означают выгоды, предоставляемые обществу, в котором они существуют: выгоды, эквивалентные определенным видам счастья, положительного или отрицательного. Но Кант говорит нам, что добрая воля — это та, которая добра в себе и для себя без ссылки на цели. Мы не должны думать о ней как о побуждающей к действиям, которые принесут пользу самому человеку, будь то содействие его здоровью, продвижение его культуры или улучшение его склонностей; ибо все это в конечном итоге способствует счастью и побуждается только по той причине, что они делают это. Мы не должны думать о воле как о доброй, потому что благодаря ее выполнению друзья избавлены от страданий или их удовлетворения увеличены; ибо это означало бы называть ее доброй из-за полезных целей в поле зрения. Также не следует учитывать содействие социальным улучшениям, настоящим или будущим, когда мы пытаемся осмыслить добрую волю. Короче говоря, мы должны выстроить нашу идею доброй воли без какого-либо материала, из которого можно выстроить идею добра: добро должно использоваться в мышлении как выпотрошенный термин.

Здесь, следовательно, проиллюстрировано то, что я назвал выше инвертированным априорным методом философствования: исхождение из немыслимого предложения. Кантовская Метафизика начинается с утверждения, что Пространство есть «ничто иное, как» форма интуиции — относится целиком к субъекту, а не к объекту. Это словесно понятное предложение, но такое, термины которого не могут быть собраны в сознании; ибо ни Кант, ни кто-либо другой никогда не преуспел в приведении к единству представления мысли о Пространстве и мысли о Я, как являющихся одним атрибутом другого. И здесь мы видим, что точно так же кантовская Этика начинается с постулирования чего-то, что кажется имеющим значение, но на самом деле не имеет никакого значения — чего-то, что при наложенных условиях не может быть переведено в мысль вообще. Ибо ни Кант, ни кто-либо другой никогда не имел и никогда не может выстроить сознание доброй воли, когда из слова «добро» изгнаны все мысли о тех целях, которые мы различаем словом «добро».

Очевидно, Кант сам видит, что его предположение приглашает к атаке, ибо он продолжает защищать его. Он говорит: —

«Есть, однако, что-то столь странное в этой идее абсолютной ценности простой воли, в которой не принимается во внимание ее полезность, что, несмотря на полное согласие даже здравого разума с этой идеей [!], все же должно возникнуть подозрение, что она, возможно, действительно является продуктом просто высокопарной фантазии и т. д.» (стр. 13).

А затем, чтобы подготовиться к оправданию, он продолжает говорить: —

«В физическом строении организованного существа мы принимаем как фундаментальный принцип, что в нем не будет найдено ни одного органа для какой-либо цели, кроме того, который является также наиболее подходящим и лучше всего приспособленным для этой цели» (стр. 13–14).

Теперь, даже если бы это предположение было действительным, аргумент, который он основывает на нем, каким бы натянутым он ни был, мог бы считаться весьма неадекватным по силе, чтобы оправдать предположение, что может существовать воля, мыслимая как добрая без какой-либо ссылки на добрые цели. Но, к несчастью для Канта, предположение совершенно недействительно. В его время оно, вероятно, прошло без вопросов; но в наши дни немногие, если вообще кто-либо, биологи признали бы его. На гипотезе специального творения можно было бы попытаться защитить это предложение, но гипотеза эволюции молчаливо отрицает его полностью. Давайте начнем с некоторых второстепенных фактов, которые препятствуют предположению Канта. Возьмем, во-первых, рудиментарные органы. Их много во всем животном царстве. Представляя органы, которые были полезны в предковых типах, они бесполезны в типах, обладающих ими; и, будучи рудиментарными, они по необходимости несовершенны. Более того, помимо того, что они вредны, облагая налогом питание без всякой цели, они почти наверняка в некоторых случаях вредны, будучи на пути. Затем, помимо аргумента от рудиментарных органов, существует аргумент от органов-заменителей, которые образуют большой класс. У нас есть заметный случай плавательного органа тюленя, образованного аппозицией двух задних конечностей — органа, явно уступающего специально сформированному для своей функции, и который, на ранних стадиях изменений, которые произвели его, должен был быть очень неэффективным. Но неистинность предположения лучше всего показывается сравнением данного органа у низкого типа существа с тем же органом у высокого типа. Пищеварительный канал, например, у очень низших существ — это простая трубка, по существу одинаковая от конца до конца, и имеющая во всех своих частях одну и ту же функцию. Но у высшего существа эта трубка дифференцирована на рот, пищевод, желудок (или желудки), тонкую и толстую кишки с их различными придатками желез, вливающими секреты. Теперь, если эта последняя форма пищеварительного канала должна рассматриваться как совершенный орган, или что-то вроде него, что мы скажем об исходной форме; и что мы скажем обо всех тех формах, лежащих между ними? Сосудистая система, опять же, дает ясный пример. Примитивное сердце — это не что иное, как расширение большого кровеносного сосуда — пульсирующий мешок. Но у млекопитающего есть четырехкамерное сердце с клапанами, с помощью которых кровь проталкивается через легкие для аэрации и по всей системе в целом для общих целей. Если это четырехкамерное сердце — совершенный орган, что такое примитивное сердце и что такое сердца, которыми обладают все бесчисленные существа ниже высших позвоночных? Очевидно, процесс эволюции подразумевает постоянную замену существ, имеющих низшие органы, существами, имеющими высшие органы; оставляя таких из низших, которые могут выжить, занимать низшие сферы жизни. Это так не только во всем животном творении вплоть до самого Человека, но это так и в пределах человеческой расы. Как мозги, так и нижние конечности различных низших рас являются неэффективными органами по сравнению с таковыми высших рас. Более того, даже у высшего типа Человека у нас есть очевидные несовершенства. Строение паха несовершенно: частые грыжи, которые возникают из-за этого, были бы предотвращены закрытием паховых колец во время внутриутробной жизни после того, как они выполнили свою функцию. Тот всеважный орган, позвоночный столб, тоже пока лишь неполно приспособлен к прямостоячему положению. Только пока бодрость значительна, могут поддерживаться без заметных усилий те мышечные сокращения, которые производят сигмовидный изгиб и приводят поясничную часть в такое положение, что «линия направления» падает внутри нее. У маленьких детей, у мальчиков и девочек, которых увещевают «сидеть прямо», у слабых людей и у стариков позвоночник опускается в ту выпуклую форму, характерную для низших Приматов. То же самое с балансировкой головы. Только мышечным напряжением, к которому привычка делает нас нечувствительными, как делает к воздействию холода на лицо, голова поддерживается в положении. Как только определенные шейные мышцы расслабляются, голова падает вперед; и там, где есть большая слабость, подбородок постоянно покоится на груди.

Настолько, действительно, предположение Канта далеко от того, чтобы быть истинным, что прямо противоположное, вероятно, истинно. После созерцания бесчисленных примеров несовершенств, проявляемых в низких типах существ и уменьшающихся с восхождением к высоким типам, но все еще проявляемых в высших, любой, кто приходит к выводу, как он может разумно сделать, что Эволюция еще не достигла своего предела, должен сделать вывод, что, скорее всего, такой вещи, как совершенный орган, не существует. Таким образом, основа аргумента, с помощью которого Кант пытается оправдать свое предположение, что существует добрая воля отдельно от доброй цели, исчезает полностью; и оставляет его догму во всей ее нагой немыслимости. 25

25 Я обнаружил, что в трех вышеприведенных абзацах я сделал Канту меньше справедливости и больше справедливости — меньше, предполагая, что его эволюционный взгляд был ограничен генезисом нашей звездной системы, и больше, предполагая, что он не противоречил сам себе. Мое знание трудов Канта чрезвычайно ограничено. В 1844 году перевод его Критики чистого разума (тогда, я думаю, недавно опубликованной) попал мне в руки, и я прочитал первые несколько страниц, излагающих его доктрину Времени и Пространства: мое категорическое неприятие которой заставило меня отложить книгу. Дважды с тех пор случалось то же самое; ибо, будучи нетерпеливым читателем, когда я не согласен с кардинальными предложениями работы, я не могу идти дальше. Еще одну вещь я знал. Из косвенных ссылок я узнал, что Кант выдвинул идею, что небесные тела были сформированы путем агрегации рассеянного вещества. Помимо этого, мое знание его концепций не распространялось; и мое предположение, что его эволюционная концепция остановилась на генезисе солнца, звезд и планет, было связано с тем фактом, что его доктрина Времени и Пространства как форм мышления, предшествующих опыту, подразумевала сверхъестественное происхождение, несовместимое с гипотезой естественного генезиса. Д-р Пол Карус, который вскоре после публикации этой статьи в Fortnightly Review за июль 1888 года взялся защищать кантовскую этику в американском журнале, который он редактирует, The Open Court, теперь (4 сентября 1890 г.), в другой защитной статье, перевел различные отрывки из Критики способности суждения Канта, его Предполагаемого происхождения человечества и его работы О различных расах человечества, показывая, что Кант был, если не полностью, то частично, эволюционистом в своих спекуляциях о живых существах. Есть, возможно, некоторая причина сомневаться в правильности перевода д-ром Карусом этих отрывков на английский язык. Когда, как в первой из только что названных статей, он не смог различить сознание и добросовестность, и когда, как в этой последней статье, он обвиняет англичан в неправильном переводе Канта, поскольку они сказали «Кант утверждал, что Пространство и Время — это интуиции», что совершенно неверно, ибо они везде описывали его как утверждающего, что Пространство и Время — это формы интуиции, можно простить за то, что думаешь, что, возможно, д-р Карус прочитал в некоторых выражениях Канта значения, которые они не несут по праву. Тем не менее, общее направление процитированных отрывков делает достаточно ясным, что Кант должен был верить в действие естественных причин как в значительной, хотя и не полной, степени способствующих производству органических форм: распространяя это убеждение (которое он называет «смелым предприятием разума») в некоторой мере на происхождение самого Человека. Он, однако, не распространяет теорию естественного генезиса до исключения теории сверхъестественного генезиса. Когда он говорит об органической привычке, «которая в мудрости природы, по-видимому, устроена таким образом, чтобы вид был сохранен»; и когда, далее, он говорит «мы видим, более того, что зародыш разума помещен в него, посредством чего, после развития оного, он предназначен для социального общения», он подразумевает божественное вмешательство. И это показывает, что я был оправдан, приписывая ему убеждение, что Пространство и Время как формы мышления являются сверхъестественными дарованиями. Если бы он концептуализировал органическую эволюцию последовательным образом, он неизбежно рассматривал бы Пространство и Время как субъективные формы, порожденные общением с объективными реальностями.

Помимо того, что переведенные доктором Карусом отрывки показывают, что Кант отчасти, если не полностью, верил в органическую эволюцию (хотя и не имел представления о ее причинах), они демонстрируют наличие у него скрытого убеждения, на которое мне здесь особенно важно обратить внимание в связи с его теорией «доброй воли». Он одобрительно цитирует лекцию доктора Москати, показывающую, «что прямохождение человека является вынужденным и неестественным», и указывающую на несовершенство строения внутренних органов и вытекающие отсюда болезни: он не только принимает аргумент доктора Москати, но и развивает его. Если здесь содержится явное допущение, или, скорее, утверждение, что различные человеческие органы несовершенно приспособлены к своим функциям, то что остается от процитированного выше постулата, «что в нем [организме] не найдется ни одного органа для какой-либо цели, который не был бы также наиболее подходящим и наилучшим образом приспособленным для этой цели»? И что остается от аргумента, который исходит из этого постулата? Очевидно, я обязан доктору Карусу тем, что он позволил мне доказать, что защита Кантом своей теории «доброй воли», по его собственному признанию, беспочвенна.

Одно из положений, содержащихся в первой главе {207} Канта, гласит, что «мы находим, что чем больше просвещенный разум предается с преднамеренной целью наслаждению жизнью и счастьем, тем больше человек терпит неудачу в достижении истинного удовлетворения». Предварительное замечание, которое следует сделать по поводу этого утверждения, заключается в том, что в своей категоричной форме оно неверно. Я утверждаю, что оно не соответствует действительности, опираясь на личный опыт. В течение моей жизни было много периодов, в среднем более месяца каждый, когда стремление к счастью было единственной целью и когда счастье успешно достигалось. Насколько успешно, можно судить по тому факту, что я с радостью прожил бы каждый из этих периодов снова без изменений — утверждение, которое я, безусловно, не могу сделать ни об одном отрезке моей жизни, проведенном в ежедневном исполнении обязанностей. То, что Кант должен был сказать, — это то, что исключительное стремление к тому, что принято называть удовольствиями и развлечениями, разочаровывает. Это, несомненно, верно, и по очевидной причине: оно перенапрягает одну группу способностей и истощает их, оставляя без упражнения другую группу способностей, которые, следовательно, не приносят удовлетворения, сопровождающего их деятельность. Не «просвещенный разум», как говорит Кант, ведет к разочарованию, а руководство непросвещенным разумом; ибо просвещенный разум учит, что непрерывное действие малой части природы в сочетании с бездействием остальной части должно закончиться неудовлетворенностью.

Но теперь, предположим, мы принимаем утверждение Канта полностью, что из него следует? Что счастье — это то, к чему следует стремиться, и, так или иначе, то, чего следует достичь. Ибо если нет, то какой смысл в утверждении, что оно не будет достигнуто, если сделать его непосредственной целью? Тот, кого так наставляли, мог бы справедливо возразить: «Вы говорите, что я не достигну счастья, если сделаю его целью своих стремлений? Предположим, тогда я не буду делать его целью своих стремлений; достигну ли я его? Если достигну, то ваше наставление сводится к тому, что я получу его лучше, если буду действовать каким-то иным способом, чем тот, который я выбрал. Если я его не получу, то я останусь без счастья, следуя вашим путем, точно так же, как если бы я следовал своим, и ничего не будет достигнуто». Иллюстрация лучше всего покажет, в чем дело. Новичку в стрельбе из лука инструктор говорит: «Сэр, вы не должны направлять стрелу прямо в мишень. Если вы это сделаете, вы неизбежно промахнетесь. Вы должны целиться высоко над мишенью; и тогда вы, возможно, попадете в яблочко». Что теперь подразумевается под этим предупреждением и советом? Очевидно, что цель — попасть в мишень. Иначе нет смысла в замечании, что промахнешься, если целиться прямо; и нет смысла в замечании, что для попадания нужно целиться выше. То же самое и со счастьем. Нет смысла в замечании, что счастье не будет найдено, если его искать напрямую, если только счастье не является вещью, которую так или иначе нужно получить.

«Да, в этом есть смысл», — слышу я в ответ. «Точно так же, как может оказаться, что мишень — это вовсе не то, во что нужно попасть, ни прицеливаясь прямо, ни косвенно, а что нужно попасть в нечто другое; так может оказаться, что то, чего нужно достичь немедленно или в отдаленном будущем, — это вовсе не счастье, а нечто другое: это другое — долг». В ответ на это наставляемый человек может резонно сказать: «Что тогда означает утверждение Канта, что человек, стремящийся к счастью, “терпит неудачу в достижении истинного удовлетворения”? Всякое счастье состоит из удовлетворений. “Истинное удовлетворение”, которое Кант предлагает в качестве альтернативы, должно быть каким-то видом счастья; и если это более истинное удовлетворение, то оно должно быть лучшим счастьем; а лучшее должно означать в среднем и в конечном счете большее. Если это “истинное удовлетворение” не означает большего счастья для самого себя — далекого, если не близкого, в другой жизни, если не в этой, — и если оно не означает большего счастья через достижение счастья других, то вы предлагаете мне в качестве цели меньшее счастье вместо большего, и я отказываюсь от него».

Таким образом, в этом явном отрицании счастья как цели кроется неизбежный вывод, что оно и есть цель.

Последнее соображение естественным образом подводит нас к другому кардинальному учению Канта. Чтобы не было ошибки в моем изложении, я должен привести длинную цитату.

«Я опускаю здесь все действия, которые уже признаны несообразными с долгом, хотя они могут быть полезны для той или иной цели, ибо относительно них вопрос о том, совершены ли они из чувства долга, вообще не может возникнуть, так как они даже противоречат ему. Я также оставляю в стороне те действия, которые действительно соответствуют {210} долгу, но к которым у людей нет непосредственной склонности, и они совершают их, потому что побуждаются к этому какой-то другой склонностью. Ибо в этом случае мы легко можем различить, совершено ли действие, согласное с долгом, из чувства долга или из эгоистических побуждений. Гораздо труднее провести это различие, когда действие соответствует долгу и субъект, кроме того, имеет непосредственную склонность к нему. Например, всегда является долгом, чтобы торговец не завышал цену для неопытного покупателя, и там, где много торговли, благоразумный торговец не завышает цену, а придерживается фиксированной цены для всех, так что ребенок покупает у него так же, как и любой другой. Людей, таким образом, обслуживают честно; но этого недостаточно, чтобы заставить нас поверить, что торговец действовал так из чувства долга и из принципов честности: этого требовала его собственная выгода; в данном случае не может быть и речи о том, что он мог, кроме того, иметь непосредственную склонность в пользу покупателей, так что, как бы из любви, он не должен был давать преимущество одному перед другим [!]. Соответственно, действие было совершено ни из чувства долга, ни из непосредственной склонности, а исключительно из эгоистических побуждений. С другой стороны, долг — поддерживать свою жизнь; и, кроме того, каждый имеет также непосредственную склонность делать это. Но по этой причине часто тревожная забота, которую большинство людей проявляет о ней, не имеет внутренней ценности, и их максима не имеет морального значения. Они сохраняют свою жизнь, как требует долг, без сомнения, но не потому, что этого требует долг. С другой стороны, если невзгоды и безнадежная скорбь полностью отняли вкус к жизни; если несчастный, сильный духом, возмущенный своей судьбой, а не унывающий или подавленный, желает смерти и все же сохраняет свою жизнь, не любя ее — не из склонности или страха, а из чувства долга, — тогда его максима имеет моральную ценность».

«Быть благотворительным, когда мы можем, — это долг; и, кроме того, есть много умов, настолько симпатически настроенных, что без всякого другого мотива тщеславия или корысти они находят удовольствие в распространении радости вокруг себя и могут получать наслаждение от удовлетворения других, поскольку это является их собственным делом. Но я утверждаю, что в таком случае действие подобного рода, как бы правильно, как бы любезно оно ни было, тем не менее не имеет истинной моральной ценности, а находится на одном уровне с другими склонностями» (стр. 17–19).

Я привел этот отрывок полностью, чтобы было вполне понятно замечательное учение, которое он воплощает, — учение, особенно примечательное, как показано в последнем предложении. Давайте теперь рассмотрим все, что это означает.

Прежде чем сделать это, однако, я могу заметить, что, если позволит место, можно было бы достаточно ясно показать, что предполагаемое различие между чувством долга и склонностью несостоятельно. Само выражение «чувство долга» подразумевает, что обозначенное психическое состояние является чувством; а если это чувство, то оно должно, как и другие чувства, удовлетворяться действиями одного рода и оскорбляться действиями противоположного рода. Если мы возьмем слово «совесть», которое эквивалентно чувству долга, мы увидим то же самое. Обычные выражения «нежная совесть», «сожженная совесть» указывают на восприятие того, что совесть — это чувство, чувство, которое имеет свои удовлетворения и неудовлетворения и которое склоняет человека к действиям, приносящим одно и избегающим другого, — производит склонность. Истина заключается в том, что совесть, или чувство долга, — это склонность сложного рода, в отличие от склонностей более простых видов.

Но давайте примем различие Канта в безусловной форме. Сделав это, давайте также примем его положение о том, что действия любого рода, совершенные из склонности, не имеют моральной ценности, и что единственные действия, имеющие моральную ценность, — это те, которые совершены из чувства долга. Чтобы проверить это положение, давайте последуем примеру, который он приводит. Поскольку он хочет, чтобы качество действия оценивалось путем предположения его универсализации, давайте оценим моральную ценность, как он ее понимает, сделав подобное предположение. Чтобы мы могли сделать это эффективно, давайте предположим, что она проявляется не только у каждого человека, но и во всех действиях каждого человека. Если только Кант не утверждает, что человек может быть морально достойным в слишком высокой степени, мы должны признать, что чем больше число его действий, имеющих моральную ценность, тем лучше. Давайте тогда представим его как человека, который ничего не делает из склонности, но все делает из чувства долга.

Когда он платит рабочему, который проработал у него неделю, это не потому, что оставить человека без зарплаты было бы против его склонности, а исключительно потому, что он видит в этом долг — выполнять контракты. Такая забота, которую он проявляет о своей престарелой матери, продиктована не нежным чувством к ней, а сознанием сыновнего долга. Когда он дает показания в пользу человека, которого, как он знает, ложно обвинили, это не потому, что ему было бы больно видеть, как человека несправедливо наказывают, а просто во исполнение моральной интуиции, показывающей ему, что общественный долг требует от него дать показания. Когда он видит маленького ребенка, которому грозит опасность быть сбитым, и отступает в сторону, чтобы выхватить его, он делает это не потому, что мысль о грозящей смерти ребенка причиняет ему боль, а потому, что он знает, что это долг — спасти жизнь. И так во всем, во всех его отношениях как мужа, как друга, как гражданина, он всегда думает о том, что предписывает закон правильного поведения, и делает это потому, что это закон правильного поведения, а не потому, что он удовлетворяет свои привязанности или симпатии, делая это. Однако это еще не все. Учение Канта обязывает его к чему-то гораздо большему. Если моральную ценность имеют только те действия, которые совершены из чувства долга, мы должны не только сказать, что моральная ценность человека тем выше, чем больше число так совершенных действий. Мы должны также сказать, что его моральная ценность тем выше, чем больше его чувство долга заставляет его делать правильные вещи не только независимо от склонности, но и вопреки склонности. Согласно Канту, тогда, самый моральный человек — это человек, чье чувство долга настолько сильно, что он воздерживается от того, чтобы залезть в чужой карман, хотя его очень тянет это сделать; который говорит о другом то, что является правдой, хотя он хотел бы навредить ему ложью; который одалживает деньги своему брату, хотя предпочел бы видеть его в беде; который вызывает врача к своему больному ребенку, хотя смерть устранила бы то, что он чувствует как бремя. Что теперь мы будем думать о мире, населенном типично моральными людьми Канта — людьми, которые, с одной стороны, делая добро друг другу, делают это с безразличием и каждый знает, что другой делает это так же; и людьми, которые, с другой стороны, делают добро друг другу, несмотря на побуждения злых страстей делать иначе, и которые каждый знает, что окружен другими, испытывающими подобные побуждения? Большинство людей, я думаю, скажут, что даже в первом случае жизнь была бы едва ли выносима, а во втором — абсолютно невыносима. Если бы таковы были натуры людей, Шопенгауэр действительно имел бы веские основания настаивать на том, чтобы род человеческий покончил с собой как можно скорее.

Рассмотрите теперь поступки того, чьи действия, согласно Канту, не имеют моральной ценности. Он выполняет свою ежедневную работу, не думая о долге перед женой и ребенком, но имея в уме удовольствие видеть их благополучие; и, придя домой, он радуется, видя свою маленькую дочь с розовыми щеками и смеющимися глазами, которая ест с аппетитом. Когда он возвращает лавочнику шиллинг, данный сверх правильной сдачи, он не останавливается, чтобы спросить, чего требует моральный закон: мысль о наживе на ошибке человека внутренне противна ему. Того, кто тонет, он бросается спасать без всякого представления об обязательстве, но потому, что не может без ужаса созерцать смерть, которая угрожает. Если для достойного человека, который остался без работы, он берет на себя много хлопот, чтобы найти место, он делает это потому, что сознание трудностей этого человека причиняет ему боль, и потому, что он знает, что принесет пользу не только ему, но и работодателю, который его нанимает: никакая моральная максима не приходит ему в голову. Когда он идет навестить больного друга, мягкие тона его голоса и доброе выражение лица показывают, что он пришел не из чувства долга, а потому, что его побудили жалость и желание поднять дух друга. Если он помогает в какой-то общественной мере, которая помогает людям помогать самим себе, это не во исполнение наставления «поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой», а потому, что бедствия вокруг делают его несчастным, а мысль об их смягчении доставляет ему удовольствие. И так во всем: он всегда делает правильную вещь не в повиновение какому-либо предписанию, а потому, что любит правильную вещь саму по себе и ради нее самой. И теперь, кто не хотел бы жить в мире, где каждый был бы таким?

Что же тогда мы будем думать о кантовской концепции моральной ценности, когда, если бы она проявлялась повсеместно в действиях людей, мир был бы невыносим, и когда, если бы эти же действия повсеместно совершались из склонности, мир был бы восхитителен?

Но теперь, от этих косвенных критических замечаний, давайте перейдем к прямой критике кантовского принципа — принципа, часто цитируемого как отличительная черта его этики. Он формулирует его так:

«Существует, следовательно, только один категорический императив, а именно этот: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом» (стр. 54–5).

Затем, впоследствии, мы читаем:

«Поступай согласно максимам, которые могут в то же время иметь своим объектом самих себя как всеобщие законы природы. Такова, следовательно, формула абсолютно доброй воли» (стр. 80).

Здесь, следовательно, у нас есть ясное изложение того, что составляет характер доброй воли; которая добрая воля, как мы уже видели, как говорят, существует независимо от какой-либо предполагаемой цели. Давайте теперь понаблюдаем, как эта теория сводится к практике. Говоря о человеке, который абсолютно эгоистичен и в то же время абсолютно справедлив, он представляет его говорящим:

«Пусть каждый будет так счастлив, как угодно небесам или как он сам может себя сделать; я не возьму у него ничего и даже не буду завидовать ему, только я не желаю вносить ничего ни в его благополучие, ни в его помощь в беде! Теперь, без сомнения, если бы такой образ мышления был всеобщим законом, человеческий род мог бы очень хорошо существовать, и, несомненно, даже лучше, чем в состоянии, в котором каждый говорит о симпатии и доброй воле или даже заботится время от времени применять это на практике, но, с другой стороны, также обманывает, когда может, предает права людей или иным образом нарушает их. Но хотя возможно, что всеобщий закон природы мог бы существовать в соответствии с этой максимой, невозможно желать, чтобы такой принцип имел всеобщую силу закона природы. Ибо воля, которая решила бы это, противоречила бы сама себе, поскольку могут возникнуть многие случаи, в которых человек нуждался бы в любви и симпатии других и в которых, согласно такому закону природы, возникшему из его собственной воли, он лишил бы себя всякой надежды на помощь, которой он желает» (стр. 58–9).

Таким образом, мы видим проиллюстрированным руководство поведением в соответствии с кантовской максимой; и каков процесс руководства? Это процесс рассмотрения того, каким в конкретном случае был бы результат, если бы предложенный курс поведения был сделан всеобщим; и затем удержание от желания такого поведения из-за плохого характера задуманного результата. Теперь, во-первых, что здесь становится с доктриной доброй воли, которая, как нам говорят, существует «не обращая никакого внимания на ожидаемый от нее эффект»? (стр. 24). Добрая воля, характеризующаяся готовностью видеть акт, к которому она побуждает, сделанным всеобщим, должна, в этом конкретном случае, как и в любом другом случае, решаться путем созерцания цели — если не особой и непосредственной цели, то общей и отдаленной цели. И что в этом случае должно быть сдерживающим фактором от предложенного курса поведения? Сознание того, что результат, если бы такое поведение было всеобщим, мог бы быть страданием для самого себя: помощи могло бы не быть, когда она была нужна. Таким образом, во-первых, вопрос должен решаться путем созерцания счастья или несчастья, как вероятно вызванного тем или иным курсом; и, во-вторых, это счастье или несчастье — это счастье или несчастье самого индивида. Как ни странно, этот принцип, который восхваляется из-за его якобы подразумеваемого альтруизма, в конечном счете оказывается имеющим свое оправдание в эгоизме!

Существенная истина, которую здесь следует отметить, однако, заключается в том, что кантовский принцип, столь восхваляемый как более высокий, чем принцип целесообразности или утилитаризма, вынужден брать целесообразность или утилитаризм в качестве своей основы. Что бы он ни делал, он не может избежать необходимости представлять счастье или несчастье, для себя или других, или для обоих, как соответственно подлежащие достижению или избеганию; ибо в любом случае что, кроме задуманного счастья или несчастья, которое последовало бы, если бы данный способ действия был сделан всеобщим, может определить волю за или против такого способа действия? Если у того, кто был обижен, возникает искушение убить обидчика; и если, следуя кантовскому предписанию, искушаемый человек думает о себе как о желающем, чтобы все люди, которые были обижены, убивали тех, кто их обидел; и если, представляя последствия, испытываемые человечеством в целом, и, возможно, в каком-то случае им самим в частности, он удерживается от того, чтобы поддаться искушению; что его удерживает? Очевидно, представление о многих бедах, болях, лишениях счастья, которые были бы вызваны. Если бы, представляя свой акт универсализированным, он увидел, что это увеличит человеческое счастье, предполагаемый сдерживающий фактор не подействовал бы. Следовательно, поведение, которое должно быть обеспечено принятием кантовской максимы, — это просто поведение, которое должно быть обеспечено тем, чтобы сделать счастье себя или других, или обоих, целью, подлежащей достижению. Подразумеваемо, если не открыто, кантовский принцип столь же отчетливо утилитарен, как и принцип Бентама. И он не дотягивает до научной этики точно так же; поскольку он не может предоставить никакого метода, с помощью которого можно было бы определить, будут ли такие-то действия способствовать счастью или нет, — оставляет все такие вопросы на решение эмпирическим путем.

АБСОЛЮТНАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ЭТИКА.

{217}

[Первоначально опубликовано в «Девятнадцатом веке» за январь 1890 года. Написание этого эссе было следствием полемики, проводившейся в «Таймс» между 7 и 27 ноября 1889 года, и стало необходимым из-за недоразумений и искажений, воплощенных в этой полемике. Отсюда и намеки, которые содержит эссе. Последние несколько абзацев его в первоначальном виде были в основном личного характера; и, не желая увековечивать личности, я опустил их.]

Жизнь на Фиджи во времена, когда Томас Уильямс поселился там, должна была быть чем-то худшим, чем некомфортной. Один из людей, который проходил мимо связки из девятисот камней, которыми Ра Ундреундре записывал число человеческих жертв, которые он пожрал, должен был иметь неприятные мысли при пробуждении и иногда ужасные сны. Человек, который потерял несколько пальцев за нарушение церемонии или видел, как его сосед был убит вождем за поведение, недостаточно уважительное, и который помнил, как король Таноа отрезал руку его кузена, приготовил ее и съел в его присутствии, а затем приказал разрубить его на куски, должен был не так уж редко иметь «плохую четверть часа». Не могли не пробежать мурашки по коже у женщин, которые слышали, как Туи Такау восхвалял своего мертвого сына за жестокость и говорил, что «он мог убить своих собственных жен, если они оскорбляли его, и съесть их после этого». Счастье не могло быть всеобщим в обществе, где существовала вероятность оказаться одним из десяти, чья жизненная кровь крестила палубы нового каноэ — обществе, в котором убийство даже невинных людей было не преступлением, а славой; и в котором каждый знал, что беспокойная амбиция его соседа — быть признанным убийцей. Тем не менее, должна была быть некоторая умеренность в убийствах даже на Фиджи. Или мы должны колебаться, чтобы сделать вывод, что неограниченные убийства вызвали бы вымирание общества?

Степень, в которой имущество каждого человека среди белуджей находится под угрозой из-за хищнических инстинктов его соседей, можно судить по тому факту, что «небольшая глиняная башня воздвигнута на каждом поле, где владелец и его слуги охраняют его продукцию». Если бурные состояния общества, о которых рассказывают ранние истории, не показывают нам так ярко, как привычка присваивать товары друг друга мешает социальному процветанию и индивидуальному комфорту, все же они не оставляют нас в сомнении относительно этих результатов. Это вывод, который немногие будут достаточно смелы, чтобы оспаривать, что в той мере, в какой время каждого человека, вместо того чтобы быть занятым дальнейшим производством, занято охраной того, что он произвел от мародеров, общее производство должно быть уменьшено, а поддержание каждого и всех менее удовлетворительно достигнуто. И это явное следствие того, что если каждый выходит за определенный предел в практике попыток удовлетворить свои потребности путем ограбления своего соседа, общество должно распасться: уединенная жизнь окажется предпочтительнее.

Покойный мой друг, рассказывая случаи из своей жизни, сказал мне, что в молодости он пытался обосноваться в Испании в качестве комиссионного агента; и что, не сумев путем увещеваний или другими средствами получить оплату от того, кто заказал товары через него, он, как последнее средство, пошел к дому этого человека и предстал перед ним с пистолетом в руке — процедура, которая имела желаемый эффект: счет был оплачен. Предположим теперь, что везде контракты должны были таким образом обеспечиваться более или менее решительными мерами. Предположим, что владелец угольной шахты в Дербишире, отправив состав угля лондонскому торговцу углем, должен был обычно посылать отряд шахтеров в город, чтобы остановить фургоны этого человека и выпрячь лошадей, пока не будет произведена оплата. Предположим, что сельскохозяйственный рабочий или ремесленник постоянно сомневался, будет ли в конце недели выплачена оговоренная заработная плата; или получит ли он только половину, или придется ли ему ждать шесть месяцев. Предположим, что ежедневно в каждом магазине происходили потасовки между продавцом и покупателем, один — чтобы получить деньги, не отдавая товары, а другой — чтобы получить товары, не платя деньги. Что в таком случае случилось бы с обществом? Что стало бы с его производящими и распределяющими предприятиями? Является ли опрометчивым вывод, что промышленное сотрудничество (по крайней мере, добровольного вида) прекратилось бы?

«Зачем эти абсурдные вопросы?» — спрашивает нетерпеливый читатель. «Неужели каждый не знает, что убийство, нападение, грабеж, мошенничество, нарушение контракта и т. д. противоречат социальному благополучию и должны наказываться, когда совершаются?» Мои ответы многочисленны. Во-первых, я вполне доволен тем, что вопросы называют абсурдными; потому что это подразумевает сознание того, что ответы настолько самоочевидны, что абсурдно предполагать возможность каких-либо других ответов. Мой второй ответ заключается в том, что я не желаю настаивать на вопросе, знаем ли мы эти вещи, а настаивать на вопросе, как мы знаем эти вещи. Можем ли мы знать их, и знаем ли мы их, созерцая необходимость случая? или мы должны прибегнуть к «индукциям, основанным на тщательном наблюдении и опыте»? Прежде чем мы создадим и обеспечим исполнение законов против убийства, должны ли мы исследовать социальное благополучие и индивидуальное счастье в местах, где преобладает убийство, и наблюдать, больше ли благополучие и счастье в местах, где убийство редко? Должен ли грабеж продолжаться до тех пор, пока, собирая и табулируя эффекты в странах, где преобладают воры, и в странах, где воров мало, нам не будет показано путем индукции, что процветание больше, когда каждому человеку позволено сохранить то, что он заработал? И нужно ли доказывать накопленными доказательствами, что нарушения контракта препятствуют производству и обмену, и тем выгодам для каждого и всех, которые достигает взаимная зависимость? В-третьих, эти примеры действий, которые, доведенные до крайностей, вызывают социальный распад, и которые, в меньших степенях, препятствуют социальному сотрудничеству и его выгодам, я привожу с целью спросить, какова их общая черта. В каждом из таких действий мы видим агрессию — продолжение жизни способом, который прямо мешает продолжению жизни другого. Отношение между усилием и последующей выгодой у одного человека либо разрушается полностью, либо частично нарушается действиями другого человека. Если признать, что жизнь может поддерживаться только определенными видами деятельности (внутренние являются всеобщими, а внешние являются всеобщими для всех, кроме паразитов и незрелых), то необходимо признать, что когда существа с одинаковой природой связаны, требуемые виды деятельности должны быть взаимно ограничены; и что высшая жизнь может возникнуть только тогда, когда связанные существа устроены так, чтобы каждый по отдельности оставался в пределах подразумеваемых ограничений. Ограничения, сформулированные таким образом в общем виде, могут, очевидно, быть развиты в специальные ограничения, относящиеся к тому или иному виду поведения. Это, тогда, я считаю, априорные истины, которые допускают возможность быть познанными путем созерцания условий — аксиоматические истины, которые имеют по отношению к этике отношение, аналогичное тому, которое математические аксиомы имеют к точным наукам.

Я не имею в виду, что эти аксиоматические истины познаваемы всеми. Для постижения их, как и для постижения более простых аксиом, необходим определенный умственный рост и определенная умственная дисциплина. В «Трактате по натуральной философии» профессоров Томсона и Тейта [1-е изд.] замечено, что «физические аксиомы являются аксиоматическими только для тех, кто обладает достаточным знанием действия физических причин, чтобы позволить им сразу увидеть их необходимую истинность». Несомненно, факт, и значимый факт. Пахарь не может сформировать концепцию аксиомы, что действие и противодействие равны и противоположны. Во-первых, ему не хватает достаточно обобщенной идеи действия — он не объединил в одну концепцию толкание и тягу, удар кулака, отдачу ружья и притяжение планеты. Еще меньше у него есть какая-либо обобщенная идея противодействия. И даже если бы у него были эти две идеи, вероятно, что, будучи дефектным в силе представления, он не смог бы распознать необходимое равенство. Точно так же и с этими априорными этическими истинами. Если бы член того фиджийского племени рабов, которые считали себя пищей для вождей, предположил, что может наступить время, когда люди не будут есть друг друга, его подразумеваемое убеждение, что люди могут прийти к тому, чтобы иметь хоть немного уважения к жизням друг друга, осужденное как совершенно не имеющее оправдания в опыте, было бы сочтено подходящим только для дикого спекулянта. Факты, предоставляемые повседневным наблюдением, делают ясным для белуджа, несущего вахту в своей глиняной башне, что владение собственностью может поддерживаться только силой; и для него, скорее всего, едва ли мыслимо, что существуют пределы, которые, если взаимно признаны, могут исключить агрессии и сделать ненужным нести охрану над полями: только абсурдный идеалист (предполагая, что такая вещь известна ему) предположил бы такую возможность. И так даже о наших собственных предках в феодальные времена, можно сделать вывод, что, постоянно ходя вооруженными и часто находя убежище в крепостях, мысль о мирном социальном состоянии показалась бы смешной; и убеждение, что может существовать признанное равенство между притязаниями людей на преследование целей жизни и, как следствие, отказ от агрессий, было бы едва ли мыслимым. Но теперь, когда упорядоченное социальное состояние поддерживалось поколениями — теперь, когда в повседневном общении люди редко используют насилие, обычно платят то, что должны, и в большинстве случаев уважают притязания слабых, а также сильных — теперь, когда они воспитаны с идеей, что все люди равны перед законом, и ежедневно видят судебные решения, вращающиеся вокруг вопроса, нарушил или не нарушил один гражданин равные права другого; существуют в общем уме материалы для формирования концепции режима, в котором виды деятельности людей взаимно ограничены и в котором поддержание гармонии зависит от уважения к пределам. Возникла способность видеть, что взаимные ограничения требуются, когда жизни ведутся в близости; и видеть, что неизбежно возникают определенные наборы ограничений, применяемые к определенным классам действий. И стало очевидным для некоторых, хотя, кажется, не для многих, что возникает априорная система абсолютной политической этики — система, при которой люди с одинаковыми натурами, каждый из которых устроен так, чтобы спонтанно воздерживаться от посягательств, могут работать вместе без трения и с наибольшей выгодой для каждого и всех.

«Но люди не полностью одинаковы по натуре и вряд ли станут таковыми. Также они не устроены так, чтобы каждый был заботлив о притязаниях своего соседа, как о своих собственных, и мала вероятность, что они когда-либо будут. Ваша абсолютная политическая этика, следовательно, является идеалом, недосягаемым для реальности». Это верно. Тем не менее, как бы это ни казалось, из этого не следует, что нет пользы от абсолютной политической этики. Обратное может быть достаточно ясно показано. Аналогия объяснит парадокс.

Существует раздел физической науки, выделяемый как абстрактная механика или абсолютная механика — абсолютная в том смысле, что ее положения безусловны. Она занимается статикой и динамикой в их чистых формах — имеет дело с силами и движениями, рассматриваемыми как свободные от всех помех, возникающих из трения, сопротивлений сред и особых свойств материи. Если она провозглашает закон движения, она не признает ничего, что изменяет его проявление. Если она формулирует свойства рычага, она трактует его, предполагая, что он идеально жесткий и без толщины — невозможный рычаг. Ее теория винта воображает винт без трения; и при рассмотрении клина предполагается абсолютная несжимаемость. Таким образом, ее истины никогда не представлены в опыте. Даже те движения небесных тел, которые выводимы из ее положений, всегда более или менее возмущены; и на Земле выводы, которые должны быть сделаны из них, отклоняются весьма значительно от результатов, достигнутых экспериментом. Тем не менее эта система идеальной механики незаменима для руководства реальной механикой. Инженер должен иметь дело с ее положениями как истинными в полной мере, прежде чем он приступит к их квалификации, принимая во внимание природу материалов, которые он использует. Курс, который принял бы снаряд, если бы был подвержен только движущей силе и притяжению Земли, должен быть признан, хотя такой курс никогда не преследуется: коррекция на атмосферное сопротивление иначе не может быть сделана. То есть, хотя, эмпирическими методами, прикладная или относительная механика может быть развита до значительной степени, она не может быть высоко развита без помощи абсолютной механики. Так и здесь. Относительная политическая этика, или та, которая имеет дело с правильным и неправильным в общественных делах, как частично определяемыми меняющимися обстоятельствами, не может прогрессировать без принятия во внимание правильного и неправильного, рассматриваемых отдельно от меняющихся обстоятельств — не может обойтись без абсолютной политической этики; положения которой, выведенные из условий, при которых жизнь ведется в ассоциированном состоянии, не принимают во внимание особые обстоятельства любого конкретного ассоциированного состояния.

А теперь заметьте истину, которая кажется полностью упущенной из виду; а именно, что набор выводов, таким образом достигнутых, подтверждается неизмеримо обширной индукцией, или, скорее, великим собранием обширных индукций. Ибо что еще представляют собой законы и судебные системы всех цивилизованных наций и всех обществ, которые поднялись выше дикости? Каков смысл того факта, что все народы обнаружили необходимость наказания убийства, обычно смертью? Как это происходит, что там, где был достигнут какой-либо значительный прогресс, кража запрещена законом и к ней приложено наказание? Почему вместе с дальнейшим продвижением обеспечение контрактов становится всеобщим? И какова причина того, что среди полностью цивилизованных народов мошенничества, клевета и мелкие агрессии различных видов подавляются более или менее строгими способами? Никакая причина не может быть назначена, кроме общего единообразия в опыте людей, показывающего им, что агрессии, прямо вредные для индивидов, подвергшихся агрессии, косвенно вредны для общества. Поколение за поколением наблюдения навязывали им эту истину; и поколение за поколением они развивали запреты в большую детализацию. То есть, вышеупомянутый фундаментальный принцип и его следствия, достигнутые априорно, подтверждаются в бесконечности случаев апостериорно. Везде тенденция заключалась в том, чтобы нести дальше на практике диктаты теории — приводить системы права в соответствие с требованиями абсолютной политической этики: если не сознательно, то бессознательно. Более того, разве эта истина не очевидна в самом названии, используемом для цели, к которой стремятся, — справедливость или равенство? Равенство чего? Никакой ответ не может быть дан без признания — смутного, может быть, но все же признания — доктрины, изложенной выше.

Таким образом, вместо того чтобы быть описанным как возлагающий веру в «длинные цепи дедукции из абстрактных этических предположений», я должен быть описан как возлагающий веру в простые дедукции из абстрактных этических необходимостей; которые дедукции подтверждаются бесконечно многочисленными наблюдениями и опытами полуцивилизованного и цивилизованного человечества во все времена и места. Или, скорее, я должен быть описан как тот, кто, созерцая ограничения, везде налагаемые на различные виды трансгрессий, и видя в них всех общий принцип, везде диктуемый необходимостями ассоциированного состояния, приступает к развитию последствий этого общего принципа путем дедукции и к оправданию как дедукций, так и выводов, к которым законодатели эмпирически пришли, показывая, что они соответствуют. Этот метод дедукции, подтвержденный индукцией, является методом развитой науки в целом. Я не верю, что я буду приведен к тому, чтобы отказаться от него и изменить мой «образ мышления» любым количеством неодобрения, как бы сильно оно ни было выражено.

Должны ли мы тогда понимать, что под этим внушительным названием «Абсолютная политическая этика» не подразумевается ничего больше, чем теория необходимых ограничений, которые закон налагает на действия граждан — этическое оправдание для систем права? Что ж, предполагая даже, что я должен был ответить «Да» на этот вопрос (чего я не делаю), все равно было бы достаточное оправдание для названия. Имея своим предметом все, что охватывается словом «Справедливость», одинаково как сформулированным в законе, так и администрируемым юридическими инструментальностями, название имеет достаточно большую область для покрытия. Это едва ли нужно было бы говорить, если бы не любопытный дефект мысли, в который мы везде вовлекаемся по привычке.

Точно так же, как когда мы говорим о знании, мы игнорируем полностью то знакомое знание окружающих вещей, одушевленных и неодушевленных, приобретенное в детстве, в отсутствие которого смерть быстро наступила бы, и думаем только о том гораздо менее существенном знании, полученном в школе и колледже или из книг и разговоров — точно так же, когда мы думаем о математике, мы включаем под названием только ее высшие группы истин и отбрасываем ту более простую группу, составляющую арифметику, хотя для продолжения жизни это важнее, чем все остальное вместе взятое; так, когда обсуждаются политика и политическая этика, нет мысли о тех их частях, которые включают все, что является фундаментальным и давно устоявшимся. Слово «политика» вызывает идеи партийных состязаний, министерских изменений, перспективных выборов или же вопроса о гомруле, схемы выкупа земли, местного опциона или движения за восьмичасовой рабочий день. Редко слово предполагает реформу права, или лучшую судебную организацию, или очищенную полицию. И если этика приходит в рассмотрение, это в связи с моралью парламентской борьбы или профессиональных заявлений кандидатов, или избирательных коррупций. Тем не менее, нужно лишь посмотреть на определение политики («та часть этики, которая состоит в регулировании и управлении нацией или государством, для сохранения его безопасности, мира и процветания»), чтобы увидеть, что текущая концепция терпит неудачу, опуская главную часть. Нужно лишь рассмотреть, насколько относительно огромный фактор в жизни каждого человека составляет безопасность личности, безопасность дома и собственности и обеспечение притязаний, чтобы увидеть, что не только самая большая часть, но и часть, которая является жизненно важной, оставлена вне. Следовательно, абсурдность не существует в концепции абсолютной политической этики, но она существует в игнорировании ее предмета. Если только не считать абсурдным рассматривать как абсолютные запреты против убийства, кражи со взломом, мошенничества и всех других агрессий, нельзя считать абсурдным рассматривать как абсолютную этическую систему, которая воплощает эти запреты.

Остается добавить, что помимо дедукций, которые, как мы видели, подтверждаются обширными собраниями индукций, могут быть сделаны другие дедукции, не подтвержденные таким образом — дедукции, сделанные из тех же данных, но которые не имеют релевантного опыта, чтобы сказать «да» или «нет» им. Такие дедукции могут быть обоснованными или необоснованными; и я верю, что в моей первой работе, написанной сорок лет назад и давно изъятой из обращения, есть некоторые необоснованные дедукции. Но отвергать принцип и метод из-за некоторых необоснованных дедукций — это примерно так же правильно, как было бы высмеивать арифметику из-за ошибок в некоторых арифметических расчетах.

Я перехожу теперь к вопросу, поставленному выше, — подразумевается ли под абсолютной политической этикой нечто большее, чем этическое оправдание для систем права, — вопрос, на который, по подразумеванию, я ответил «Нет». И теперь я должен ответить, что она распространяется на дальнейшую область, столь же широкую, если менее важную. Ибо помимо отношений между гражданами, взятыми индивидуально, существуют отношения между инкорпорированным органом граждан и каждым гражданином. И на эти отношения между государством и человеком абсолютная политическая этика дает суждения, так же как и на отношения между человеком и человеком. Ее суждения об отношениях между человеком и человеком являются следствиями из ее первичной истины, что деятельность каждого в преследовании целей жизни может быть справедливо ограничена только подобной деятельностью других: таких других, будучи одинаковыми по натуре (ибо принцип не рассматривает рабовладельческие общества или общества, в которых одна раса доминирует над другой); и ее суждения об отношениях между человеком и государством являются следствиями из союзной истины, что деятельность каждого гражданина может быть справедливо ограничена инкорпорированным органом граждан только настолько, насколько это необходимо для обеспечения ему остатка. Это дальнейшее ограничение является необходимым сопровождением воинствующего государства; и должно продолжаться до тех пор, пока, помимо преступности индивидуальной агрессии, продолжается преступность международной агрессии. Ясно, что сохранение общества — это цель, которая должна иметь приоритет перед сохранением его индивидов, взятых по отдельности; поскольку сохранение каждого индивида и поддержание его способности преследовать цели жизни зависят от сохранения общества. Такие ограничения его действий, которые налагаются необходимостями войны и готовности к войне, когда она вероятна, поэтому этически защитимы.

И здесь мы входим в многочисленные и запутанные вопросы, с которыми должна иметь дело относительная политическая этика. Когда я первоначально указывал на контраст, я говорил об «абсолютной политической этике, или той, которая должна быть, в отличие от относительной политической этики, или той, которая в настоящее время является ближайшим практически достижимым приближением к ней»; и если бы было уделено хоть какое-то внимание этому различию, никакой полемики не нужно было бы возникать. Здесь я должен добавить, что квалификации, которые излагает относительная политическая этика, варьируются в зависимости от типа общества, который в первую очередь определяется степенью, в которой необходима защита от других обществ. Там, где международная вражда велика и социальная организация должна быть адаптирована к воинственным действиям, принуждение индивидов государством таково, что почти разрушает их свободу действий и делает их рабами государства; и там, где это является результатом необходимостей оборонительной войны (не наступательной войны, однако), относительная политическая этика предоставляет оправдание. Напротив, по мере того как воинственность уменьшается, уменьшается потребность как в том подчинении индивидов, которое необходимо для консолидации их в боевую машину, так и в том дальнейшем подчинении, которое влечет за собой снабжение этой боевой машины необходимыми для жизни средствами; и по мере того как это изменение продолжается, оправдание для государственного принуждения, которое предоставляет относительная политическая этика, становится все меньше и меньше.

Очевидно, что здесь не может быть и речи о том, чтобы входить в сложные вопросы, поднятые. Должно быть достаточно указать на них, как выше. Если я смогу завершить Часть IV «Принципов этики», трактующую о «Справедливости», из которой в настоящее время написаны только первые главы, я надеюсь адекватно рассмотреть эти отношения между этикой прогрессивного состояния и этикой того состояния, которое является целью прогресса — целью, которую всегда нужно признавать, хотя ее нельзя фактически достичь.

ЧРЕЗМЕРНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО.

{229}

[Впервые опубликовано в «Вестминстерском обозрении» за июль 1853 года.]

Время от времени к осторожному мыслителю возвращается вывод, что, рассматриваемый просто как вопрос вероятностей, маловероятно, что его взгляды на любую спорную тему верны. «Вот», — размышляет он, — «тысячи вокруг меня придерживаются по тому или иному пункту мнений, отличающихся от моих — полностью во многих случаях; частично в большинстве других. Каждый так же уверен, как и я, в истинности своих убеждений. Многие из них обладают большим интеллектом; и, как бы высоко я себя ни ставил, я должен признать, что некоторые равны мне — возможно, превосходят меня. Тем не менее, хотя каждый из нас уверен, что он прав, несомненно, большинство из нас ошибается. Почему бы мне не быть среди заблуждающихся? Правда, я не могу осознать вероятность того, что я таков. Но это ничего не доказывает; ибо хотя большинство из нас обязательно в ошибке, мы все страдаем от неспособности думать, что мы в ошибке. Не глупо ли тогда так доверять себе? Когда я оглядываюсь в прошлое, я нахожу нации, секты, теологов, философов, лелеющих убеждения в науке, морали, политике и религии, которые мы решительно отвергаем. Тем не менее они придерживались их с верой, столь же сильной, как наша: более того — сильнее, если их нетерпимость к инакомыслию является каким-либо критерием. Какой малой ценности, следовательно, кажется эта сила моего убеждения, что я прав! Подобное оправдание чувствовали люди по всему миру; и, в девяти случаях из десяти, оно оказывалось обманчивым оправданием. Не абсурдно ли тогда мне возлагать так много веры в мои суждения?»

26 Некоторые из иллюстраций, использованных в этом эссе, относятся к законам и договоренностям, измененным с тех пор, как оно было написано; в то время как многие недавние события могли бы быть теперь процитированы в дальнейшую помощь его аргументу. Поскольку, однако, рассуждение не затрагивается этими изменениями; и поскольку сохранение его исправленным в соответствии с фактами дня потребовало бы постоянных изменений; кажется лучшим оставить его по существу в его первоначальном состоянии: или, скорее, в состоянии, в котором оно было переиздано в «Библиотеке для народа» мистера Чепмена.

Как бы ни казалось на первый взгляд, что это размышление бесплодно в плане практических результатов, оно может, и, безусловно, должно повлиять на некоторые из наших важнейших действий. Хотя в повседневной жизни мы постоянно вынуждены действовать, руководствуясь своими выводами, какими бы ненадежными они ни были, — хотя дома, в конторе, на улице ежечасно возникают ситуации, в которых мы не можем медлить, видя, что если действовать опасно, то никогда не действовать — гибельно, — и хотя, следовательно, в нашем частном поведении это абстрактное сомнение в ценности наших суждений должно оставаться бездейственным, все же в нашем общественном поведении мы можем по праву позволить ему иметь вес. Здесь решение уже не является обязательным, в то время как трудность принятия верного решения неизмеримо больше. Как бы ясно нам ни казалось, что мы видим, как сработает та или иная мера, мы можем сделать вывод, опираясь на вышеприведенную индукцию из человеческого опыта, что шансы против истинности наших ожиданий весьма велики. Вопрос о том, не разумнее ли в большинстве случаев ничего не предпринимать, становится теперь рациональным. Продолжая свою самокритику, осторожный мыслитель может рассуждать так: «Если в этих личных делах, где мне были известны все условия, я так часто ошибался в расчетах, то насколько чаще я буду ошибаться в политических делах, где условия слишком многочисленны, слишком обширны, слишком сложны и слишком неясны, чтобы их можно было понять. Здесь, несомненно, есть социальное зло, а там — желаемое; и если бы я был уверен, что не причиню вреда, я бы немедленно попытался исправить одно и достичь другого. Но когда я вспоминаю, сколько моих личных планов провалилось — как терпели крах спекуляции, как агенты оказывались нечестными, как брак становился разочарованием, — как я лишь доводил до нищеты родственника, которому стремился помочь, — как мой тщательно воспитанный сын оказался хуже большинства детей, — как то, против чего я отчаянно боролся как против несчастья, принесло мне огромную пользу, — как объекты, к которым я страстно стремился, принесли мне мало счастья, когда были достигнуты, в то время как большинство моих удовольствий приходило из неожиданных источников; когда я вспоминаю эти и множество подобных фактов, меня поражает неспособность моего интеллекта предписывать что-либо обществу. И поскольку зло — это то, под гнетом чего общество не только жило, но и росло, в то время как желаемое — это то, что оно может спонтанно получить, как и большинство других вещей, каким-то непредвиденным путем, я ставлю под сомнение уместность вмешательства».

В нашем политическом поведении ощущается большая нехватка этого практического смирения. Хотя у нас меньше самоуверенности, чем у наших предков, которые не стеснялись закреплять в законе свои суждения по любым вопросам, у нас ее все же слишком много. Хотя мы перестали предполагать непогрешимость наших теологических убеждений и, следовательно, перестали возводить их в закон, мы не перестали возводить в закон множество других убеждений столь же сомнительного рода. Хотя мы больше не берем на себя смелость принуждать людей ради их духовного блага, мы все еще считаем себя призванными принуждать их ради их материального блага, не видя, что одно столь же бесполезно и неоправданно, как и другое. Бесчисленные неудачи, по-видимому, пока не способны научить этому. Возьмите ежедневную газету, и вы, вероятно, найдете передовицу, разоблачающую коррупцию, халатность или бесхозяйственность какого-либо государственного ведомства. Бросьте взгляд на следующую колонку, и весьма вероятно, что вы прочтете предложения о расширении государственного надзора. Вчера поступило обвинение в грубой небрежности в адрес Колониального ведомства. Сегодня высмеиваются промахи Адмиралтейства. Завтрашний день приносит вопрос: «Не следует ли увеличить число инспекторов угольных шахт?» Сейчас звучит жалоба на то, что Совет по здравоохранению бесполезен, а сейчас — требование усилить регулирование железных дорог. В то время как у вас в ушах еще звенят разоблачения злоупотреблений в Канцлерском суде или ваши щеки еще пылают от негодования по поводу какого-нибудь хорошо разоблаченного беззакония церковных судов, вы внезапно натыкаетесь на предложения об организации «научного духовенства». Вот яростное осуждение полиции за то, что она по глупости позволила зевакам раздавить друг друга насмерть. Вы ищете следствие, что государственному регулированию нельзя доверять, когда вместо этого по поводу кораблекрушения вы читаете настойчивое требование к правительственным инспекторам следить за тем, чтобы на судах всегда были готовы к спуску шлюпки. Таким образом, хотя каждый день фиксирует неудачу, каждый день вновь появляется вера в то, что достаточно Акта парламента и штата чиновников, чтобы достичь любой желаемой цели. Нигде вечная вера человечества не видна лучше. С тех пор как существует общество, Разочарование проповедует: «Не полагайтесь на законодательство», и все же доверие к законодательству почти не уменьшилось.

Если бы государство эффективно выполняло свои бесспорные обязанности, нашлось бы оправдание этому стремлению возложить на него дополнительные обязанности. Если бы не было жалоб на его порочное отправление правосудия, на его бесконечные проволочки и неисчислимые расходы, на то, что оно приносит разорение вместо возмещения ущерба, на то, что оно играет роль тирана там, где должно было быть защитником, — если бы мы никогда не слышали о его запутанных глупостях, о его 20 000 статутов, которые, как оно предполагает, знают все англичане, и которых не знает ни один англичанин, о его умноженных формах, которые в попытке предусмотреть каждую случайность открывают гораздо больше лазеек, чем предотвращают, — если бы оно не проявило свою глупость в системе внесения каждого мелкого изменения новым актом, по-разному затрагивающим бесчисленные предыдущие акты, или в его десятках последовательных сводов правил Канцлерского суда, которые настолько изменяют, ограничивают, расширяют, отменяют и дополняют друг друга, что даже адвокаты Канцлерского суда не знают, каковы эти правила, — если бы нас никогда не поражал такой факт, как то, что в Ирландии по системе регистрации земли 6000 фунтов стерлингов были потрачены на «негативный поиск» для установления права собственности на поместье, — если бы мы не находили в его действиях такого ужасного несоответствия, как тюремное заключение голодного бродяги за кражу репы, в то время как за гигантские хищения директора железной дороги оно не назначает никакого наказания, — если бы, короче говоря, мы доказали его эффективность как судьи и защитника, вместо того чтобы обнаружить, что оно вероломно, жестоко и его следует опасаться, то было бы некоторое основание надеяться на другие блага из его рук.

Или если бы, не справляясь со своими судебными функциями, государство проявило себя как способный агент в какой-либо другой области — например, военной, — то было бы некоторое подобие разумности в расширении сферы его деятельности. Предположим, что оно рационально оснастило свои войска, вместо того чтобы давать им громоздкие и неэффективные мушкеты, варварские гренадерские шапки, абсурдно тяжелые ранцы и патронные сумки, а также одежду такого цвета, который превосходно помогает вражеским стрелкам, — предположим, что оно организовало все хорошо и экономично, вместо того чтобы выплачивать жалованье огромному избытку офицеров, создавая синекурные полковничьи должности по 4000 фунтов стерлингов в год, пренебрегая достойными и продвигая неспособных, — предположим, что его солдаты всегда были хорошо размещены, вместо того чтобы быть втиснутыми в казармы, которые делают инвалидами сотни людей, как в Адене, или которые обрушиваются на своих обитателей, как в Лудхиане, где девяносто пять человек были таким образом убиты, — предположим, что в реальной войне оно проявило должную административную способность, вместо того чтобы время от времени оставлять свои полки маршировать босиком, одеваться в лохмотья, захватывать собственные инженерные инструменты и сражаться на пустой желудок, как во время кампании на полуострове; предположим все это, и желание большего государственного контроля могло бы все еще иметь некоторое оправдание.

Даже если бы оно провалилось во всем остальном, но в одном случае сработало хорошо — если бы только его управление военно-морским флотом было эффективным, — у оптимистов было бы правдоподобное оправдание для ожидания успеха в новой области. Допустим, что сообщения о плохих кораблях, кораблях, которые не могут ходить под парусом, кораблях, которые приходится удлинять, кораблях с непригодными двигателями, кораблях, которые не могут нести свои пушки, кораблях без места для хранения груза и кораблях, которые приходится разбирать на слом, — все это неправда; предположим, что те, кто говорит, что «Мегера» затратила вдвое больше времени, чем коммерческий пароход, чтобы добраться до Мыса, — лишь клеветники; что во время того же рейса «Гидра» трижды горела и требовала, чтобы насосы работали день и ночь; что войсковой транспорт «Шарлотта» отправился с 75-дневным запасом провизии на борту и три месяца добирался до места назначения; что «Гарпия» с неминуемым риском для жизни вернулась домой за 110 дней из Рио, — отбросьте как клевету заявления о семидесятилетних адмиралах, дилетантском судостроении и «подтасованных» счетах верфей, — запишите дело о консервированном мясе Голднера в мифы и сочтите профессора Барлоу ошибающимся, когда он докладывал об адмиралтейских компасах на складе, что «по крайней мере половина была просто хламом», — пусть все это, скажем мы, будет считаться беспочвенными обвинениями, и у сторонников сильного правительства осталась бы некоторая основа для их политических воздушных замков, несмотря на военную и судебную бесхозяйственность.

Однако, как обстоят дела на самом деле, они, кажется, прочитали притчу о талантах наоборот. Не агенту с доказанной эффективностью поручают они дальнейшие обязанности, а нерадивому и совершающему ошибки агенту. Частная инициатива сделала многое и сделала это хорошо. Частная инициатива расчистила, осушила и удобрила страну и построила города — прорыла шахты, проложила дороги, вырыла каналы и построила железнодорожные насыпи — изобрела и довела до совершенства плуги, ткацкие станки, паровые двигатели, печатные прессы и бесчисленные машины — построила наши корабли, наши огромные мануфактуры, наши доки — основала банки, страховые общества и газетную прессу — покрыла море линиями паровых судов, а сушу — электрическими телеграфами. Частная инициатива довела сельское хозяйство, мануфактуры и торговлю до их нынешней высоты и сейчас развивает их с возрастающей быстротой. Поэтому не доверяйте частной инициативе. С другой стороны, государство так выполняет свою судебную функцию, что разоряет многих, вводит в заблуждение других и отпугивает тех, кто больше всего нуждается в помощи; его национальная оборона управляется настолько экстравагантно и в то же время неэффективно, что вызывает почти ежедневные жалобы, протесты или насмешки; и как управляющий нации, оно получает от некоторых наших огромных государственных владений отрицательный доход. Поэтому доверяйте государству. Пренебрегите добрым и верным слугой и повысьте нерадивого с одного таланта до десяти.

Серьезно говоря, этот случай, хотя в некоторых отношениях он, возможно, и не оправдывает эту параллель, в одном отношении даже сильнее. Ибо новая работа — это не тот же порядок, что старая, а более сложный порядок. Как бы плохо правительство ни выполняло свои истинные обязанности, любые другие обязанности, возложенные на него, скорее всего, будут выполняться еще хуже. Охранять своих подданных от агрессии, будь то индивидуальной или национальной, — дело прямое и довольно простое; регулировать, прямо или косвенно, личные действия этих подданных — дело бесконечно сложное. Одно дело — обеспечить каждому человеку беспрепятственную возможность стремиться к собственному благу; совсем другое дело — стремиться к благу за него. Чтобы эффективно делать первое, государству достаточно наблюдать, пока его граждане действуют; запрещать несправедливость; выносить решения, когда его призывают; и обеспечивать возмещение ущерба за обиды. Чтобы эффективно делать последнее, оно должно стать вездесущим работником — должно знать потребности каждого человека лучше, чем он знает их сам, — должно, короче говоря, обладать сверхчеловеческой силой и интеллектом. Поэтому, даже если бы государство хорошо справлялось в своей надлежащей сфере, не было бы достаточного основания для расширения этой сферы; но, видя, как плохо оно выполняет те простые обязанности, которые мы вынуждены возлагать на него, вероятность того, что оно будет хорошо выполнять обязанности более сложного характера, действительно мала.

Как бы мы ни меняли точку зрения, этот вывод все равно напрашивается. Если мы определим первичную обязанность государства как защиту каждого индивида от других, то все остальные действия государства подпадают под определение защиты каждого индивида от самого себя — от его собственной глупости, его собственной лени, его собственной непредусмотрительности, опрометчивости или другого дефекта — его собственной неспособности сделать что-то, что должно быть сделано. В этой классификации нет сомнений. Ибо очевидно, что все препятствия, лежащие между желаниями человека и их удовлетворением, являются либо препятствиями, возникающими из встречных желаний других людей, либо препятствиями, возникающими из неспособности самого человека. Такие из этих встречных желаний, которые справедливы, имеют такое же право на удовлетворение, как и его; и поэтому не могут быть подавлены. Такие из них, которые несправедливы, — обязанность государства держать их в узде. Единственная другая возможная сфера для него, следовательно, — это спасение индивида от последствий его природы, или, как мы говорим, защита его от самого себя. Не комментируя в данный момент политику этого и ограничиваясь исключительно практичностью этого, давайте спросим, как выглядит предложение, когда оно сведено к своей простейшей форме. Вот люди, обладающие инстинктами, чувствами и восприятиями, все из которых способствуют самосохранению. Должное действие каждого приносит свой квантум удовольствия; бездействие — свою большую или меньшую долю боли. Те, кто наделен этими способностями в должных пропорциях, процветают и размножаются; те, кто плохо наделен, склонны вымирать. И общий успех этой человеческой организации виден в том факте, что при ней мир был заселен и ею были развиты сложные приспособления и устройства цивилизованной жизни. Однако жалуются, что существуют определенные направления, в которых этот аппарат мотивов работает лишь несовершенно. Хотя признается, что люди должным образом побуждаются им к телесному пропитанию, к получению одежды и крова, к браку и заботе о потомстве, а также к созданию более важных промышленных и коммерческих агентств, утверждается, что существует много желаемого, как чистый воздух, больше знаний, хорошая вода, безопасные путешествия и так далее, чего он должным образом не достигает. И поскольку эти недостатки считаются постоянными, утверждается, что должны быть использованы некоторые дополнительные средства. Поэтому предлагается, чтобы из массы людей определенное число, составляющее законодательный орган, было проинструктировано достичь этих различных целей. Законодатели, таким образом проинструктированные (все характеризующиеся, в среднем, теми же дефектами в этом аппарате мотивов, что и люди в целом), будучи не в состоянии лично выполнить свои задачи, должны выполнять их через заместителей — должны назначать комиссии, советы, комитеты и штаты чиновников; и должны строить свои агентства из этой же дефектной человечности, которая действует так плохо. Почему же теперь эта система сложного представительства должна преуспеть там, где система простого представительства не преуспевает? Промышленные, коммерческие и филантропические агентства, которые граждане формируют спонтанно, являются агентствами прямого представительства; эти правительственные агентства, созданные путем избрания законодателей, которые назначают чиновников, являются агентствами косвенного представительства. И есть надежда, что с помощью этого процесса двойного представительства могут быть достигнуты вещи, которых процесс одинарного представительства не достигнет. Каково обоснование этой надежды? В том ли, что законодатели и их служащие заставляют чувствовать себя более интенсивно, чем остальные, эти беды, которые они должны исправить, эти нужды, которые они должны удовлетворить? Едва ли; ибо по своему положению они по большей части избавлены от таких бед и нужд. В том ли, что первичный мотив должен быть заменен вторичным мотивом — страхом общественного недовольства и окончательного отстранения от должности? Едва ли; ибо мелкие выгоды, которые граждане не будут организовываться, чтобы обеспечить напрямую, они не будут организовываться, чтобы обеспечить косвенно, путем увольнения неэффективных слуг: особенно если они не могут легко получить эффективных. В том ли, что эти государственные агенты должны делать из чувства долга то, чего они не сделали бы из любого другого мотива? Очевидно, это единственная оставшаяся возможность. Предложение, к которому должны вернуться сторонники сильного правительства, заключается в том, что вещи, которые люди не будут объединяться, чтобы осуществить для личной выгоды, назначенная законом часть их объединится, чтобы осуществить для выгоды остальных. Общественные деятели и чиновники любят своих ближних больше, чем самих себя! Филантропия государственных деятелей сильнее эгоизма граждан!

Неудивительно, что каждый день пополняет список законодательных неудач. Если взрывы на угольных шахтах учащаются, несмотря на назначение инспекторов угольных шахт, то это лишь естественное следствие этих ложных методов. Если судовладельцы Сандерленда жалуются, что, насколько это было опробовано, «Закон о торговом флоте оказался полным провалом», и если тем временем другой класс, затронутый им, — моряки, — демонстрирует свое неодобрение масштабными забастовками, то это лишь иллюстрирует глупость доверия теоретизирующей благотворительности, а не опытному корыстному интересу. Со всех сторон мы можем ожидать таких фактов, и со всех сторон мы их находим. Правительство, став инженером, назначает своего лейтенанта, Комиссию по канализации, чтобы осушить Лондон. Вскоре Ламбет посылает делегации, чтобы сказать, что он платит высокие налоги и не получает никакой выгоды. Устав ждать, Бетнал-Грин созывает собрания, чтобы рассмотреть «наиболее эффективные средства расширения канализации района». Из Уондсворта приходят жалобы, которые угрожают больше не платить, пока что-то не будет сделано. Камбервелл предлагает собрать подписку и выполнить работу самостоятельно. Тем временем прогресса в очистке Темзы нет; еженедельные отчеты показывают растущий уровень смертности; в Парламенте у друзей Комиссии нет ничего, кроме добрых намерений, чтобы смягчить порицание; и, наконец, отчаявшиеся министры с радостью хватаются за предлог, чтобы тихо отложить Комиссию и ее планы совсем. Как архитектурный инспектор, государство едва ли преуспело лучше, чем как инженер; свидетель тому — Закон о столичных зданиях. Новые дома все еще время от времени рушатся. Несколько месяцев назад два упали в Бейсуотере, и еще один недавно возле тюрьмы Пентонвиль: все это несмотря на предписанные толщины, и обручи из железа, и инспекторов. Тем, кто предоставлял эти обманчивые гарантии, никогда не приходило в голову, что можно строить стены, не скрепляя две поверхности вместе, так что внутренний слой можно было бы удалить после одобрения инспектора. И они не предвидели, что, диктуя большее количество кирпичей, чем опыт доказал абсолютно необходимым, они просто обеспечивали медленное ухудшение качества в эквивалентной степени. Правительственная гарантия безопасности пассажирских судов отвечает не лучше, чем ее гарантия безопасности домов. Хотя пожар на «Амазонке» возник либо из-за плохой конструкции, либо из-за плохой укладки груза, она получила сертификат Адмиралтейства перед отплытием. Несмотря на официальное одобрение, «Аделаида» в своем первом рейсе оказалась плохо управляемой, имела бесполезные насосы, порты, которые впускали потоки воды в каюты, и уголь так близко к печам, что он дважды загорался. «У. С. Линдсей», который оказался непригодным для плавания, был пропущен правительственным агентом; и, если бы не владелец, мог бы выйти в море с большим риском для жизни. «Мельбурн» — изначально построенный государством корабль, — которому потребовалось двадцать четыре дня, чтобы добраться до Лиссабона, и который затем нуждался в доке для проведения капитального ремонта, был должным образом проинспектирован. И, наконец, печально известный «Австралиец» перед своей третьей тщетной попыткой продолжить свое путешествие, как говорят нам его владельцы, получил «полное одобрение правительственного инспектора». Также подобный надзор не дает безопасности при наземных путешествиях. Железный мост в Честере, который, сломавшись, сбросил поезд в Ди, прошел под официальным оком. Инспекция не предотвратила установку колонны на Юго-Восточной железной дороге таким образом, что она убила человека, высунувшего голову из окна вагона. Локомотив, который недавно взорвался в Брайтоне, сделал это, несмотря на государственное одобрение, данное всего десять дней назад. И — если смотреть на факты в целом — эта система надзора не предотвратила рост железнодорожных происшествий; который, заметьте, возник с тех пор, как система была начата.

27 Столь полным является провал этого и других санитарных органов, что в настоящий момент (март 1854 г.) ряд филантропически настроенных джентльменов добровольно организуют «Фонд здравоохранения для Лондона» с целью противостояния угрожающему вторжению холеры; и оправдание для этого чисто частного предприятия заключается в том, что Местные советы по здравоохранению и Попечительские советы бездействуют из-за «незнания, во-первых, масштабов опасности; во-вторых, средств, которые опыт обнаружил для борьбы с ней; и, в-третьих, сравнительной безопасности, которую эти средства могут дать».

28 The Builder отмечает, что «отмена пошлин на кирпич еще не произвела того улучшения в производстве кирпича, которое мы должны были бы найти... но поскольку плохие кирпичи можно получить дешевле, чем хорошие, до тех пор, пока дома, построенные из первых, будут продаваться так же легко, как если бы были использованы лучшие, никакого улучшения ожидать не приходится».

«Что ж; пусть государство терпит неудачу. Оно может только делать все возможное. Если оно преуспеет, тем лучше: если нет, в чем вред? Конечно, разумнее действовать и использовать шанс на успех, чем ничего не делать». На это оправдание ответ заключается в том, что, к сожалению, результаты законодательного вмешательства не только негативно плохи, но часто и позитивно таковы. Акты парламента не просто терпят неудачу; они часто делают хуже. Знакомая истина о том, что преследование помогает, а не препятствует запрещенным доктринам, — истина, недавно заново проиллюстрированная запрещенной работой Гервинуса, — является частью общей истины о том, что законодательство часто делает косвенно обратное тому, что оно прямо стремится сделать. Так было с Законом о столичных зданиях. Как было недавно единогласно согласовано делегатами от всех приходов Лондона и как было заявлено ими сэру Уильяму Моулсворту, этот акт «поощрял плохое строительство и стал средством покрытия пригородов метрополии тысячами жалких лачуг, которые являются позором для цивилизованной страны». Так же было и в провинциальных городах. Закон об огораживании Ноттингема 1845 года, предписывая структуру строящихся домов и размер двора или сада, выделяемого для каждого, сделал невозможным строительство жилья для рабочего класса по таким умеренным арендным платам, чтобы конкурировать с существующими. Подсчитано, что, как следствие, 10 000 человек населения лишены новых домов, которые они могли бы иметь, и вынуждены жить скученно в жалких местах, непригодных для человеческого жилья; и так, в своем беспокойстве обеспечить здоровое жилье для ремесленников, закон навязал им еще худшее жилье, чем прежде. Так же было и с Законом о пассажирах. Ужасные лихорадки, которые возникли на австралийских эмигрантских судах несколько месяцев назад, вызвав на «Бурнефе» 83 смерти, на «Ваноте» 39 смертей, на «Марко Поло» 53 смерти и на «Тикондероге» 104 смерти, возникли на судах, отправленных правительством; и возникли вследствие тесной упаковки, которую разрешает Закон о пассажирах. 29 Таким образом, более того, было и с гарантиями, предусмотренными Законом о торговом флоте. Экзамены, разработанные для обеспечения эффективности капитанов, имели эффект сертификации поверхностно-умных и неопытных людей и, как нам говорит судовладелец, отклонения многих долго испытанных и наиболее заслуживающих доверия: общим результатом является то, что соотношение кораблекрушений увеличилось. Так же случилось и с Советами по здравоохранению, которые в ряде случаев усугубляли зло, подлежащее устранению; как, например, в Кройдоне, где, согласно официальному отчету, меры санитарных властей вызвали эпидемию, которая поразила 1600 человек и убила 70. Так же опять было с Законом о регистрации акционерных обществ. Как показал г-н Джеймс Уилсон в своем недавнем предложении о создании специального комитета по ассоциациям страхования жизни, эта мера, принятая в 1844 году для защиты публики от мыльных схем, фактически способствовала мошенничествам 1845 года и последующих лет. Законодательную санкцию, разработанную как гарантию подлинности и предполагаемую людьми таковой, умные авантюристы без труда получили для самых никчемных проектов. Получив ее, последовало такое количество общественного доверия, которое они никогда иначе не получили бы. Таким образом, буквально сотни фиктивных предприятий, которые иначе не увидели бы свет, были взращены в бытие; и тысячи семей были разорены, которые никогда не были бы таковыми, если бы не законодательные усилия сделать их более безопасными.

29 Против которой тесной упаковки, кстати, частный торговый орган — Ливерпульская ассоциация судовладельцев — безуспешно протестовал, когда Закон был в Парламенте.

Более того, когда эти местные средства, применяемые государственными деятелями, не усугубляют зло, которое они должны были вылечить, они постоянно вызывают побочные беды; и эти часто более серьезные, чем первоначальные. Порок этой эмпирической школы политиков в том, что они никогда не смотрят дальше ближайших причин и непосредственных эффектов. Вместе с необразованными массами они привычно рассматривают каждое явление как включающее лишь один антецедент и один консеквент. Они не имеют в виду, что каждое явление является звеном в бесконечной серии — является результатом мириадов предшествующих явлений и будет иметь долю в производстве мириадов последующих. Отсюда они упускают тот факт, что, нарушая любую естественную цепь последовательностей, они не только модифицируют результат, следующий за ним, но и все будущие результаты, в которые это войдет как частичная причина. Серийный генезис явлений и взаимодействие каждой серии с каждой другой серией создает сложность, совершенно недоступную человеческому пониманию. Даже в простейших случаях это так. Слуга, который кладет уголь в огонь, видит лишь немногие эффекты от горения куска. Человек науки, однако, знает, что эффектов очень много. Он знает, что горение устанавливает многочисленные атмосферные токи и через них перемещает тысячи кубических футов воздуха внутри дома и снаружи. Он знает, что рассеиваемое тепло вызывает расширения и последующие сжатия всех тел в пределах его досягаемости. Он знает, что на согретых людей влияют их скорость дыхания и их потеря тканей; и что эти физиологические изменения должны иметь различные вторичные результаты. Он знает, что если бы он мог проследить до их разветвленных последствий все высвобожденные силы, механические, химические, тепловые, электрические, — если бы он мог перечислить все последующие эффекты вызванного испарения, генерируемых газов, развитого света, излученного тепла; тома едва ли хватило бы, чтобы внести их. Если теперь из простого неорганического изменения возникают такие многочисленные и сложные результаты, насколько бесконечно умноженными и вовлеченными должны быть конечные последствия любой силы, приведенной в действие на общество. Удивительно сконструированное, как оно есть, — взаимно зависимые, как являются его члены для удовлетворения своих нужд, — затронутые, как каждая единица его есть своими собратьями, не только в отношении его безопасности и процветания, но в его здоровье, его темпераменте, его культуре; социальный организм не может быть обработан в любой одной части, без того чтобы все другие части не были затронуты способами, которые невозможно предвидеть. Вы накладываете пошлину на бумагу и вскоре обнаруживаете, что через посредство жаккардовых карт, используемых, вы непреднамеренно обложили налогом узорчатый шелк, иногда в размере нескольких шиллингов за штуку. Снимая налог с кирпичей, вы обнаруживаете, что его существование увеличило опасности добычи, предотвращая облицовку шахт и проходку туннелей. Акцизом на мыло, оказывается, вы значительно поощрили использование едких стиральных порошков; и так непреднамеренно повлекли за собой огромное разрушение одежды. В каждом случае вы замечаете, при тщательном расследовании, что помимо действия на то, на что вы стремились действовать, вы действовали на многие другие вещи, и каждая из них опять на многие другие; и так распространили множество изменений во всех направлениях. Нам не нужно чувствовать удивление, тогда, что в своих усилиях вылечить специфические беды законодатели постоянно вызывали побочные беды, которых они никогда не ожидали. Никакой мудрейший человек Карлейля, ни любой орган таковых, не мог избежать их вызова. Хотя их производство достаточно объяснимо после того, как оно произошло, оно никогда не предвидится. Когда, согласно Новому закону о бедных, было сделано положение для размещения бродяг в работных домах Союза, едва ли ожидалось, что корпус бродяг будет тем самым вызван к существованию, которые будут проводить свое время в ходьбе от Союза к Союзу по всему королевству. Мало думали те, кто в прошлых поколениях назначал приходскую плату за содержание незаконнорожденных детей, что, как результат, семья таковых вскоре будет считаться небольшим состоянием, а мать их — желательной женой; также те же государственные деятели не видели, что законом о поселении они организовывали катастрофическое неравенство заработной платы в различных округах и влекли за собой систему расчистки коттеджей, которая привела бы к скученности спален и к последующему моральному и физическому ухудшению. Английский закон о тоннаже был принят просто с целью регулирования способа измерения. Его создатели упустили тот факт, что они практически обеспечивали «эффективное и принудительное строительство плохих кораблей»; и что «обмануть закон, то есть построить сносный корабль вопреки ему, было величайшим достижением, оставленным английскому строителю». 30 Большая коммерческая безопасность была единственной целью закона о партнерстве. Мы теперь находим, однако, что неограниченная ответственность, на которой он настаивает, является серьезным препятствием для прогресса; он практически запрещает ассоциацию мелких капиталистов; он найден большим препятствием для строительства улучшенного жилья для людей; он предотвращает лучшие отношения между ремесленниками и работодателями; и, удерживая от рабочих классов хорошие инвестиции для их сбережений, он сдерживает рост бережливых привычек и поощряет пьянство. Таким образом, со всех сторон благонамеренные меры производят непредвиденные вреды — закон о лицензировании, который поощряет фальсификацию пива; система условного освобождения, которая поощряет людей совершать преступления; полицейское регулирование, которое загоняет уличных торговцев в работный дом. А затем, в дополнение к очевидным и ближайшим бедам, приходят отдаленные и менее различимые, которые, если бы мы могли оценить их накопленный результат, мы бы, вероятно, нашли еще более серьезными.

30 Лекция перед Королевским институтом, Дж. Скотт Рассел, эсквайр, «О волновых кораблях и яхтах», 6 февраля 1852 г.

Но вещь, которую нужно обсудить, — это не столько то, возможно ли при любом количестве интеллекта для правительства выполнить различные цели, возложенные на него, сколько то, вероятно ли его выполнение их. Это меньше вопрос «может», чем вопрос «будет». Признавая абсолютную компетентность государства, давайте рассмотрим, какая есть надежда получить от него удовлетворительное исполнение. Давайте посмотрим на движущую силу, которой управляется законодательная машина, и затем спросим, используется ли эта сила таким образом так же экономично, как она была бы использована иначе.

Очевидно, поскольку желание какого-либо рода является неизменным стимулом к действию у индивида, каждое социальное агентство, какого бы характера оно ни было, должно иметь некоторую совокупность желаний в качестве своей движущей силы. Люди в своей коллективной способности не могут показать никакого результата, кроме того, что имеет свое происхождение в некотором аппетите, чувстве или вкусе, общем среди них. Если бы они не любили мясо, не могло бы быть скотоводов, Смитфилда, никакой распределительной организации мясников. Оперы, Филармонические общества, песенники и уличные мальчики с органами — все были вызваны к бытию нашей любовью к музыке. Посмотрите через справочник профессий; возьмите путеводитель по лондонским достопримечательностям; прочитайте указатель расписаний Брэдшоу, отчеты ученых обществ или рекламные объявления новых книг; и вы увидите в самой публикации и в вещах, которые она описывает, так много продуктов человеческой деятельности, стимулируемых человеческими желаниями. Под этим стимулом вырастают агентства как самые гигантские, так и самые незначительные, самые сложные и самые простые — агентства для национальной обороны и для подметания перекрестков; для ежедневного распределения писем и для сбора кусочков угля из темзенской грязи — агентства, которые служат всем целям, от проповеди христианства до защиты плохо обращаемых животных; от производства хлеба для нации до поставки сныти для певчих птиц в клетках. Накопленные желания индивидов, будучи, таким образом, движущей силой, которой управляется каждое социальное агентство, вопрос, который нужно рассмотреть, — какой вид агентства является наиболее экономичным? Агентство, не имеющее силы само по себе, а являющееся лишь инструментом, наш запрос должен быть для наиболее эффективного инструмента — инструмента, который стоит меньше всего и тратит наименьшее количество движущей силы — инструмента, наименее подверженного выходу из строя и наиболее легко приводимого в порядок, когда он идет не так. Из двух видов социального механизма, проиллюстрированных выше, спонтанного и правительственного, какой является лучшим?

Из формы этого вопроса будет легко предвиден предполагаемый ответ — это лучший механизм, который содержит наименьшее количество частей. Обычная поговорка — «Что вы хотите сделать хорошо, вы должны сделать сами», воплощает истину, одинаково применимую к политической жизни, как и к частной жизни. Опыт, что фермерство через управляющего влечет убыток, в то время как арендное фермерство платит, — это опыт, еще лучше проиллюстрированный в национальной истории, чем в бухгалтерских книгах домовладельца. Этот перенос власти от избирателей к членам парламента, от них к исполнительной власти, от исполнительной власти к совету, от совета к инспекторам и от инспекторов через их подчиненных вниз к фактическим работникам — это действие через серию рычагов, каждый из которых поглощает в трении и инерции часть движущей силы; так же плохо, в силу своей сложности, как прямое использование обществом индивидов, частных компаний и спонтанно сформированных институтов хорошо, в силу своей простоты. Чтобы полностью оценить контраст, мы должны сравнить в деталях работу двух систем.

Официализм привычно медлителен. Когда неправительственные агентства медлительны, у публики есть свое средство: она перестает их использовать и вскоре находит более быстрые. Под этой дисциплиной все частные органы учатся оперативности. Но для задержек в государственных ведомствах нет такого легкого лекарства. Пожизненные судебные процессы в Канцлерском суде должны терпеливо переноситься; каталоги музеев должны быть утомительно ожидаемы. В то время как самими людьми Хрустальный дворец проектируется, возводится и заполняется в течение нескольких месяцев, законодательный орган тратит двадцать лет, чтобы построить себе новый дом. В то время как частными лицами дебаты ежедневно печатаются и распространяются по королевству в течение нескольких часов после их произнесения, таблицы Совета по торговле регулярно публикуются через месяц, а иногда и больше, после даты. И так повсюду. Вот Совет по здравоохранению, который с 1849 года собирался закрыть столичные кладбища, но еще не сделал этого; и который так долго медлил над проектами кладбищ, что Лондонская некропольская компания взяла дело из его рук. Вот патентообладатель, который имел четырнадцать лет переписки с Конной гвардией, прежде чем получить определенный ответ относительно использования его улучшенного ботинка для Армии. Вот плимутский портовый адмирал, который задерживает отправку на поиски пропавших шлюпок «Амазонки» до десяти дней после крушения.

Опять же, официализм глуп. При естественном ходе вещей каждый гражданин стремится к своей наиболее подходящей функции. Те, кто компетентен в том виде работы, который они предпринимают, преуспевают и, в среднем, продвигаются пропорционально своей эффективности; в то время как некомпетентных общество вскоре обнаруживает, перестает использовать, заставляет пробовать что-то более легкое и в конечном итоге поворачивает к использованию. Но в государственных организациях все совсем иначе. Здесь, как каждый знает, рождение, возраст, интриги за кулисами и подхалимство определяют выбор, а не заслуги. «Дурак семьи» легко находит место в Церкви, если у «семьи» хорошие связи. Юноша, слишком плохо образованный для любой профессии, очень хорошо подходит для офицера в Армии. Седые волосы или титул — гораздо лучшая гарантия военно-морского продвижения, чем гениальность. Более того, человек способностей часто обнаруживает, что в правительственных офисах превосходство является помехой — что его начальники ненавидят быть донимаемыми его предложенными улучшениями и оскорблены его подразумеваемой критикой. Не только, следовательно, законодательная машина сложна, но она сделана из низших материалов. Отсюда ошибки, о которых мы ежедневно читаем, — поставка на верфи из королевских лесов древесины, непригодной для использования; управление помощью во время ирландского голода таким образом, чтобы отвлечь рабочих с полей и уменьшить последующий урожай на одну четверть 31; подача патентов в три различных офиса и ведение индекса ни в одном. Везде эта бесхозяйственность проявляется, от сложного провала вентиляции Палаты общин до публикации The London Gazette, которая неизменно выходит неправильно сложенной.

Дальнейшей характеристикой официализма является его экстравагантность. В своих главных ведомствах, Армии, Флоте и Церкви, он использует гораздо больше офицеров, чем необходимо, и платит некоторым из бесполезных непомерно. Работа, проделанная Комиссией по канализации, стоила, как говорит нам сэр Б. Холл, от 300 до 400 процентов сверх предполагаемых затрат; в то время как расходы на управление достигли 35, 40 и 45 процентов от расходов. Попечители гавани Рамсгейт — гавани, кстати, на завершение которой ушел век, — тратят 18 000 фунтов стерлингов в год на то, для чего 5000 фунтов стерлингов доказали свою достаточность. Совет по здравоохранению заставляет проводить новые обследования всех городов под его контролем — процедура, которая, как заявляет г-н Стивенсон и как знает каждый новичок в инженерии, для целей канализации является совершенно ненужным расходом. Эти общественные агентства не подвержены никакому такому влиянию, которое обязывает частную инициативу быть экономной. Торговцы и торговые органы преуспевают, обслуживая общество дешево. Те из них, кто не может этого делать, постоянно вытесняются теми, кто может. Они не могут обременять нацию результатами своей экстравагантности и поэтому предотвращаются от того, чтобы быть экстравагантными. На работах, которые должны приносить прибыль, не оправдывает себя трата 48 процентов капитала на надзор, как в инженерном департаменте Индийского правительства; и индийские железнодорожные компании, зная это, умудряются держать свои расходы на надзор в пределах 8 процентов. Лавочник не оставляет вне своих счетов никакой статьи, аналогичной тем 6 000 000 фунтов стерлингов его доходов, которые Парламент позволяет вычитать по пути в Казначейство. Пройдитесь по мануфактуре, и вы увидите, что суровые альтернативы, осторожность или разорение, диктуют экономию каждой пенни; посетите одну из национальных верфей, и комментарии, которые вы делаете по поводу любой вопиющей расточительности, небрежно встречают сленговой фразой — «Дядя платит».

31 См. Показания майора Ларкома.

Неадаптивность официализма — еще один из его пороков. В отличие от частной инициативы, которая быстро модифицирует свои действия, чтобы встретить чрезвычайные ситуации, — в отличие от лавочника, который оперативно находит средства, чтобы удовлетворить внезапный спрос, — в отличие от железнодорожной компании, которая удваивает свои поезда, чтобы перевезти специальный приток пассажиров; созданный законом инструментарий громоздко движется при всех разновидностях обстоятельств через свою предписанную рутину с привычной скоростью. По своей природе он пригоден только для средних требований и неизбежно терпит неудачу при необычных требованиях. Вы не можете выйти на улицу, не имея контраста, навязанного вам. Лето? Вы видите поливальные машины, идущие по своим предписанным маршрутам почти без учета нужд погоды — сегодня окропляя заново уже влажные дороги; завтра раздавая свои ливни с не большей щедростью на дороги, облачные от пыли. Зима? Вы видите, что мусорщики не варьируются в количестве и активности в соответствии с количеством грязи; и если приходит сильный снегопад, вы находите, что проезжие части остаются почти неделю в едва проходимом состоянии, без попытки, даже в сердце Лондона, встретить необходимость. Недавняя снежная буря, действительно, предоставила аккуратную антитезу между двумя порядками агентств в эффектах, которые она соответственно произвела на омнибусы и кэбы. Не будучи под законом установленным тарифом, омнибусы запрягли дополнительных лошадей и подняли свои тарифы. Кэбы, напротив, будучи ограниченными в своих сборах Актом парламента, который, с обычной близорукостью, никогда не предусматривал такую случайность, как эта, отказались работать, покинули стоянки и станции, оставили злополучных путешественников спотыкаться домой со своим багажом, как они могли, и так стали бесполезными в то самое время из всех других, когда они были наиболее нужны! Не только своей невосприимчивостью к регулировке официализм влечет серьезные неудобства, но он также влечет большие несправедливости. В этом случае с кэбами, например, получилось с момента недавнего изменения закона, что старые кэбы, которые были до того продаваемы по 10 и 12 фунтов стерлингов каждый, теперь непродажны и должны быть разобраны; и так законодательство ограбило владельцев кэбов части их капитала. Опять же, недавно принятый Дымовой билль для Лондона, который применяется только в определенных предписанных пределах, имеет эффект налогообложения одного производителя, оставляя необложенным его конкурента, работающего в пределах четверти мили; и так, как мы достоверно информированы, дает одному преимущество в 1500 фунтов стерлингов в год над другим. Это типизирует бесконечность обид, варьирующихся в степенях лишений, которые законные регулирования неизбежно включают. Общество, живой растущий организм, помещенный внутри аппаратов мертвых, жестких, механических формул, не может не быть стесненным и зажатым. Единственные агентства, которые могут эффективно служить ему, — это те, через которые его пульсации ежечасно текут и которые меняются, как меняется оно.

Как неизменно официализм становится коррумпированным, каждый знает. Не подвергаясь никакому такому антисептику, как свободная конкуренция, — не завися для существования, как частные неэндаументные организации, от поддержания энергичной жизненности; все созданные законом агентства впадают в инертное, перекормленное состояние, из которого до болезни — короткий шаг. Жалованья текут независимо от активности, с которой выполняется долг; продолжаются после того, как долг полностью прекращается; становятся богатыми призами для праздных хорошо рожденных; и побуждают к лжесвидетельству, к взяточничеству, к симонии. Директора Ост-Индской компании избираются не за какую-либо административную способность, которую они имеют; но они покупают голоса обещанным покровительством — покровительством, одинаково просимым и даваемым в полном пренебрежении к благополучию ста миллионов людей. Регистраторы завещаний не только получают многие тысячи в год каждый за выполнение работы, которую их жалко оплачиваемые заместители оставляют наполовину сделанной; но они, в некоторых случаях, обманывают доход, и это после повторных выговоров. Продвижение на верфи — результат не эффективных услуг, а политического фаворитизма. Чтобы они могли продолжать удерживать богатые приходы, священнослужители проповедуют то, во что не верят; епископы делают ложные отчеты о своих доходах; и на своих выборах в стипендиаты, состоятельные священники по отдельности приносят присягу, что они pauper, pius et doctus. От местного инспектора, чьи глаза закрыты на злоупотребление подарком подрядчика, до премьер-министра, который находит прибыльные места для своих родственников, эта продажность ежедневно иллюстрируется; и это вопреки общественному порицанию и постоянным попыткам предотвратить это. Как мы однажды слышали сказанное государственным чиновником с двадцатипятилетним стажем — «Где есть правительство, там есть злодейство». Это неизбежный результат разрушения прямой связи между полученной прибылью и выполненной работой. Никакой некомпетентный человек не надеется, предложив douceur в Times, получить постоянное место в коммерческом офисе. Но где, как при правительстве, нет корыстного интереса работодателя, чтобы запретить, — где назначение делается кем-то, на ком неэффективность не влечет убытка; там douceur эффективен. В больницах, в общественных благотворительных организациях, в эндаументных школах, во всех социальных агентствах, в которых выполненный долг и полученный доход не идут рука об руку, подобная коррупция найдена; и велика пропорционально тому, как зависимость дохода от долга отдалена. В государственных организациях, следовательно, коррупция неизбежна. В торговых организациях она редко появляется; и когда она делает это, инстинкт самосохранения вскоре предоставляет средство.

Ко всем этим широким контрастам добавьте еще и то, что, в то время как частные организации предприимчивы и прогрессивны, государственные органы неизменны и, по сути, препятствуют развитию. Никто не ожидает, что чиновничество будет изобретательным. Не приходится предполагать, что оно выйдет за рамки своего удобного механического распорядка ради внедрения улучшений, причем ценой значительных затрат мысли и усилий, без перспективы получения прибыли. Но оно не просто пребывает в застое; оно сопротивляется любым поправкам как в самом себе, так и во всем, с чем имеет дело. До тех пор, пока окружные суды не начали отнимать у них практику, все представители закона упорно противились судебной реформе. Университеты сохраняли старую учебную программу на протяжении столетий после того, как она перестала быть актуальной, и теперь борются, чтобы предотвратить угрозу ее пересмотра. Каждое улучшение в почтовом деле встречало яростный протест со стороны почтового ведомства. Мистер Уистон может рассказать, насколько упорен консерватизм церковных грамматических школ. Даже самые серьезные последствия не предотвращают сопротивление чиновников: свидетельством тому служит факт, что, хотя, как уже упоминалось, профессор Барлоу в 1820 году докладывал, что из имевшихся на складе компасов Адмиралтейства «по крайней мере половина была просто хламом», тем не менее, несмотря на постоянный риск кораблекрушений, возникавший вследствие этого, «по-видимому, до 1838–1840 годов в этом положении дел произошло очень мало улучшений». Чиновничьему обструкционизму нелегко противостоять даже сильному общественному мнению: свидетельством тому служит факт, что, хотя на протяжении поколений девять десятых нации не одобряли эту церковную систему, которая балует трутней и морит голодом трудящихся, и хотя назначались комиссии для ее исправления, она по существу остается такой, какой была: свидетельством тому вновь служит факт, что, хотя с 1818 года было предпринято около двадцати попыток исправить скандальное бесхозяйственное управление благотворительными фондами — хотя десять раз в течение десяти последовательных лет в парламент вносились меры по исправлению положения, — злоупотребления продолжают существовать во всей своей грубости. Эти правовые инструменты не только сопротивляются реформам внутри себя, но и препятствуют реформам в других сферах. Защищая свои корыстные интересы, духовенство затягивает закрытие городских кладбищ. Как может показать мистер Линдси, государственные агенты по эмиграции препятствуют использованию железа при строительстве парусных судов. Акцизные чиновники предотвращают улучшения в процессах, которые они должны контролировать. Тот органический консерватизм, который заметен в повседневном поведении всех людей, является препятствием, которое в частной жизни личный интерес постепенно преодолевает. Перспектива прибыли в конечном итоге учит фермеров, что глубокий дренаж полезен, хотя на это уходит много времени. Производители в конечном счете узнают наиболее экономичную скорость работы своих паровых двигателей, хотя прецедент долгое время вводил их в заблуждение. Но на государственной службе, где нет личного интереса, чтобы преодолеть его, этот консерватизм проявляет всю свою силу и приводит к результатам, одинаково катастрофическим и абсурдным. В течение поколений после того, как бухгалтерский учет стал повсеместным, счета Казначейства велись с помощью зарубок на палках. В смете на текущий год значится статья: «Стрижка масляных ламп в Конной гвардии».

32 «Элементарный магнетизм», сэр У. Сноу Харрис. Часть III, стр. 145.

Кто же тогда может колебаться между этими созданными законом учреждениями и теми, что возникли спонтанно? Первый класс — медлительны, глупы, расточительны, негибки, коррумпированы и препятствуют развитию: может ли кто-нибудь указать в другом классе пороки, которые уравновешивали бы эти? Правда, в торговле есть своя нечестность, в спекуляции — свое безрассудство. Это зло, неизбежно вытекающее из существующих несовершенств человечества. Однако столь же верно и то, что эти несовершенства человечества присущи и государственным чиновникам; и поскольку в них они не сдерживаются той же суровой дисциплиной, они приводят к гораздо худшим результатам. Если взять расу людей, имеющих определенную склонность к неправомерному поведению, возникает вопрос: должно ли общество этих людей быть организовано так, чтобы дурное поведение прямо влекло за собой наказание, или же оно должно быть организовано так, чтобы наказание было лишь отдаленно связано с дурным поведением? Какое сообщество будет более здоровым — то, в котором агенты, плохо выполняющие свои функции, немедленно страдают от прекращения общественного покровительства, или то, в котором таких агентов можно заставить страдать только через аппарат собраний, петиций, избирательных участков, парламентских дебатов, заседаний кабинета министров и бюрократических документов? Разве не абсурдно утопическая надежда, что люди будут вести себя лучше, когда исправление далеко и неопределенно, чем когда оно близко и неизбежно? И все же это та надежда, которую большинство политических прожектеров бессознательно лелеют. Послушайте их планы, и вы обнаружите, что они исходят из того, что назначенные агенты сделают именно то, что им предложено. То, что чиновники заслуживают доверия, — их первый постулат. Несомненно, если бы можно было гарантировать наличие хороших чиновников, многое можно было бы сказать в пользу чиновничества; точно так же деспотизм имел бы свои преимущества, если бы мы могли гарантировать хорошего деспота.

Если, однако, мы хотим должным образом оценить контраст между искусственными и естественными способами достижения социальных желаемых целей, мы должны смотреть не только на пороки одних, но и на достоинства других. Их много, и они важны. Подумайте прежде всего о том, насколько непосредственно каждое частное предприятие зависит от потребности в нем; и насколько невозможно для него продолжать существование, если такой потребности нет. Ежедневно создаются новые торговые предприятия и новые компании. Если они удовлетворяют какую-то существующую общественную потребность, они пускают корни и растут. Если нет, они умирают от истощения. Не требуется никакой агитации, никакого акта парламента, чтобы их закрыть. Как и во всех естественных организациях, если для них нет функции, к ним не поступает питание, и они приходят в упадок. Более того, новые агентства не только исчезают, если они излишни, но и старые прекращают свое существование, когда выполняют свою работу. В отличие от государственных инструментов — в отличие от Геральдических палат, которые содержатся веками после того, как геральдика утратила всякую ценность, — в отличие от церковных судов, которые продолжают процветать поколениями после того, как стали мерзостью, — эти частные инструменты растворяются, когда становятся ненужными. Широко разветвленная система дилижансов перестает существовать, как только появляется более эффективная система железных дорог. И она не просто перестает существовать и изымать средства, но материалы, из которых она была создана, поглощаются и используются. Кучера, кондукторы и остальные находят себе прибыльную работу в другом месте — они не остаются на двадцать лет бременем, подобно компенсируемым чиновникам какого-нибудь упраздненного государственного ведомства. Подумайте также о том, насколько неизбежно эти неформальные агентства приспосабливаются к своей работе. Это закон всех организованных вещей: эффективность предполагает ученичество. Верно не только то, что молодой купец должен начинать с разноски писем на почту, что путь к успеху для владельца гостиницы — начать с официанта, — верно не только то, что в развитии интеллекта сначала должны прийти восприятия тождества и двойственности, затем числа, и что без них арифметика, алгебра и исчисление бесконечно малых остаются непрактичными; но верно и то, что нет такой части организма, которая не начинала бы с какой-то простой формы с какой-то незначительной функцией и не переходила бы к своей финальной стадии через последовательные фазы сложности. Каждое сердце сначала является лишь пульсирующим мешком; каждый мозг начинается как небольшое расширение спинного мозга. Этот закон в равной степени распространяется и на социальный организм. Инструмент, который должен хорошо работать, не должен быть спроектирован и внезапно собран законодателями, а должен постепенно вырастать из зародыша; каждое последующее дополнение должно быть опробовано и доказано как хорошее на опыте, прежде чем будет сделано следующее дополнение; и только этим экспериментальным путем может быть создан эффективный инструмент. Из заслуживающего доверия человека, принимающего денежные вклады, незаметно вырастает огромная банковская система с ее банкнотами, чеками, векселями, сложными операциями и расчетной палатой. Вьючные лошади, затем фургоны, затем дилижансы, затем паровые экипажи на обычных дорогах и, наконец, паровые экипажи на дорогах, построенных для них, — таков был медленный генезис наших нынешних средств сообщения. Нет ни одного торгового дела в справочнике, которое не сформировало бы себе аппарат производителей, брокеров, коммивояжеров и розничных торговцев настолько постепенно, что никто не может проследить эти шаги. Так же обстоит дело и с организациями другого порядка. Зоологические сады начинались как частная коллекция нескольких натуралистов. Лучшая известная школа для рабочего класса — та, что на фабрике Прайса, — началась с полудюжины мальчиков, сидевших среди ящиков из-под свечей после уроков, чтобы самостоятельно учиться писать изношенными перьями. Заметьте также, что как следствие способа их роста эти спонтанно сформированные агентства расширяются до любого требуемого размера. Тот же стимул, который породил их, заставляет их распространять свои ответвления везде, где они необходимы. Но предложение не следует так легко за спросом в правительственных агентствах. Назначьте совет и штат, определите их обязанности и дайте аппарату поколение или два, чтобы укрепиться, и вы не сможете заставить его выполнять более широкие требования без какого-либо акта парламента, полученного только после долгих задержек и трудностей.

Если бы было место, можно было бы сказать гораздо больше о превосходстве того, что натуралисты назвали бы экзогенным порядком институтов над эндогенным. Но с указанной точки зрения дальнейшие контрасты между их характеристиками будут достаточно очевидны.

Отсюда и факт, что в то время как один порядок средств постоянно терпит неудачу, ухудшая положение или порождая больше зла, чем исправляет, другой порядок средств постоянно преуспевает, постоянно улучшаясь. Каким бы сильным он ни казался вначале, государственное вмешательство постоянно разочаровывает всех. Какими бы ничтожными ни были его первые стадии, частная инициатива ежедневно достигает результатов, которые поражают мир. Дело не только в том, что акционерные компании делают так много — дело не только в том, что благодаря им целое королевство покрывается железными дорогами за то же время, которое требуется Адмиралтейству для постройки стопушечного корабля; но и в том, что государственные инструменты превосходят даже отдельные лица. Часто цитируемый контраст между Академией, сорок членов которой потратили пятьдесят шесть лет на составление Французского словаря, в то время как доктор Джонсон в одиночку составил Английский словарь за восемь лет — контраст, все еще достаточно заметный после внесения должных поправок на разницу в работах, — отнюдь не является единственным в своем роде. То великое санитарное достижение — проведение Нью-Ривер в Лондон, — которое пыталась осуществить и провалила богатейшая корпорация в мире, сэр Хью Миддлтон совершил в одиночку. Первый канал в Англии — работа, которую можно было бы счесть подходящей для правительства и единственным компетентным исполнителем которой оно могло бы быть, — был предпринят и завершен как частная спекуляция одного человека — герцога Бриджуотерского. Своими собственными усилиями Уильям Смит завершил то великое достижение — геологическую карту Великобритании; тем временем, Ordnance Survey — очень точная и детальная, правда, — уже заняла большой штат на два поколения и не будет завершена до истечения еще одного. Говард и тюрьмы Европы; Бьянкони и ирландские путешествия; Уэгхорн и сухопутный маршрут; Дарган и Дублинская выставка — разве они не предполагают поразительные контрасты? В то время как частные джентльмены, такие как мистер Денисон, строят образцовые жилые дома, в которых смертность значительно ниже средней, государство строит казармы, в которых смертность значительно выше средней, даже для городских слоев населения, вызывающих большое сочувствие: казармы, которые, хотя и заполнены отобранными людьми под медицинским наблюдением, показывают ежегодную смертность на тысячу человек 13,6, 17,9 и даже 20,4; хотя среди гражданских лиц того же возраста в тех же местах смертность на тысячу человек составляет всего 11,9. 33 В то время как государство потратило крупные суммы в Паркхерсте на попытки реформировать несовершеннолетних преступников, которые не реформируются, мистер Эллис берет пятнадцать худших молодых воров в Лондоне — воров, считающихся полицией неисправимыми, — и реформирует их всех. Бок о бок с Эмиграционным советом, под управлением которого сотни умирают от лихорадки из-за тесноты, и под лицензией которого ходят суда, которые, подобно «Вашингтону», являются очагами мошенничества, жестокости, тирании и непристойности, стоит Общество семейного колонизационного займа миссис Чизхолм, которое предоставляет не худшие условия, чем прежде, а гораздо лучшие; которое не развращает беспорядочной скученностью, а улучшает мягкой дисциплиной; которое не превращает в нищих благотворительностью, а поощряет бережливость; которое не увеличивает наши налоги, а самоокупается. Вот уроки для любителей законодательства. Государство, превзойденное рабочим сапожником! Государство, побежденное женщиной!

Еще сильнее становится этот контраст между результатами государственных и частных действий, когда мы помним, что одни постоянно дополняются другими, даже при выполнении дел, неизбежно оставленных на их долю. Опуская военные и морские ведомства, в которых многое делается подрядчиками, а не людьми, получающими государственное жалованье, — опуская Церковь, которая постоянно расширяется не законом, а добровольными усилиями, — опуская университеты, где эффективное обучение ведется не назначенными должностными лицами, а частными репетиторами, — давайте посмотрим на то, как работает наша судебная система. Юристы постоянно говорят нам, что кодификация невозможна; и некоторые достаточно наивны, чтобы верить им. Лишь заметив мимоходом, что то, чего правительство и все его служащие не могут сделать для Актов парламента в целом, было сделано для 1500 таможенных актов в 1825 году энергией одного человека — мистера Дикона Хьюма, — давайте посмотрим, как восполняется отсутствие переработанной системы права. Готовясь к адвокатуре, а в конечном итоге к судейской должности, студенты-юристы годами исследований должны знакомиться с этой огромной массой неорганизованного законодательства; и ту организацию, которую, как считается, государство не может осуществить, как считается, может (хитрая сатира на государство!) осуществить каждый студент для себя. Каждый судья может в частном порядке кодифицировать, хотя «объединенная мудрость» не может. Но как каждый судья может кодифицировать? Благодаря частной инициативе людей, которые подготовили для него путь; благодаря частичным кодификациям Блэкстона, Кока и других; благодаря дайджестам права товариществ, права о банкротстве, патентного права, законов, касающихся женщин, и прочего, что ежедневно выходит из печати; благодаря рефератам дел и томам отчетов — каждый из них является неофициальным продуктом. Сметите все эти дробные кодификации, сделанные частными лицами, и государство окажется в полном неведении относительно своих собственных законов! Если бы неумелость законодателей не была восполнена частной инициативой, отправление правосудия было бы невозможно!

33 См. «Статистические отчеты о болезнях, смертности и инвалидности среди войск». 1853.

Где же тогда оправдание для постоянно предлагаемых расширений законодательной деятельности? Если, как мы видели на большом классе случаев, правительственные меры не исправляют зло, на которое они направлены; если в другом большом классе они делают это зло хуже, вместо того чтобы исправлять его; и если в третьем большом классе, излечивая одни беды, они влекут за собой другие, часто большие, — если, как мы недавно видели, государственные действия постоянно превосходят по эффективности частные действия; и если, как только что было показано, частные действия вынуждены восполнять недостатки государственных действий, даже при выполнении жизненно важных функций государства, — какая есть причина желать большего количества государственных администраций? Сторонники таковых могут претендовать на признание за филантропию, но не за мудрость; если только мудрость не проявляется в игнорировании опыта.

«Многое из этого аргумента не относится к делу», — ответят наши оппоненты. «Истинный вопрос заключается не в том, превосходят ли частные лица и компании государство, когда они вступают с ним в конкуренцию, а в том, нет ли определенных социальных потребностей, которые может удовлетворить только государство. Признавая, что частное предпринимательство делает многое и делает это хорошо, тем не менее верно, что нам ежедневно навязывают многие желаемые вещи, которых оно не достигло и не достигает. В этих случаях его некомпетентность очевидна; и в этих случаях, следовательно, государству надлежит восполнить его недостатки: делая это, если не хорошо, то настолько хорошо, насколько оно может».

Не возвращаясь к многочисленным уже процитированным опытам, показывающим, что государство, скорее всего, принесет больше вреда, чем пользы, пытаясь сделать это; и не останавливаясь на том факте, что в большинстве предполагаемых случаев кажущаяся недостаточность частного предпринимательства является результатом предыдущих вмешательств государства, что может быть убедительно показано; давайте рассмотрим это предложение на его собственных условиях. Хотя не было бы необходимости в Законе о торговом флоте для предотвращения непригодности судов к плаванию и жестокого обращения с моряками, если бы не было Навигационных законов, породивших их; и хотя, если бы все подобные случаи бед и недостатков, прямо или косвенно порожденных законом, были исключены из категории, вероятно, осталось бы мало оснований для вышеприведенного довода; все же допустим, что после устранения всех искусственных препятствий все еще оставалось бы много недостигнутых желаемых целей, для достижения которых не было видно, как спонтанные усилия могли бы их достичь. Пусть все это, скажем мы, будет допущено; уместность законодательных действий все еще может быть справедливо поставлена под сомнение.

Ибо упомянутый довод включает неоправданное предположение, что социальные агентства будут продолжать работать только так, как они работают сейчас; и не произведут никаких результатов, кроме тех, которые они, по-видимому, могут произвести. В привычке этой школы мыслителей делать ограниченный человеческий интеллект мерилом явлений, для постижения которых требуется всеведение. То, к чему она не видит пути, она не верит, что произойдет. Хотя общество, поколение за поколением, росло к развитию, которого никто не предвидел, тем не менее, нет практической веры в непредвиденное развитие в будущем. Парламентские дебаты представляют собой тщательное взвешивание вероятностей, имеющее в качестве данных вещи, как они есть. Тем временем каждый день добавляет новые элементы к вещам, как они есть, и постоянно происходят, казалось бы, невероятные результаты. Кто несколько лет назад ожидал, что беженец с Лестер-сквер вскоре станет Императором французов? Кто ожидал свободной торговли от министерства землевладельцев? Кто мечтал, что ирландское перенаселение спонтанно излечит себя, как это происходит сейчас? Социальные изменения происходят не вероятными путями, а обычно путями, которые здравому смыслу кажутся маловероятными. Парикмахерская не была вероятным местом для зарождения хлопчатобумажной промышленности. Никто не предполагал, что важные сельскохозяйственные улучшения придут от торговца с Лиденхолл-стрит. Фермер был бы последним человеком, о котором подумали бы, чтобы применить винтовой движитель паровых судов. Изобретения нового вида архитектуры мы надеялись бы от кого угодно, только не от садовника. И все же, пока самые неожиданные изменения ежедневно совершаются самыми странными путями, законодательство ежедневно предполагает, что все пойдет именно так, как думает человеческое предвидение. Хотя банальным восклицанием — «Что бы сказали наши предки!» — часто признается тот факт, что удивительные результаты были достигнуты способами, совершенно непредвиденными, все же нет веры, что это будет снова. Разве не было бы мудро допустить такую вероятность в нашу политику? Не можем ли мы рационально предположить, что как в прошлом, так и в будущем?

Эта сильная вера в государственные агентства, однако, сопровождается столь слабой верой в естественные агентства (поскольку они антагонистичны), что, несмотря на прошлый опыт, многим покажется абсурдным оставаться в убеждении, что существующие социальные потребности будут спонтанно удовлетворены, хотя мы не можем сказать, как они будут удовлетворены. Тем не менее, иллюстрации, точно соответствующие этому, сейчас происходят на их глазах. Возьмем едва ли правдоподобный феномен, недавно наблюдавшийся в центральных графствах. Все слышали о бедственном положении чулочников — хроническом зле, существующем уже поколение или два. Повторные петиции просили Парламент о средстве; и законодательство предпринимало попытки, но безуспешно. Болезнь казалась неизлечимой. Однако два или три года назад была представлена круговая вязальная машина — машина, значительно превосходящая старый чулочный станок по производительности, но которая может делать только ноги чулок, а не ступни. Несомненно, лестерские и ноттингемские ремесленники смотрели на этот новый механизм с тревогой, как на нечто, способное усилить их страдания. Напротив, он полностью устранил их. Удешевив производство, он настолько колоссально увеличил потребление, что старые чулочные станки, которых раньше было вдвое больше, чем требовалось для работы, теперь все заняты приделыванием ступней к ногам, которые делают новые машины. Каким безумцем сочли бы того, кто ожидал исцеления от такой причины! Если от непредвиденного устранения зол мы перейдем к непредвиденному достижению желаемых целей, мы найдем подобные случаи. Никто не распознал в электромагнитном открытии Эрстеда зародыш нового средства для поимки преступников и содействия торговле. Никто не ожидал, что железные дороги станут агентами для распространения дешевой литературы, как они являются сейчас. Никто не предполагал, когда Общество искусств планировало международную выставку промышленных товаров в Гайд-парке, что результатом будет место для народного отдыха и культуры в Сиденхэме.

Но есть еще более глубокий ответ на призывы нетерпеливых филантропов. Дело не просто в том, что социальной жизнеспособности можно доверить со временем удовлетворить каждое сильно преувеличенное требование каким-то тихим спонтанным путем — дело не просто в том, что при таком естественном удовлетворении оно будет удовлетворено эффективно, вместо того чтобы быть испорченным, как при искусственной попытке; но в том, что до тех пор, пока оно не удовлетворено таким образом естественным путем, оно не должно быть удовлетворено вовсе. Поразительный парадокс для многих; но вполне оправданный, как мы надеемся вскоре показать.

Некоторое время назад было указано, что сила, которая производит и приводит в движение каждый социальный механизм — правительственный, торговый или иной, — есть некоторое накопление личных желаний. Как нет индивидуального действия без желания, так, было подчеркнуто, не может быть социального действия без совокупности желаний. К чему здесь остается добавить, что, поскольку общим законом индивида является то, что более интенсивные желания — те, которые соответствуют жизненно важным функциям, — удовлетворяются первыми, и, если нужно, в ущерб более слабым и менее важным, так и общим законом общества должно быть то, что главные требования социальной жизни — те, которые необходимы для существования и размножения населения, — в естественном порядке вещей будут удовлетворены раньше, чем требования менее насущного рода. Как частный человек сначала обеспечивает себя пищей, затем одеждой и кровом; обеспечив это, берет жену; и, если может себе позволить, вскоре снабжает себя комнатами с коврами, пианино и винами, нанимает слуг и дает званые обеды; так и в эволюции общества мы видим сначала объединение для защиты от врагов и для лучшей охоты на дичь; вскоре приходят такие политические устройства, которые необходимы для поддержания этого объединения; впоследствии, под спросом на большее количество пищи, одежды, домов, возникает разделение труда; и когда удовлетворены животные потребности, медленно вырастают литература, наука и искусства. Разве не очевидно, что эти последовательные эволюции происходят в порядке их важности? Разве не очевидно, что, будучи каждая из них порождена совокупностью желаний, они должны происходить в порядке их важности, если законом индивида является то, что сильнейшие желания соответствуют наиболее нужным действиям? Разве не очевидно, что порядок относительной важности будет более единообразно соблюдаться в социальных действиях, чем в индивидуальных; видя, что личные идиосинкразии, которые нарушают этот порядок в последнем случае, усредняются в первом? Если кто-то этого не видит, пусть возьмет книгу, описывающую жизнь на золотых приисках. Там он найдет весь процесс, представленный в малом масштабе. Он прочтет, что, поскольку старатели должны есть, они вынуждены предлагать такие цены за еду, что выгоднее держать лавку, чем копать. Поскольку лавочники должны получать припасы, они платят огромные суммы за перевозку из ближайшего города; и некоторые люди, быстро видя, что могут разбогатеть на этом, делают это своим делом. Это вызывает спрос на фургоны и лошадей; высокие ставки привлекают их отовсюду; а вслед за ними — колесников и шорников. Кузнецы, чтобы точить кирки, врачи, чтобы лечить лихорадки, получают плату, непомерную по сравнению с потребностью в них; и поэтому стекаются в пропорциональных количествах. Вскоре товары становятся дефицитными; больше нужно привозить из-за границы; моряки должны получать повышенную заработную плату, чтобы они не дезертировали и не становились шахтерами; это требует более высоких ставок за фрахт; более высокие фрахты быстро привлекают больше кораблей; и так быстро развивается организация для поставки товаров со всех частей света. Каждая фаза этой эволюции происходит в порядке ее необходимости; или, как мы говорим, в порядке интенсивности удовлетворяемых желаний. Каждый человек делает то, что, как он находит, лучше всего оплачивается; то, что лучше всего оплачивается, — это то, за что другие люди дадут больше всего; то, за что они дадут больше всего, — это то, что при данных обстоятельствах они больше всего желают. Следовательно, последовательность должна быть повсюду от более важного к менее важному. Требование, которое в любой период остается неудовлетворенным, должно быть тем, за удовлетворение которого люди не заплатят столько, чтобы сделать его стоящим для кого-либо удовлетворить его, — должно быть меньшим требованием, чем все остальные, за удовлетворение которых они заплатят больше; и должно ждать, пока будут сделаны другие, более нужные вещи. Что ж, разве не ясно, что тот же закон действует в каждом сообществе? Разве не верно для поздних фаз социальной эволюции, как и для ранних, что когда вещи оставлены в покое, меньшие желаемые цели будут отложены до больших.

Отсюда, следовательно, оправдание кажущегося парадокса, что до тех пор, пока общественная потребность не удовлетворена спонтанно, она не должна быть удовлетворена вовсе. В среднем, в нашем сложном государстве, как и в более простых, должно получаться так, что вещь, оставленная невыполненной, — это вещь, делая которую граждане не могут получить столько, сколько делая другие вещи, — это, следовательно, вещь, которую общество не хочет видеть выполненной так сильно, как оно хочет видеть выполненными эти другие вещи; и следствие состоит в том, что осуществить заброшенную вещь, искусственно нанимая граждан для ее выполнения, — значит оставить невыполненной какую-то более важную вещь, которую они делали бы, — значит пожертвовать большим требованием ради меньшего.

«Но», — возможно, возразят, — «если вещи, делаемые правительством, или, по крайней мере, представительным правительством, также делаются в соответствии с некоторым совокупным желанием, почему мы не можем ожидать этого нормального подчинения более нужного менее нужному и в них?» Ответ заключается в том, что, хотя у них есть определенная тенденция следовать этому порядку — хотя те первоначальные желания общественной защиты и личной безопасности, из которых возникает правительство, были удовлетворены через его инструмент в надлежащей последовательности, — хотя, возможно, некоторые другие ранние и простые требования могли быть таковыми тоже; однако, когда желания не являются немногими, универсальными и интенсивными, а, подобно тем, которые остаются неудовлетворенными на поздних стадиях цивилизации, многочисленны, частичны и умеренны, суждению правительства больше нельзя доверять. Выбрать из огромного числа второстепенных потребностей, физических, интеллектуальных и моральных, ощущаемых в разной степени разными классами и общей массой, варьирующейся в каждом случае, ту потребность, которая является наиболее насущной, — это задача, которую не может выполнить ни один законодатель. Ни один человек или люди, осматривая общество, не могут увидеть, в чем оно больше всего нуждается; общество должно быть оставлено в покое, чтобы почувствовать, в чем оно больше всего нуждается. Способ решения должен быть экспериментальным, а не теоретическим. Оставленные изо дня в день испытывать беды и неудовлетворенности разного рода, затрагивающие их в разной степени, граждане постепенно приобретают отвращение к ним, пропорциональное их величине, и соответствующие желания избавиться от них, которые, спонтанно поощряя исправительные агентства, вероятно, закончатся тем, что худшее неудобство будет устранено первым. И как бы ни был нерегулярен этот процесс (и мы признаем, что привычки и предрассудки людей порождают в нем много аномалий, или кажущихся аномалий), это процесс гораздо более заслуживающий доверия, чем законодательные суждения. Для тех, кто сомневается в этом, есть примеры; и, чтобы параллель была более убедительной, мы возьмем случай, в котором правящая власть считается особенно подходящей для принятия решения. Мы имеем в виду наши средства сообщения.

Считают ли те, кто утверждает, что железные дороги были бы лучше спланированы и построены правительством, что порядок важности соблюдался бы так же единообразно, как это было сделано частным предпринимательством? Под стимулом огромного трафика — трафика, слишком большого для тогдашних существующих средств, — первая линия возникла между Ливерпулем и Манчестером. Затем последовали Гранд-Джанкшен и Лондон-Бирмингем (ныне объединенные в Лондон-Норт-Вестерн); впоследствии Грейт-Вестерн, Саут-Вестерн, Саут-Истерн, Истерн-Каунтис, Мидленд. С тех пор вспомогательные линии и ветки занимали наших капиталистов. Как они были совершенно уверены, что сделают, компании построили сначала самые нужные, а значит, самые прибыльные линии; под тем же импульсом, что рабочий выбирает высокую зарплату в предпочтение низкой. Что правительство приняло бы лучший порядок, вряд ли может быть, ибо лучший был соблюден; но что оно приняло бы худший, все свидетельства, которые у нас есть, указывают на это. В отсутствие материалов для прямой параллели мы могли бы процитировать из Индии и колоний случаи неразумного дорожного строительства. Или, как пример государственных усилий по облегчению сообщения, мы могли бы остановиться на том факте, что в то время как наши правители пожертвовали сотнями жизней и потратили несметные сокровища в поисках Северо-западного прохода, который был бы бесполезен, если бы был найден, они оставили исследование Панамского перешейка и строительство железных дорог и каналов через него частным компаниям. Но, не придавая большого значения этому косвенному свидетельству, мы удовлетворимся одним образцом государственного канала для торговли, который у нас есть дома, — Каледонским каналом. До настоящего времени (1853) эта общественная работа стоила свыше 1 100 000 фунтов стерлингов. Он открыт уже много лет, и оплачиваемые эмиссары постоянно нанимались, чтобы получать трафик для него. Результаты, как дано в его сорок седьмом ежегодном отчете, выпущенном в 1852 году, таковы: поступления за год — 7 909 фунтов стерлингов; расходы — 9 261 фунт стерлингов — убыток 1 352 фунта стерлингов. Было ли сделано такое крупное вложение с таким жалким результатом частной канальной компанией?

И если правительство — столь плохой судья относительной важности социальных требований, когда эти требования одного рода, насколько никчемным судьей оно должно быть, когда они разных родов. Если там, где можно было ожидать, что справедливая доля интеллекта приведет их к правильному решению, законодатели и их чиновники так ошибаются, как ужасно они будут ошибаться там, где никакого количества интеллекта им не хватило бы, — где они должны решать среди множества потребностей, телесных, интеллектуальных и моральных, которые не допускают прямых сравнений; и насколько катастрофическими должны быть результаты, если они осуществят свои ошибочные решения. Если кому-то нужно, чтобы это было доведено до него иллюстрацией, пусть прочитает следующий отрывок из последнего из серии писем, опубликованных некоторое время назад в «Морнинг Кроникл» о состоянии сельского хозяйства во Франции. Выразив мнение, что французское фермерство отстает от английского на столетие, автор продолжает:

«Есть две причины, в основном ответственные за это. Во-первых, как бы странно это ни казалось в стране, в которой две трети населения — земледельцы, сельское хозяйство — очень непочетное занятие. Развийте в малейшей степени умственные способности француза, и он летит в город так же верно, как стальные опилки летят к магниту. У него нет сельских вкусов, нет наслаждения сельскими привычками. Французский фермер-любитель был бы действительно зрелищем, на которое стоит посмотреть. Опять же, эта национальная тенденция прямо поощряется централизующей системой правительства — множеством чиновников и выплатой жалованья всем функционерам. Со всех частей Франции люди с большой энергией и ресурсами стремятся вверх и бросаются в мир Парижа. Там они пытаются стать великими функционерами. Через каждый департамент из восьмидесяти четырех люди с меньшей энергией и ресурсами стремятся вверх к шеф-лье — провинциальной столице. Там они пытаются стать маленькими функционерами. Идите еще ниже — имейте дело с еще меньшим масштабом — и результат будет тем же. Как департамент для Франции, так округ для департамента, и коммуна для округа. Все, у кого есть или кто думает, что у них есть голова на плечах, стремятся в города, чтобы бороться за должность. Все, кто слишком глуп для чего-либо другого или считается таковым собой или другими, остаются дома, чтобы возделывать поля, разводить скот и подрезать виноградные лозы, как их предки делали поколениями до них. Таким образом, в стране фактически не остается интеллекта. Вся энергия, знания и ресурсы земли заперты в городах. Вы покидаете один город, и во многих случаях вы не встретите образованного или культурного человека, пока не прибудете в другой — все между ними — полная интеллектуальная бесплодность». — Морнинг Кроникл. Август, 1851.

К какой цели теперь это постоянное изъятие способных людей из сельских районов? К той цели, чтобы было достаточно функционеров для достижения тех многих желаемых целей, которые французские правительства считали нужным достичь, — чтобы предоставлять развлечения, управлять шахтами, строить дороги и мосты, возводить многочисленные здания, печатать книги, поощрять изящные искусства, контролировать эту торговлю и инспектировать то производство, — чтобы делать все сто одну вещь, которую делает государство во Франции. Чтобы армия офицеров, необходимая для этого, могла содержаться, сельское хозяйство должно оставаться без офицеров. Чтобы определенные социальные удобства могли быть лучше обеспечены, главная социальная необходимость игнорируется. Сама основа национальной жизни подрывается ради получения нескольких несущественных преимуществ. Разве мы не сказали правду, что до тех пор, пока требование не удовлетворено спонтанно, оно не должно быть удовлетворено вовсе?

И здесь, действительно, мы можем признать тесное родство между фундаментальным заблуждением, вовлеченным в эти государственные вмешательства, и заблуждением, недавно разоблаченным агитацией за свободную торговлю. Эти различные созданные законом инструменты для достижения целей, которые иначе могли бы быть еще не достигнуты, все воплощают более тонкую форму протекционистской гипотезы. Та же близорукость, которая, глядя на торговлю, предписывала субсидии и ограничения, глядя на социальные дела в целом, предписывает эти умноженные администрации; и та же критика применяется одинаково ко всем ее действиям.

Ибо разве не была ошибка, которая порочила каждый закон, направленный на искусственное поддержание торговли, по существу той, на которой мы только что останавливались; а именно, это игнорирование факта, что, заставляя людей делать одну вещь, какая-то другая вещь неизбежно остается невыполненной? Государственные деятели, которые считали мудрым защищать шелка домашнего производства от французских шелков, делали это под впечатлением, что производство, таким образом обеспеченное, составляет чистую выгоду для нации. Они не задумывались о том, что люди, занятые в этом производстве, иначе производили бы что-то другое — что-то другое, что, поскольку они могли производить это без законной помощи, они могли бы более выгодно производить. Землевладельцы, которые были так обеспокоены тем, чтобы предотвратить вытеснение иностранной пшеницей их собственной пшеницы, никогда должным образом не осознавали тот факт, что если их поля не давали пшеницу так экономично, чтобы предотвратить опасаемое вытеснение, это просто доказывало, что они выращивали неподходящие культуры вместо подходящих; и так обрабатывали свою землю с относительным убытком. Во всех случаях, когда посредством ограничительных пошлин поддерживалась торговля, которая иначе не существовала бы, капитал был направлен в канал, менее продуктивный, чем какой-то другой, в который он естественно бы потек. И так, чтобы преследовать определенные патронируемые государством занятия, люди были отвлечены от более выгодных занятий.

Ясно тогда, как утверждалось выше, то же упущение проходит через все эти вмешательства; будь то в торговле или в других вещах. Нанимая людей для достижения той или иной желаемой цели, законодатели не осознавали, что они тем самым предотвращают достижение какой-то другой желаемой цели. Они привычно предполагали, что каждое предложенное благо было бы, если бы оно было обеспечено, чистым благом, вместо того чтобы быть благом, покупаемым только ценой подчинения какому-то злу, которое иначе было бы исправлено; и, совершая эту ошибку, они вредно отвлекали труд людей. Как в торговле, так и в других вещах, труд спонтанно найдет, лучше, чем любое правительство может найти для него, вещи, на которые он может лучше всего потратить себя. Правильно рассматриваемые, два предложения идентичны. Это разделение на коммерческие и некоммерческие дела совершенно поверхностно. Все действия, происходящие в обществе, подпадают под обобщение — человеческое усилие, служащее человеческому желанию. Будет ли служение осуществлено через процесс купли-продажи или каким-либо иным способом, не имеет значения, насколько это касается общего закона. Во всех случаях должно быть верно, что более сильные желания будут удовлетворены раньше более слабых; и во всех случаях должно быть верно, что получить удовлетворение для более слабых раньше, чем они естественно бы его получили, — значит отказать в удовлетворении более сильным.

К огромным положительным бедам, влекущимся чрезмерным законодательством, должны быть добавлены одинаково великие отрицательные беды — беды, которые, несмотря на их величину, едва ли вообще признаются даже дальновидными. В то время как государство делает те вещи, которые оно не должно делать, как неизбежное следствие, оно оставляет невыполненными те вещи, которые оно должно делать. Время и активность ограничены, поэтому неизбежно следует, что грехи законодателей в совершении влекут за собой грехи в упущении. Вредное вмешательство влечет за собой катастрофическое пренебрежение; и до тех пор, пока государственные деятели не вездесущи и всемогущи, должно всегда делать так. По самой природе вещей агентство, используемое для двух целей, должно выполнять обе несовершенно; отчасти потому, что, выполняя одну, оно не может выполнять другую, и отчасти потому, что его адаптация к обеим целям подразумевает неполную пригодность для любой. Как было хорошо сказано по поводу этого пункта: «Лезвие, которое предназначено как брить, так и резать, конечно, не будет брить так хорошо, как бритва, или резать так хорошо, как нож для резьбы. Академия живописи, которая также была бы банком, по всей вероятности, выставляла бы очень плохие картины и учитывала бы очень плохие векселя. Газовая компания, которая также была бы обществом детского сада, мы опасаемся, освещала бы улицы плохо и учила бы детей плохо». 34 И если учреждение берет на себя не две функции, а двадцать — если правительство, чья обязанность — защищать граждан от агрессоров, иностранных и внутренних, берет также на себя распространение христианства, управление благотворительностью, обучение детей их урокам, регулирование цен на еду, инспектирование угольных шахт, регулирование железных дорог, надзор за строительством домов, организацию тарифов на кэбы, заглядывание в вонючие ловушки людей, вакцинацию их детей, отправку эмигрантов, предписание часов труда, проверку жилых домов, проверку знаний торговых капитанов, предоставление публичных библиотек, чтение и авторизацию драм, инспектирование пассажирских судов, слежение за тем, чтобы небольшие жилища были снабжены водой, регулирование бесконечных вещей от выпусков банкира до тарифов на лодки на Серпентайне — разве не очевидно, что его первичная обязанность должна быть плохо выполнена пропорционально множественности дел, которыми оно себя занимает? Разве его время и энергия не должны быть растрачены на схемы, запросы и поправки, на дискуссии и разделения, в пренебрежение его существенным бизнесом? И разве взгляд на дебаты не делает ясным, что это факт? и что, пока парламент и публика одинаково заняты этими вредными вмешательствами, этими утопическими надеждами, одна нужная вещь остается почти невыполненной?

34 Эдинбургское обозрение, апрель 1839.

Смотрите здесь, тогда, непосредственную причину наших юридических мерзостей. Мы бросаем суть в наших усилиях поймать тени. В то время как наши очаги, клубы и таверны заполнены разговорами о вопросах хлебных законов, церковных вопросах, вопросах образования и вопросах законов о бедных — все они подняты чрезмерным законодательством — вопрос правосудия почти не получает внимания; и мы ежедневно подчиняемся тому, чтобы быть угнетенными, обманутыми, ограбленными. Это учреждение, которое должно было бы помочь человеку, который попал среди воров, передает его солиситорам, барристерам и легиону юридических офицеров; истощает его кошелек на судебные приказы, брифы, аффидевиты, повестки, сборы всех видов и расходы бесчисленные; вовлекает его в хитросплетения общих судов, судов канцлерства, исков, встречных исков и апелляций; и часто разоряет там, где должно было помочь. Тем временем созываются собрания, пишутся передовые статьи, запрашиваются голоса, формируются общества и ведется агитация, не для того, чтобы исправить эти гигантские беды, а отчасти для того, чтобы отменить вредные вмешательства наших предков, и отчасти для того, чтобы установить вмешательства наши собственные. Разве не очевидно, что это фатальное пренебрежение является результатом этой ошибочной услужливости? Предположим, что внешняя и внутренняя защита были единственными признанными функциями правящих властей. Возможно ли, что наше отправление правосудия было бы таким же коррумпированным, как сейчас? Может ли кто-нибудь поверить, что если бы парламентские выборы привычно оспаривались по вопросам правовой реформы, наша судебная система все еще была бы тем, что сэр Джон Ромилли называет ее, — «технической системой, изобретенной для создания издержек»? Кто-нибудь предполагает, что если бы эффективная защита личности и собственности была постоянным предметом предвыборных обещаний, мы все еще были бы подстерегаемы судом канцлерства, который сейчас имеет более двухсот миллионов собственности в своих когтях? — который держит иски в ожидании пятьдесят лет, пока все средства не ушли на сборы — который проглатывает в издержках два миллиона ежегодно? Осмелится ли кто-нибудь утверждать, что если бы избирательные округа всегда опрашивались на принципах правовой реформы против правового консерватизма, церковные суды продолжали бы веками жиреть на товарах вдов и сирот? Вопросы почти абсурдны. Ребенок может видеть, что при общих знаниях, которые люди имеют о юридических коррупциях, и всеобщем отвращении к юридическим зверствам, конец им был бы давно положен, если бы отправление правосудия всегда было политической темой. Если бы общественный разум не был постоянно занят, нельзя было бы допустить, чтобы человек, пренебрегающий подать ответ на иск в должном порядке, был заключен в тюрьму на пятнадцать лет за неуважение к суду, как мистер Джеймс Тейлор. Было бы невозможно, чтобы при упразднении их синекур присяжные клерки были компенсированы продолжением их непомерных доходов, не только до смерти, но и в течение семи лет после, при общей оценочной стоимости в 700 000 фунтов стерлингов. Если бы государство ограничилось своими оборонительными и судебными функциями, не только народ, но и сами законодатели агитировали бы против злоупотреблений. Сфера деятельности и возможности для отличия были бы сужены, вся мысль, индустрия и красноречие, которые члены Парламента сейчас тратят на непрактичные схемы и искусственные обиды, были бы потрачены на то, чтобы сделать правосудие чистым, верным, быстрым и дешевым. Сложные глупости нашего юридического многословия, которые непосвященные не могут понять и которые посвященные интерпретируют в разных смыслах, были бы быстро положены конец. Мы больше не слышали бы часто об Актах парламента, составленных так неумело, что требуется полдюжины исков и решений судей по ним, прежде чем даже юристы могут сказать, как они применяются. Не было бы таких глупо спроектированных мер, как Закон о ликвидации железных дорог, который, хотя и принят в 1846 году, чтобы закрыть счета пузырьковых схем мании, оставляет их все еще неурегулированными в 1854 году — который, даже имея средства на руках, удерживает выплату кредиторам, чьи требования были признаны годами ранее. Юристам больше не позволяли бы поддерживать и усложнять нынешнюю абсурдную систему прав на землю, которая, помимо судебных тяжб и убытков, которые она постоянно вызывает, снижает стоимость поместий, предотвращает быстрое применение капитала к ним, сдерживает развитие сельского хозяйства и, таким образом, препятствует улучшению крестьянства и процветанию страны. Короче говоря, коррупции, глупости и ужасы закона прекратились бы; и то, от чего люди сейчас съеживаются как от врага, они стали бы рассматривать как то, чем оно претендует быть, — другом.

Как огромно тогда отрицательное зло, которое, в дополнение к положительным бедам, перечисленным ранее, эта вмешивающаяся политика влечет за собой для нас! Как много обид несут люди, от которых они иначе были бы свободны! Кто есть тот, кто не подчинился травмам, вместо того чтобы рискнуть тяжелыми судебными издержками? Кто есть тот, кто не отказался от справедливых требований, вместо того чтобы «бросать хорошие деньги вслед за плохими»? Кто есть тот, кто не заплатил несправедливые требования, вместо того чтобы противостоять угрозе иска? Этот человек может указать на собственность, которая была отчуждена от его семьи из-за нехватки средств или мужества бороться за нее. Тот человек может назвать несколько родственников, разоренных судебным процессом. Вот юрист, который разбогател на тяжелых заработках нуждающихся и сбережениях угнетенных. Там некогда богатый торговец, который был доведен юридическими несправедливостями до работного дома или сумасшедшего дома. Плохость нашей судебной системы порочит всю нашу социальную жизнь: делает почти каждую семью беднее, чем она была бы иначе; затрудняет почти каждую деловую операцию; причиняет ежедневные тревоги каждому торговцу. И всю эту потерю собственности, времени, темперамента, комфорта люди тихо терпят из-за того, что поглощены преследованием схем, которые в конечном итоге приносят им другие беды.

Более того, положение еще хуже. Можно определенно доказать, что многие из тех зол, по поводу которых поднимается шум и для устранения которых настойчиво требуют принятия специальных парламентских актов, сами порождаются нашей позорной судебной системой. Например, хорошо известно, что ужасы, на которых наши санитарные агитаторы делают политический капитал, обнаруживаются в наибольшей степени в тех владениях, которые целое поколение находились в ведении Канцлерского суда, — они прямо прослеживаются до разорения, вызванного таким положением дел, и никогда бы не существовали, если бы не гнусная коррупция в праве. Далее, было показано, что затянувшиеся бедствия Ирландии, которые были предметом бесконечного законодательства, были в основном порождены несправедливым землевладением и сложной системой майората: системой, которая создавала такие запутанные отношения, что препятствовала продажам; которая практически сводила на нет любые улучшения; которая доводила землевладельцев до работного дома; и которая потребовала принятия Закона об обремененных имениях, чтобы разрубить эти гордиевы узлы и сделать возможной надлежащую обработку земли. Судебная небрежность также является главной причиной железнодорожных аварий. Если бы государство выполняло свою истинную функцию, предоставляя пассажирам простое средство правовой защиты при нарушении договора, когда поезда опаздывают, это сделало бы для предотвращения аварий больше, чем могут сделать самые тщательные проверки или самые хитроумные правила; ибо общеизвестно, что большинство аварий в первую очередь вызывается нерегулярностью движения. В случае с некачественным строительством домов также очевидно, что дешевое, строгое и надежное отправление правосудия сделало бы строительные акты излишними. Ибо разве человек, который возводит дом из плохих материалов, плохо собранных, и, скрывая это обоями и штукатуркой, продает его как добротное жилище, не виновен в мошенничестве? И не должен ли закон признавать это мошенничество, как он делает это в аналогичном случае с больной лошадью? И если бы средства правовой защиты были легкими, быстрыми и верными, разве строители не перестали бы нарушать закон? Так обстоит дело и в других случаях: беды, которые люди постоянно призывают государство исцелить путем надзора, сами возникают из-за невыполнения государством своей первоначальной обязанности.

Посмотрите же, как эта порочная политика усложняет сама себя. Мало того, что вмешательство законодательства не может исцелить те беды, на которые оно направлено; мало того, что оно делает многие беды хуже; мало того, что оно создает новые беды, большие, чем старые; но, делая это, оно влечет за собой для людей угнетение, грабежи и разорение, которые проистекают из отсутствия правосудия. И не только к позитивным бедам оно добавляет это огромное негативное зло, но последнее, в свою очередь, поощряя многие социальные злоупотребления, которые иначе не существовали бы, создает поводы для новых вмешательств, которые снова действуют и взаимодействуют таким же образом. И так, как всегда, «дурно начатые дела укрепляются злом».

После приведения столь фундаментальных причин для осуждения любого государственного вмешательства, за исключением того, которое всеобщий опыт доказал как абсолютно необходимое, казалось бы излишним приводить второстепенные. Если бы это потребовалось, мы могли бы, взяв за основу труд г-на Линдси «Навигация и торговое морское право», сказать многое о сложности, к которой в конечном итоге приводит этот процесс добавления регулирования к регулированию — каждое из которых вызвано предыдущими: сложности, которая из-за недопонимания, задержек и споров, которые она влечет за собой, сильно затрудняет нашу социальную жизнь. Можно было бы также добавить кое-что о возмущающих эффектах того «грубого заблуждения», как называет его г-н Гизо, — «веры в суверенную власть политического механизма» — заблуждения, которому он отчасти приписывает недавнюю революцию во Франции; и заблуждения, которое подпитывается каждым новым вмешательством. Но, пропуская это, мы хотели бы немного остановиться на национальном ослаблении, которое производит этот государственный надзор.

Восторженный филантроп, настаивающий на принятии какого-либо парламентского акта для исправления того или иного зла или обеспечения того или иного блага, считает тривиальным и надуманным возражение, что люди будут морально ущемлены, если делать что-то за них, вместо того чтобы позволить им делать это самим. Он ярко представляет себе пользу, которую надеется получить, что является вещью позитивной и легко вообразимой. Он не представляет себе рассеянного, невидимого и медленно накапливающегося эффекта, производимого на народный ум, и поэтому не верит в него; или, если признает его, считает его недостойным внимания. Если бы он только помнил, однако, что весь национальный характер постепенно формируется ежедневным действием обстоятельств, результат каждого дня которых кажется настолько незначительным, что не стоит упоминания, он бы понял, что то, что является пустяком при рассмотрении по частям, может быть грозным при рассмотрении в совокупности. Или если бы он зашел в детскую и понаблюдал, как повторяющиеся действия — каждое из них, по-видимому, неважное — создают в конце концов привычку, которая повлияет на всю будущую жизнь; ему напомнили бы, что каждое влияние, оказываемое на человеческую природу, имеет значение, и, если оно продолжается, имеет серьезное значение. Легкомысленная мать, которая ежечасно уступает просьбам: «Мама, завяжи мне фартук», «Мама, застегни мне ботинок» и тому подобное, не может быть убеждена, что каждая из этих уступок вредна; но более мудрый наблюдатель видит, что если эта политика будет проводиться долго и распространится на другие вещи, она закончится неспособностью. Учитель старой школы, который показывал своему ученику выход из каждой трудности, не осознавал, что он формирует отношение ума, сильно препятствующее успеху в жизни. Современный учитель, однако, побуждает своего ученика решать свои трудности самостоятельно; верит, что тем самым он готовит его к встрече с трудностями, в преодолении которых, когда он выйдет в мир, ему никто не поможет; и находит подтверждение этой веры в том факте, что большая часть самых успешных людей — это люди, сделавшие себя сами. Что ж, разве не очевидно, что эта связь между дисциплиной и успехом справедлива в национальном масштабе? Разве нации не состоят из людей; и разве люди не подчиняются тем же законам модификации в свои взрослые годы, как и в ранние? Разве не верно в отношении пьяницы, что каждая попойка добавляет нить к его оковам? В отношении торговца, что каждое приобретение усиливает желание приобретать? В отношении нищего, что чем больше вы ему помогаете, тем больше он хочет? В отношении занятого человека, что чем больше у него дел, тем больше он может сделать? И не следует ли из этого, что если каждый индивид подвержен этому процессу адаптации к условиям, то целая нация должна быть такой же — что в той же пропорции, в какой ее члены мало получают помощи от внешней силы, они станут самопомощными, а в той же пропорции, в какой им много помогают, они станут беспомощными? Какое безумие игнорировать эти результаты, потому что они не являются прямыми и не видны немедленно. Хотя они вырабатываются медленно, они неизбежны. Мы не можем уклониться от законов человеческого развития, так же как не можем уклониться от закона гравитации; и пока они остаются верными, эти эффекты должны происходить.

Если нас спросят, в каких конкретных направлениях проявляется эта предполагаемая беспомощность, влекущая за собой сильный государственный надзор, мы ответим, что она видна в замедлении всех социальных ростов, требующих уверенности в себе у народа, — в робости, которая боится всех трудностей, с которыми ранее не сталкивалась, — в бездумном довольстве тем, что есть. Пусть кто-нибудь, после должного наблюдения за быстрой эволюцией, происходящей в Англии, где людям сравнительно мало помогали правительства, — или, что еще лучше, после созерцания беспрецедентного прогресса Соединенных Штатов, которые населены людьми, сделавшими себя сами, и недавними потомками людей, сделавших себя сами, — пусть такой человек, скажем мы, отправится на Континент и рассмотрит относительно медленный прогресс, который там делают вещи; и еще более медленный прогресс, который они делали бы, если бы не английское предпринимательство. Пусть он отправится в Голландию и увидит, что, хотя голландцы рано проявили себя хорошими механиками и имели богатую практику в гидравлике, Амстердам оставался без надлежащего водоснабжения до тех пор, пока сейчас работы не стали выполняться английской компанией. Пусть он отправится в Берлин и там услышит, что для обеспечения этого города водоснабжением, подобным тому, которое Лондон имеет уже поколениями, проект английской фирмы собирается быть выполненным на английский капитал, под английским надзором. Пусть он отправится в Вену и узнает, что она, наряду с другими континентальными городами, освещается английской газовой компанией. Пусть он отправится на Рону, на Луару, на Дунай и обнаружит, что англичане наладили пароходство на этих реках. Пусть он наведет справки о железных дорогах в Италии, Испании, Франции, Швеции, Дании, сколько из них являются английскими проектами, сколько из них получили значительную помощь английским капиталом, сколько из них были выполнены английскими подрядчиками, сколько из них имели английских инженеров. Пусть он также обнаружит, как он это сделает, что там, где железные дороги строились правительством, как в России, энергия, настойчивость и практический талант, развитые в Англии и Соединенных Штатах, были призваны на помощь. И тогда, если этих иллюстраций прогрессивности самозависимой расы и оцепенения патерналистски управляемых рас ему недостаточно, он может прочитать последовательные тома европейских путешествий г-на Лэинга и там изучить контраст в деталях. В чем же теперь причина этого контраста? В порядке природы способность к самопомощи должна была в каждом случае быть вызвана практикой самопомощи; и, при прочих равных условиях, отсутствие этой способности должно было в каждом случае возникнуть из отсутствия спроса на нее. Разве эти два предшествующих условия и их два следствия не согласуются с фактами, представленными в Англии и Европе? Разве жители тех и других несколько столетий назад не были во многом на равных в плане предприимчивости? Разве англичане даже не отставали в своих мануфактурах, в своей колонизации, в своей торговле? Разве огромное относительное изменение, которое англичане претерпели в этом отношении, не совпало с большой относительной самозависимостью, к которой они с тех пор привыкли? И разве одно не было вызвано другим? Кто сомневается в этом, того просят назвать более вероятную причину. Кто признает это, тот должен признать, что ослабление народа постоянной государственной помощью — это не пустяковое соображение, а самое весомое соображение. Он увидит, что общая остановка национального роста — это зло, большее, чем могут компенсировать любые особые выгоды. И, действительно, когда после созерцания этого великого факта, распространения англичан по Земле, он отмечает отсутствие какого-либо параллельного достижения у континентальной расы — когда он размышляет, как это различие должно зависеть главным образом от различия в характере и как такое различие в характере было в основном произведено различием в дисциплине; он поймет, что политика, проводимая в этом вопросе, может иметь большую долю в определении окончательной судьбы нации.

Мы не питаем надежд, однако, что аргументы изменят убеждения тех, кто возлагает свои надежды на законодательство. На людей определенного склада мышления вышеприведенные доводы будут иметь вес. На людей другого склада мышления они не будут иметь никакого или почти никакого веса; и никакое накопление таких доводов не повлияет на них. Истина, которой учит опыт, имеет свои пределы. Опыт, который учит, должен быть опытом, который можно оценить; и опыт, превышающий определенную степень сложности, становится недоступным для большинства. Так обстоит дело с большинством социальных явлений. Если мы вспомним, что в течение этих двух тысяч лет и более человечество создавало правила для торговли, которые все это время душили одни отрасли и убивали другие своей добротой, и что, хотя доказательства этого постоянно были у них перед глазами, они только что обнаружили, что все это время причиняли вред, — если мы вспомним, что даже сейчас лишь небольшая их часть видит это; мы учимся тому, что постоянно повторяющийся и вечно накапливающийся опыт не сможет научить до тех пор, пока не возникнут ментальные условия, необходимые для его усвоения. Более того, когда он усваивается, это происходит очень несовершенно. Истину, которой он учит, понимают лишь наполовину даже те, кто, как предполагается, понимает ее лучше всего. Например, сэр Роберт Пиль в одной из своих последних речей, описав значительно возросшее потребление вследствие свободной торговли, продолжает говорить:

«Если, следовательно, вы можете только продолжать это потребление — если своим законодательством, под покровительством Провидения, вы можете поддерживать спрос на труд и сделать свою торговлю и мануфактуры процветающими, вы не только увеличиваете сумму человеческого счастья, но и даете земледельцам этой страны лучший шанс на тот возросший спрос, который должен способствовать их благополучию». — Таймс, 22 февраля 1850 г.

Таким образом, процветание, действительно обязанное отказу от всякого законодательства, приписывается особому виду законодательства. «Вы можете поддерживать спрос», — говорит он; «вы можете сделать торговлю и мануфактуры процветающими»; тогда как факты, которые он приводит, доказывают, что они могут сделать это, только ничего не делая. Существенная истина этого дела — что закон причинял огромный вред и что это процветание стало результатом не закона, а отсутствия закона — упускается; и его вера в законодательство в целом, которая должна была быть сильно поколеблена этим опытом, по-видимому, остается такой же сильной, как и прежде. Вот, опять же, Палата лордов, по-видимому, еще не верящая в соотношение спроса и предложения, принимающая в течение этих нескольких недель постоянный приказ —

«Чтобы перед первым чтением любого законопроекта о проведении любых работ, при строительстве которых требуется принудительное право на изъятие тридцати или более домов, населенных рабочим классом в любом приходе или месте, инициаторы были обязаны сдать в канцелярию клерка парламента заявление о количестве, описании и местоположении указанных домов, количестве (насколько это можно оценить) лиц, подлежащих выселению, и о том, предусмотрено ли в законопроекте какое-либо положение для устранения неудобств, которые могут возникнуть в результате таких выселений, и какое именно».

Если, следовательно, в сравнительно простых отношениях торговли уроки опыта остаются в течение стольких веков незамеченными и так несовершенно понимаются, когда их замечают, едва ли стоит надеяться, что там, где замешаны все социальные явления — моральные, интеллектуальные и физические, — в ближайшее время произойдет должное понимание проявленных истин. Факты еще не могут быть признаны фактами. Как алхимик приписывал свои последовательные разочарования некоторой диспропорции в ингредиентах, некоторой нечистоте или слишком высокой температуре, и никогда — тщетности своего процесса или невозможности своей цели; так и каждый провал государственных постановлений поклоняющийся закону объясняет как вызванный этим пустяковым упущением или той маленькой ошибкой: все эти упущения и ошибки, уверяет он вас, в будущем будут избегаться. Уклоняясь от фактов таким образом, залп за залпом не производит никакого эффекта.

Действительно, эта вера в правительства в некотором смысле органична; и может уменьшиться, только если ее перерасти. С тех пор как правителей считали полубогами, происходило постепенное снижение оценок людьми их власти. Этот спад все еще продолжается и ему еще предстоит пройти долгий путь. Несомненно, каждое приращение доказательств способствует этому в некоторой степени, хотя и не в той степени, которая кажется на первый взгляд. Только в той мере, в какой это изменяет характер, это производит постоянный эффект. Ибо пока ментальный тип остается прежним, устранение одной частной ошибки неизбежно сопровождается ростом других ошибок того же рода. Все суеверия умирают трудно; и мы боимся, что эта вера в правительственное всемогущество не станет исключением.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ — НА ЧТО ОНО ГОДНО?

{283}

[Впервые опубликовано в Вестминстерском обозрении за октябрь 1857 года.]

Сравнение Шекспира для невзгод —

Которая, как жаба, уродливая и ядовитая,

Носит все же драгоценный камень в голове,

могло бы подойти и как сравнение для неприятной истины. Как бы отталкивающе ни был ее вид, твердый факт, который рассеивает заветную иллюзию, вскоре оказывается содержащим зародыш более спасительного убеждения. Опыт каждого человека дает примеры, в которых мнение, долгое время отвергавшееся как кажущееся противоречащим всему доброму, но наконец принятое как неотразимое, оказывается чреватым выгодами. Так обстоит дело с самопознанием: как бы нам ни было неприятно признавать свои недостатки, мы находим, что лучше знать их и остерегаться, чем игнорировать. Так обстоит дело с переменами в вероисповедании: как бы ни пугало рассуждение, с помощью которого опровергаются суеверия, убеждения, к которым оно ведет, оказываются более здоровыми, чем те, которые они заменили. И так обстоит дело с политическим просвещением: люди в конечном итоге видят причину поблагодарить тех, кто разрушает их политические воздушные замки, какими бы ненавистными они им ни казались. Более того, не только всегда лучше верить в истину, чем в заблуждение; но и отталкивающего вида факты всегда оказываются частями чего-то гораздо лучшего, чем идеал, который они развеяли. К многочисленным иллюстрациям этого, которые можно было бы привести, мы вскоре добавим еще одну.

В Англии почти повсеместно принято убеждение, что наш метод создания и применения законов обладает всеми достоинствами. Неудачное высказывание принца Альберта о том, что «представительное правление находится на испытании», яростно отвергается: мы считаем, что испытание давно закончилось в нашу пользу по всем пунктам. Отчасти из-за невежества, отчасти из-за предвзятости образования, отчасти из-за того патриотизма, который заставляет людей каждой нации гордиться своими собственными институтами, мы питаем несомненную веру в полное превосходство нашей формы политической организации. Тем не менее, недружелюбные критики могут указать на пороки, которые явно являются неотъемлемыми. И если верить защитникам деспотизма, эти пороки фатальны для его эффективности.

Теперь, вместо того чтобы отрицать или закрывать глаза на эти утверждения, было бы мудрее откровенно спросить, верны ли они; и если верны, что они подразумевают. Если, как большинство из нас так уверены, управление представителями лучше любого другого, мы можем позволить себе терпеливо выслушать все неблагоприятные замечания: полагая, что они либо недействительны, либо, если действительны, не направлены по существу против его достоинств. Если наша политическая система хорошо обоснована, эта критическая проверка послужит лишь тому, чтобы проявить ее ценность яснее, чем когда-либо; и дать нам более высокие представления о ее природе, ее значении, ее цели. Давайте же, отбросив на время все предубеждения и заняв совершенно антагонистическую точку зрения, изложим без смягчения ее многочисленные недостатки, пороки и абсурды.

Разве не очевидно, что правящий орган, состоящий из многих индивидов, которые различаются по характеру, образованию и целям, которые принадлежат к классам, имеющим антагонистические идеи и чувства, и которые по отдельности подвержены особым мнениям округов, делегирующих их, должен быть громоздким аппаратом для управления общественными делами? Когда мы создаем машину, мы заботимся о том, чтобы ее частей было как можно меньше; чтобы они были адаптированы к своим соответствующим целям; чтобы они были должным образом соединены друг с другом; и чтобы они работали плавно для достижения своей общей цели. Наша политическая машина, однако, построена на прямо противоположных принципах. Ее частей чрезвычайно много: умноженных, действительно, сверх всякой меры. Они не выбираются по отдельности как специально квалифицированные для конкретных функций. Не заботятся о том, чтобы они хорошо подходили друг к другу: напротив, наши договоренности таковы, что они наверняка не подойдут. И то, что, как следствие, они не действуют и не могут действовать в гармонии, является фактом, еженощно демонстрируемым всему миру. По правде говоря, если бы задача состояла в том, чтобы найти приспособление для медленного и неуклюжего ведения дел, она вряд ли могла бы быть решена лучше. Огромная помеха возникает из-за простого множества частей; еще большая огромная помеха возникает из-за их несоответствия; еще одна огромная помеха возникает из-за частоты, с которой они меняются; в то время как самая большая помеха из всех возникает из-за отсутствия подчинения частей их функциям — из того факта, что личное благополучие законодателя не связано с эффективным выполнением его политического долга.

Эти дефекты присущи самой природе наших институтов; и они не могут не привести к катастрофическому бесхозяйственности. Если нужны доказательства, их можно предоставить в изобилии, как из текущей истории нашего центрального представительного правления, так и из истории местных, государственных и частных. Давайте, прежде чем перейти к созерцанию этих зол, проявляющихся в большом масштабе в нашем законодательном органе, взглянем на некоторые из них в их более простых и малых проявлениях.

Мы не будем останавливаться на сравнительной неэффективности делегированного управления в торговых делах. Ненадежность директорского управления можно было бы заново проиллюстрировать недавними катастрофами акционерных банков: безрассудство и нечестность правителей, чьи интересы не совпадают с интересами предприятия, которое они контролируют, в этих случаях проявляются особенно ярко. Или мы могли бы распространиться на ту же истину, как она проявляется в действиях железнодорожных советов: приводя в пример злоупотребления, доказанные против их членов; небрежность, которая допустила мошенничества Робсона и Редпата; опрометчивость, настойчиво проявляемую при создании невыгодных веток и расширений. Но факты такого рода достаточно знакомы.

Перейдем же к менее известным примерам. Механические институты дадут нам первый. Теория их достаточно правдоподобна. Ремесленники, нуждающиеся в знаниях, и доброжелательные люди среднего класса, желающие помочь им в этом, составляют сырой материал. Объединяя свои средства, они предлагают получить литературные и другие преимущества, которые иначе были бы вне их досягаемости. И делается вывод, что, поскольку все заинтересованы в достижении предложенных целей, а управляющий орган выбирается из их числа, результаты не могут не быть такими, как предполагалось. В большинстве случаев, однако, результаты совсем иные. Безразличие, глупость, партийный дух и религиозные разногласия почти всегда мешают усилиям инициаторов. Считается хорошей политикой выбрать в качестве президента какую-нибудь местную знаменитость; вероятно, не отличающуюся мудростью, но чье пожертвование или престиж более чем перевешивают его недостаток в этом отношении. Вице-президенты выбираются с той же целью: священник или двое; несколько соседних сквайров, если их можно заполучить; бывший мэр; несколько олдерменов; полдюжины фабрикантов и богатых торговцев; и разношерстное дополнение. В то время как комитет, в основном избранный скорее из-за своего положения или популярности, чем из-за интеллекта или пригодности для сотрудничества, демонстрирует схожие несоответствия. Причины разногласий возникают быстро. Книга, очень желаемая массой членов, попадает под запрет, потому что заказ ее оскорбил бы клерикальную партию в институте. Уважение к предрассудкам определенных магистратов и сквайров, которые фигурируют среди вице-президентов, запрещает приглашение в остальном желательного и популярного лектора, чьи политические и религиозные взгляды несколько экстремальны. Выбор газет и журналов для читального зала — плодотворный источник споров. Если кто-то, думая, что это было бы большим благом для тех, для кого был основан институт, предложит открыть читальный зал по воскресеньям, возникает яростная борьба; заканчивающаяся, возможно, выходом из состава некоторых из побежденной партии. Вопрос о развлечениях, опять же, дает повод для раздора. Должен ли институт существовать исключительно для обучения, или он должен добавить удовлетворение? Вопрос о прохладительных напитках также склонен подниматься и добавляться к другим причинам разногласий. Короче говоря, глупость, предрассудки, партийный дух и склоки таковы, что в конечном итоге отгоняют в отвращении тех, кто должен был быть администраторами; и оставляют контроль в руках клики, которая следует каким-то скучным средним курсом, не удовлетворяя никого. Вместо того процветания, которое, вероятно, было бы достигнуто под руководством одного хорошего делового человека, чье благополучие было связано с его успехом, институт теряет свой престиж и чахнет: почти полностью перестает быть тем, что предполагалось — механическим институтом; и становится немногим больше, чем гостиной среднего класса, поддерживаемой не столько постоянным приверженностью своих членов, сколько постоянным добавлением новых вместо старых, постоянно отпадающих. Тем временем цель, первоначально предложенная, выполняется, насколько она вообще выполняется, частным предпринимательством. Дешевые газеты и дешевые периодические издания, предоставляемые издателями, имеющими в виду карманы и вкусы рабочего класса; кофейни и пенсовые читальные залы, созданные людьми, чья цель — прибыль; являются инструментами большей части той культуры, которая происходит.

В институтах более высокого класса того же порядка — в литературных обществах, философских обществах и т. д. — обычно проявляется такая же неэффективность представительного правления. Вслед за энергией раннего энтузиазма быстро приходят классовые и сектантские различия, окончательное верховенство партии, плохое управление, апатия. Подписчики жалуются, что не могут получить то, что хотят; и один за другим переходят в частные книжные клубы или к Мьюди.

Переходя от неполитических к политическим институтам, мы могли бы, если бы у нас было место, привести иллюстрации из действий старых органов по закону о бедных или из действий современных советов опекунов; но, опуская эти и другие подобные, мы, среди местных правительств, ограничимся реформированными муниципальными корпорациями.

Если, упуская из виду все другие доказательства и забывая, что это недавно организованные органы, в которые коррупция едва ли успела проникнуть, мы судили бы об этих муниципальных корпорациях по городским улучшениям, которые они осуществили, мы могли бы признать их успешными. Но, даже не настаивая на том факте, что такие улучшения в большей степени обязаны устранению препятствий и тому же прогрессивному духу, который установил железные дороги и телеграфы, чем позитивным добродетелям этих гражданских правительств; следует отметить, что выполнение многочисленных общественных работ отнюдь не является адекватным тестом. С правом сбора средств, ограниченным только восстанием налогоплательщиков, легко в процветающих, растущих городах демонстрировать эффективность. Правильные вопросы, которые следует задать: заканчиваются ли муниципальные выборы выбором самых подходящих людей, которых можно найти? Выполняет ли результирующий административный орган хорошо и экономично работу, которая на него возлагается? И проявляет ли он здравое суждение, воздерживаясь от ненужной или ненадлежащей работы? На эти вопросы ответы отнюдь не удовлетворительны.

Городские советы не отличаются ни интеллектом, ни высоким характером. Есть компетентные судьи, которые считают, что в среднем их члены уступают членам старых корпораций, которые они заменили. Как знает весь мир, выборы вращаются главным образом вокруг политических мнений. Первый вопрос относительно любого кандидата — не обладает ли он большими знаниями, суждением или деловой хваткой — не обладает ли он какой-либо особой способностью для выполнения возложенной на него обязанности; а является ли он вигом или тори. Даже предполагая, что его политика безупречна, его выдвижение все равно зависит не столько от его доказанной честности или способности, сколько гораздо больше от его дружеских отношений с доминирующей кликой. Ряд городских магнатов, обычно встречающихся, вероятно, в главном отеле и удерживаемых там вместе столько же братством застолья, сколько и братством мнений, обсуждают достоинства всех, чьи имена на виду у публики, и решают, какие из них наиболее подходящие. Этот джин-с-водой кокус практически определяет выбор кандидатов; и, как следствие, выборы. Те, кто поддастся лидерству — те, кто сольет свои частные мнения с политикой своей партии, конечно, имеют предпочтение. Люди, слишком независимые для этого — слишком дальновидные, чтобы присоединиться к шибболету часа, или слишком утонченные, чтобы смешиваться с «веселыми добрыми парнями», которые таким образом правят городом, откладываются в сторону; несмотря на то, что они, превыше всех остальных, подходят для должности. Отчасти из-за этого закулисного влияния, а отчасти из-за последующего отвращения, которое заставляет их отказываться баллотироваться, если их попросят, лучшие люди, как правило, не входят в управляющий орган. Общеизвестно, что в Лондоне самые уважаемые торговцы не хотят иметь ничего общего с местным правительством. А в Нью-Йорке «усилия его лучших граждан все еще истощаются в частном накоплении, в то время как обязанности управления оставлены в других руках». Нельзя тогда утверждать, что в городском управлении представительная система преуспевает в выдвижении самых способных и самых почетных людей наверх.

Эффективное и экономичное выполнение обязанностей, конечно, затрудняется этой неполноценностью выбранных депутатов; и оно еще больше затрудняется постоянным действием партийных и личных мотивов. Не знает ли он хорошо, как обращаться с уровнем, а голосовал ли он за популярного кандидата на последних парламентских выборах — вот вопрос, от которого может, а иногда и зависит выбор городского инспектора; и если канализация плохо проложена, это естественное следствие. Когда, после того как было решено построить новое общественное здание, объявляется конкурс на проекты; и когда проекты, якобы анонимные, но на самом деле идентифицируемые, были присланы; Т. Сквер, эсквайр, у которого есть влиятельный родственник в корпорации, обеспечивает себе успех и не разочаровывается: хотя его планы не те, которые выбрал бы любой из судей, если бы предполагаемое здание было его собственным. Браун, который много лет был в городском совете и является одним из доминирующей клики, имеет сына, который врач; и когда, в соответствии с Актом парламента, должен быть назначен санитарный инспектор, Браун в частном порядке агитирует своих коллег-советников и преуспевает в убеждении их избрать своего сына; хотя его сын отнюдь не самый подходящий человек, которого может предоставить место. Аналогично с выбором торговцев для выполнения работ для города. Общественные часы, которые часто выходят из строя, и ватерклозеты Совета здравоохранения, которые вызывают отвращение у тех, у кого они есть (мы констатируем факты), достаточно свидетельствуют о том, что глупость, фаворитизм или какое-то зловещее влияние всегда вызывают бесхозяйственность. Выбор неполноценных представителей, а ими — неполноценных служащих, в сочетании с личным интересом и разделенной ответственностью, неизбежно препятствуют тому, чтобы выполнение обязанностей было удовлетворительным.

Более того, расточительность, которая сейчас становится печально известным пороком муниципальных органов, значительно увеличивается практикой взятия на себя дел, которые они не должны брать на себя; и стимул делать это во многих случаях прослеживается до представительного происхождения органа. Система соглашений с землевладельцами о муниципальных налогах приводит низший класс арендаторов к ошибочному убеждению, что городские бремена в какой-либо степени не ложатся на них; и поэтому они одобряют расходы, которые, по-видимому, дают им бесплатные преимущества, в то время как это создает занятость. Поскольку они составляют массу избирателей, расточительность становится популярной политикой; и охотники за популярностью соревнуются друг с другом в выдвижении новых и дорогих проектов. Вот советник, который, имея опасения по поводу своих следующих выборов, предлагает обширную схему общественных садов — схему, которой многие, кто не одобряет, не противодействуют, потому что они тоже помнят о следующих выборах. Есть другой советник, который держит магазин и который поднимает и агитирует вопрос о банях и прачечных; очень хорошо зная, что его торговля вряд ли пострадает от такого курса. И так в других случаях: малый прямой интерес, который каждый член корпорации имеет в экономичном управлении, противопоставляется столь многим косвенным интересам других видов, что он вряд ли будет хорошим хранителем общественного кошелька.

Таким образом, ни в отношении выбранных депутатов, ни в отношении эффективного выполнения ими своей работы, ни в отношении избежания неподходящей работы правительства наших городов нельзя считать удовлетворительными. И если в этих недавно сформированных органах дефекты столь заметны, то еще более заметны они там, где у них было время вырасти до своей полной величины: свидетель тому случай Нью-Йорка. Согласно корреспонденту Таймс в этом городе, жители Нью-Йорка платят «более полутора миллионов фунтов стерлингов, за что они имеют плохо вымощенные улицы, полицию, отнюдь не такую эффективную, какой она должна быть, хотя и гораздо лучшую, чем раньше, наибольшее количество грязи к северу от Италии, самую бедную систему кэбов в любой метрополии в мире и только незащищенные деревянные пирсы для разгрузки товаров».

А теперь, взглянув на общие аспекты вопроса в этих малых случаях, давайте возьмем главный случай нашего центрального правительства; и в связи с ним продолжим расследование более пристально. Здесь неотъемлемые недостатки представительной системы проявляются гораздо яснее. Большее множество правителей влечет за собой большую громоздкость, большую путаницу, большую задержку. Различия в классе, в целях, в предрассудках как больше по числу, так и шире по степени; и отсюда возникают разногласия, еще более умноженные. Прямой эффект, который каждый законодатель, вероятно, испытает от действия любой конкретной меры, обычно очень мал и отдален; в то время как косвенные влияния, которые склоняют его, в этом, превыше всех других случаев, многочисленны и сильны: откуда следует заметная тенденция пренебрегать общественным благополучием ради личной выгоды. Но давайте начнем с самого начала — с избирателей.

Представительная теория предполагает, что если ряд граждан, глубоко заинтересованных, как они все, в хорошем управлении, наделены политической властью, они выберут самых мудрых и лучших людей в качестве правителей. Видя, как сильно они страдают от плохого управления общественными делами, считается самоочевидным, что у них должно быть желание выбрать надлежащих представителей; и принимается как должное, что средний здравый смысл дает способность выбрать надлежащих представителей. Как опыт подтверждает эти предположения? Разве он не отрицает их в значительной степени?

Несколько значительных классов избирателей имеют мало или совсем не имеют желания в этом вопросе. Немало тех, кто в списках, кичатся тем, что не принимают участия в политике, — претендуют на заслугу в том, что имеют смысл не вмешиваться в дела, которые, по их словам, их не касаются. Есть много других, чей интерес к выбору члена парламента настолько мал, что они не считают нужным голосовать. Значительная доля, особенно лавочники, также настолько мало заботятся о результате, что их голоса определяются их желанием угодить своим главным покровителям или избежать их оскорбления. В умах еще более крупного класса небольшие суммы денег или даже неограниченные запасы пива перевешивают любые желания, которые у них есть, использовать свои политические полномочия независимо. Те, кто адекватно признает важность честного использования своих суждений при выборе законодателей и кто подает добросовестные голоса, составляют лишь меньшинство; и выборы обычно зависят меньше от их воли, чем от нелегитимных влияний, которые склоняют остальных. Здесь, следовательно, теория терпит неудачу.

Затем, опять же, что касается интеллекта. Даже предполагая, что масса избирателей имеет достаточно решительное желание выбрать лучших правителей, какие доказательства у нас есть их способности? Является ли выбор самого мудрого человека среди них задачей, находящейся в пределах их возможностей? Пусть кто-нибудь послушает разговор за рыночным столом фермера, а затем ответит, сколько он находит той мудрости, которая требуется, чтобы разглядеть мудрость в других. Или пусть он прочитает популистские речи, произнесенные с трибун с целью угодить избирателям, а затем оценит проницательность тех, кому предстоит быть таким образом ублаженными. Даже среди высшего порядка избирателей он встретит грубое политическое невежество — с представлениями о том, что акты парламента могут делать все, что, как считается, хорошо бы им делать; что стоимость золота может быть установлена законом; что бедствие может быть излечено законами о бедных; и так далее. Если он спустится на ступеньку ниже, он найдет в еще распространенных идеях о том, что машины вредны для рабочего класса и что расточительность «полезна для торговли», признаки еще меньшего понимания. И в низшем и более крупном классе, сформированном теми, кто думает, что их личный интерес в хорошем управлении не стоит хлопот голосования, или перевешивается потерей клиента, или имеет меньшую ценность, чем взятка, он увидит почти безнадежную глупость. Не доходя до крайностей г-на Карлейля и не определяя народ как «двадцать семь миллионов, в основном дураков», он признает, что они лишь скудно одарены мудростью.

Что они должны преуспеть в выборе самых подходящих правителей, было бы странно; и что они не преуспевают, очевидно. Даже если судить по самым здравым тестам, их выбор абсурден, как мы вскоре увидим.

Самоочевидная истина заключается в том, что мы можем наиболее безопасно доверять тем, чьи интересы идентичны нашим собственным; и что очень опасно доверять тем, чьи интересы антагонистичны нашим собственным. Все юридические гарантии, которые мы берем в наших сделках друг с другом, являются признанием этой истины. Мы не удовлетворены заверениями. Если положение другого таково, что он должен быть подвержен мотивам, противоречащим обещаниям, которые он дает, мы заботимся, вводя искусственный мотив (страх перед юридическими наказаниями), сделать его интересом выполнение этих обещаний. Вплоть до требования квитанции, наши ежедневные деловые привычки свидетельствуют о том, что вследствие преобладающего эгоизма крайне неосмотрительно ожидать, что люди будут рассматривать требования других наравне со своими собственными: вопреки всем заверениям в доброй вере. Теперь можно было бы подумать, что даже толика смысла, которой обладает большинство избирателей, привела бы их к признанию этого факта при выборе своих представителей. Но они проявляют полное пренебрежение к нему. В то время как теория нашей Конституции, в соответствии с этим же фактом, предполагает, что три подразделения, составляющие Законодательный орган, будут по отдельности преследовать каждое свои цели — в то время как наша история показывает, что Монарх, Лорды и Общины все это время более или менее заметно делали это; наши избиратели проявляют своими голосами веру в то, что их интересы будут так же хорошо соблюдаться членами титулованного класса, как и членами их собственного класса. Хотя в своей решительной оппозиции Биллю о реформе аристократия показала, насколько они были алчны не только до своей легитимной власти, но и до своей нелегитимной власти — хотя принятием и упорным поддержанием Хлебных законов они доказали, насколько мало народное благополучие весило на весах против их собственной прибыли — хотя они всегда проявляли бдительную ревность даже к своим малейшим привилегиям, будь то справедливые или несправедливые (как свидетельствует недавняя жалоба в Палате лордов, что Акт о торговом мореплавании призывает лордов поместий показать свои титулы, прежде чем они смогут претендовать на обломки, выброшенные на берега их поместий, что до этого они всегда делали по праву давности) — хотя они привычно преследовали ту корыстную политику, которую люди в таком положении были уверены преследовать; тем не менее избиратели решили, что члены аристократии могут подобающе быть выбраны представителями народа. Наша нынешняя Палата общин содержит 98 ирландских пэров и сыновей английских пэров; 66 кровных родственников пэров; и 67 связей пэров по браку: всего 231 член, чьи интересы или симпатии, или и то и другое, связаны с знатью, а не с простонародьем. Мы вполне готовы услышать, как доктрина, подразумеваемая в этой критике, осуждается политиками «розовой воды» как узкая и предвзятая. Таким мы просто отвечаем, что они и их друзья полностью признают эту доктрину, когда им это удобно. Почему они хотят предотвратить преобладание городских избирателей над окружными; если они не верят, что каждое подразделение сообщества будет заботиться о своем собственном благополучии? Или какой может быть довод для предложения лорда Джона Рассела представлять меньшинства, если не довод о том, что те, у кого есть возможность, принесут в жертву интересы других своим собственным? Или как мы объясним беспокойство высшего класса держать в узде растущую власть низшего класса, кроме как их осознанием того, что добросовестные представители низшего класса были бы менее внимательны к их привилегиям, чем они сами? Если есть какой-либо смысл в теории Конституции, то, в то время как члены Палаты пэров должны принадлежать к пэрству, члены Палаты общин должны принадлежать к простонародью. Либо конституционная теория — это чистая бессмыслица, либо выбор лордов в качестве представителей народа доказывает глупость избирателей.

Но эта глупость отнюдь не заканчивается здесь: она приводит к другим результатам, столь же абсурдным. Что мы подумали бы о человеке, дающем своим слугам равную с ним власть над делами своего домашнего хозяйства? Предположим, акционеры железнодорожной компании избрали бы членами своего совета директоров секретаря, инженера, суперинтенданта, менеджера по движению и других подобных. Разве мы не были бы удивлены их глупостью? Разве мы не пророчили бы, что личная выгода чиновников часто перевешивала бы благополучие компании? Тем не менее, наши парламентские избиратели совершают ошибку точно такого же рода. Ибо кто такие военные и морские офицеры, как не слуги нации; стоящие к ней в отношении, подобном тому, в котором офицеры железнодорожной компании стоят к компании? Разве они не выполняют общественную работу? разве они не получают общественную плату? И разве их интересы не отличаются от интересов публики, как интересы наемного работника от интересов работодателя? Неуместность допуска исполнительных агентов государства в Законодательный орган снова и снова бросалась в глаза; и в малых случаях предотвращалась различными Актами парламента. Перечисляя тех, кто дисквалифицирован для Палаты общин, Блэкстон говорит —

«Никакие лица, занимающиеся управлением любыми пошлинами или налогами, созданными после 1692 года, за исключением комиссаров казначейства, ни какие-либо из следующих офицеров, а именно: комиссары по призам, транспортам, больным и раненым, винным лицензиям, флоту и провианту; секретари или получатели призов; контролеры армейских счетов; агенты полков; губернаторы плантаций и их заместители; офицеры Менорки или Гибралтара; офицеры акциза и таможни; клерки и заместители в различных офисах казначейства, казначейства, флота, провианта, адмиралтейства, оплаты армии и флота, государственные секретари, соли, марок, апелляций, винных лицензий, наемных экипажей, разносчиков и коробейников, ни какие-либо лица, занимающие любую новую должность при короне, созданную после 1705 года, не могут быть избраны или заседать в качестве членов».

В который список морские и военные офицеры, несомненно, были бы включены, если бы они не всегда были слишком мощным органом и слишком тесно идентифицированными с доминирующими классами. Вопиющей, однако, как и является неразумность назначения государственных служащих для создания законов; и ясно, как эта неразумность признается в вышеуказанных исключениях, время от времени принимаемых; народ в целом кажется совершенно забывчивым об этом. На последних всеобщих выборах они вернули 9 морских офицеров, 46 военных офицеров и 51 отставного военного офицера, которые в силу образования, дружбы и esprit de corps придерживаются тех же взглядов, что и их активные товарищи — всего 106: не включая 64 офицеров милиции и йоменри, чьи симпатии и амбиции в значительной степени те же. Если кто-то думает, что это большое вливание официализма не имеет значения, пусть посмотрит в списки голосования. Пусть он наведет справки, сколько это имело общего с поддержанием системы покупки должностей. Пусть он спросит, не были ли почти непреодолимые препятствия для продвижения рядового солдата усилены этим. Пусть он увидит, какую долю это имело в поддержании тех изношенных практик, форм и неправильных устройств, которые повлекли за собой катастрофы нашей недавней войны. Пусть он рассмотрит, не способствовало ли этому замалчивание Крымского расследования и обеление преступников. И все же, хотя обильный опыт таким образом подтверждает то, что здравый смысл предсказал бы заранее; и хотя, несмотря на недавние катастрофы, разоблачения и общественный крик о реформе армии, влияние военной касты настолько велико, что реформа была отложена; наши избиратели достаточно глупы, чтобы посылать в парламент столько военных офицеров, сколько и прежде!

Даже сейчас мы не достигли конца этих неблагоразумных назначений. Общий принцип, на котором мы настаивали и который признается толкователями конституции, когда они учат, что законодательная и исполнительная ветви власти должны быть разделены — этот общий принцип по-прежнему нарушается, хотя и не столь буквально. Ибо, хотя юристы не получают государственного жалованья и номинально не являются государственными служащими, на практике они входят в состав исполнительного аппарата. Они составляют важную часть механизма отправления правосудия. Благодаря работе этого механизма они извлекают свою прибыль; и их благополучие зависит от того, чтобы он работал так, чтобы приносить им доход, а не так, чтобы отправлять правосудие. Точно так же, как у военных офицеров есть интересы, отличные от эффективности армии и зачастую ей противоречащие, так и у барристеров и солиситоров есть интересы, отличные от дешевого и быстрого исполнения закона и зачастую ему противоречащие. И то, что они привычно поддаются этим противоречащим интересам, общеизвестно. Эта предвзятость настолько сильна, что иногда даже лишает способности видеть что-либо с иной, нежели профессиональная, точки зрения. Мы сами слышали, как юрист разглагольствовал о вреде, который Закон о судах графств нанес профессии, и ожидал, что его слушатели, не являющиеся юристами, присоединятся к нему в осуждении этого закона! И если, как известно всему миру, юридическая совесть не отличается особой щепетильностью, разумно ли поручать юристам составлять законы, в исполнении которых они будут участвовать и исполнение которых должно влиять на их личные доходы? Следует ли доверять барристерам, которые постоянно берут гонорары за работу, которую не выполняют, и адвокатам, чьи счета так часто бывают непомерно высокими, что для их проверки было создано специальное ведомство — следует ли доверять им, из всех прочих, в положении, которое стало бы испытанием даже для самых бескорыстных? Тем не менее, города и графства Англии избрали в нынешнюю Палату общин 98 юристов — около 60 из них практикуют, а остальные находятся в отставке, но, несомненно, сохраняют те классовые взгляды, которые приобрели за время своей профессиональной карьеры.

Эта критика поведения избирателей не обязательно обязывает нас утверждать, что никто из официальных и аристократических классов не должен быть избран. Хотя было бы безопаснее в этих важных случаях следовать общему принципу, который, как показано выше, сам Парламент признал и закрепил в неважных случаях, мы не готовы сказать, что при наличии веских оснований нельзя делать исключения. Все, к чему мы стремимся, — это показать вопиющую неразумность выбора столь значительной доли представителей из классов, имеющих интересы, отличные от интересов широкой общественности. То, что в дополнение к более чем трети, взятой из господствующего класса, который уже занимает одну палату Легислатуры, Палата общин должна содержать почти еще одну треть, взятую из военно-морских, военных и юридических классов, чья политика, подобно политике господствующего класса, заключается в сохранении существующего положения вещей, мы считаем решающим доказательством избирательного неблагоразумия. То, что из 654 членов, из которых сейчас состоит Народная палата, лишь 250 являются, с классовой точки зрения, подходящими или сносно подходящими (ибо мы включаем значительное число тех, кто более или менее возражает), свидетельствует о чем угодно, только не о здравом смысле народа. То, что в собрание, созданное для защиты их интересов, простолюдины Англии послали одну треть, чьи интересы совпадают с их собственными, и две трети, чьи интересы расходятся с их собственными, доказывает едва ли не невероятный недостаток мудрости и кажется неловким фактом для теории представительного правления.

Если интеллект массы таким образом недостаточен даже для того, чтобы выбрать людей, которые по положению и роду занятий являются подходящими представителями, то тем более он недостаточен для того, чтобы выбрать людей, наиболее подходящих по характеру и способностям. Увидеть, кто будет подвержен предвзятости личной выгоды, — дело очень простое; увидеть, кто является мудрейшим, — дело очень трудное; и те, кто не преуспел в первом, неизбежно потерпят неудачу в последнем. Чем выше мудрость, тем более непостижимой она становится для невежества. Очевидный факт, что популярный человек или писатель — это всегда тот, кто лишь немного опережает массу и, следовательно, понятен ей: никогда не тот, кто далеко впереди нее и вне поля ее зрения. Оценка другого подразумевает некоторую общность мысли. «Только достойный человек может распознать достоинство в людях... Достойнейший, если бы он апеллировал к всеобщему избирательному праву, имел бы мало шансов... Увы! Иисус Христос, спрашивая иудеев, чего он заслуживает — разве ответом была не смерть на виселице!» И хотя люди в наши дни не побивают пророка камнями, они, во всяком случае, игнорируют его. Как говорит г-н Карлейль в своей яростной манере —

«Если из десяти человек девять распознаются как дураки, что является обычным расчетом, как... во имя чуда, вы когда-нибудь заставите избирательную урну выжать из вас мудрость из голосов этих десяти человек? ... Я говорю вам, миллион болванов, авторитетно вглядывающихся в одного человека, которого вы называете гением или благородным разумом, не сделают ничего, кроме бессмыслицы из него и его качеств, и его добродетелей и недостатков, если они будут смотреть до скончания времен».

Таким образом, даже если бы избиратели согласились выбрать человека, доказанного общими свидетельствами как наиболее дальновидного, и воздержались от проверки его совпадением его взглядов с их собственными, у них было бы мало шансов попасть в лучшего. Но судя о нем так, как они это делают, спрашивая его, считает ли он ту или иную грубость, которую считают они, очевидно, что они остановятся на том, кто далек от лучшего. Их депутат будет поистине представительным; представительным, то есть, средней глупости.

А теперь давайте посмотрим на собрание представителей, выбранных таким образом. Мы уже отметили неподходящий состав этого собрания в отношении интересов его членов; и мы только что увидели, что сама теория представительного правления подразумевает относительно их интеллекта. Давайте теперь, однако, рассмотрим их более внимательно по этому последнему пункту.

И во-первых, какая работа, которую они берут на себя? Заметьте, мы не говорим о работе, которую они должны делать, а о работе, которую они предлагают делать и пытаются делать. Это включает в себя регулирование почти всех действий, происходящих в обществе. Помимо разработки мер по предотвращению агрессии граждан друг против друга и обеспечению каждому спокойного владения своим собственным; и помимо принятия на себя дальнейшей функции, также необходимой в нынешнем состоянии человечества, защиты нации в целом от захватчиков; они без колебаний берут на себя заботу о бесчисленных потребностях, исцеление бесчисленных недугов, надзор за бесчисленными делами. Из множества верований, которые люди придерживались относительно Бога, Творения, Будущего и т. д., они берут на себя смелость решать, какие из них истинны; и уполномочивают армию священников постоянно повторять их народу. Бедствия, возникающие из-за непредусмотрительности, они берут на себя устранение: они устанавливают минимум, который каждый налогоплательщик должен отдавать на благотворительность, и то, как должны распределяться доходы. Полагая, что эмиграция естественным образом не будет идти достаточно быстро, они предоставляют средства для вывоза части рабочего класса в колонии. Уверенные, что социальные потребности не вызовут достаточно быстрого распространения знаний, и уверенные, что они знают, какие знания наиболее необходимы, они используют государственные деньги для строительства школ и оплаты учителей; они печатают и публикуют государственные школьные учебники; они нанимают инспекторов, чтобы следить за тем, чтобы их стандарт образования соблюдался. Играя роль врача, они настаивают на том, чтобы каждый использовал их специфическое средство и избегал опасности оспы, подвергаясь прививке коровьей оспой. Играя роль моралиста, они решают, какие драмы пригодны для исполнения, а какие нет. Играя роль художника, они побуждают к созданию школ рисования, предоставляют учителей и модели; и в Мальборо-хаусе постановляют, что следует считать хорошим вкусом, а что плохим. Через своих наместников, городские корпорации, они предоставляют приспособления для мытья кожи и одежды людей; они в некоторых случаях производят газ и прокладывают водопроводные трубы; они прокладывают канализацию и покрывают выгребные ямы; они создают публичные библиотеки и устраивают общественные сады. Более того, они определяют, как должны строиться дома и что является безопасной конструкцией для корабля; они принимают меры для безопасности железнодорожных путешествий; они устанавливают час, после которого питейные заведения не могут быть открыты; они регулируют цены, взимаемые транспортными средствами, курсирующими по улицам Лондона; они инспектируют ночлежки; они устраивают кладбища; они устанавливают часы работы фабричных рабочих. Если какой-то социальный процесс, по их мнению, идет недостаточно быстро, они стимулируют его; там, где рост идет не в том направлении, которое они считают наиболее желательным, они изменяют его; и так они стремятся реализовать некий неопределенный идеальный идеал общества.

Такова задача, которую они берут на себя, каковы же, спросим мы, квалификации для ее выполнения? Предполагая, что возможно достичь всего этого, какими должны быть знания и способности тех, кто должен этого достичь? Чтобы успешно предписывать обществу, необходимо знать структуру общества — принципы, на которых оно организовано — естественные законы его прогресса. Если нет истинного понимания того, что составляет социальное развитие, неизбежно будут допущены серьезные ошибки при сдерживании одних изменений и поощрении других. Если есть недостаток понимания взаимной зависимости многих функций, которые в совокупности составляют национальную жизнь, непредвиденные бедствия возникнут из-за того, что не будет замечено, как вмешательство в одну повлияет на остальные. То есть, должно быть должное знакомство с социальной наукой — наукой, включающей все остальные; наукой, стоящей выше всех остальных по сложности.

А теперь, насколько наши законодатели обладают этой квалификацией? Демонстрируют ли они ее в какой-либо умеренной степени? Делают ли они хотя бы отдаленное приближение к ней? То, что многие из них являются очень хорошими классическими учеными, не вызывает сомнений: немало из них написали первоклассные латинские стихи и могут наслаждаться греческой пьесой; но нет никакой очевидной связи между памятью, хорошо заполненной словами, произнесенными две тысячи лет назад, и пониманием, дисциплинированным для работы с современным обществом. То, что, изучая языки прошлого, они выучили часть его истории, верно; но, учитывая, что эта история в основном является повествованием о битвах, заговорах, переговорах и предательствах, она не проливает много света на социальную философию — даже самые простые принципы политической экономии никогда не были извлечены из нее. Мы также не сомневаемся, что умеренный процент членов Парламента являются неплохими математиками; и что математическая дисциплина ценна. Однако, поскольку политические проблемы не поддаются математическому анализу, их занятия в этом направлении не могут сильно помочь им в законодательстве. Большому числу военных офицеров, которые заседают в качестве представителей, мы ни на минуту не стали бы отрицать компетентное знание фортификации, стратегии, полковой дисциплины; но мы не видим, чтобы они проливали много света на причины и способы лечения национальных бедствий. Действительно, учитывая, что война поощряет антисоциальные настроения, а управление солдатами неизбежно является деспотическим, военное образование и привычки скорее могут сделать людей непригодными, чем пригодными для регулирования действий свободного народа. Обширное знакомство с законами, несомненно, может быть заявлено многими барристерами, выбранными нашими избирателями; и это кажется своего рода информацией, имеющей некоторое отношение к работе, которую предстоит выполнить. Однако, если эта информация не является чем-то большим, чем технической — если она не сопровождается знанием разветвленных последствий, которые законы произвели в прошлые времена и производят сейчас (чего никто не будет утверждать), она не может дать много понимания Социальной науки. Знакомство с законами — это не большая подготовка к рациональному законодательству, чем знакомство со всеми средствами, которые когда-либо использовали люди, было бы подготовкой к рациональной практике медицины. Нигде, следовательно, в нашем представительном органе мы не находим соответствующей культуры. Вот умный романист, а там успешный строитель железных дорог; этот член приобрел большое состояние в торговле, а тот член известен как сельскохозяйственный реформатор; но ни одно из этих достижений не подразумевает пригодности для контроля и корректировки социальных процессов. Среди многих, кто прошел через учебную программу государственной школы и университета — включая, возможно, несколько оксфордских двойных отличников и одного или двух кембриджских математиков — нет никого, кто получил бы дисциплину, требуемую истинным законодателем. Никто не обладает тем компетентным знанием Науки в целом, кульминацией которой является Наука о Жизни, которое одно может сформировать основу для Науки об Обществе. Ибо это один из тех открытых секретов, которые кажутся тем более секретными, чем они более открыты, что все явления, демонстрируемые нацией, являются явлениями Жизни и зависят от законов Жизни. Нет никакого роста, упадка, зла, улучшения или изменения любого рода, происходящего в политическом теле, кроме того, что имеет свою причину в действиях человеческих существ; и нет никаких действий человеческих существ, кроме тех, которые соответствуют законам Жизни в целом и не могут быть истинно поняты, пока не будут поняты эти законы.

Видите, тогда, огромное несоответствие между целью и средствами. Видите, с одной стороны, бесчисленные трудности задачи; а с другой стороны, почти полную неподготовленность тех, кто берется за нее. Нужно ли удивляться, что законодательство постоянно терпит крах? Не естественно ли, что жалобы, поправки и отмена должны составлять основную часть работы каждой сессии? Есть ли что-то большее, чем можно было ожидать в абсурдных выходках Джека Кэда, которые позорят дебаты? Даже не устанавливая столь высокого стандарта квалификации, как указано выше, непригодность большинства представителей к своим обязанностям является вполне очевидной. Вам нужно лишь взглянуть на разношерстный список дворян, баронетов, сквайров, купцов, барристеров, инженеров, солдат, моряков, железнодорожных директоров и т. д., а затем спросить, какую подготовку дала им их предыдущая жизнь для сложного дела законодательства, чтобы сразу увидеть, насколько экстремальной должна быть некомпетентность. Можно подумать, что вся система была построена на изречениях какого-то политического Догберри: «Искусство исцеления трудно; искусство управления легко. Понимание арифметики приходит с изучением; в то время как понимание общества приходит инстинктом. Часовое дело требует долгого ученичества; но для создания институтов не нужно никакого. Управление магазином должным образом требует обучения; но управление народом может быть предпринято без подготовки». Если бы нас посетил какой-нибудь более мудрый Гулливер, или, как в «Микромегасе» Вольтера, какой-нибудь обитатель другой сферы, его отчет о наших политических институтах мог бы выглядеть примерно так:—

«Я обнаружил, что англичане управляются собранием людей, которое, как говорят, воплощает «коллективную мудрость». Это собрание, вместе с некоторыми другими органами власти, которые кажутся практически подчиненными ему, обладает неограниченной властью. Я был очень озадачен этим. У нас принято определять должность любого назначенного органа; и, прежде всего, следить за тем, чтобы он не подрывал цели, для которых был назначен. Но как теория, так и практика этого английского Правительства подразумевают, что оно может делать все, что ему угодно. Хотя, согласно их текущим максимам и обычаям, англичане признают право собственности священным — хотя нарушение его считается ими одним из самых тяжких преступлений — хотя законы претендуют на то, чтобы быть настолько ревнивыми к нему, что наказывают даже кражу репы; тем не менее их законодатели приостанавливают его по своему желанию. Они берут деньги граждан на любой проект, который они решают предпринять; хотя такой проект ни в малейшей степени не предусматривался теми, кто дал им власть — более того, хотя большая часть граждан, у которых берут деньги, не принимала участия в предоставлении им такой власти. Каждый гражданин может владеть собственностью только до тех пор, пока она не понадобится 654 депутатам. Мне показалось, что отвергнутая доктрина, когда-то популярная среди них, о «божественном праве королей», была просто заменена на божественное право Парламентов».

«Я был сначала склонен думать, что устройство вещей на Земле совершенно отличается от того, что оно есть у нас; ибо текущая политическая философия здесь подразумевает, что действия не являются правильными или неправильными сами по себе, а делаются одними или другими голосами законодателей. В нашем мире считается очевидным, что если ряд существ живет вместе, должны, в силу их природы, существовать определенные первичные условия, на которых только они могут удовлетворительно работать в согласии; и мы делаем вывод, что поведение, которое нарушает эти условия, является плохим. В английском законодательстве, однако, предложение регулировать поведение по любому такому абстрактному стандарту считалось бы абсурдным. Я спросил одного из их членов Парламента, может ли большинство Палаты узаконить убийство. Он сказал, нет. Я спросил его, может ли оно освятить грабеж. Он подумал, что нет. Но я не мог заставить его увидеть, что если убийство и грабеж по своей сути неправильны и не могут быть сделаны правильными решениями государственных деятелей, то аналогично все действия должны быть либо правильными, либо неправильными, независимо от авторитета закона; и что если правильное и неправильное закона не находятся в гармонии с этим внутренним правильным и неправильным, сам закон является преступным. Некоторые, действительно, среди англичан думают так же, как мы. Один из их замечательных людей (не включенный в их Собрание Знатных) пишет так:—

«Чтобы лучше и лучше выяснить, какова была и есть воля Вечного с нами, каковы законы Вечного, все Парламенты, Вселенские Соборы, Конгрессы и другие Коллективные Мудрости имели это своей целью... Тем не менее, в необъяснимых всеобщих голосованиях и дебатах этих Веков, идея или, скорее, глупое предположение об обратном праздным образом распространилось; и по сей день, на обширных просторах мира, можно найти бедных человеческих существ, чье практическое убеждение состоит в том, что если мы «проголосуем» за то или это, то это или то с тех пор будет... Практически люди пришли к воображению, что Законы этой Вселенной, подобно законам конституционных стран, решаются голосованием... Это праздная фантазия. Законы этой Вселенной, из которых, если Законы Англии не являются точной транскрипцией, они должны страстно стремиться стать таковыми, фиксируются вечной согласованностью вещей и не могут быть зафиксированы или изменены голосованием!»

«Но я обнаруживаю, что, презрительно игнорируя все такие протесты, английские законодатели упорствуют в своем гипер-атеистическом представлении, что Акт Парламента, должным образом обеспеченный государственными чиновниками, выполнит любую цель: не задаваясь вопросом, позволяют ли Законы Природы. Я забыл спросить, считают ли они, что разные виды пищи могут быть сделаны полезными или вредными по государственному указу».

«Одна вещь, которая поразила меня, — это любопытный способ, которым члены их Палаты общин судят о способностях друг друга. Многие, кто высказывал мнения самого грубого рода, или тривиальные банальности, или изжившие себя суеверия, были вежливо приняты. Глупости, столь же великие, как та, что была произнесена всего несколько лет назад одним из их министров, который сказал, что свободная торговля противоречит здравому смыслу, были встречены молчанием. Но я присутствовал, когда один из их числа, который, как я думал, говорил очень рационально, сделал ошибку в своем произношении — сделал то, что они называют неправильным количеством; и немедленно поднялся крик насмешки. Казалось вполне терпимым, чтобы член знал мало или ничего о деле, которое он был там, чтобы совершить; но совершенно невыносимым, чтобы он был невежественен в вопросе, не имеющем значения».

«Англичане гордятся тем, что они особенно практичны — питают большое презрение к теоретикам и заявляют, что руководствуются исключительно фактами. Перед принятием или изменением закона принято назначать комитет по расследованию, который вызывает людей, способных дать информацию по рассматриваемому вопросу, и задает им несколько тысяч вопросов. Эти вопросы и ответы на них печатаются в больших книгах и распространяются среди членов Палат Парламента; и мне сказали, что они тратят около 100 000 фунтов стерлингов в год на такой сбор и распространение доказательств. Тем не менее, мне показалось, что министры и представители английского народа упорно придерживаются теорий, давно опровергнутых самыми заметными фактами. Они питают большое уважение к мелким деталям доказательств, но к большим истинам они совершенно безразличны. Так, опыт века за веком показал, что их государственное управление почти неизменно плохо. Национальные поместья управляются настолько жалко, что часто приносят убытки вместо прибыли. Правительственные верфи неизменно расточительны и неэффективны. Судебная система работает настолько плохо, что большинство граждан предпочтут смириться с серьезными потерями, чем рисковать быть разоренными судебными процессами. Бесчисленные факты доказывают, что Правительство является худшим владельцем, худшим производителем, худшим торговцем: на самом деле, худшим управляющим, чем бы ни управляли. Но хотя доказательств этого предостаточно и они убедительны — хотя во время недавней войны неумелость чиновников была такой же вопиющей и многочисленной, как всегда; тем не менее, вера в то, что любые предложенные обязанности будут удовлетворительно выполнены новым государственным департаментом, назначенным для них, кажется ничуть не слабее. Законодатели, считая себя практичными, цепляются за правдоподобную теорию официально регулируемого общества, несмотря на подавляющие доказательства того, что официальное регулирование постоянно терпит неудачу».

«Более того, вера, кажется, набирает силу среди этих любящих факты английских государственных деятелей, несмотря на то, что факты против нее. Предложения о государственном контроле над тем и другим в последнее время стали более частыми, чем когда-либо. И, что самое примечательное, их представительное собрание недавно выслушало с серьезными лицами утверждение, сделанное одним из их высоких авторитетов, что государственные мастерские более экономичны, чем частные мастерские. Их премьер-министр, защищая недавно созданную оружейную фабрику, фактически сказал им, что на одном из их арсеналов определенные военные снаряды производились не только лучше, чем в торговле, но и примерно по одной трети цены; и добавил: «так было бы во всем». Англичане, будучи торговым народом, который должен быть достаточно знаком с обычными нормами прибыли среди производителей и запасом для возможной экономии, тот факт, что они должны были получить для своего главного представителя того, кто так совершенно в неведении по этим вопросам, поразил меня как удивительный результат представительной системы».

«Я не стал расспрашивать дальше, ибо было очевидно, что если это действительно были их самые мудрые люди, то англичане не были мудрым народом».

Представительное правление, следовательно, нельзя назвать успехом, поскольку речь идет о выборе людей. Те, кого оно приводит к власти, не являются наиболее подходящими ни в отношении их интересов, ни их культуры, ни их мудрости. И как следствие, отчасти этого, а отчасти его сложной и громоздкой природы, представительное правление является чем угодно, только не эффективным для административных целей. В этих отношениях оно явно уступает монархическому правлению. Оно имеет преимущество простоты, которая всегда способствует эффективности. И оно имеет дальнейшее преимущество в том, что власть находится в руках того, кто непосредственно заинтересован в хорошем управлении национальными делами; видя, что продолжение поддержания его власти — более того, часто сама его жизнь — зависит от этого. Ради самого себя монарх выбирает самых мудрых советников, которых может найти, независимо от классовых различий. Его интерес в получении лучшей помощи слишком велик, чтобы позволить предрассудкам стоять между ним и дальновидным человеком. Мы видим это в изобилии проиллюстрированным. Разве короли Франции не брали Ришелье, Мазарини и Тюрго себе в помощники? Разве у Генриха VIII не было своего Уолси, у Елизаветы — своего Берли, у Якова — своего Бэкона, у Кромвеля — своего Мильтона? И не были ли эти люди большего калибра, чем те, кто держит бразды правления при нашем конституционном режиме? Настолько силен мотив автократа использовать способности, где бы они ни существовали, что он, подобно Людовику XI, возьмет даже своего цирюльника в совет, если найдет его умным малым. Помимо выбора их в качестве министров и советников, он ищет наиболее компетентных людей для других должностей. Наполеон поднял своих маршалов из рядовых; и обязан своим военным успехом в значительной части готовности, с которой он видел и пользовался заслугами, где бы они ни были найдены. Мы недавно видели в России, как быстро было признание и продвижение инженерного таланта в случае с Тотлебеном; и знаем к нашему ущербу, насколько сильно длительная оборона Севастополя была обязана этому. В резком контрасте с этими случаями, представленном нашей собственной армией, в которой гений игнорируется, в то время как болваны почитаются — в которой богатство и каста делают продвижение плебейской заслуги почти невозможным — в которой ревность между службой Королевы и службой Компании делает лучшее генеральство почти недоступным; мы видим, что представительная система терпит неудачу в укомплектовании своего исполнительного аппарата, так же как и в укомплектовании своего законодательного. Поразительная антитеза между действиями двух форм правления представлена в доказательствах, данных перед Севастопольским комитетом относительно поставок хижин для Крымской армии — доказательствах, показывающих, что в то время как в своих переговорах с английским Правительством подрядчик по хижинам встретил только нерешительность, задержку и официальную грубость, поведение французского Правительства было отмечено оперативностью, решительностью, здравым суждением и большой вежливостью. Все говорит о том, что для административной эффективности автократическая власть является лучшей. Если ваша цель — хорошо организованная армия — если вы хотите иметь санитарные департаменты, образовательные департаменты и благотворительные департаменты, управляемые по-деловому — если вы хотите, чтобы общество активно регулировалось штатами государственных агентов; тогда всеми средствами выбирайте ту систему полной централизации, которую мы называем деспотизмом.

Вероятно, несмотря на намеки, сделанные в начале, большинство прочитало предыдущие страницы с удивлением. Очень вероятно, что некоторые обратились к обложке «Обозрения», чтобы увидеть, не взяли ли они по ошибке что-то другое, кроме «Вестминстерского»; в то время как некоторые, возможно, сопровождали свое чтение беглым комментарием эпитетов, осуждающих нашу кажущуюся смену принципов. Пусть они не пугаются. Мы ни в малейшей степени не отступили от исповедания веры, изложенного в нашем проспекте. Напротив, как мы вскоре покажем, наша приверженность свободным институтам так же сильна, как и всегда — более того, даже обрела силу через эту кажущуюся антагонистическую критику.

Подчинение нации человеку — это не здоровое, а порочное состояние вещей: необходимое, действительно, для порочного человечества; но которое нужно перерасти как можно быстрее. Инстинкт, который делает это возможным, является чем угодно, только не благородным. Назовите это «геройством», и это выглядит респектабельно. Назовите это тем, что оно есть — слепым благоговением и страхом перед властью, неважно какого рода, но особенно перед жестоким родом; и этим отнюдь не стоит восхищаться. Наблюдайте за этим в ранние века, обожествляющим вождя-людоеда; воспевающим хвалу успешному вору; увековечивающим самых кровожадных воинов; говорящим с почтением о тех, кто проявил неувядающую месть; и воздвигающим алтари тем, кто дальше всех зашел в пороках, которые позорят человечество; и иллюзия исчезает. Прочитайте, как там, где оно было сильнее всего, оно приносило в жертву толпы жертв на могиле мертвого короля — как у алтарей, воздвигнутых своим героям, оно привычно приносило в жертву пленных и детей, чтобы удовлетворить их традиционный аппетит к человеческой плоти — как оно породило ту верность подданных правителям, которая сделала возможными бесконечные агрессии, битвы, массовые убийства и ужасы бесчисленные — как оно безжалостно убивало тех, кто не хотел лизать пыль перед его идолами; — прочитайте все это, и чувство больше не кажется таким достойным. Увидьте это в более поздние дни, идеализирующим худших, а также лучших монархов; принимающим убийц с одобрением; кричащим «ура» перед успешным предательством; спешащим аплодировать процессиям, шоу и церемониям, которыми изжившая себя власть укрепляет себя; и это выглядит далеко не похвально. Автократия предполагает неполноценность природы как со стороны правителя, так и со стороны подданного: с одной стороны, холодное, несимпатичное принесение в жертву чужих воль самоволию; с другой стороны, низкий, трусливый отказ от притязаний человечности. Наш язык свидетельствует об этом. Разве достоинство, независимость и другие слова одобрения не подразумевают природу, противоречащую этому отношению? Разве тиранический, произвольный, деспотический — не эпитеты упрека? и разве пресмыкательство, заискивание, раболепие — не эпитеты презрения? Разве рабский — не осуждающий термин? Разве сервильный, то есть, подобный крепостному, не подразумевает мелочность, подлость? И разве слово «злодей», которое первоначально означало крепостного, не стало означать все, что ненавистно? То, что язык таким образом непреднамеренно воплощает неприязнь к тем, кто больше всего проявляет инстинкт подчинения, само по себе является достаточным доказательством того, что этот инстинкт связан со злыми наклонностями. Он был родителем бесчисленных преступлений. Он отвечает за пытки и убийства благородных людей, которые не хотели подчиняться — за ужасы Бастилий и Сибирей. Он всегда был подавителем знаний, свободной мысли, истинного прогресса. Во все времена он поощрял пороки дворов и делал эти пороки модными среди наций. С Георгом IV на троне он еженедельно говорит десять тысяч лжи в форме молитв за «самого религиозного и милостивого короля». Читаете ли вы летописи далекого прошлого — смотрите ли вы на различные нецивилизованные расы, разбросанные по земному шару — или сравниваете ли вы существующие нации Европы; вы одинаково обнаруживаете, что подчинение авторитету уменьшается по мере того, как мораль и интеллект возрастают. От древнего поклонения воинам до современного лакейства, это чувство всегда было сильнее всего там, где человеческая природа была самой подлой.

Эта связь между варварством и лояльностью — одно из тех благотворных устройств, с которыми «слуга и толкователь природы» везде встречается. Подчинение многих одному — это форма общества, необходимая для людей до тех пор, пока их природа дика или антисоциальна; и чтобы она могла поддерживаться, необходимо, чтобы они испытывали крайнее благоговение перед этим одним. В той же пропорции, в какой их поведение по отношению друг к другу таково, что порождает постоянный антагонизм, угрожающий социальному союзу; в той же пропорции должно существовать почтение к сильному, решительному, жестокому правителю, который один может подавить их взрывную природу и удержать их от взаимного уничтожения. Среди такого народа любая форма свободного правления — это невозможность. Должен быть деспотизм, столь же суровый, как и народ дикий; и чтобы такой деспотизм мог существовать, должно быть суеверное поклонение деспоту. Но по мере того, как дисциплина социальной жизни изменяет характер — по мере того, как из-за отсутствия использования старые хищнические инстинкты уменьшаются — по мере того, как симпатические чувства растут; так быстро это жесткое правило становится менее необходимым; так быстро авторитет правителя уменьшается; так быстро благоговение перед ним исчезает. Из первоначально бога или полубога он в конце концов становится очень обычным человеком; подверженным критике, насмешкам, карикатурам. Различные влияния способствуют этому результату. Накапливающиеся знания постепенно лишают правителя тех сверхъестественных атрибутов, которые сначала приписывались ему. Концепции, которые развивающаяся наука дает о величии творения, а также постоянстве и непреодолимости его Вездесущей Причины, заставляют всех почувствовать сравнительную ничтожность человеческой власти; и благоговение, когда-то испытываемое перед великим человеком, постепенно переносится на ту Вселенную, частью которой, как видно, великий человек составляет лишь незначительную долю. Увеличение населения, с его средним процентом великих людей, влечет за собой сравнительную частоту таких; и чем их больше, тем меньше уважения можно оказать каждому: они затмевают друг друга. По мере того, как общество становится устоявшимся и организованным, его благополучие и прогресс становятся все более независимыми от кого-либо одного. В примитивном обществе смерть вождя может изменить весь ход вещей; но в обществе, подобном нашему, дела идут почти так же, как и раньше, независимо от того, кто умирает. Таким образом, многие влияния объединяются, чтобы уменьшить автократическую власть, будь то политическую или иную. Это верно не только в том смысле, в котором пишет об этом Теннисон, но и в более высоком смысле, что —

...«индивид увядает, а мир все больше и больше».

 Далее, следует отметить, что в то время как неограниченная власть величайшего человека перестает быть необходимой; и в то время как суеверное благоговение, которое поддерживает эту неограниченную власть, уменьшается; в то же время становится невозможным получить величайшего человека на вершину. В грубом социальном состоянии, где сила есть право, где война — это дело жизни, где качества, требуемые от правителя, как для контроля над своими подданными, так и для победы над своими врагами, — это физическая сила, мужество, хитрость, воля, легко выбрать лучшего; или, скорее, — он выбирает себя сам. Качества, которые делают его наиболее подходящим правителем для варваров вокруг него, — это качества, с помощью которых он получает господство над ними. Но в развитом, сложном и сравнительно мирном состоянии, подобном нашему, это не те качества, которые нужны; и даже если бы они были нужны, прочно организованные устройства общества не позволяют обладателю их прорваться на вершину. Для правления устоявшимся, цивилизованным сообществом требуются характеристики — не любовь к завоеваниям, а стремление к всеобщему счастью; не неувядающая ненависть к врагам, а спокойная беспристрастная справедливость; не искусное маневрирование, а философское понимание. Как найти человека, наиболее наделенного этим? Ни в одной стране он обычно не рождается наследником престола; и что он может быть выбран из тридцати миллионов людей, никто не будет настолько глуп, чтобы думать. Неспособность распознать величайшее достоинство, мы уже видели проиллюстрированной на наших парламентских выборах. И если несколько тысяч, образующих избирательный округ, не могут выбрать из своей среды своего мудрейшего человека, то тем более миллионы, образующие нацию, не могут этого сделать. Так же быстро, как общество становится густонаселенным, сложным, мирным; так быстро политическое превосходство лучшего становится невозможным.

Но даже если бы отношение автократа и раба было морально здоровым; и даже если бы можно было найти наиболее подходящего человека, чтобы быть автократом; мы все равно утверждали бы, что такая форма правления плоха. Мы не утверждали бы это просто на том основании, что самоуправление является ценным педагогом. Но мы заняли бы позицию, что ни одно человеческое существо, каким бы мудрым и добрым оно ни было, не пригодно быть единственным правителем над действиями вовлеченного общества; и что, при самых лучших намерениях, доброжелательный деспот очень вероятно произведет самые ужасные бедствия, которые иначе были бы невозможны. Мы возьмем случай, из всех прочих наиболее благоприятный для тех, кто хотел бы дать верховную власть лучшим. Мы приведем в пример модель героя г-на Карлейля — Кромвеля. Несомненно, было много в манерах времен, когда возник пуританизм, чтобы оправдать его отвращение. Несомненно, пороки и глупости, завещанные изжившим себя католицизмом, все еще борющимся за существование, были достаточно плохи, чтобы создать реакционный аскетизм. Однако в порядке Природы, чтобы привычки и удовольствия людей не менялись внезапно. Для того, чтобы был произведен какой-либо постоянный эффект, он должен быть произведен медленно. Лучшие вкусы, более высокие стремления должны быть развиты; а не навязаны извне. Бедствие обязательно возникнет из-за отказа от низших удовольствий до того, как высшие займут их места; ибо удовольствие какого-либо рода является условием здорового существования. Что бы ни говорила аскетическая мораль, или, скорее, аморальность, удовольствия и боли — это стимулы и ограничения, которыми Природа удерживает свое потомство от разрушения. Никакой презрительный титул «свиной философии» не изменит вечного факта, что Страдание — это шоссе к Смерти; в то время как Счастье — это добавленная Жизнь и даритель Жизни. Но возмущенный пуританизм не мог увидеть эту истину; и с экстравагантностью фанатизма стремился уничтожить удовольствие в целом. Получив власть, он подавил не только сомнительные развлечения, но и все остальные вместе с ними. И за эти репрессии Кромвель, либо как принимающий, поддерживающий или допускающий их, был ответственен. Каков же теперь был результат этой попытки загнать людей в добродетель? Что произошло, когда сильный человек, который думал, что он таким образом «помогает Богу исправить все», умер? Ужасная реакция привела к одному из самых деградировавших периодов нашей истории. В недавно украшенный дом вошли «семь других духов, более злых, чем первый». На протяжении поколений английский характер был понижен. Пороком гордились, добродетель высмеивали; драматурги сделали брак предметом смеха; нечестивость и непристойность процветали; высокие стремления прекратились; вся эпоха была коррумпирована. Только когда Георг III правил, появился лучший стандарт жизни. И за этот век деморализации мы, в значительной степени, должны благодарить Кромвеля. Так ли ясно, что господство одного человека, праведного, каким бы он ни был, — это благо?

Наконец, следует отметить, что когда политическое превосходство величайшего больше не существует в явной форме, оно все еще продолжается в замаскированной и более благотворной форме. Ибо разве не очевидно, что в эти последние дни мудрый человек в конечном итоге добивается исполнения своих указов другими, если не им самим. Адам Смит, из своего дымохода, продиктовал большие изменения, чем премьер-министры. Генерал Томпсон, который кует оружие, с которым ведется битва против Закона о хлебе — Кобден и Брайт, которые добавляют к нему и владеют им, продвигают цивилизацию гораздо больше, чем те, кто держит скипетры. Как бы отвратителен ни был этот факт для государственных деятелей, он все же не подлежит опровержению. Тот, кто к великим эффектам, уже произведенным свободной торговлей, добавляет гораздо большие эффекты, которые будут произведены в будущем, должен видеть, что революция, инициированная этими людьми, гораздо шире, чем та, что была инициирована любым властителем современных времен. Как очень хорошо знает г-н Карлейль, те, кто разрабатывает новые истины и учит им своих собратьев, в наши дни являются настоящими правителями — «непризнанными законодателями» — виртуальными королями. Таким образом, мы имеем благо, которое великие люди могут сделать нам, в то время как мы спасены от зла.

Нет; старый режим ушел. Для нас, по крайней мере, подчинение многих одному стало одинаково ненужным, отвратительным и невозможным. Хорошее для своего времени, плохое для нашего, древнее «геройство» мертво; и, к счастью, никакие декламации, будь они хоть сколько-нибудь красноречивы, не могут возродить его.

Здесь, кажется, две непримиримые позиции — два взаимно разрушительных аргумента. Во-первых, осуждающая критика представительного правления, а затем еще более осуждающая критика монархического правления: каждая, по-видимому, отменяющая другую.

Тем не менее, парадокс легко объясним. Вполне возможно сказать все, что мы сказали относительно недостатков представительного правления, и все же придерживаться мнения, что это лучшая форма правления. Более того, вполне возможно извлечь более глубокое убеждение в его превосходстве из самих доказательств, которые кажутся столь неблагоприятными для него.

Ибо ничто из того, на чем мы настаивали, не говорит против его добротности как средства обеспечения справедливости между человеком и человеком, или классом и классом. Обильные доказательства показывают, что поддержание справедливых отношений среди своих подданных, которое составляет существенное дело правящей власти, наиболее верно, когда правящая власть имеет народное происхождение; несмотря на недостатки, которым такая правящая власть подвержена. Для выполнения истинной функции правительства представительное правление показано как лучшее, одинаково своим происхождением, своей теорией и своими результатами. Давайте взглянем на факты по этим трем пунктам.

Одинаково в Испании, в Англии и во Франции народная власть воплотилась как сдерживание королевской тирании, то есть — королевской несправедливости. Самые ранние отчеты, которые у нас есть об испанских Кортесах, говорят, что их обязанностью было советовать Королю; и следовать их совету было его долгом. Они подавали петиции, протестовали, жаловались на обиды и умоляли о возмещении ущерба. Король, согласившись на их требования, поклялся соблюдать их; и было условлено, что любой его акт в нарушение статутов, таким образом установленных, должен «уважаться как приказы Короля, но не исполняться, как противоречащий правам и привилегиям подданного». Во всем этом мы очень ясно видим, что особой целью Кортесов было добиться исправления несправедливостей, совершенных Королем или другими; что Король имел привычку нарушать обещания об исправлении, которые он давал им; и что они должны были принимать меры, чтобы обеспечить выполнение его обещаний. В Англии мы прослеживаем аналогичные факты. Бароны, которые обуздали тиранию Короля Иоанна, хотя и не были формально назначены, были фактически импровизированными представителями нации; и в их требовании, чтобы правосудие не продавалось, не отрицалось и не задерживалось, мы различаем социальные бедствия, которые привели к этому взятию власти в свои руки. В ранние времена рыцари и горожане, созванные Королем с целью получения от них поставок, имели своей особой задачей получить от него возмещение обид, то есть — отправление правосудия; и в их в конечном итоге полученной и периодически осуществляемой власти удерживать поставки до тех пор, пока правосудие не будет предоставлено, мы видим как необходимость, которая была для исправления беззаконий автократии, так и адаптацию представительных институтов к этой цели. И дальнейшее развитие народной власти, полученное в последнее время, возникло из требования более справедливых законов — для меньшей классовой привилегии, классового освобождения, классовой несправедливости: факт, который речи агитации за Билль о реформе обильно доказывают. Во Франции, опять же, представительное правление выросло в определенную форму под стимулом невыносимого угнетения. Когда накопленное вымогательство веков довело массу народа до нищеты — когда миллионы изможденных лиц были видны по всей земле — когда голодающие жалобщики были повешены на «виселице сорока футов высотой» — когда поборы и жестокости никчемных королей и дворян-вампиров довели нацию до грани распада; пришло, как средство, собрание людей, избранных народом.

То, что, рассматриваемое априори, представительное правление приспособлено для установления справедливых законов, подразумевается единодушием, с которым испанцы, англичане и французы воспользовались им для этой цели; а также усилиями, предпринятыми в последнее время другими европейскими нациями сделать то же самое. Обоснование этого дела достаточно просто. Очевидно, в среднем случае человек будет защищать свои собственные интересы более заботливо, чем другие будут защищать их для него. Очевидно, где должны быть сделаны правила, затрагивающие интересы нескольких людей, они, скорее всего, будут справедливо сделаны, когда все заинтересованные присутствуют и имеют равные доли в их создании. И очевидно, где заинтересованные настолько многочисленны и настолько рассеяны, что физически невозможно для них всех принять участие в разработке таких правил, следующее лучшее дело — для граждан в каждой местности назначить одного из своего числа, чтобы говорить за них, заботиться об их требованиях, быть их представителем. Общий принцип заключается в том, что благополучие всех будет наиболее надежным, когда каждый заботится о своем собственном благополучии; и принцип осуществляется так прямо, как позволяют обстоятельства. Можно сделать вывод, одинаково из человеческой природы и из истории, что одному человеку нельзя доверять интересы нации людей, где его реальные или воображаемые интересы сталкиваются с их интересами. Аналогично можно сделать вывод из человеческой природы и из истории, что ни от какой небольшой части нации, как дворяне, нельзя ожидать, что они будут заботиться о благополучии народа в целом в предпочтение к своему собственному. И далее можно сделать вывод, что только во всеобщем распространении политической власти есть гарантия для всеобщего благополучия. Это все время было убеждением, под которым представительное правление защищалось, поддерживалось и расширялось. От ранних указов, созывающих членов Палаты общин — указов, которые объявляли наиболее справедливым правилом, что законы, которые касаются всех, должны быть одобрены всеми — до причин, теперь выдвигаемых не имеющими избирательных прав для участия в политической власти, это подразумеваемая теория. Заметьте, ничего не говорится о мудрости или административной способности. С самого начала целью было правосудие. Рассматриваем ли мы вопрос в абстрактном виде, или мы исследуем мнения, которые люди придерживались по нему с давних времен до наших дней, мы одинаково видим теорию представительного правления в том, что это лучшее средство обеспечения справедливых социальных отношений.

Разве результаты не оправдывают теорию? Разве наши ранние парламенты после долгих и упорных сражений не преуспели в обуздании своевольного осуществления королевской власти и в утверждении прав подданных? Разве сравнительная безопасность и справедливость, которыми мы наслаждаемся при нашей форме правления, не подтверждаются той завистью, с которой на нее смотрят другие народы? Разве избрание французского Учредительного собрания не сопровождалось устранением тяжких бремени, угнетавших народ — отменой десятины, сеньориальных повинностей, габели, чрезмерной охраны дичи — снятием многочисленных феодальных привилегий и иммунитетов — освобождением рабов во французских колониях? И разве то расширение нашей собственной избирательной системы, которое воплощено в Законе о реформе, не привело к более справедливым порядкам? Свидетельством тому служат отмена «хлебных законов» и уравнивание пошлин на наследство и завещательные отказы. Доказательства неоспоримы. Ясно, как a priori, так и a posteriori, что представительное правление особенно приспособлено для установления и поддержания справедливых законов.

А теперь заметьте, что возражения против представительного правления, выдвигавшиеся некоторое время назад, почти не имеют силы, пока оно не выходит за рамки этой сравнительно ограниченной функции. Хотя его посредственный интеллект делает его некомпетентным в надзоре и регулировании бесчисленных сложных процессов, составляющих национальную жизнь, он, тем не менее, обладает достаточным интеллектом для принятия и обеспечения соблюдения тех простых принципов справедливости, которые лежат в основе правильного поведения граждан по отношению друг к другу. Они таковы, что даже самые простые умы могут понять их основные применения. Как бы глуп ни был средний избиратель, он может увидеть целесообразность таких правил, которые предотвращают убийства и грабежи; он может понять уместность законов, обеспечивающих уплату долгов; он может осознать необходимость мер, предотвращающих тиранию сильных над слабыми; и он может почувствовать правоту судебной системы, которая одинакова для богатых и бедных. Средний представитель может обладать лишь небольшими способностями, но он компетентен под руководством своих более мудрых коллег разрабатывать средства для осуществления этих необходимых ограничений; или, скорее, он компетентен поддерживать набор средств, медленно вырабатывавшихся многими поколениями его предшественников, и делать что-то для их улучшения и расширения в тех направлениях, где потребность наиболее очевидна. Правда, даже эти небольшие требования к избирательной и сенаторской мудрости удовлетворяются лишь несовершенно. Но хотя избиратели слепы к очевидной истине, что если они хотят избежать законов, благоприятствующих знати за счет простого народа, они должны перестать выбирать представителей из среды знати; все же, когда несправедливость этого классового законодательства вопиюща — как в случае с «хлебными законами» — у них хватает здравого смысла использовать средства для его отмены. И хотя большинство законодателей не обладают достаточной проницательностью, чтобы понять, что большая часть зол, которые они пытаются исцелить официальным надзором и регулированием, исчезла бы при наличии надежного, быстрого и дешевого отправления правосудия, все же Закон о судах графств и другие недавние правовые реформы показывают, что они в конечном итоге признают важность более эффективного судебного устройства. Таким образом, хотя более низкий средний уровень интеллекта, который неизбежно характеризует представительное правление, делает его непригодным для выполнения сложной задачи регулирования всей национальной жизни, он не делает его непригодным для выполнения сравнительно простых обязанностей защитника. Опять же, в отношении этой важнейшей функции правительства существует гораздо более четкое тождество интересов между представителем и гражданином, чем в отношении множества других функций, которые берут на себя правительства. Хотя члену парламента, как правило, мало дела до того, хорошо ли выполняют свою работу государственные учителя, государственные проповедники, государственные санитарные инспекторы, государственные раздатчики благотворительности и т. д., для него крайне важно, чтобы жизнь и собственность были в безопасности; и поэтому он с большей вероятностью будет заботиться об эффективном отправлении правосудия, чем об эффективном отправлении чего-либо еще. Более того, сложность, несоответствие частей и общая громоздкость, которые лишают представительное правительство той активности и решительности, которые требуются для отеческого попечения о делах тридцати миллионов граждан, не лишают его способности устанавливать и поддерживать правила, с помощью которых этих граждан удерживают от посягательств друг на друга. Ибо принципы справедливости постоянны, а также просты; и будучи однажды юридически воплощенными в своих главных чертах, все, что возлагается на правительство, — это развивать их более совершенно и совершенствовать средства для их обеспечения: задача, для которой медленное и запутанное действие представительного правительства не делает его непригодным. Таким образом, хотя по своему происхождению, теории и результатам представительное правление оказывается наилучшим для обеспечения справедливости между классом и классом, а также между человеком и человеком, возражения, которые столь сильно направлены против него во всех других его отношениях к обществу, не имеют силы в этом фундаментальном отношении.

Таким образом, мы приходим к решению парадокса. Вот примирение двух, казалось бы, противоречивых позиций, занятых некоторое время назад. На вопрос — для чего полезно представительное правление? — наш ответ таков: оно полезно, особенно полезно, полезнее всех других, для выполнения того, что правительство должно делать. Оно вредно, особенно вредно, вреднее всех других, для выполнения того, что правительство делать не должно.

Остается один момент. Мы сказали некоторое время назад, что представительное правление может быть не только наилучшим, несмотря на многие его заметные недостатки, но что в этих самых недостатках можно даже усмотреть дальнейшие доказательства его превосходства. Только что полученный вывод, подразумевающий, что эти недостатки имеют тенденцию удерживать его от совершения того, чего не должно делать ни одно правительство, уже дал ключ к этому странно выглядящему утверждению. Но будет хорошо здесь дать более конкретное его обоснование. Это подводит нас к чистой науке вопроса.

Постоянно возрастающая сложность, характеризующая развивающиеся общества, — это сложность, которая является результатом умножения различных частей, выполняющих различные обязанности. Доктрина разделения труда в наши дни понимается большинством в некоторой степени; и большинство знает, что благодаря этому разделению труда каждый рабочий, каждый производитель, каждый город, каждый район постоянно все больше и больше ограничивается одним видом работы. Те, кто изучает организацию живых тел, обнаруживают, что единообразный процесс развития заключается в том, что каждый орган постепенно приобретает определенную и ограниченную функцию: шаг за шагом возникает более совершенное «физиологическое разделение труда». И в статье о «Прогрессе: его законе и причине», опубликованной в нашем апрельском номере, мы указали, что эта возрастающая специализация функций, которая происходит во всех организованных телах, социальных, так и индивидуальных, является одним из проявлений еще более общего процесса, пронизывающего творение, как неорганическое, так и органическое.

Теперь эта специализация функций, которая является законом всей организации, имеет двоякое значение. В то же время, когда каждая часть приспосабливается к той конкретной обязанности, которую она должна выполнять, она становится неприспособленной ко всем другим обязанностям. Становление особенно пригодным для одного дела означает становление менее пригодным, чем прежде, для всего остального. У нас здесь нет места, чтобы проиллюстрировать эту истину. Любая современная работа по физиологии, однако, предоставит читателю обильные иллюстрации этого, как это проявляется в эволюции живых существ; а что касается эволюции обществ, это можно изучить в трудах политических экономистов. Все, что мы хотим здесь отметить, это то, что правительственная часть политического тела иллюстрирует эту истину в равной степени с другими ее частями. В силу этого универсального закона правительство не может приобрести способность выполнять свою особую работу, не теряя той способности, которую оно имело для выполнения другой работы.

Это, как мы говорим, чистая наука вопроса. Первоначальная и существенная обязанность правительства — защищать своих подданных от агрессии, внешней и внутренней. В низших, неразвитых формах общества, где еще мало дифференциации частей и мало специализации функций, эта существенная работа, выполняемая с крайней степенью несовершенства, соединяется с бесконечной другой работой: правительство обладает контролирующим воздействием на все поведение, индивидуальное и социальное — регулирует одежду, пищу, омовения, цены, торговлю, религию — осуществляет безграничную власть. Становясь таким образом устроенным, чтобы лучше выполнять свою существенную функцию, правительство становится более ограниченным как в силе, так и в привычке делать другие вещи. Возрастающая способность выполнять свой истинный долг влечет за собой уменьшающуюся способность выполнять все другие виды действий. И этот вывод, выводимый из универсального закона организации, является выводом, к которому нас уже привело индуктивное рассуждение. Мы видели, что, рассматривается ли оно в теории или на практике, представительное правление является наилучшим для обеспечения справедливости. Мы также видели, что, рассматривается ли оно в теории или на практике, оно является наихудшим для всех других целей. И здесь мы обнаруживаем, что эта последняя характеристика является необходимым дополнением первой. Эти различные неспособности, которые, кажется, так серьезно говорят против достоинств представительного правления, являются лишь неизбежными последствиями его более полной адаптации к своей надлежащей работе; и, понятые таким образом, они сами по себе являются указаниями на то, что это форма правления, естественная для более высокоорганизованного и развитого социального состояния.

Мы не ожидаем, что это соображение будет иметь большой вес для тех, кого оно касается больше всего. Истины столь абстрактного характера не находят благосклонности у сенатов. Описанная нами метаморфоза не упоминается у Овидия. История, как она пишется в настоящее время, не делает на этот счет никаких комментариев. В «синих книгах» и отчетах комитетов об этом ничего не найти. Также это не доказано статистикой. Очевидно, что у него мало шансов на признание со стороны «практического» законодателя. Но избранным немногим, кто изучает социальную науку, собственно так называемую, мы рекомендуем этот общий факт как факт высочайшей значимости. Те, кто знает кое-что об общих законах жизни и кто понимает, что эти общие законы жизни лежат в основе всех социальных явлений, увидят, что это двойное изменение в характере развитых правительств содержит ответ на первый из всех политических вопросов. Они увидят, что эта специализация, в силу которой развитое правительство приобретает силу для выполнения одной функции, теряя при этом силу для выполнения других, ясно указывает на истинные ограничения государственного долга. Они увидят, что, даже если оставить в стороне все другие доказательства, один этот факт убедительно показывает, какова надлежащая сфера законодательства.

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ДЕНЕЖНЫЕ ВОПРОСЫ И БАНКИ.

 {326}
 [Впервые опубликовано в «Вестминстерском обозрении» за январь 1858 года.]

Среди неисправимых мошенников взаимное доверие невозможно. Среди людей абсолютной честности взаимное доверие было бы безграничным. Это трюизмы. Если взять нацию, состоящую из лжецов и воров, то вся торговля между ее членами должна осуществляться либо путем бартера, либо с помощью валюты, имеющей внутреннюю стоимость: ничто в виде обещаний заплатить не может заменить фактические платежи; ибо, согласно гипотезе, такие обещания, никогда не выполняемые, не будут приняты. С другой стороны, если взять нацию совершенно честных людей — людей, столь же заботящихся о правах других, как и о своих собственных, — то почти вся торговля между ее членами может осуществляться посредством меморандумов о долгах и требованиях, в конечном итоге списываемых друг против друга в книгах банкиров; видя, что, поскольку, согласно гипотезе, никто никогда не выпустит больше меморандумов о долгах, чем могут ликвидировать его товары и его требования, его бумага будет иметь хождение как то, что она представляет. Монета потребуется только как мера стоимости и для облегчения тех мелких сделок, для которых она физически наиболее удобна. Мы считаем это самоочевидными истинами.

Из них следует следствие, что в нации, не являющейся ни полностью честной, ни полностью нечестной, может и в конечном итоге будет установлена смешанная валюта — валюта, частично имеющая внутреннюю стоимость и частично кредитную стоимость. Соотношение между количествами этих двух видов валюты будет определяться сочетанием нескольких причин.

Предполагая, что нет законодательного вмешательства, нарушающего естественный баланс, из сказанного выше ясно, что, по сути, пропорция монеты к бумаге будет зависеть от средней добросовестности людей. Повседневный опыт должен постоянно учить каждого гражданина, в каких других граждан он может иметь доверие, а в каких нет. Повседневный опыт должен также постоянно учить его, насколько далеко может заходить это доверие. Из личного эксперимента и из текущего мнения, которое является результатом экспериментов других, каждый должен узнать, более или менее верно, какой кредит можно безопасно предоставить. Если все обнаружат, что их соседям мало доверяют, то в обращении будет мало обещаний заплатить. И обращение обещаний заплатить будет большим, если все обнаружат, что выполнение торговых обязательств довольно определенно. Степень честности, характеризующая сообщество, будучи первым регулятором кредитной валюты; вторая — это степень благоразумия. При прочих равных условиях очевидно, что среди сангвинического, спекулятивного народа вексельные платежи будут приниматься более охотно и, следовательно, будут циркулировать более широко, чем среди осторожного народа. Два человека, имеющие точно такой же опыт коммерческих рисков, будут при одних и тех же обстоятельствах соответственно предоставлять кредит и отказывать в нем, если они соответственно безрассудны и осмотрительны. И две нации, таким образом противопоставленные в благоразумии, будут аналогично противопоставлены в относительных количествах банкнот и векселей в обращении среди них. Более того, они будут более чем аналогично противопоставлены в этом отношении; видя, что преобладающая неосмотрительность, помимо того, что делает каждого гражданина чрезмерно готовым предоставлять кредит, также вызовет в нем чрезмерную готовность рисковать собственным капиталом в спекуляциях и, как следствие, чрезмерный спрос на кредит со стороны других граждан. Будет как повышенное давление на кредит, так и уменьшенное сопротивление; и, следовательно, более чем пропорциональный избыток бумажной валюты. Об этой национальной характеристике и ее последствиях у нас есть яркий пример в Соединенных Штатах.

К этим сравнительно постоянным моральным причинам, от которых зависит обычное соотношение гипотетических и реальных денег в сообществе, необходимо добавить определенные временные моральные и физические причины, которые вызывают временные колебания в этом соотношении. Благоразумие любого народа подвержено большим или меньшим колебаниям. В железнодорожных маниях и тому подобном мы видим, что иррациональные ожидания могут распространяться на всю нацию и побуждать ее членов предоставлять и брать кредит почти безрассудно. Но главными причинами временных колебаний являются те, которые непосредственно влияют на количество доступного капитала. Войны, неурожаи или потери, ставшие следствием несчастий других наций, неизбежно приведут, обедняя сообщество, к увеличению соотношения вексельных платежей к фактическим платежам. Ибо что должен делать гражданин, лишенный такими причинами возможности выполнять свои обязательства? — лавочник, чья клиентура сократилась из-за высокой цены на хлеб; или производитель, чьи товары лежат на складах нераспроданными; или купец, чьи иностранные корреспонденты подводят его? Поскольку доходы от его бизнеса не достаточны для ликвидации наступающих сроков платежей по его обязательствам, он вынужден либо найти другие средства для их ликвидации, либо прекратить платежи. Вместо того чтобы прекратить платежи, он, конечно, пойдет на временные жертвы — предложит высокие условия тому, кто предоставит ему желаемые средства. Если, депонируя ценные бумаги у своего банкира, он может получить заем по повышенной процентной ставке, хорошо. Если нет, предлагая адекватное искушение, он может заложить свою собственность кому-то, имеющему хороший кредит; кто либо дает векселя, либо трассирует на своего банкира на согласованную сумму. В любом случае выпускаются дополнительные обещания заплатить; или, если трудность решается с помощью аккомодационных векселей, следует тот же результат. И пропорционально числу граждан, вынужденных прибегнуть к тому или иному из этих средств, должно быть увеличение вексельных платежей в обращении.

Сведите это предложение к его самым общим терминам, и оно станет самоочевидным. Итак: — Все банкноты, чеки, переводные векселя и т. д. — это множество меморандумов о требованиях. Независимо от того, каковы технические различия между ними, на которых сторонники «валютного принципа» стремятся утвердить свою догму, все они подпадают под это определение. При обычном положении вещей количество доступного богатства в руках или в распоряжении заинтересованных лиц достаточно для удовлетворения этих требований по мере их предъявления к оплате; и они оплачиваются либо эквивалентами внутренней стоимости, как монета, либо путем предоставления вместо них других меморандумов о требованиях к какому-либо органу несомненной платежеспособности. Но теперь пусть количество доступного богатства в руках сообщества будет значительно уменьшено. Предположим, что большая часть предметов первой необходимости или монеты, которая является наиболее обмениваемым эквивалентом таких предметов, была отправлена за границу для поддержки армии или для субсидирования иностранных государств; или предположим, что был неурожай зерна или картофеля. Что следует? Следует то, что часть требований не может быть ликвидирована. И что должно произойти из-за их неликвидации? Должно произойти то, что те, кто не в состоянии их ликвидировать, либо обанкротятся, либо они погасят их, прямо или косвенно предоставляя в обмен определенные меморандумы о требованиях к их товарным запасам, домам или земле. То есть такие из этих требований, которые не может покрыть дефицитный оборотный капитал, заменяются требованиями к основному капиталу. Меморандумы о требованиях, которые должны были исчезнуть путем ликвидации, вновь появляются в новой форме; и количество бумажной валюты увеличивается. Если война, голод или другая причина обнищания продолжается, процесс повторяется. Те, у кого нет больше основного капитала для залога, становятся банкротами; в то время как те, чей основной капитал допускает это, закладывают еще больше и еще больше увеличивают вексельные платежи в обращении. Очевидно, что если члены сообщества, чьи годовые доходы лишь немногим более чем достаточны для покрытия их годовых платежей, внезапно теряют часть своих годовых доходов, они должны стать пропорционально должниками друг другу; и документы, выражающие долг, должны быть пропорционально умножены.

Этот априорный вывод находится в полной гармонии с коммерческим опытом. Последние сто лет предоставили повторяющиеся иллюстрации его истинности. После огромного экспорта золота в 1795–6 годах для военных займов Германии и для оплаты векселей, выставленных на Казначейство британскими агентами за рубежом; и после крупных авансов, сделанных под моральным принуждением Банком Англии Правительству; последовал чрезмерный выпуск банкнот. В 1796–7 годах произошли банкротства провинциальных банков; паника в Лондоне; набег на почти истощенный Банк Англии; и приостановка денежных платежей — санкционированный государством отказ погашать обещания заплатить. В 1800 году дальнейшее обнищание, ставшее следствием плохого урожая, в сочетании с узаконенной неконвертируемостью банкнот, повлекло за собой столь большое их умножение, что вызвало их обесценивание. Во время временного мира 1802 года страна частично оправилась; и Банк Англии ликвидировал бы требования к нему, если бы Правительство позволило. При последующем возобновлении войны явление повторилось; как в более поздние времена оно повторялось каждый раз, когда сообщество, увлеченное иррациональными надеждами, запирало чрезмерную долю своего капитала в постоянных работах. Более того, у нас есть еще более убедительные иллюстрации — иллюстрации внезапного прекращения коммерческого бедствия и банкротства, ставшего результатом внезапного увеличения кредитного обращения. Когда в 1793 году произошел общий крах, в основном из-за небезопасной банковской системы, которая выросла в провинциях вследствие монополии Банка Англии — когда давление, распространившись на Лондон, стало настолько сильным, что встревожило директоров Банка и заставило их внезапно ограничить свои выпуски, тем самым вызвав ужасающее умножение банкротств; Правительство (чтобы смягчить зло, косвенно вызванное законодательством) решило выпустить Казначейские билеты тем, кто мог предоставить адекватное обеспечение. То есть они позволили испытывающим трудности гражданам заложить свои основные капиталы за эквиваленты государственных обещаний заплатить, с помощью которых можно было ликвидировать требования к ним. Эффект был магическим. Потребовалось всего 2 202 000 фунтов стерлингов Казначейских билетов. Осознание того, что займы могут быть получены, во многих случаях предотвращало их необходимость. Паника быстро улеглась; и все займы были очень скоро погашены. В 1825 году, опять же, когда Банк Англии, после того как усилил панику крайним ограничением своих выпусков, внезапно изменил свою политику и за четыре дня авансировал 5 000 000 фунтов стерлингов банкнотами под все виды ценных бумаг, паника сразу прекратилась.

А теперь отметьте две важные истины. Как только что подразумевалось, те расширения бумажного обращения, которые естественно происходят во времена обнищания или коммерческих трудностей, весьма полезны. Этот выпуск ценных бумаг для будущего платежа, когда не существует средств для немедленного платежа, является средством смягчения национальных бедствий. Процесс сводится к отсрочке торговых обязательств, которые не могут быть немедленно выполнены. И альтернативные вопросы, которые следует задать относительно этого, таковы: — Должны ли все купцы, производители, лавочники и т. д., которые из-за неразумных инвестиций, или войны, или голода, или больших потерь за рубежом были частично лишены средств для выполнения требований к ним, иметь право заложить свой основной капитал? или, будучи лишенными права выпускать меморандумы о требованиях к своему основному капиталу, должны ли они быть объявлены банкротами? С одной стороны, если им разрешено воспользоваться тем кредитом, который их сограждане охотно предоставляют им на основании предложенных ценных бумаг, большинство из них преодолеют свои трудности; и в силу того накопления избыточного капитала, которое постоянно происходит, они смогут со временем полностью ликвидировать свои долги. С другой стороны, если они будут немедленно объявлены банкротами, увлекая за собой других, а те, в свою очередь, других, последует катастрофическая потеря для всех кредиторов: собственность на огромную сумму, будучи принудительно проданной в то время, когда может быть сравнительно мало желающих купить, должна уйти с большой жертвой; и те, кто через год или два был бы полностью оплачен, должны довольствоваться 10 шиллингами за фунт. К этому злу добавляется еще большее — обширный ущерб организации общества. Множество импортирующих, производящих и распределяющих учреждений сметены; десятки тысяч их иждивенцев остались без работы; и прежде чем промышленная ткань может быть восстановлена, должно пройти много времени, много труда должно оставаться без дела, и должны быть перенесены большие страдания. Между этими альтернативами, кто тогда может колебаться? Пусть этот спонтанный лечебный процесс идет своим чередом, и зло будет либо в значительной мере в конечном итоге избегнуто, либо будет распределено понемногу в течение значительного периода. Остановите этот лечебный процесс, и все зло, обрушившись сразу на общество, принесет широко распространенную руину и нищету.

Вторая из этих важных истин заключается в том, что расширенное обращение обещаний заплатить, вызванное абсолютным или относительным обнищанием, сокращается до своих нормальных пределов так быстро, как исчезает потребность в расширении. Ибо условия случая подразумевают, что все, кто заложил свои основные капиталы, чтобы получить средства для выполнения своих обязательств, сделали это на невыгодных условиях; и поэтому находятся под сильным стимулом погасить свои ипотеки как можно быстрее. Каждый, кто во время коммерческого давления получает заем в банке, должен платить высокий процент. Следовательно, по мере того как возвращается процветание и накапливаются его прибыли, он с радостью избегает этого тяжелого налога, погашая заем; делая это, он прямо или косвенно возвращает в банк такое же количество его кредитных документов, какое он первоначально получил, и тем самым уменьшает кредитное обращение настолько, насколько его первоначальная сделка увеличила его. Рассматриваемый отдельно от технических различий, банкир выполняет в таком случае функцию агента, от имени которого торговцы выпускают оборотные меморандумы о требованиях к своим имениям. Агент уже известен публике как тот, кто выпускает меморандумы о требованиях к капиталу, который частично является оборотным, а частично основным — меморандумы о требованиях, которые имеют установленный характер и удобны в своих суммах. Что делает агент при указанных обстоятельствах, так это выпускает больше таких меморандумов о требованиях под обеспечение большего основного и частично основного капитала, переданного в его распоряжение. Его клиенты ипотецируют свои имения через банкира, вместо того чтобы делать это от своего собственного имени, просто из-за тех возможностей, которые есть у него и которых нет у них. И поскольку банкир требует оплаты за свое посредничество и свой риск, его клиенты выкупают свои имения и закрывают эти особые сделки с ним так быстро, как могут: тем самым уменьшая количество кредитной валюты.

Таким образом, мы видим, что баланс смешанной валюты добровольного происхождения при любых обстоятельствах является саморегулирующимся. Предполагая, что соображения физического удобства не принимаются в расчет, среднее соотношение бумаги к монете первично зависит от средней надежности людей, а вторично — от их среднего благоразумия. Когда вследствие необычайного процветания происходит необычайное увеличение числа коммерческих сделок, происходит соответствующее увеличение количества валюты, как металлической, так и бумажной, для удовлетворения потребности. И когда из-за войны, голода или чрезмерных инвестиций доступное богатство в руках граждан недостаточно для оплаты их долгов друг другу, меморандумы о долгах в обращении приобретают увеличенное соотношение к количеству золота: чтобы снова уменьшиться так быстро, как избыток долгов может быть ликвидирован.

То, что эти саморегулирующиеся процессы действуют лишь несовершенно, несомненно верно. С несовершенным человечеством они не могут действовать иначе, как несовершенно. Люди, которые нечестны, или безрассудны, или глупы, неизбежно будут страдать от наказаний за нечестность, или безрассудство, или глупость. Если кто-то думает, что с помощью какого-то патентного законодательного механизма общество плохих граждан можно заставить работать вместе так же хорошо, как общество хороших, мы не будем утруждать себя тем, чтобы показать им обратное. Если кто-то думает, что сделки людей, лишенных честности и дальновидности, могут быть настолько урегулированы хитроумно разработанными Актами Парламента, чтобы обеспечить эффекты честности и дальновидности, нам нечего им сказать. Или если есть какие-либо (и мы боимся, что их немало), кто думает, что во времена коммерческих трудностей, возникших из-за обнищания или других естественных причин, зло может быть предотвращено каким-то министерским фокусом, мы отчаиваемся убедить их в том, что это невозможно. Видят они это или нет, истина заключается в том, что Государство не может сделать ничего из этого. Как мы покажем, Государство может, и иногда делает, производить коммерческие катастрофы. Как мы также покажем, оно может, и иногда делает, усугублять коммерческие катастрофы, произведенные иным образом. Но хотя оно может создавать и может делать хуже, оно не может предотвращать.

Все, что Государство должно делать в этом вопросе, — это выполнять свою обычную обязанность — отправлять правосудие. Обеспечение соблюдения контрактов является одной из функций, включенных в его общую функцию поддержания прав граждан. И среди других контрактов, которые оно призвано обеспечивать, — контракты, выраженные в кредитных документах — переводные векселя, чеки, банкноты. Если кто-либо выпускает обещание заплатить, либо по требованию, либо в указанный срок, и не выполняет это обещание, Государство, когда к нему обращается кредитор, обязано в своей защитной способности добиться выполнения обещания, любой ценой для должника, или такого частичного его выполнения, на которое хватает его имущества. Обязанность Государства в случае валюты, как и в других случаях, состоит в том, чтобы сурово угрожать наказанием банкротством всем, кто берет на себя обязательства, которые они не могут выполнить, и сурово налагать наказание, когда к этому призывают те, кто пострадал. Если оно не доходит до этого, возникает вред. Если оно превышает это, возникает вред. Давайте взглянем на факты.

Если бы у нас было место, чтобы проследить в деталях историю Банка Англии — показать, как привилегии, содержащиеся в его первом уставе, были взятками, данными бедствующим Правительством, нуждающимся в крупном займе — как вскоре после этого закон, запрещающий товариществу из более чем шести человек становиться банкирами, был принят, чтобы предотвратить выпуск банкнот Компанией Южных морей и тем самым сохранить монополию Банка — как продолжение государственных милостей Банку соответствовало продолжению требований Банка к Государству; мы бы увидели, что с самого начала банковское законодательство было организованной несправедливостью. Но пропуская более ранние периоды, давайте начнем с событий, которые завершили прошлый век. Наши правители того дня вступили в войну — нужно ли здесь обсуждать, была ли на то адекватная причина. Они одолжили огромные суммы в золоте своим союзникам. Они потребовали крупных авансов от Банка Англии, в которых Банк не смел отказать. Они тем самым сделали необходимым чрезмерный выпуск банкнот Банком. То есть они настолько сильно уменьшили оборотный капитал сообщества, что обязательства не могли быть выполнены; и огромное количество обещаний заплатить заняло место фактических платежей. Вскоре после этого выполнение этих обещаний стало настолько трудным, что оно было запрещено законом; то есть денежные платежи были приостановлены. Теперь за эти результаты — за национальное обнищание и последующее ненормальное состояние валюты, Государство несло ответственность. Сколько вины лежало на правящих классах и сколько на нации в целом, мы не беремся сказать. Что нам здесь важно отметить, так это то, что бедствие возникло из действий правящей власти. Когда, опять же, в 1802 году, после короткого мира, доступный капитал сообщества настолько увеличился, что погашение обещаний заплатить стало возможным, и Банк Англии стремился начать их погашение, законодательный орган наложил свое вето; и так продолжал зло неконвертируемой бумажной валюты после того, как они естественным образом прекратились бы. Еще более катастрофичными, однако, были результаты, которые со временем последовали от государственного вмешательства. Денежные платежи были приостановлены — Правительство, вместо того чтобы обеспечивать соблюдение всех контрактов, временно аннулировало большую их часть, говоря каждому банкиру: «Вы не будете призваны ликвидировать в монете обещания заплатить, которые вы выпускаете»; естественные проверки умножения обещаний заплатить исчезли. Что последовало? Банки, больше не обязанные оплачивать свои банкноты монетой; и легко получая от Банка Англии поставки его банкнот в обмен на основные ценные бумаги; были готовы предоставлять авансы почти в любом объеме. Не будучи обязанными повышать свою ставку дисконта вследствие уменьшения своего доступного капитала; и получая прибыль от каждого займа (банкнотами), сделанного под основной капитал; возникло как ненормальное облегчение заимствования, так и ненормальное желание кредитовать. Так были взращены дикие спекуляции 1809 года — спекуляции, которые были не только таким образом взращены, но и в значительной мере вызваны предыдущим чрезмерным выпуском банкнот; который, еще больше преувеличивая естественный рост цен, увеличил кажущуюся прибыльность инвестиций. И все это, заметьте, происходило в то время, когда должна была быть жесткая экономия — во время обнищания, ставшего следствием продолжающейся войны — во время, когда, если бы не вызванные законом иллюзии, была бы коммерческая стесненность и соответствующая осторожность. Как раз тогда, когда его задолженность была необычайно велика, сообщество было побуждено еще больше увеличить свою задолженность. Очевидно, тогда, прогрессирующее накопление и обесценивание обещаний заплатить, и коммерческие катастрофы, которые в конечном итоге привели к этому в 1814–15–16 годах, когда девяносто провинциальных банков были разорены и больше распущены, были злом, произведенным Государством: частично из-за войны, которая, была ли она необходимой или нет, велась Правительством, и значительно усугубленная валютными правилами, которые это Правительство сделало.

Прежде чем перейти к более недавним фактам, давайте в скобках заметим аналогично вызванную деградацию валюты, которая ранее возникла в Ирландии. При допросе парламентским комитетом в 1804 году г-н Колвилл, один из директоров Банка Ирландии, заявил, что до принятия Ирландского закона об ограничении банковской деятельности (закон, по которому денежные платежи были приостановлены) директора привычно встречали любое необычное требование золота уменьшением своих выпусков. То есть, в обычном ходе бизнеса они повышали свою ставку дисконта всякий раз, когда спрос позволял им; и так, как увеличивали свои прибыли, так и предотвращали опасность банкротства. В течение этого нерегулируемого периода их обращение банкнот составляло от 600 000 до 700 000 фунтов стерлингов. Но как только они были гарантированы законом от опасности банкротства, их обращение начало быстро увеличиваться; и очень скоро достигло 3 000 000 фунтов стерлингов. Результаты, как было доказано перед комитетом, были таковы: — Обмен с Англией стал значительно подавленным; почти вся хорошая монета была экспортирована в Англию; она была заменена в Дублине (где мелкие банкноты не могли быть выпущены) базовой чеканкой, фальсифицированной до степени пятидесяти процентов; и в других местах она была заменена банкнотами, подлежащими оплате через двадцать один день, выпущенными всеми видами лиц, на суммы вплоть до шести пенсов. И это чрезмерное умножение мелких банкнот было вызвано невозможностью иначе вести розничную торговлю после исчезновения серебряной чеканки. За эти катастрофические эффекты, тогда, законодательство несло ответственность. Рои «серебряных банкнот» стали результатом экспорта серебра; экспорт серебра был обусловлен сильной депрессией обмена с Англией; эта сильная депрессия возникла из чрезмерного выпуска банкнот Банком Ирландии; и этот чрезмерный выпуск последовал из их узаконенной неконвертируемости. И все же, хотя эти факты были давно установлены комитетом Палаты общин, защитники «валютного принципа» на самом деле достаточно слепы, чтобы цитировать это умножение шестипенсовых обещаний заплатить как доказывающее зло нерегулируемой валюты!

Возвращаясь теперь к случаю Банка Англии, давайте перейдем сразу к Закону 1844 года. Будучи все еще протекционистом — будучи все еще верующим в благотворность закона как контролера торговли — сэр Роберт Пиль предпринял попытку остановить повторение денежных кризисов, подобных кризисам 1825, 1836 и 1839 годов. Упуская из виду истину, что, когда он не вызван вмешательством законодателей, денежный кризис обусловлен либо абсолютным обнищанием, либо относительным обнищанием, ставшим следствием спекулятивных чрезмерных инвестиций; и что для плохого сезона или неосмотрительности, вызывающих это, нет лекарства; он смело провозгласил, что «лучше предотвратить пароксизм, чем возбуждать его»: и он выдвинул Банковский Акт 1844 года как средство предотвращения. Насколько безжалостной была критика Природы этого остатка Протекционизма, мы все знаем. Денежная скользящая шкала была таким же большим провалом, как и ее прототип. В течение трех лет возник один из этих кризисов, которые должны были быть предотвращены. В течение еще десяти лет возник второй из этих кризисов. И в обоих случаях это предполагаемое средство защиты настолько усилило зло, что временная его отмена была обязательной.

Мы бы подумали, что даже без фактов каждый мог бы увидеть, что невозможно Актом Парламента предотвратить совершение неосмотрительными людьми неосмотрительных вещей; и, если бы факты были нужны, мы бы подумали, что наша коммерческая история до 1844 года предоставила достаточность. Но суеверная вера в государственные постановления игнорирует такие факты. И мы не сомневаемся, что даже сейчас, хотя было два вопиющих провала этого предполагаемого контроля над чрезмерной спекуляцией — хотя доказательства убедительно показывают, что недавние коммерческие катастрофы не имели ничего общего с выпуском банкнот, но, как в случае с Западным банком Шотландии, произошли вместе с уменьшенными выпусками — и хотя в Гамбурге, где «валютный принцип» был жестко выполнен до самой буквы, был худший кризис, чем где-либо еще; все же останется много верующих в эффективность профилактики сэра Р. Пиля.

Но, как уже было сказано, мера не только провалилась; она сделала хуже паники, которые должна была предотвратить. И она была уверена, что сделает это. Как показано в начале, умножение обещаний заплатить, которое происходит в период обнищания, вызванного войной, голодом, чрезмерными инвестициями или потерями за рубежом, является полезным процессом смягчения — является способом отсрочки фактических платежей до тех пор, пока фактические платежи не станут возможными — является предотвращением оптового банкротства — является спонтанным актом самосохранения. Мы указали не только на то, что это априорный вывод, но и на то, что факты в нашей собственной торговой истории иллюстрируют одновременно естественность, выгоды, необходимость этого. И если этот вывод нуждается в подкреплении дальнейшими доказательствами, у нас есть его в недавних событиях в Гамбурге. В этом городе нет банкнот в обращении, кроме тех, которые представлены фактическими эквивалентами слитков или драгоценностей в банке: никому не разрешено, как у нас, получать банковские обещания заплатить в обмен на ценные бумаги. Отсюда следовало, что когда гамбургские купцы, не имея своих переводов из-за границы, были внезапно лишены средств для выполнения своих обязательств; и были предотвращены законом от получения банковских обещаний заплатить путем закладывания своих имений; банкротство смело их оптом. И что в конечном итоге произошло? Чтобы предотвратить всеобщую руину, Правительство было обязано постановить, что все переводные векселя, срок оплаты которых наступает, должны иметь месячную отсрочку; и что должен быть немедленно сформирован Государственный Дисконтный Банк — офис для выпуска государственных обещаний заплатить в обмен на ценные бумаги. То есть, сначала своим ограничительным законом разорив массу купцов, Правительство было обязано узаконить ту отсрочку платежей, которая, если бы не его закон, спонтанно произошла бы. С таким дальнейшим подтверждением априорного вывода, можно ли сомневаться, что наши недавние коммерческие трудности были усилены мерой 1844 года? Разве не является, действительно, общеизвестным в Сити, что прогрессивно возрастающий спрос на размещение был в значительной мере обусловлен убеждением, что вследствие Банковского Акта вскоре не будет никакого размещения вообще? Разве не знает каждый лондонский купец, что его соседи, у которых были векселя, срок оплаты которых наступал, и которые видели, что к тому времени, когда они будут должны, Банк будет дисконтировать только по еще более высоким ставкам, или не будет вовсе, решили заранее запастись средствами для выполнения этих векселей? Разве не является установленным фактом, что накопление, таким образом вызванное, не только сделало давление на Банк большим, чем оно было бы в противном случае, но, забирая как золото, так и банкноты из обращения, сделало выпуски Банка временно бесполезными для широкой публики? Разве не случилось в этом случае, как в 1793 и 1825 годах, что когда наконец ограничение было снято, само осознание того, что займы могут быть получены, само по себе предотвратило их необходимость? И, действительно, разве не является простой факт, что паника быстро улеглась, когда Акт был приостановлен, достаточным доказательством того, что Акт в значительной мере произвел ее.

Смотрите, тогда, за что мы должны благодарить законодательное вмешательство. В обычные времена Акт сэра Р. Пиля, обязывая Банк Англии, и иногда провинциальные банки, держать больше золота, чем они держали бы в противном случае (а если он не сделал этого, он не сделал ничего), наложил на нацию налог в размере процентов на такую часть золотой валюты, которая была в избытке потребности: налог, который в течение последних тринадцати лет, вероятно, составил несколько миллионов. А затем, в двух случаях, когда возникли кризисы, которые должны были быть предотвращены, Акт, после того как усилил давление, сделал банкротами большое количество респектабельных фирм, которые иначе устояли бы, и увеличил бедствие не только торгового, но и рабочего населения, был дважды оставлен в момент, когда его благотворность должна была быть заметной. Это была стоимость, вред и провал. И все же таково преобладающее заблуждение, что, судя по внешнему виду, он будет поддерживаться!

«Но», спрашивают наши оппоненты, «должен ли Банк иметь право позволять золоту утекать из страны без проверки? Должен ли он иметь разрешение позволять своему резерву золота уменьшаться настолько сильно, чтобы рисковать конвертируемостью своих банкнот? Должен ли он быть способен безрассудно увеличивать свои выпуски, и тем самым производить обесцененную бумажную валюту?»

Действительно, в эти дни Свободной торговли кажется странным отвечать на вопросы подобные этим; и, если бы не путаница фактов и идей, которую произвело законодательство, было бы непростительно задавать их.

Во-первых, общее представление о том, что утечка золота из страны является по своей сути и во всех случаях злом, есть не что иное, как политическое суеверие — суеверие, частично унаследованное от античного заблуждения, что деньги — это единственное богатство, и частично от максим искусственного, произведенного законом состояния вещей, при котором экспорт золота действительно был признаком испорченной валюты: мы имеем в виду, во время приостановки денежных платежей. Закон, аннулировавший миллионы контрактов, которые он был обязан обеспечивать — закон, освободивший банкиров от ликвидации их обещаний заплатить в монете, сделавший ненужным хранение запаса монеты, с помощью которой их ликвидировать, и тем самым отнявший ту естественную проверку, которая предотвращает чрезмерный выпуск и обесценивание банкнот — закон, частично приостановивший тот внутренний спрос на золото, который обычно конкурирует с внешним спросом и уравновешивает его; привел к ненормальному экспорту золота. Со временем было замечено, что этот отток золота был следствием чрезмерного выпуска банкнот; и что сопровождающая высокая цена золота, как оплаченного в банкнотах, доказала обесценивание банкнот. И тогда стало установленной доктриной, что неблагоприятное состояние иностранных обменов, указывающее на утечку золота, было значимым для чрезмерного обращения банкнот; и что выпуск банкнот должен регулироваться состоянием обменов.

Это неестественное состояние валюты, продолжавшееся четверть века, сопутствующая доктрина укоренилась в общем сознании. А теперь отметьте одно из множества зол законодательного вмешательства. Этот искусственный тест, хороший только для искусственного состояния, пережил возвращение к естественному состоянию; и идеи людей о валюте были сведены им к хронической путанице.

Истина заключается в том, что в то время как во время узаконенной неконвертируемости банкнот отток золота может, и часто указывает на чрезмерный выпуск банкнот; при обычных обстоятельствах отток золота имеет мало или ничего общего с выпуском банкнот, но определяется чисто коммерческими причинами. И истина заключается в том, что далеко не будучи злом, отток золота, таким образом вызванный коммерческими причинами, является благом. Оставляя в стороне вопрос, как, конечно, мы должны, такие экспорты золота, которые происходят для поддержки армий за рубежом; причиной оттока является либо фактическое изобилие всех товаров, включая золото, которое приводит к тому, что золото отправляется из страны с целью иностранных инвестиций; либо изобилие золота по сравнению с другими ведущими товарами. И в то время как в этом последнем случае отток золота указывает на некоторое абсолютное или относительное обнищание нации, это средство смягчения плохих последствий этого обнищания. Рассмотрите вопрос как вопрос политической экономии, и эта истина становится очевидной. Итак: — Нация обычно требует для использования и потребления определенные количества товаров, из которых золото является одним. Эти товары по отдельности и коллективно подвержены нехватке; либо из-за неурожаев, из-за потерь в войне, из-за потерь за рубежом, или из-за слишком большого отвлечения труда или капитала в каком-то особом направлении. Когда возникает дефицит какого-то главного товара или предмета первой необходимости, каково лекарство? Товар, которого есть избыток (или если ни одного нет в избытке, то тот, который может быть лучше всего сэкономлен), экспортируется в обмен на дополнительную поставку дефицитного товара. И, действительно, вся наша внешняя торговля, как в обычные, так и в чрезвычайные времена, состоит в этом процессе. Но когда случается, что либо товар, который мы можем лучше всего сэкономить, не нужен за рубежом; или (как недавно) что главный иностранный клиент временно лишен возможности покупать; или что товар, который мы можем лучше всего сэкономить, — это золото; тогда само золото экспортируется в обмен на вещь, которую мы больше всего хотим. Какую бы форму ни принимала сделка, это не что иное, как приведение поставок различных товаров в гармонию со спросом на них. Тот факт, что золото экспортируется, — это просто доказательство того, что потребность в золоте меньше, чем потребность в других вещах. При таких обстоятельствах отток золота будет продолжаться, и должен продолжаться, до тех пор, пока другие вещи не станут относительно настолько обильными, а золото относительно настолько дефицитным, что спрос на золото равен другим спросам. И тот, кто хотел бы предотвратить этот процесс, примерно так же мудр, как скряга, который, обнаружив свой дом без еды, предпочитает голодать, чем тратить свой кошелек.

Второй вопрос — «Следует ли разрешить Банку допускать столь значительное сокращение своего золотого резерва, чтобы возник риск конвертируемости его банкнот?» — не более глубок, чем первый. На него можно с полным основанием ответить более общим вопросом: «Следует ли позволять купцу, фабриканту или лавочнику вкладывать свой капитал таким образом, чтобы возник риск невыполнения своих обязательств?» Если ответ на первый вопрос — «Нет», то он должен быть «Нет» и на второй. Если на второй вопрос ответ — «Да», то он должен быть «Да» и на первый. Любой, кто предложил бы государству контролировать сделки каждого торговца, чтобы гарантировать его способность оплачивать все требования по мере наступления срока их погашения, мог бы с той же последовательностью утверждать, что банкиры должны находиться под таким же контролем. Но хотя ни у кого не хватает глупости настаивать на первом, почти все настаивают на втором. Можно подумать, что банкир в силу своего занятия приобретает какое-то ненормальное желание разорить себя — что, в то время как торговцы другими товарами сдерживаются здоровым страхом банкротства, торговцы капиталом испытывают стремление появиться в «Gazette», которое только закон может помешать им удовлетворить! Безусловно, моральные сдержки, действующие на других людей, будут действовать и на банкиров. И если этих моральных сдержек недостаточно для обеспечения полной безопасности, у нас есть веские доказательства того, что никакие хитроумные законодательные сдержки не заменят их. Текущее представление о том, что банкиры могут и будут, если им позволить, выпускать банкноты в любом количестве, является одной из самых абсурдных иллюзий — иллюзией, однако, которая никогда бы не возникла, если бы не порочные чрезмерные выпуски, спровоцированные законом. Истина заключается в том, что, во-первых, банкир не может увеличить свой выпуск банкнот по своему желанию. Единогласными показаниями всех банкиров, допрошенных перед последовательными парламентскими комитетами, было доказано, что «объем их выпусков регулируется исключительно масштабами местных сделок и расходов в их соответствующих округах» и что любые банкноты, выпущенные сверх спроса, «немедленно возвращаются к ним». И истина заключается, во-вторых, в том, что банкир, в среднем, не будет выпускать больше банкнот, чем, по его суждению, безопасно выпускать; поскольку, если его обещания платежа в обращении значительно превышают его доступные средства для их оплаты, он рискует прекратить платежи — результат, которого он боится не меньше, чем другие люди. Если для доказательства этого нужны факты, то они предоставляются историей как Банка Англии, так и Банка Ирландии; которые, прежде чем были развращены государством, обычно регулировали свои выпуски в соответствии со своим запасом слитков и, вероятно, всегда были бы еще осторожнее, если бы не сознание того, что есть государственный кредит, на который можно опереться.

Третий вопрос — «Следует ли разрешить Банку выпускать банкноты в таком количестве, чтобы вызвать их обесценивание?» — по сути, уже получил ответ при ответе на первые два. Не может быть обесценивания банкнот до тех пор, пока их можно обменять на золото по требованию. И до тех пор, пока государство, выполняя свой долг, настаивает на выполнении контрактов, альтернатива банкротства всегда должна быть сдерживающим фактором для такого чрезмерного выпуска банкнот, который ставит под угрозу эту возможность обмена. Страшилище обесценивания — это то, что было бы неизвестно, если бы не грехи правительств. В случае с Америкой, где случались обесценивания, грех был грехом упущения: государство не обеспечивало выполнение контрактов — не объявляло немедленно банкротами тех, кто не смог оплатить свои банкноты; и, если верить сообщениям, позволяло травить толпой тех, кто приносил далеко разошедшиеся банкноты для оплаты. Во всех остальных случаях грех был грехом совершения. Обесцененная бумажная валюта во Франции во время революции была государственной валютой. Обесцененные бумажные валюты Австрии и России были государственными валютами. И единственная обесцененная бумажная валюта, которую мы знали, была во всех отношениях государственной валютой. Именно государство в 1795–1796 годах навязало Банку Англии тот чрезмерный выпуск банкнот, который привел к приостановке денежных платежей. Именно государство в 1802 году запретило возобновление денежных платежей, когда Банк Англии хотел их возобновить. Именно государство в течение четверти века поддерживало ту приостановку денежных платежей, из которой проистекало чрезмерное умножение и обесценивание банкнот. Вся коррупция была вызвана государственными расходами и установлена государственным указом. И все же теперь государство изображает добродетельный ужас перед преступлением, совершенным по его подстрекательству! Сумев переложить позор на плечи своих орудий, государство серьезно читает нотации банковскому сообществу по поводу его вины; и с самым суровым лицом принимает меры, чтобы помешать ему грешить!

Это было написано в 1858 году; когда «гринбеки» были неизвестны.

Мы утверждаем, следовательно, что законодательное вмешательство не оправдано ни для сдерживания оттока золота, ни для защиты от чрезмерного выпуска банкнот. Если правительство будет оперативно исполнять закон против всех неплательщиков, личный интерес банкиров и торговцев сделает все остальное: те зло, которые все еще будут возникать из-за торговой нечестности и неосмотрительности, являются злом, которое правовое регулирование может увеличить, но не может предотвратить. Пусть Банк Англии, как и любой другой банк, просто заботится о собственной безопасности и собственной прибыли; и возникнет ровно столько сдержек, сколько должно быть наложено на отток золота или обращение бумажных денег; и это единственная сдержка, которая может быть наложена на действия спекулянтов. Все, что ведет к необычным требованиям к ресурсам банков, немедленно вызывает повышение учетной ставки — повышение, продиктованное как желанием получить повышенную прибыль, так и желанием избежать опасного сокращения ресурсов. Эта повышенная учетная ставка предотвращает столь большой спрос, каким он был бы в противном случае — одинаково сдерживает чрезмерное расширение обращения банкнот; останавливает спекулянтов от принятия дальнейших обязательств; и, если золото экспортируется, уменьшает прибыль от экспорта. Последовательные повышения последовательно усиливают эти эффекты; пока, в конечном итоге, никто не даст запрашиваемую учетную ставку, кроме тех, кто находится под угрозой прекращения платежей; увеличение кредитной валюты прекращается; и отток золота, если он происходит, останавливается внутренним спросом, перевешивающим внешний спрос. И если во времена сильного давления и под искушением высоких учетных ставок банки позволяют своему обращению расшириться до несколько опасных пределов, этот курс оправдан необходимостью. Как было показано в начале, этот процесс представляет собой то, посредством чего банки под залог хороших ценных бумаг ссужают свой кредит торговцам, которые без займов были бы банкротами. И то, что банки должны идти на некоторый риск, чтобы спасти множество платежеспособных людей от неизбежного разорения, немногие будут отрицать. Более того, во время кризиса, который таким образом идет своим естественным путем, действительно произойдет то очищение торгового мира, которое, по мнению многих, может быть осуществлено только каким-то испытанием актом парламента. При описанных обстоятельствах люди, имеющие адекватные ценные бумаги для предложения, получат банковское обслуживание; но те, кто, торгуя без капитала или не по средствам, не имеют их, получат отказ и потерпят крах. При свободной системе хорошее будет отделено от плохого; тогда как существующие ограничения на банковское обслуживание имеют тенденцию уничтожать хорошее и плохое вместе.

Таким образом, неверно, что нужны особые правила для предотвращения неконвертируемости и обесценивания банкнот. Неверно, что без законодательного надзора банкиры позволили бы золоту утекать из страны в чрезмерной степени. Неверно, что эти «теоретики валюты» обнаружили место, где политическое тело истекло бы кровью до смерти, если бы не государственное кровоостанавливающее средство.

Все остальное, что мы должны сказать по общему вопросу, лучше всего объединить с некоторыми комментариями о провинциальных и акционерных банках, к которым давайте теперь перейдем.

Поскольку правительство, чтобы сохранить монополию Банка Англии, постановило, что никакое товарищество, превышающее шесть человек, не должно заниматься банковской деятельностью; а Банк Англии отказался открывать отделения в провинциях; случилось так, что во второй половине прошлого века, когда промышленный прогресс был быстрым и банки были очень нужны, многочисленные частные торговцы, лавочники и другие начали выпускать банкноты, подлежащие оплате по требованию. И когда из четырехсот небольших банков, которые таким образом выросли менее чем за пятьдесят лет, огромное число уступило под первым же давлением — когда по нескольким последующим поводам происходили подобные результаты — когда в Ирландии, где монополия Банка Ирландии была аналогичным образом гарантирована, случилось так, что из пятидесяти частных провинциальных банков сорок стали банкротами — и когда, наконец, стало общеизвестно, что в Шотландии, где не было закона, ограничивающего число партнеров, прошел целый век почти без единого банкротства банка; законодатели сразу решили отменить ограничение, которое повлекло за собой такие бедствия. Поступив, говоря словами г-на Милля, «фактически сделав создание безопасных банковских учреждений наказуемым преступлением» — поддерживая в течение ста двадцати лет закон, который сначала вызвал большие неудобства, а затем обширные разорения, повторявшиеся раз за разом, — правительство в 1826 году уступило свободу акционерного банковского дела: свободу, которую добрая легкая публика, не различая между сделанным правом и исправленным злом, расценила как великое благо!

Но свобода была не без условий. Ранее, беспокоясь о своем протеже, Банке Англии, будучи безрассудным в отношении банковской безопасности общества в целом, государство, подобно раскаявшемуся грешнику, бросающемуся в аскетизм, внезапно стало чрезвычайно заботливым в этом вопросе; и решило поставить гарантии собственного изобретения вместо естественной гарантии торгового суждения. Будущим акционерам банков оно сказало: «Вы не должны объединяться на таких общеизвестных условиях, которые считаете подходящими, и получать такое доверие, которое естественно придет к вам на этих условиях». А публике оно сказало: «Вы не должны доверять той или иной ассоциации в той мере, в какой, исходя из характера ее членов и устава, вы считаете ее достойной доверия». Но обоим оно сказало: «Вы должны, одни — давать, а другие — получать, мои непогрешимые гарантии».

И теперь, каковы были результаты? Каждый знает, что эти гарантии оказались чем угодно, только не непогрешимыми. Каждый знает, что эти банки с государственными уставами особенно характеризовались нестабильностью. Каждый знает, что доверчивые граждане, с верой в законодательство, которую бесконечные разочарования не могут уменьшить, безоговорочно доверяли этим разработанным законом ценным бумагам; и, не используя собственные суждения, были вовлечены в разорительные предприятия. Зло замены естественных гарантий искусственными, которое дальновидные люди давно разглядели, благодаря недавним катастрофам стало очевидным для всех.

Начиная эту статью, мы намеревались остановиться на этом пункте. Ибо хотя способ ведения бизнеса, который привел к этим крахам акционерных банков, в течение недель после их возникновения раз за разом ясно описывался; однако нигде мы не видели сделанного очевидного вывода. Хотя в трех отдельных городских статьях «The Times» объяснялось, что, «полагаясь на конечную ответственность больших групп одураченных акционеров, дисконтные дома снабжают эти банки неограниченными средствами, глядя не на характер присланных векселей, а просто на обеспечение, предоставляемое индоссаментом Банка»; однако ни в одной из них не было указано, что, если бы не закон о неограниченной ответственности, эта безрассудная торговля не продолжалась бы. В последнее время, однако, эта истина была должным образом признана как в парламенте, так и в прессе; и поэтому нет необходимости далее разъяснять ее. Мы просто добавим, что поскольку, если бы не было закона о неограниченной ответственности, лондонские дома не дисконтировали бы эти плохие векселя; и поскольку в этом случае эти провинциальные акционерные банки не могли бы предоставить эти огромные кредиты неплатежеспособным спекулянтам; и поскольку, если бы они не сделали этого, они не были бы разорены; из этого неизбежно следует, что эти крахи акционерных банков были бедствиями, порожденными законом.

Мерой для дальнейшего повышения безопасности провинциальной публики была та, которая ограничивала обращение провинциальных банкнот. В то же время, когда он установил скользящую шкалу для выпусков Банка Англии, Закон 1844 года зафиксировал максимальное обращение каждого провинциального банка-эмитента; и запретил любые дальнейшие банки-эмитенты. У нас нет места, чтобы подробно обсуждать последствия этого ограничения; которое должно было довольно тяжело сказаться на тех особенно осторожных банкирах, которые в течение двенадцати недель, предшествовавших 27 апреля 1844 года, сузили свои выпуски, чтобы справиться с любыми случайными непредвиденными обстоятельствами; в то время как оно дало бессрочную лицензию тем, кто был неосторожен в течение этого периода. Все, что мы можем заметить, это то, что это строгое ограничение провинциальных выпусков низким максимумом (а низкий максимум был установлен намеренно) эффективно предотвращает те местные расширения обращения банкнот, которые, как мы показали, должны происходить в периоды коммерческих трудностей. И далее, что путем перекладывания всех местных требований на Банк Англии, как на единственное место, откуда можно получить дополнительное обслуживание, возникает тенденция к концентрации давления, которое в противном случае было бы рассеяно, и, таким образом, к созданию паники.

Не говоря больше, однако, относительно неразумности этой меры, давайте отметим ее бесполезность. Как средство сохранения конвертируемости провинциальных банкнот, она бесполезна, если только не действует как некоторая гарантия против банкротств банков; и то, что она не делает этого, доказуемо. В то время как она уменьшает вероятность банкротств, вызванных чрезмерным выпуском банкнот, она увеличивает вероятность банкротств по другим причинам. Ибо что будет делать провинциальный банкир, чьи выпуски ограничены Законом 1844 года до уровня ниже того, до которого он в противном случае позволил бы им подняться? Если бы он, не будь закона, выпустил больше банкнот, чем сейчас — если его резерв больше, чем, по его суждению, необходимо для безопасности его банкнот; разве не ясно, что он просто расширит свои операции в других направлениях? Не станет ли избыток его доступного капитала для него основанием либо для вступления в более крупные спекуляции самому, либо для того, чтобы позволить своим клиентам брать у него взаймы сверх лимита, который он в противном случае установил бы? Если бы в отсутствие ограничения его безрассудство привело бы его к риску банкротства из-за чрезмерного выпуска, не приведет ли оно теперь его в равной степени к риску банкротства из-за чрезмерного банковского обслуживания? И не является ли один вид банкротства столь же фатальным для конвертируемости банкнот, как и другой?

Более того, дело обстоит даже хуже. Есть основания полагать, что банкиры искушаются большими опасностями при этой защитной системе. Они могут и будут гипотезировать свой капитал способами, менее прямыми, чем банкноты; и могут очень вероятно быть приведены, из-за незаметности процесса, к тому, чтобы взять на себя больше обязательств, чем они сделали бы в противном случае. Торговец, обращающийся к своему банкиру во времена коммерческих трудностей, часто встретит ответ: «Я не могу сделать вам никаких прямых авансов, так как уже ссудил столько, сколько могу выделить; но, зная, что вы надежный человек, я одолжу вам свое имя. Вот мой акцепт на сумму, которая вам нужна: они дисконтируют его для вас в Лондоне». Теперь, поскольку займы, сделанные таким образом, не влекут за собой тех же немедленных обязанностей, что и при выдаче банкнот (поскольку они не подлежат немедленной оплате и не добавляют опасностей возможного набега), банкир находится под искушением расширить свои обязательства таким образом дальше, чем он сделал бы, если бы закон не заставил его открыть новый канал, через который можно предоставлять кредит.

И разве доказательства, которые недавно появились, не показывают, что эти окольные способы предоставления кредита действительно занимают место запрещенных способов; и что они более опасны, чем запрещенные способы? Разве не общеизвестно, что опасные формы бумажной валюты получили беспрецедентное развитие после Закона 1844 года? Разве газеты и дебаты не дают ежедневных доказательств этого? И разве процесс причинности не очевиден?

Действительно, можно было знать априори, что такой результат обязательно произойдет. Было убедительно показано, что, когда нет вмешательства, количество обращения банкнот в любое данное время определяется объемом происходящей торговли — количеством платежей, которые совершаются. Перед комитетами неоднократно свидетельствовали, что когда какой-либо местный банкир сокращает свои выпуски, он просто вызывает эквивалентное увеличение выпусков соседних банкиров. А в прошлые времена не раз жаловались, что когда из соображений осторожности Банк Англии изымал часть своих банкнот, провинциальные банкиры немедленно умножали свои банкноты в пропорциональной степени. Что ж, разве не очевидно, что это обратное изменение, которое имеет место между одним классом банкнот и другим, также имеет место между банкнотами и другими формами бумажной валюты? Не случится ли так, что точно так же, как уменьшение обращения банкнот одного банка просто добавляет к обращению банкнот других банков; так и искусственное ограничение обращения банкнот в целом просто вызовет увеличенное обращение некоторого замещающего вида обещания платежа? И не является ли этот замещающий вид, в силу своей новизны и нерегулярности, вероятно, более небезопасным видом? Смотрите, значит, на затруднительное положение. Над всеми векселями, чеками и т. д., которые составляют девять десятых бумажной валюты королевства, государство не осуществляет и не может осуществлять никакого контроля. И лимит, который оно накладывает на оставшуюся десятую часть, портит остальные девять десятых, вызывая аномальный рост новых форм кредита, которые опыт доказывает особенно опасными.

Таким образом, все, что делает государство, когда оно превышает свой истинный долг, — это препятствовать, нарушать, развращать. Как уже указывалось, количество кредита, который люди будут давать друг другу, определяется естественными причинами, моральными и физическими — их средними характерами, их временными состояниями чувств, их обстоятельствами. Если правительство запрещает один способ предоставления кредита, они найдут другой, и, вероятно, худший. Будь степень взаимного доверия разумной или неразумной, она должна идти своим чередом. Попытка ограничить ее законом — это не что иное, как повторение старой истории о том, как сдерживать море вилами.

А теперь заметьте, что если бы не эти хуже чем бесполезные государственные гарантии, могли бы вырасти определенные естественные гарантии, которые действительно положили бы предел чрезмерному кредиту и аномальной спекуляции. Если бы не попытки обеспечить безопасность законом, вполне возможно, что при нашей системе бизнеса высокого давления банки конкурировали бы друг с другом в отношении степени безопасности, которую они предлагали — стремились бы превзойти друг друга в получении законного общественного доверия. Рассмотрите положение нового акционерного банка с ограниченной ответственностью, не ограниченного правовыми нормами. Он не может ничего сделать, пока не завоюет общее хорошее мнение. На пути к этому стоят большие трудности. Его устав не испытан и обязательно будет рассматриваться торговым миром со значительным недоверием. Поле уже занято старыми банками с установленными связями и репутацией. Из круга лиц, удовлетворенных нынешним обслуживанием, он должен получить сторонников для системы, которая, по-видимому, менее безопасна, чем старая. Как он это сделает? Очевидно, он должен найти какой-то необычный способ заверения общества в своей надежности. И из числа новых банков, находящихся в таких обстоятельствах, не будет преувеличением предположить, что в конечном итоге один из них наткнется на какой-то способ. Может быть, например, что такой банк даст всем, кто держит депозиты свыше 1000 фунтов стерлингов, свободу инспектировать свои книги — время от времени узнавать о своих обязательствах и инвестициях. Уже этот план часто принимается частными торговцами как средство заверения тех, кто одалживает им деньги; и это расширение его могло бы естественно произойти под давлением конкуренции. Мы задали вопрос джентльмену, который имеет долгий и успешный опыт работы управляющим акционерного банка, и его ответ заключается в том, что какой-то такой курс был бы очень вероятно принят: добавив, что при этой договоренности вкладчик практически стал бы партнером с ограниченной ответственностью.

Если бы система такого рода утвердилась, она стала бы двойной сдержкой для нездоровой торговли. Сознание того, что его безрассудство станет известно его главным клиентам, удержало бы банковское руководство от безрассудства; а сознание того, что его кредит будет поврежден, когда прошепчут о его большом долге банку, удержало бы спекулянта от заключения столь большого долга. И кредитор, и заемщик были бы удержаны от безрассудного предприятия. Очень мало инспекции было бы достаточно, чтобы достичь этой цели. Одного или двух осторожных вкладчиков было бы достаточно; видя, что одно лишь ожидание немедленного раскрытия в случае неправомерного поведения в основном держало бы в порядке всех причастных.

Если, однако, будут утверждать, как некоторые могут, что эта гарантия не принесет никакой пользы — если будут утверждать, что, имея в своих руках средства безопасности, граждане не будут использовать их, а будут по-прежнему питать слепую веру в директоров и оказывать неограниченное доверие уважаемым именам; тогда мы ответим, что они заслужили бы любые плохие последствия, которые пали бы на них. Если они не воспользовались предложенной гарантией, пусть наказание будет на их собственных головах. У нас нет терпения к слащавой филантропии, которая предотвратила бы наказание глупости. Конечный результат ограждения людей от последствий глупости — наполнить мир дураками.

Несколько слов в заключение относительно позиции наших оппонентов. Оставляя законодательство об акционерных банках, на которое глаза публики, к счастью, начинают открываться; и возвращаясь к Банковскому уставу с его теорией валютного регулирования; мы должны обвинить его сторонников в грубом, если не преднамеренном, искажении фактов. Их установленная политика — говорить обо всем антагонизме как о тождественном приверженности самым вульгарным заблуждениям. Они ежедневно представляют в качестве единственных альтернатив свою собственную догму или какую-то дикую доктрину, слишком абсурдную, чтобы ее обсуждать. «Будьте с нами или выбирайте анархию» — вот суть их проповедей.

Говоря конкретно: они смело утверждают, во-первых, что являются защитниками «принципа»; и на всю оппозицию они стремятся наклеить ярлык «эмпиризма». Теперь мы в затруднении увидеть, что есть «эмпирического» в позиции, что обращение банкнот будет регулироваться так же, как обращение другой бумажной валюты. Нам кажется чем угодно, только не «эмпирическим», говорить, что естественная сдержка перспективного банкротства, которая удерживает торговца от выпуска слишком большого количества обещаний платежа в определенные сроки, будет аналогичным образом удерживать банкира от выпуска слишком большого количества обещаний платежа по требованию. Мы считаем его полной противоположностью «эмпирика», кто утверждает, что характеры и обстоятельства людей определяют количество кредитных меморандумов в обращении; и что денежные расстройства, которые их несовершенные характеры и меняющиеся обстоятельства время от времени влекут за собой, могут быть усугублены, но не могут быть предотвращены государственными средствами. С другой стороны, мы не видим, в силу какого «принципа» контракт, выраженный на лицевой стороне банкноты, должен рассматриваться иначе, чем любой другой контракт. Мы не можем понять «принцип», который требует от государства контролировать бизнес банкиров, чтобы они не брали на себя обязательства, которые не могут выполнить, но который не требует от государства делать то же самое с другими торговцами. Для нас это очень непонятный «принцип», который позволяет Банку Англии выпускать 14 000 000 фунтов стерлингов под кредит государства; но который нарушается, если государственный кредит заложен сверх этого — «принцип», который подразумевает, что 14 000 000 фунтов стерлингов банкнот могут быть выпущены без золота для их покрытия, но настаивает на строгих мерах предосторожности для конвертируемости каждого фунта сверх этого. Нам любопытно узнать, как было выведено из этого «принципа», что среднее обращение банкнот каждого провинциального банка в течение определенных двенадцати недель в 1844 году было именно тем обращением банкнот, которое оправдывал его капитал. Настолько далеко от различения «принципа», что нам кажется, что и идея, и ее применения настолько эмпиричны, насколько это вообще возможно.

Еще более поразительным, однако, является предположение этих «теоретиков валюты», что их доктрины — это доктрины свободной торговли. В законодательном органе лорд Оверстон, а в прессе «Saturday Review», среди прочих, утверждали это. Называть мерой свободной торговли то, что имеет заявленную цель ограничения определенных добровольных актов обмена, кажется настолько явным противоречием в терминах, что едва ли можно поверить, что это может быть сделано. Вся система валютного законодательства является рестрикционистской от начала до конца: как по духу, так и в деталях. Является ли регулированием свободной торговли то, что все это время запрещало банки-эмитенты в пределах шестидесяти пяти миль от Лондона? Является ли свободной торговлей то, что постановляет, что никто, кроме тех, кто сейчас имеет государственный указ, не должен впредь давать обещания платежа по требованию? Является ли свободной торговлей то, что в определенный момент вмешивается между банкиром и его клиентом и накладывает вето на любой дальнейший обмен кредитных документов? Мы задаемся вопросом, что сказали бы два купца, один из которых собирается выставить вексель на другого в обмен на проданные товары, которых остановил бы государственный чиновник с замечанием, что, изучив бухгалтерскую книгу покупателя, он пришел к мнению, что, как бы готов ни был продавец принять вексель, для него было бы небезопасно делать это; и что закон, в соответствии с принципами свободной торговли, отклонил сделку! И все же для обещания платежа через шесть месяцев нужно лишь подставить обещание платежа по требованию, и дело становится по существу делом банкира и клиента.

Правда, что у «теоретиков валюты» есть благовидное оправдание в том факте, что среди их оппонентов есть сторонники различных провидческих схем и авторы правил, столь же протекционистских по духу, как и их собственные. Правда, что есть некоторые, кто выступает за неконвертируемые «трудовые банкноты»; и другие, кто утверждает, что во времена коммерческого давления банки не должны повышать свои учетные ставки. Но является ли это каким-либо оправданием для безрассудного клеймения всего антагонизма как исходящего от этих классов, перед лицом того факта, что против Банковского акта протестовали высшие авторитеты в политической экономии? Разве защитники «валютного принципа» не знают, что среди их оппонентов есть г-н Торнтон, давно известный как способный писатель по валютным вопросам; г-н Тук и г-н Ньюмарч, прославившиеся своими трудоемкими и исчерпывающими исследованиями относительно валюты и цен; г-н Фуллартон, чья «Регулирование валют» является стандартной работой; г-н Маклеод, чья только что вышедшая книга демонстрирует бесконечные несправедливости и глупости нашей денежной истории; г-н Джеймс Уилсон, член парламента, который в детальном знании торговли, валюты и банковского дела, вероятно, не имеет себе равных; и г-н Джон Стюарт Милль, который как логик и экономист стоит в первом ряду? Разве они не знают, что предполагаемое различие между банкнотами и другими кредитными документами, которое составляет заявленную основу Банковского акта (и для которого сэр Р. Пил мог процитировать только один бедный авторитет лорда Ливерпуля), отрицается не только вышеназванными джентльменами, но также г-ном Хаскиссоном, профессором Шторхом, доктором Трэверсом Твиссом и выдающимися французскими профессорами, М. Жозефом Гарнье и М. Мишелем Шевалье? Разве они не знают, короче говоря, что и самые глубокие мыслители, и самые терпеливые исследователи против них? Если они этого не знают, им пора изучить предмет, о котором они пишут с таким видом авторитета. Если они знают это, немного больше уважения к своим оппонентам не было бы неуместным.

См. «Закон о банковском уставе 1844 года» г-на Тука и т. д.

ПАРЛАМЕНТСКАЯ РЕФОРМА: ОПАСНОСТИ И ГАРАНТИИ.

{358}

[Впервые опубликовано в «Вестминстерском обозрении» за апрель 1860 года.]

Тридцать лет назад страх перед надвигающимися бедствиями волновал немало сердец по всей Англии. Инстинктивный страх перед переменами, оправданный, как казалось, вспышками народного насилия, вызывал видения анархии, которая последовала бы за принятием Билля о реформе. В разбросанных фермерских домах царил хронический ужас, что те, кто был недавно наделен политической властью, каким-то образом украдут всю прибыль, полученную от разведения скота и выращивания зерна. Обитатели залов и поместий говорили о десятифунтовых домовладельцах почти так, как будто они составляли армию грабителей, угрожающих захватить и опустошить собственность землевладельцев. Среди горожан были те, кто интерпретировал отмену старых коррупций как установление правления толпы; что они считали равносильным грабежу. И даже в парламенте такие тревоги находили случайное выражение: как, например, через уста сэра Роберта Инглиса, который намекал, что национальный долг, весьма вероятно, будет дезавуирован, если предложенная мера станет законом.

Возможно, есть немногие, кто относится к предстоящему изменению в представительстве с подобным страхом — кто думает, что ремесленники и другие их уровня готовы, когда им будет дана власть, наложить руки на собственность. Мы предполагаем, однако, что такие иррациональные паникеры составляют лишь небольшой процент нации. Не только среди Либеральной партии, но и среди Консерваторов существует гораздо более справедливая оценка народного характера, чем та, что подразумевается ожиданиями столь мрачного рода. Многие из высших и средних классов осознают тот факт, что, если критически сравнить, среднее поведение богатых не сильно отличалось бы по прямоте от поведения бедных. Делая должную скидку на различия в видах и степенях искушений, которым они подвергаются, соответствующие слои общества довольно единообразны в своей морали. То пренебрежение правами собственности, которое среди народа в целом проявляется в прямой форме мелких краж, проявляется среди их более богатых соседей в различных косвенных формах, которые едва ли менее позорны и часто гораздо более вредны для сограждан. Торговцы, оптовые и розничные, совершают бесчисленные нечестности, начиная от фальсификации и обвеса до мошеннического банкротства — нечестности, некоторые из разветвлений которых мы обрисовали в недавней статье о «Морали торговли». Трюкачество на скачках; подкуп избирателей; неуплата счетов торговцев; махинации с железнодорожными акциями; получение непомерных цен за землю от железнодорожных компаний; коррупция, сопровождающая проведение частных законопроектов через парламент — эти и другие подобные иллюстрации показывают, что бессовестность высшего класса, хотя она и проявляется в разных формах, не меньше, чем у низшего класса: имеет такое же отношение к размеру класса и, если проследить до конечных результатов, порождает зло столь же великое, если не большее.

И если факты доказывают, что в прямоте намерений мало выбора между одним слоем общества и другим, расширение избирательного права не может быть рационально оспорено на том основании, что собственность будет напрямую поставлена под угрозу. Нет больше оснований полагать, что масса ремесленников и рабочих будет использовать политическую власть с сознательной несправедливостью по отношению к своим более богатым соседям, чем есть основания полагать, что их более богатые соседи сейчас сознательно совершают юридические несправедливости против ремесленников и рабочих.

В чем же тогда опасность, которую следует опасаться? Если земля, дома, железные дороги, фонды и собственность всех других видов будут удерживаться не с меньшей безопасностью, чем сейчас, почему должны быть какие-либо опасения, что избирательное право будет использовано неправильно? Каковы те злоупотребления им, которые рационально ожидать?

Способы, которыми те, кто будет наделен политической властью, вероятно, злоупотребят ею, могут быть выведены из способов, которыми политической властью злоупотребляли те, кто ею обладал.

Какая общая черта характеризовала правление классов, до сих пор доминировавших? Эти классы не искали привычно своей собственной прямой выгоды за счет других классов; но их меры, тем не менее, часто были такими, которые были косвенно выгодны им самим. Добровольное самопожертвование было исключением. Правилом было законодательствовать так, чтобы сохранить частные интересы от ущерба; были ли при этом ущемлены общественные интересы или нет. Хотя по справедливости землевладелец не имеет больших прав на неплатежеспособного арендатора, чем любой другой кредитор; однако землевладельцы, составляя большинство законодательного органа, приняли законы, дающие им право взыскивать арендную плату в ожидании других кредиторов. Хотя пошлины, подлежащие уплате государству при передаче собственности наследникам и легатариям, могли бы справедливо быть сделаны более тяжелыми для богатых, чем для сравнительно бедных, и на недвижимую собственность, а не на личную собственность; однако обратное устройство было принято и долго поддерживалось, и даже до сих пор частично действует. Права представления на места в Церкви, полученные, однако, полностью в нарушение духа закона, все еще упорно защищаются, с малым или нулевым вниманием к благополучию тех, для кого Церковь якобы существует. Если бы это не объяснялось предвзятостью личных интересов, было бы невозможно объяснить тот факт, что по вопросу о защите сельского хозяйства земельные классы и их иждивенцы были выстроены против других классов: одни и те же доказательства были доступны обоим. И если нужна еще более сильная иллюстрация, мы имеем ее в оппозиции, оказанной отмене «хлебных законов» установленным духовенством. Хотя по своей должности они проповедники справедливости и милосердия — хотя постоянно заняты осуждением эгоизма и удержанием высшего примера самопожертвования; однако настолько они были подвержены тем временным интересам, которые, как они думали, были под угрозой, что оказали этому предложенному изменению почти единообразное сопротивление. Из примерно десяти тысяч ex officio друзей бедных и нуждающихся был только один (преподобный Томас Спенсер), который принял активное участие в отмене этого налога, наложенного на хлеб народа для поддержания ренты землевладельцев.

Таковы лишь некоторые из способов, которыми в наше время те, кто имеет власть, ищут свою собственную выгоду за счет остальных. Именно аналогичными способами мы должны ожидать, что любая часть общества, которая может стать преобладающей в результате политического изменения, принесет в жертву благополучие других частей своему собственному. Хотя у нас нет оснований думать, что низшие классы по своей сути менее добросовестны, чем высшие классы, у нас нет оснований думать, что они более добросовестны. Считая, как мы считаем, что в каждом обществе и в каждую эпоху мораль в среднем одинакова во всех рангах; нам кажется ясным, что если богатые, когда у них есть возможность, принимают законы, которые чрезмерно благоприятствуют им самим, бедные, если их власть будет в избытке, будут делать то же самое аналогичными способами и в аналогичной степени. Не сознательно принимая несправедливость, они будут бессознательно предвзяты личными соображениями; и наше законодательство будет ошибаться так же сильно в новом направлении, как оно до сих пор делало в старом.

Этот абстрактный вывод мы найдем подтвержденным при рассмотрении чувств и мнений, распространенных среди ремесленников и рабочих. То, что рабочие классы сейчас хотят сделать, указывает на то, что они, вероятно, сделали бы, если бы реформа в представительстве заставила их преобладать. Судя по их преобладающим настроениям, они, несомненно, сделали бы или помогли бы сделать многие вещи, которые желательно сделать. Такой вопрос, как вопрос о церковных сборах, был бы решен давным-давно, если бы избирательное право было шире. Любое значительное увеличение народного влияния пошло бы далеко на исправление нынешнего несправедливого отношения установленной религиозной секты к остальной части общества. И другие остатки классового законодательства были бы сметены. Но помимо идей, которые могут привести к изменениям, которые мы сочли бы полезными, рабочие классы придерживаются идей, которые не могли бы быть реализованы без грубой несправедливости по отношению к другим классам и конечного ущерба для них самих. Среди них существует преобладающая враждебность к капиталистам. Заблуждение, что машины действуют им во вред, все еще широко распространено как среди сельских рабочих, так и среди жителей городов. И они проявляют желание не только диктовать, сколько часов в день люди должны работать, но и регулировать все отношения между работодателями и наемными работниками. Давайте кратко рассмотрим доказательства этого.

Когда, добавив еще одну к бесчисленным ошибкам, которым он научил народ, Законодательный орган, приняв Билль о десятичасовом рабочем дне, заявил, что долг государства — ограничивать продолжительность труда, среди рабочих классов естественно возникло желание дальнейших улучшений, которые должны быть обеспечены таким же образом. Сначала пришла грозная забастовка объединенных инженеров. Правила этого органа направлены на ограничение предложения труда различными способами. Ни одному члену не разрешается работать более фиксированного количества часов в неделю; ни за меньшую, чем фиксированная ставка заработной платы. Ни один человек не допускается в профессию, который не «заслужил право путем испытательного срока». Существует строгая регистрация; которая обеспечивается штрафами для любого, кто пренебрегает уведомлением о своем браке, переезде или смене службы. Совет решает без апелляции все дела, индивидуальные и общие, органа. Насколько тираничны правила, можно судить по тому факту, что члены наказываются за разглашение чего-либо, касающегося дел общества; за порицание друг друга; за оправдание поведения оштрафованных и т. д. И их собственное единство действий было обеспечено этими принудительными мерами, объединенные инженеры предприняли длительную попытку навязать своим работодателям различные ограничения, которые, как они полагали, будут полезны для них самих. Совсем недавно мы видели, как подобные цели достигались подобными средствами во время забастовки оперативных строителей. В одном из своих ранних манифестов эта группа людей утверждала, что они имеют «равное право разделить с другими работниками ту большую долю общественного сочувствия, которая сейчас так широко распространяется в направлении сокращения часов труда»: тем самым показывая сразу свое заблуждение и его источник. Веря, как их научил верить Акт парламента, что отношение между количеством предоставленного труда и полученной заработной платой не является естественным, а искусственным; они потребовали, чтобы при сохранении прежней заработной платы часы были сокращены с десяти до девяти. Они рекомендовали своим работодателям заключать свои будущие контракты так, чтобы учитывать этот уменьшенный рабочий день: говоря, что они «настолько оптимистичны, что считают осуществление своего желания неизбежным»: вежливый способ намекнуть, что их работодатели должны уступить непреодолимой силе их организации. Ссылаясь на угрозу главных строителей закрыть свои работы, они предостерегали их от «ответственности за причинение общественного бедствия», таким образом указанного. И когда разрыв наконец произошел, юнионисты привели в действие одобренные приспособления для приведения хозяев к условиям; и преуспели бы, если бы не то, что их антагонисты, полагая, что уступки будут разорительными, оказали объединенное сопротивление. В течение нескольких предыдущих лет главные строители уступали различным экстравагантным требованиям, из которых те, что были сделаны недавно, были дальнейшим развитием. Если бы они согласились на уменьшенный рабочий день и отменили систематические сверхурочные, как от них требовалось, нет оснований полагать, что диктат закончился бы. Успех привел бы вскоре к еще более требовательным запросам; и будущие годы стали бы свидетелями дальнейших расширений этого вредного вмешательства между капиталом и трудом.

Пожалуй, наиболее полная иллюстрация промышленных правил, которые находят одобрение у ремесленников, предоставляется Союзом печатников. За исключением тех, кто занят в офисе «The Times» и в одном другом крупном учреждении, владельцы которого успешно сопротивлялись комбинации, наборщики, печатники и т. д. по всему королевству образуют общество, которое контролирует все отношения между работодателями и наемными работниками. Существует фиксированная цена за набор типа — столько-то за тысячу букв: ни один хозяин не может дать меньше; ни одному наборщику Союз не позволяет работать за меньшую плату. Существуют установленные ставки за печатную работу; и установленные числа, меньше которых вы не можете напечатать, не заплатив за работу, которая не сделана. Шкала растет тем, что называется «жетонами» по 250; и если требуется только 50 копий, плата такая же, как за печать 250; или если нужно 300, оплата должна быть произведена за 500. Помимо регулирования цен и способов взимания платы в свою пользу, этими и другими способами члены Союза ограничивают конкуренцию, ограничивая количество учеников, принимаемых в бизнес. Эта комбинация настолько хорошо организована, что хозяева вынуждены уступить. Нарушение правил в любой типографии ведет к забастовке людей; и поскольку это поддерживается Союзом в целом, работодатель должен уступить.

То, что в других профессиях ремесленники, если бы могли, установили бы ограничительные системы, столь же полные, как эта, мы считаем достаточно доказанным их часто повторяющимися попытками. Забастовка рабочих по жести, забастовки ковентрийских ткачей, забастовка инженеров, забастовка сапожников, забастовка строителей — все показывают самое решительное склонение к деспотическому регулированию торговых цен, часов и договоренностей — к отмене свободной торговли между работодателями и наемными работниками. Если бы люди, занятые в наших различных отраслях, преуспели в своих целях, каждая отрасль была бы настолько скована, что серьезно повысила бы стоимость производства. Главный штраф таким образом пал бы на сами рабочие классы. Каждый производитель, будучи защищенным в осуществлении своего собственного занятия, должен был бы платить дополнительную цену за каждый товар, который он покупал, вследствие защиты других производителей. Короче говоря, была бы установлена, в новой форме, старая вредная система взаимного налогообложения. И конечным результатом была бы такая уменьшенная способность конкурировать с другими нациями, что это разрушило бы нашу внешнюю торговлю.

Против таких результатов нам следует защищаться. Становится серьезным вопросом, насколько мы можем безопасно дать политическую власть тем, кто придерживается столь ошибочных взглядов относительно фундаментальных социальных отношений; и кто столь упорно борется за то, чтобы навязать эти ошибочные взгляды. Люди, которые отдают свои частные свободы деспотическим правителям тред-юнионов, кажутся едва ли достаточно независимыми, чтобы правильно осуществлять политические свободы. Те, кто настолько плохо понимает природу свободы, что думает, что любой человек или группа людей имеет право помешать работодателю и наемному работнику заключать любой контракт, какой они пожелают, почти казались бы неспособными к защите своей собственной свободы и свободы своих сограждан. Когда их представления о прямоте настолько запутаны, что они считают долгом подчиняться произвольным командам своих союзных властей и отказываться от права индивидуально распоряжаться своим трудом на своих собственных условиях — когда, в соответствии с этим перевернутым чувством долга, они даже рискуют голодом своих семей — когда они называют «гнусным документом» то, что просто требует, чтобы хозяин и человек были свободны заключать свои собственные сделки — когда их чувство справедливости настолько тупо, что они готовы запугивать, лишать работы, морить голодом и даже убивать членов своего собственного класса, которые восстают против диктата и отстаивают свои права продавать свой труд по таким ставкам и таким лицам, как они считают нужным — когда, короче говоря, они доказывают свою готовность стать одновременно рабами и тиранами, мы можем вполне сделать паузу, прежде чем дать им избирательное право.

Цели, которых ремесленники долго стремились достичь с помощью своих частных организаций, они, если бы обладали адекватной политической властью, стремились бы достичь с помощью публичных постановлений. Если по пунктам, подобным тем, что были приведены, их убеждения настолько сильны, а их решимость настолько велика, что они будут раз за разом подвергаться крайним лишениям в попытке осуществить их; разумно ожидать, что эти убеждения, продвигаемые с этой решимостью, вскоре были бы выражены в законе, если бы те, кто их придерживался, обладали преобладающей властью. Для рабочих людей вопросы, касающиеся регулирования труда, представляют высший интерес. Кандидаты в парламент, скорее всего, получили бы их голоса, потакая их предрассудкам по таким вопросам, чем каким-либо иным способом. Если сказать, что никакого зла не следует опасаться, если только класс ремесленников численно не преобладает в избирательных округах; можно ответить, что нередко, когда две главные политические партии почти уравновешены, какая-то другая партия, хотя и гораздо меньшая, определяет выборы. Когда мы помним, что тред-юнионы по всему королевству насчитывают 600 000 членов и командуют фондом в 300 000 фунтов стерлингов — когда мы помним, что эти тред-юнионы имеют обыкновение помогать друг другу и даже были объединены в одну национальную ассоциацию — когда мы также помним, что их организация очень полна, а их власть над своими членами осуществляется безжалостно; кажется вероятным, что на всеобщих выборах их объединенные действия решили бы результат во многих городах: даже если бы ремесленники в каждом случае составляли лишь умеренную часть избирательного округа. Насколько влиятельны небольшие, но объединенные группы, доказывают нам ирландские члены нашей Палаты общин; и еще яснее ирландские эмигранты в Америке. Конечно, эти торговые комбинации не менее идеально организованы; и мотивы их членов не менее сильны. Судите тогда, насколько эффективными были бы их политические действия.

Правда, в избирательных округах графств и сельских городах класс ремесленников не обладает властью, и антагонизм со стороны земледельцев мог бы сдерживать их проекты. Но, с другой стороны, в этих вопросах ремесленники встретили бы сочувствие многих, не принадлежащих к их среде. Множество мелких лавочников и других лиц, которые по уровню достатка находятся примерно на одном уровне с ними, поддержали бы их усилия по регулированию отношений между капиталом и трудом. Среди средних классов также немало доброжелательных людей, настолько несведущих в политической экономии, что они считают ремесленников правыми в их стремлениях. Даже среди землевладельцев они могли бы найти сторонников. Нам достаточно вспомнить неприязнь, проявленную землевладельцами в парламенте к интересам промышленников во время агитации за десятичасовой рабочий день, чтобы увидеть, что сельские сквайры вполне могут присоединиться к рабочим в навязывании ограничений, невыгодных работодателям. Правда, гневное чувство, которое тогда побуждало их к этому, в некоторой степени утихло. Следует также надеяться, что они поумнели. Но все же, помня о прошлом, мы должны учитывать эту возможность.

Вот, следовательно, одна из опасностей, которой открывает путь расширение избирательного права. Хотя страх того, что права собственности могут подвергнуться прямому вмешательству, абсурден, весьма рационален страх того, что права собственности могут подвергнуться косвенному вмешательству — что посредством стеснительных законов капиталисту могут помешать использовать свои деньги так, как он считает нужным, а рабочему — продавать свой труд так, как ему угодно. Мы не готовы сказать, какое расширение представительства привело бы к таким результатам. Мы не беремся ни оценивать, какой объем власти ремесленников даст избирательный ценз в 6 или 5 фунтов стерлингов в боро, ни определять, будут ли противодействующие силы достаточны для того, чтобы держать его в узде. Наша цель здесь — просто указать на это установление вредных промышленных регламентаций как на одну из опасностей, которую следует иметь в виду.

Перейдем теперь к другой опасности, отличной от предыдущей, хотя и близкой к ней. Сразу после зол того чрезмерного законодательства, которое ограничивает обмен капитала и труда, следуют зола того чрезмерного законодательства, которое обеспечивает сообщество посредством государственных органов благами, которые капитал и труд должны были бы предоставлять спонтанно. И естественно, хотя и прискорбно, случается так, что те, кто склоняется к одному виду чрезмерного законодательства, склоняются и к другому. Люди, ведущие тяжелую жизнь, в которой мало что приносит радость, охотно прислушиваются к доктрине о том, что государство должно обеспечить их различными положительными преимуществами и удовольствиями. Нельзя ожидать, что многострадальные бедняки будут очень критически относиться к тем, кто обещает им бесплатные удовольствия. Как утопающий хватается за соломинку, так и тот, чье существование обременительно, ухватится за что угодно, сколь бы несущественным оно ни было, если оно дает малейшую надежду на хоть какое-то счастье. Поэтому мы не должны винить рабочие классы в том, что они готовы стать сторонниками социалистических схем или веры в «суверенную силу политического механизма».

Не то чтобы только рабочие классы впадали в эти заблуждения. К сожалению, их поддерживают, и отчасти ввели в заблуждение те, кто стоит выше них. В парламенте и вне парламента благонамеренные люди из высших и средних слоев были активными апостолами этих ложных доктрин. Всегда существовало и продолжает существовать множество законов, основанных на предположении, что долг государства — не просто обеспечить каждому гражданину честную игру в битве жизни, но и помогать ему в этой битве: предварительно вынув деньги из его или чьего-то еще кармана, чтобы оплатить расходы на это. И мы не можем просмотреть газеты, не увидев, насколько активна агитация, проводимая вне стен парламента в поддержку этой политики, и как она грозит с каждым днем становиться все активнее. Деятельность школы Чедвика дает один набор иллюстраций. Из деятельности школы Шефтсбери можно почерпнуть другие иллюстрации. А в деятельности организации, абсурдно назвавшей себя «Национальной ассоциацией содействия социальным наукам», мы находим еще более многочисленные проявления этой пагубной ошибки.

Когда мы говорим, что рабочие классы, и особенно класс ремесленников, имеют сильную склонность к этим утопиям, к которым их, к несчастью, поощряли многие, кому следовало бы знать лучше, мы не говорим наугад. Мы не делаем априорных выводов относительно доктрин, которые могут найти поддержку у людей в их положении. Мы также не руководствуемся только свидетельствами, собранными из газет. У нас есть база определенных фактов в деятельности реформированных муниципальных органов управления. Эти органы из года в год расширяли свои функции, и в некоторых случаях это приводило к столь значительному увеличению местных налогов, что вызывало реакцию против политической партии, которая несла за это ответственность. Городские советы, почти исключительно вигские, в последнее время стали сравнительно консервативными благодаря усилиям тех более богатых классов, которые больше всего страдают от муниципальной расточительности. У кого же тогда эта расточительность была популярна? У более бедных членов избирательных округов. Кандидаты в члены городских советов не находили лучшего способа получить голоса масс, чем пропаганда того или иного местного предприятия. Строительство бань и прачечных за счет города оказалось популярным предложением. Поддержка общественных садов из средств, собранных за счет местных налогов, была встречена аплодисментами большинства. То же самое касается и создания бесплатных библиотек, что, конечно, встретило поддержку со стороны рабочих и тех, кто хочет найти у них расположение. Если бы кто-то, взяв на заметку дешевые концерты, ставшие обычным явлением в наших промышленных городах, предложил бы предоставлять музыку за государственный счет, мы не сомневаемся, что его приветствовали бы как друга народа. И точно так же обстоит дело с бесчисленными социалистическими схемами, которым, раз начавшись, нет конца.

Поскольку таковы продемонстрированные тенденции муниципальных правительств с их расширенной базой представительства, не является ли справедливым вывод, что центральное правительство, имеющее базу представительства гораздо более широкую, чем нынешняя, проявило бы подобные тенденции? Мы увидим еще больше оснований опасаться этого, если вспомним, что те, кто одобряет умножение государственных органов, обычно объединяются с теми, кто стремится к законодательному регулированию труда. Эти доктрины близки, и в значительной степени их придерживаются одни и те же лица. Если бы они объединились, эти две группы обладали бы грозной силой; и, будучи привлеченными, как это часто случалось бы, кандидатами, выражающими согласие по обоим этим пунктам, они могли бы, даже будучи в меньшинстве, получить чрезмерное представительство в законодательном органе. Такова, по крайней мере, представляется нам еще одна опасность. Ведомые филантропами, чьи симпатии сильнее их интеллекта, рабочие классы, весьма вероятно, используют свое влияние для усиления чрезмерного законодательства: не только путем агитации за промышленные регламентации, но и различными другими способами. Какое расширение избирательного права сделало бы эту опасность серьезной, мы не беремся сказать. Здесь, как и прежде, мы хотели бы просто указать на вероятный источник зла.

А теперь каковы же гарантии? Не такие, которые, как мы полагаем, будут приняты. Чтобы противостоять злу, подобному тому, которое грозит последовать за предстоящими политическими изменениями, обычный план состоит в том, чтобы разработать специальные сдержки — второстепенные ограничения и квалификации. Не осушить зло у источника, а перегородить его — такова в аналогичных случаях обычная цель. Мы не верим в такие методы. Единственная эффективная гарантия заключается в изменении убеждений и мотивов. И для того, чтобы добиться изменения такого рода, нет верного пути, кроме как позволить людям непосредственно ощутить те наказания, которые влечет за собой ошибочное законодательство. «Как это сделать?» — несомненно, спросит читатель. Просто позволив причинам и следствиям оставаться в их естественных отношениях. Просто устранив те порочные механизмы, которые сейчас по большей части мешают людям видеть реакции, следующие за законодательными действиями.

В настоящее время расширение государственных администраций популярно главным образом потому, что в умах людей не установилось никакой четкой связи между получаемыми выгодами и оплачиваемыми расходами. Об удобствах или удовольствиях, обеспеченных им каким-то новым органом чиновников, имеющим в своем распоряжении фонд, они имеют непосредственный опыт; но о том, как расходы ложатся на нацию и, в конечном счете, на них самих, они не имеют непосредственного опыта. Наши фискальные механизмы разъединяют идеи об увеличении государственных расходов и увеличении бремени для всех, кто трудится; и тем самым поощряют суеверие, что закон может давать бесплатные блага. Это, очевидно, главная причина той муниципальной расточительности, о которой мы упоминали выше. Рабочие наших городов обладают общественной властью, в то время как большинство из них не несет непосредственно общественных тягот. На небольшие дома налоги на нужды боро обычно платят домовладельцы; и в последние годы, ради удобства и экономии, сложилась система заключения соглашений с домовладельцами небольших домов даже по поводу налогов на бедных, взимаемых с их арендаторов. Согласно этому соглашению, сначала добровольному, а теперь обязательному, владельцу предоставляется определенная скидка с общей суммы налогов, причитающихся с ряда домов, в обмен на то, что он платит налоги, тем самым избавляя власти от хлопот и потерь при сборе. И предполагается, что он повышает арендную плату на полную сумму взимаемых налогов. Таким образом, большинство муниципальных избирателей, не платя местных налогов в отдельной форме, не получают постоянных напоминаний о связи между государственными расходами и личными затратами; и отсюда происходит то, что любые расходы, произведенные на местные нужды, какими бы расточительными и неразумными они ни были, если они приносят им какую-то выгоду, рассматриваются как чистая прибыль. Если корпорация решает, совершенно излишне, перестроить ратушу, решение, конечно, одобряется большинством. «Это хорошо для торговли, и нам это ничего не стоит» — вот аргумент, который смутно проходит через их умы. Если кто-то предлагает купить прилегающее поместье и превратить его в общественный парк, рабочие классы, естественно, поддерживают это предложение; ибо декоративные площадки не могут не быть преимуществом, и хотя налоги могут быть увеличены, это их не касается. Таким образом, неизбежно возникает тенденция к умножению государственных органов и увеличению государственных расходов. Для охотников за популярностью становится устоявшейся политикой пропагандировать новые работы, которые должны выполняться городом. Те, кто не одобряет этот курс, опасаются, что их места могут оказаться под угрозой на следующих выборах, если они окажут энергичное сопротивление. И именно так эти местные администрации неизбежно склоняются к ненормальному развитию.

Никто, мы думаем, не может сомневаться в том, что если бы налоги взимались непосредственно со всех избирателей, был бы положен конец этому муниципальному коммунизму. Если бы каждый мелкий арендатор обнаружил, что каждая новая работа, предпринимаемая властями, стоит ему столько-то пенсов лишних с фунта, он начал бы задумываться, эквивалентна ли полученная выгода уплаченной цене; и часто приходил бы к отрицательному выводу. Для него стал бы вопросом, не лучше ли ему самому, вместо того чтобы позволять местному правительству предоставлять ему определенные отдаленные преимущества в обмен на определенные деньги, приобрести на эти деньги непосредственные преимущества большей ценности; и, как правило, он решил бы, что может это сделать. Не говоря о том, в какой степени такая сдержанность подействовала бы, мы можем с уверенностью сказать, что она была бы полезной. Каждый должен признать, что каждому жителю города следует постоянно напоминать о связи между работой, выполняемой для него корпорацией, и суммой, которую он за нее платит. Никто не может отрицать, что привычный опыт этой связи имел бы тенденцию удерживать действия местных правительств в надлежащих рамках.

То же самое и с центральным правительством. Здесь эффекты, производимые государственными органами, еще больше отделены от затрат, которые они влекут за собой для каждого гражданина. Поскольку основная часть налогов собирается столь незаметным образом и затрагивает массы способами, которые трудно проследить, массам едва ли возможно осознать тот факт, что суммы, выплачиваемые правительством на поддержку школ, содействие эмиграции, инспектирование шахт, фабрик, железных дорог, кораблей и т. д., были в значительной части взяты из их собственных карманов. Более интеллигентные из них понимают это как абстрактную истину; но это не та истина, которая присутствует в их умах в такой определенной форме, чтобы влиять на их действия. Совсем иначе, однако, было бы, если бы налогообложение было прямым; и расходы на каждое новое государственное учреждение ощущались бы каждым гражданином как дополнительное требование, предъявляемое к нему сборщиком налогов. Тогда возник бы ясный, постоянно повторяющийся опыт истины, что за все, что государство дает одной рукой, оно забирает что-то другой; и тогда было бы менее легко распространять абсурдные заблуждения о полномочиях и обязанностях правительств. Никто не может подвергнуть сомнению этот вывод, кто вспомнит причину, обычно приводимую для сохранения косвенного налогообложения; а именно, что необходимый доход иначе не мог бы быть собран. Государственные деятели видят, что если бы вместо того, чтобы брать у гражданина здесь понемногу и там понемногу, способами, о которых он не знает или постоянно забывает, вся сумма требовалась бы единовременно, ее было бы едва ли возможно получить. Ропот и сопротивление переросли бы, вероятно, в недовольство. Принуждение потребовалось бы во множестве случаев, чтобы получить этот большой общий налог; который, действительно, даже с этой помощью, не мог бы быть получен с большинства людей, чьи непредусмотрительные привычки препятствуют накоплению значительных сумм. И таким образом, доход значительно уступал бы тем расходам, которые считаются необходимыми. Поскольку это признано, необходимо признать, что при системе прямого налогообложения дальнейшее расширение государственных администраций, влекущее за собой дополнительные расходы, встретило бы всеобщее сопротивление. Вместо умножения функций государства, тенденция, очевидно, состояла бы в сокращении их числа.

Вот, следовательно, одна из гарантий. Распределение налогового бремени должно становиться более прямым по мере расширения избирательного права. Наши изменения должны идти не в направлении Закона о домовладельцах-плательщиках совокупного налога 1851 года, который делает ненужным для парламентского избирателя платить налоги на бедных перед тем, как отдать голос; но они должны идти в противоположном направлении. Осуществление власти над национальным доходом должно быть неразрывно связано с осознанной уплатой взносов в этот доход. Прямое налогообложение, вместо того чтобы ограничиваться, как многие желают, должно быть распространено на более низкие и широкие классы, по мере того как эти классы наделяются политической властью.

Вероятно, это предложение будет встречено с малым одобрением со стороны государственных деятелей. Не в природе вещей, чтобы люди одобряли систему, которая стремится ограничить их полномочия. Мы знаем также, что любое значительное расширение прямого налогообложения будет считаться в настоящее время невозможным; и мы не готовы утверждать обратное. Это, однако, не является причиной против сокращения косвенного налогообложения и увеличения прямого налогообложения, насколько позволяют обстоятельства. И если бы, когда последнее было увеличено, а первое уменьшено до максимально возможной в настоящее время степени, было бы сделано установленным принципом, что любой дополнительный доход должен собираться за счет прямых налогов, это стало бы эффективной сдерживающей мерой против одного из зол, которые могут последовать за дальнейшим политическим наделением избирательными правами.

Другое зло, на которое мы указали как на рационально внушающее опасения, таким образом, однако, не может быть встречено. Хотя постоянно повторяющийся опыт связи между действиями государства и их стоимостью препятствовал бы росту тех государственных органов, которые берутся предоставлять гражданам положительные удобства и удовольствия; это не было бы сдерживающим фактором для того негативного и недорогого чрезмерного законодательства, которое посягает на индивидуальную свободу — это не предотвратило бы пагубное вмешательство в отношения между трудом и капиталом. Против этой опасности единственными гарантиями представляются распространение более здравых взглядов среди рабочих классов и моральный прогресс, который подразумевают такие более здравые взгляды.

«То есть народ должен быть образован», — отвечает читатель. Да, образование — это то, что нужно; но не то образование, за которое агитирует большинство людей. Обычное школьное обучение не является подготовкой к правильному осуществлению политической власти. Убедительным доказательством этого является тот факт, что ремесленники, от ошибочных идей которых следует ожидать наибольшей опасности, являются наиболее информированными из рабочих классов. Далекое от того, чтобы обещать стать гарантией, распространение такого образования, какое обычно дается, кажется более вероятным для увеличения опасности. Поднятие рабочих классов в целом до уровня культуры ремесленников грозит скорее увеличить, чем уменьшить их способность к совершению политического зла. Нынешняя вера в чтение, письмо и арифметику как в то, что делает людей пригодными для гражданства, кажется нам совершенно необоснованной; как, впрочем, и большинство других ожиданий выгод, которые должны быть получены от изучения уроков. Нет никакой связи между способностью разобрать предложение и ясным пониманием причин, которые определяют уровень заработной платы. Таблица умножения не дает никакой помощи в том, чтобы увидеть ошибочность того, что разрушение собственности полезно для торговли. Долгая практика могла дать чрезвычайно хороший почерк, не дав ни малейшей способности понять парадокс, что машины со временем увеличивают число лиц, занятых в тех отраслях, в которые они внедряются. Также не доказано, что поверхностные знания в области измерения, астрономии или географии делают людей пригодными для оценки характеров и мотивов парламентских кандидатов. Действительно, нам нужно только сопоставить предшествующие события и ожидаемые последствия, чтобы увидеть, насколько несостоятельна вера в связь между ними. Когда мы хотим, чтобы девочка стала хорошим музыкантом, мы сажаем ее за пианино: мы не вкладываем ей в руки инструменты для рисования и не ожидаем, что музыка придет вместе с навыком использования карандашей и кистей для красок. Отправка мальчика корпеть над юридическими книгами считалась бы крайне иррациональным способом подготовки его к гражданскому строительству. И если в этих и всех других случаях мы не ожидаем пригодности к какой-либо функции, кроме как через обучение и упражнение в этой функции; почему мы ожидаем, что пригодность к гражданству будет произведена дисциплиной, которая не имеет отношения к обязанностям гражданина? Вероятно, ответят, что, делая рабочего хорошим читателем, мы даем ему доступ к источникам информации, из которых он может узнать, как использовать свою избирательную власть; и что другие исследования обостряют его способности и делают его лучшим судьей политических вопросов. Это правда; и конечная тенденция, несомненно, хороша. Но что, если в течение долгого времени он будет читать только для того, чтобы получить подтверждение своих ошибок? Что, если существует литература, апеллирующая к его предрассудкам и снабжающая его ложными аргументами для ошибочных убеждений, которые он естественно принимает? Что, если он отвергает всякое учение, которое направлено на то, чтобы избавить его от заветных заблуждений? Не должны ли мы сказать, что культура, которая таким образом лишь помогает рабочему утвердиться в ошибке, скорее делает его непригодным, чем пригодным для гражданства? И не дают ли тред-юнионы доказательства этого?

Насколько мало то, что люди обычно называют образованием, готовит их к использованию политической власти, можно судить по некомпетентности тех, кто получил высшее образование, которое может предложить страна. Взгляните на ошибки нашего законодательства и вспомните, что люди, которые их совершили, по большей части получили университетские степени; и вы должны признать, что глубочайшее невежество в социальных науках может сопровождаться близким знакомством со всем, что наши образованные классы считают ценным знанием. Сделайте только молодого члена парламента, только что из Оксфорда или Кембриджа, и спросите его, что, по его мнению, должен делать закон и почему? или чего он не должен делать и почему? и станет очевидно, что ни его знакомство с Аристотелем, ни его чтение Фукидида не подготовили его к ответу на самый первый вопрос, который должен решить законодатель. Одной иллюстрации будет достаточно, чтобы показать, какое образование, отличное от обычно даваемого, требуется от законодателей и, следовательно, от тех, кто их избирает: мы имеем в виду иллюстрацию, которую дает агитация за свободную торговлю. Королями, пэрами и членами парламента, в основном воспитанными в университетах, торговля была затруднена протекционизмом, запретами и премиями. Столетиями поддерживались эти законодательные приспособления, которые при самом умеренном понимании оказываются пагубными. И все же из всех высокообразованных людей по всей нации в течение этих столетий едва ли кто-то видел, насколько пагубны такие приспособления. Не от того, кто посвятил себя самым одобренным исследованиям, пришла работа, которая направила политиков на путь истинный в этих вопросах; но от того, кто покинул колледж без степени и проводил исследования, которые установленное образование игнорировало. Адам Смит исследовал для себя промышленные явления обществ; созерцал производственную и распределительную деятельность, происходящую вокруг него; прослеживал их сложные взаимные зависимости; и таким образом пришел к общим принципам для политического руководства. В недавние дни те, кто наиболее ясно понимал истины, которые он провозгласил, и путем настойчивого изложения обратил нацию к своим взглядам, не были выпускниками университетов. В то время как, наоборот, те, кто прошел через предписанный учебный план, обычно были самыми ожесточенными и упрямыми противниками изменений, продиктованных политико-экономической наукой. В этом важнейшем направлении правильное законодательство требовалось людьми, лишенными так называемого лучшего образования, и ему сопротивлялось подавляющее большинство людей, получивших это так называемое лучшее образование!

Истина, за которую мы боремся и которая так странно упускается из виду, действительно является почти трюизмом. Разве вся наша теория подготовки не подразумевает, что правильная подготовка к политической власти — это политическое просвещение? Не должно ли то учение, которое одно может направлять гражданина в выполнении его общественных действий, быть учением, которое знакомит его с последствиями его общественных действий?

Вторая главная гарантия, на которую мы должны полагаться, — это распространение не того чисто технического и разнообразного знания, которое люди так жадно пропагандируют, а политического знания; или, говоря точнее, — знания социальной науки. Прежде всего, существенным является установление истинной теории правительства — истинного представления о том, для чего нужно законодательство и каковы его надлежащие пределы. Этот вопрос, который наши политические дискуссии обычно игнорируют, является вопросом более важным, чем любой другой. Исследования, которые государственные деятели высмеивают как умозрительные и непрактичные, однажды окажутся бесконечно более практичными, чем те, которые они изучают, пробираясь через «Синие книги», и которым еженощно тратят много часов в дебатах. Соображения, которые каждое утро заполняют дюжину колонок «Таймс», являются лишь легкомыслием по сравнению с фундаментальным соображением — какова надлежащая сфера деятельности правительства? Прежде чем обсуждать способ, которым закон должен регулировать какую-то конкретную вещь, не было бы мудро задать предварительный вопрос — должен или не должен закон вмешиваться в эту вещь? и прежде чем отвечать на это, задать более общие вопросы — что закон должен делать? и что он должен оставить не сделанным? Конечно, если существуют какие-либо пределы законодательству вообще, то установление этих пределов должно иметь последствия гораздо более глубокие, чем любой конкретный Акт парламента; и должно быть настолько более важным. Конечно, если существует опасность того, что люди могут злоупотребить политической властью, то первостепенное значение имеет то, чтобы их учили, для какой цели политическая власть должна использоваться исключительно.

Если бы высшие классы понимали свое положение, они, мы думаем, увидели бы, что распространение здравых взглядов по этому вопросу более непосредственно касается их собственного благополучия и благополучия нации в целом, чем что-либо другое. Популярное влияние неизбежно будет продолжать расти. Если массы обретут преобладающую власть, в то время как их идеи о социальных устройствах и законодательных действиях останутся такими же грубыми, как сейчас, это, безусловно, приведет к катастрофическому вмешательству в отношения между капиталом и трудом, а также к катастрофическому расширению государственных администраций. Огромный ущерб будет нанесен: прежде всего работодателям; во вторую очередь — наемным работникам; и в конечном итоге — нации в целом. Если эти зола вообще могут быть предотвращены, они могут быть предотвращены только путем установления в общественном сознании глубокого убеждения, что существуют определенные четкие пределы функций государства; и что эти пределы ни в коем случае не должны быть нарушены. Узнав, каковы эти пределы, высшие классы должны использовать все средства, чтобы сделать их понятными для народа.

В № XXIV этого Обозрения за октябрь 1857 года мы попытались показать, что, хотя представительное правление по своей внутренней природе лучше любого другого для отправления правосудия или обеспечения справедливых отношений между гражданами, оно по своей внутренней природе хуже любого другого для всех различных дополнительных функций, которые правительства обычно берут на себя. На вопрос — для чего хорошо представительное правление? наш ответ был: «Оно хорошо, особенно хорошо, хорошо превыше всех других, для выполнения того, что должно делать правительство. Оно плохо, особенно плохо, плохо превыше всех других, для выполнения того, что правительство не должно делать».

К этой истине мы можем здесь добавить коррелятивную. По мере того как правительство, становясь представительным, становится лучше приспособленным для поддержания прав граждан, оно становится не только неприспособленным для других целей, но и опасным для других целей. Приобретая адаптацию для основной функции правительства, оно теряет ту адаптацию, которую имело для других функций; не только потому, что его сложность является препятствием для административных действий, но и потому, что при выполнении других функций на него неизбежно пагубно влияет классовая предвзятость. До тех пор, пока оно ограничено обязанностью предотвращать агрессию индивидов друг на друга и защищать нацию в целом от внешних врагов, чем шире его база, тем лучше; ибо все люди одинаково заинтересованы в безопасности жизни, собственности и свободы осуществлять свои способности. Но пусть оно возьмется за предоставление положительных преимуществ гражданам или за вмешательство в какие-либо особые отношения между классом и классом, и неизбежно возникает стимул к несправедливости. Ибо ни в каких таких случаях непосредственные интересы всех классов не могут быть одинаковыми. Поэтому мы говорим, что по мере расширения представительства сфера деятельности правительства должна быть сокращена.

ПОСТСКРИПТУМ. — С тех пор как были написаны предыдущие страницы, лорд Джон Рассел представил свой Билль о реформе; и в применении общих принципов, за которые мы выступаем, можно уместно добавить несколько слов относительно него.

Расширение избирательного права в графствах большинство одобрит, за исключением тех, чье незаконное влияние этим уменьшается. Добавление к сельским избирательным округам класса, менее непосредственно зависящего от крупных землевладельцев, не может не быть полезным. Даже если это поначалу не окажет заметного влияния на выбор представителей, это все равно будет хорошим стимулом для политического образования и последующих будущих выгод. О перераспределении мест мало что можно сказать, кроме того, что, как бы далеко оно ни отстояло от справедливого устройства, это, возможно, столько, сколько можно получить в настоящее время.

Выбран ли правильный предел для избирательного права в боро, с другой стороны, вопрос, который допускает много дискуссий. Некоторое колебание, вероятно, почувствуют все, кто должным образом взвесит доказательства с обеих сторон. Веря, как мы верим, что руководство абстрактной справедливости, как бы оно ни нуждалось в квалификации, никогда не должно игнорироваться, мы были бы рады, если бы было сразу практически осуществимо более близкое следование ему; поскольку несомненно, что только по мере того, как несправедливость политического исключения будет положена конец, исчезнут многие политические несправедливости, которые из него произрастают. Тем не менее, мы убеждены, что формы, которых требует свобода, сами по себе не произведут реальности свободы в отсутствие соответствующего национального характера; так же как самый совершенный механизм не будет выполнять свою работу в отсутствие движущей силы. Есть основания полагать, что степень свободы, на которую способен народ в любую данную эпоху, является фиксированной величиной; и что любое искусственное ее расширение в одном направлении влечет за собой эквивалентное ограничение в каком-то другом направлении. Французские республики проявляют едва ли больше уважения к индивидуальным правам, чем деспотизмы, которые они вытесняют; и французские избиратели используют свою свободу, чтобы снова поставить себя в рабство. В Америке слабые ограничения, налагаемые государством, дополняются сильными ограничениями общественного мнения, которое во многих отношениях держит граждан в большей кабале, чем здесь. И если нужно доказательство того, что представительное равенство является недостаточной гарантией свободы, у нас оно есть в уже упомянутых тред-юнионах; которые, будучи чисто демократическими по своей организации, тем не менее осуществляют над своими членами тиранию, почти неаполитанскую по своей строгости и беспринципности. Наибольшее достижимое количество индивидуальной свободы является истинной целью; и распространение политической власти рассматривается главным образом как средство к этой цели; реальный вопрос при рассмотрении дальнейших расширений избирательного права заключается в том, — увеличится ли средняя свобода действий граждан? — будут ли люди по отдельности более свободны, чем прежде, преследовать цели жизни своим собственным путем? Или, в данном случае, вопрос заключается в том, — будет ли добро, которое домохозяева с 7, 6 или 5 фунтами стерлингов сделали бы, помогая отменить существующие несправедливости, частично или полностью нейтрализовано злом, которое они могут сделать, устанавливая другие несправедливости? Желательным является такое увеличение электората, которое может быть сделано, не позволяя людям осуществлять свои обманчивые схемы чрезмерного законодательства. Является ли предложенное увеличение больше или меньше этого, является существенным моментом. Давайте кратко рассмотрим доказательства с каждой стороны.

Как показано цифрами лорда Дж. Рассела, новые избиратели в боро будут состоять главным образом из ремесленников; и они, как мы видели, в значительной части объединены общим желанием регулировать отношения между капиталом и трудом. Как класс, они не являются, как описывает их лорд Дж. Рассел, «приспособленными осуществлять избирательное право свободно и независимо». Напротив, в сообществе нет людей, столь скованных. Они — рабы властей, которые они сами же и создали. Зависимость фермеров от землевладельцев или рабочих от работодателей гораздо менее рабская; ибо они могут перенести свой капитал или труд в другое место. Но наказание за неповиновение диктату тред-юнионов преследует бунтаря по всему королевству. Следовательно, следует ожидать, что огромная масса новых избирателей в боро будет действовать одновременно, по команде, исходящей от центрального совета объединенных профсоюзов. Даже пока мы пишем, мы встречаем новые основания для предвидения этого результата. Только что было опубликовано обращение Конференции строительных профсоюзов к рабочим классам по всему королевству; благодаря им за поддержку; советуя поддерживать организацию; предвидя будущий успех в своих целях; и намекая на уместность возобновления агитации за девятичасовой рабочий день. Мы должны, следовательно, быть готовы к тому, что эти промышленные вопросы станут ведущими вопросами; ибо ремесленники имеют гораздо более острый интерес к ним, чем к любым другим. И мы можем быть уверены, что многие выборы будут зависеть от них.

Сколько? Есть около тридцати боро, в которых вновь наделенные избирательными правами будут составлять фактическое большинство — будут, если они будут действовать вместе, способны переголосовать существующих избирателей; даже если предположить, что партии, на которые они сейчас разделены, объединятся. В полудюжине других боро вновь наделенные избирательными правами будут составлять виртуальное большинство — будут преобладать, если только нынешние либеральные и консервативные избиратели не будут сотрудничать с большим единодушием, что вряд ли произойдет. И число, предлагаемое к добавлению к избирательному округу, составляет половину или более почти в пятидесяти других боро: то есть почти в пятидесяти других боро новая партия будет способна выступать арбитром между двумя существующими партиями; и окажет свою поддержку той из них, которая обещает наибольшую помощь схемам ремесленников. Можно сказать, что в этой оценке мы предполагаем, что все новые избиратели в боро принадлежат к классу ремесленников, что не так. Это правда. Но, с другой стороны, следует помнить, что среди домохозяев с 10 фунтами стерлингов есть очень значительное вкрапление этого класса, в то время как фримены в основном состоят из него; и, следовательно, весь корпус ремесленников в каждом избирательном округе, вероятно, будет не меньше, чем мы предположили. Если так, то из этого следует, что если организация тред-юнионов будет задействована на выборах в боро, как это почти наверняка будет, она может преобладать в восьмидесяти или девяноста местах и склонить голоса представителей в 100–150 местах — предполагая, то есть, что она сможет получить столько же подходящих кандидатов.

Тем временем, избирательные округа графств в их предложенном состоянии, так же как и в их существующем состоянии, не находясь под влиянием тред-юнионов, могут, как ожидается, находиться в антагонизме к избирательным округам ремесленников; как могут и малые боро. Вполне возможно, действительно, что, раздраженные постоянно растущей властью богатого торгового класса, постоянно наступающего им на пятки, землевладельцы, увлекая за собой своих иждивенцев, могли бы присоединиться к наемным работникам в их диктате работодателям; точно так же, как в прошлые времена дворяне присоединялись к простолюдинам против королей, или короли присоединялись к простолюдинам против дворян. Но оставляя в стороне эту отдаленную возможность, мы можем справедливо ожидать, что сельские избирательные округа будут противостоять крупным городским по этим промышленным вопросам. Таким образом, следовательно, вопрос, который предстоит решить, заключается в том, не могут ли выгоды, которые последуют от этого расширенного избирательного права — выгоды, в которых мы не сомневаемся, будут велики, — быть обеспечены, в то время как сопутствующие злые тенденции будут держаться в узде. Может быть, эти новые избиратели-ремесленники будут сильны во благо, в то время как их способность творить зло будет в значительной степени нейтрализована. Но мы хотели бы видеть это хорошо обсужденным.

По одному вопросу, однако, мы не чувствуем колебаний; а именно, по вопросу о квалификации налогоплательщика. Из ответа лорда Джона Рассела г-ну Брайту, а совсем недавно из его ответа г-ну Стилу, мы заключаем, что по этому пункту не будет никаких изменений — что домохозяева с 6 фунтами стерлингов будут стоять на той же основе, что и домохозяева с 10 фунтами стерлингов в настоящее время. Теперь, согласно Закону о домовладельцах-плательщиках совокупного налога 1851 года, на который мы уже ссылались, предусмотрено, что арендаторы домов с 10 фунтами стерлингов, чьи налоги платятся их домовладельцами, должны, после того как они однажды предложили уплату налогов властям, в дальнейшем считаться налогоплательщиками и иметь соответствующие голоса. То есть квалификация налогоплательщика становится номинальной; и то, что на практике она стала таковой, доказывается тем фактом, что согласно этому Закону 4000 избирателей были внезапно добавлены к избирательному округу Манчестера.

Продолжение и расширение этого механизма мы считаем совершенно порочным. Мы уже показали, что распределение налогового бремени должно становиться более прямым по мере увеличения народной власти, и что, поскольку это уменьшает личный опыт избирателя относительно затрат на государственное управление, эта отмена квалификации налогоплательщика является регрессивным шагом. Но это отнюдь не единственное основание для неодобрения. Квалификация налогоплательщика является ценным тестом — тестом, который стремится отделить более достойных из рабочих классов от менее достойных. Более того, он стремится отобрать для наделения избирательными правами тех, кто обладает моральными и интеллектуальными качествами, особенно необходимыми для разумного политического поведения. Ибо какую общую ментальную характеристику предполагает разумное политическое поведение? Способность осознавать отдаленные последствия. Люди, которые введены в заблуждение демагогами, — это те, кто впечатлен непосредственными результатами, представленными им, но не впечатлен отдаленными результатами, даже когда они объяснены — рассматривают их как расплывчатые, призрачные, теоретические и не могут быть удержаны ими от того, чтобы ухватиться за обещанное благо. Напротив, мудрый гражданин — это тот, кто представляет себе отдаленные злы настолько ясно, что они практически присутствуют перед ним, и, таким образом, перевешивают непосредственное искушение. Теперь это как раз соответствующие характеристики двух классов арендаторов, которых разделяет квалификация налогоплательщика: — одни, чьи налоги платят их домовладельцы и, таким образом, теряют свои голоса; другие, платящие свои собственные налоги, чтобы они могли получить голоса: — одни неспособны сопротивляться нынешним искушениям, неспособны экономить деньги и поэтому настолько обременены уплатой налогов, что лишаются избирательных прав, вместо того чтобы платить их; другие сопротивляются нынешним искушениям и экономят деньги с целью, среди прочих целей, платить налоги и становиться избирателями. Проследите эти соответствующие черты до их источников, и станет очевидно, что, в среднем, финансово непредусмотрительные должны быть также политически непредусмотрительными; и что политически предусмотрительные должны быть гораздо более многочисленны среди тех, кто финансово предусмотрителен. Следовательно, глупо отбрасывать регламент, при котором они спонтанно разделяются — по отдельности лишают себя избирательных прав и наделяют себя избирательными правами.

«КОЛЛЕКТИВНАЯ МУДРОСТЬ».

{387}

Тест сенаторской способности является желательным. Мы редко узнаем, насколько близко к цели или насколько далеко от цели расчеты государственных деятелей: медленность и сложность социальных изменений, препятствуя, как они это делают, определенным сравнениям результатов с ожиданиями. Иногда, однако, парламентские решения допускают определенную оценку. Одно из них, которое было принято несколько недель назад, предоставило меру законодательного суждения, слишком значительную, чтобы ее пропустить.

[First published in
The Reader for April 15, 1865.]

На краю Котсуолдса, прямо над долиной Северна, встречаются определенные источники, которые, поскольку они оказываются в конце самого длинного из сотни ручьев, соединяющихся для формирования Темзы, были названы поэтической фикцией «источниками Темзы». Имена, даже когда они являются поэтическими фикциями, подсказывают выводы; и выводы, сделанные из слов, а не из фактов, одинаково склонны влиять на поведение. Так случилось, что когда недавно была сформирована компания для снабжения Челтнема и некоторых других мест из этих источников, возникло большое сопротивление. «Таймс» опубликовала параграф под заголовком «Угрожающее поглощение Темзы», в котором говорилось, что обращение этой компании в парламент «вызвало некоторое небольшое смятение в городе Оксфорд, и, несомненно, по всей долине Темзы»; и что «такая мера, если она будет осуществлена, уменьшит воду этой благородной реки на миллион галлонов в день». Миллион — это тревожное слово — предполагает что-то обязательно огромное. Перевод слов в мысли, однако, успокоил бы страхи автора параграфа в «Таймс». Учитывая, что миллион галлонов содержался бы в комнате кубом пятьдесят шесть футов, благородство Темзы не было бы сильно поставлено под угрозу этим вычетом. Простой факт заключается в том, что течение Темзы, выше точки, в которой на него влияют приливы, сбрасывает за двадцать четыре часа в восемьсот раз больше этого количества!

Когда законопроект этой предложенной водной компании был внесен в Палату общин для второго чтения, стало очевидно, что воображение наших правителей было затронуто такими выражениями, как «источники Темзы» и «миллион галлонов ежедневно», примерно так же, как воображение невежд. Хотя количество воды, предлагаемое к забору, относится к количеству, которое течет через плотину Теддингтон, примерно в той же пропорции, в какой ярд относится к половине мили, многими членами было сочтено, что ее потеря будет серьезным злом. Никакой метод измерения не был бы достаточно точным, чтобы обнаружить разницу между Темзой, какой она есть сейчас, и Темзой минус источники Керни; и все же в Палате было серьезно заявлено, что, если бы Темза была уменьшена предложенным способом, «пропорция сточных вод к чистой воде была бы серьезно увеличена». Взятие минуты из двенадцати часов было бы взятием такой же большой пропорции, какую жители Челтнема хотят взять из Темзы. Тем не менее, утверждалось, что позволить Челтнему иметь это количество означало бы «ограбить города вдоль берегов Темзы их прав». Хотя из Темзы, протекающей мимо каждого из этих городов, около 999 частей из 1000 проходят неиспользованными, было решено, что великая несправедливость была бы совершена, если бы одна или две из этих 999 частей были присвоены жителями города, которые сейчас могут получать ежедневно только четыре галлона грязной воды на человека!

Но кажущаяся неспособность, таким образом, думать о причинах и следствиях в чем-то вроде их истинных количественных отношений была показана еще более заметно. Несколькими членами было заявлено, что Комиссары по навигации Темзы выступили бы против законопроекта, если бы комиссия не была банкротом; и это гипотетическое сопротивление, по-видимому, имело вес. Если мы можем доверять отчетам, Палата общин слушала с серьезностью утверждение одного из своих членов, что, если бы источники Керни были отведены, «были бы созданы отмели и мели». Ни смех, ни крик «О! о», по-видимому, не были вызваны пророчеством, что объем и очищающая сила Темзы были бы серьезно затронуты отнятием у нее двенадцати галлонов в секунду! Все количество, которое поставляют эти источники, доставлялось бы течением, движущимся через трубу диаметром в один фут со скоростью менее двух миль в час. Тем не менее, когда было сказано, что судоходность Темзы была бы пагубно затронута этим вычетом, не было никаких криков насмешки. Напротив, Палата отклонила Билль о воде Челтнема большинством в сто восемнадцать голосов против восьмидесяти восьми. Правда, данные не были представлены в вышеуказанной форме. Но примечательный факт заключается в том, что даже при отсутствии конкретного сравнения, не должно было быть сразу видно, что вода источников, которые дренируют самое большее несколько квадратных миль, может быть лишь незначительной частью воды, которая вытекает из бассейна Темзы, простирающегося на несколько тысяч квадратных миль. Само по себе это дело малого момента. Оно интересует нас здесь просто как пример законодательного суждения. Решение — одна из тех маленьких дыр, через которые можно увидеть широкую перспективу, и это обескураживающая перспектива. В очень простом случае здесь проявляется едва ли правдоподобная неспособность видеть, насколько большой эффект последует за такой-то причиной; и все же дело собрания, демонстрирующего эту неспособность, состоит в том, чтобы иметь дело с причинами и следствиями чрезвычайно запутанного рода. Все процессы, происходящие в обществе, возникают из совпадений и конфликтов человеческих действий, которые определяются по своей природе и количеству человеческой конституцией, какой она есть сейчас — являются такими же результатами естественной причинности, как и любые другие результаты, и одинаково подразумевают определенные количественные отношения между причинами и следствиями. Каждый законодательный акт предполагает диагноз и прогноз; оба они включают оценки социальных сил и работы, выполняемой ими. Прежде чем его можно исправить, зло должно быть прослежено до его источника в мотивах и идеях людей, какими они есть, живущих в социальных условиях, которые существуют — проблема, требующая, чтобы действия, направленные к результату, были идентифицированы, и чтобы было что-то вроде истинной идеи о количествах их эффектов, а также о качествах. Затем должна быть сделана дальнейшая оценка видов и степеней влияния, которые будут оказаны дополнительными факторами, которые предложенный закон приведет в движение: каковы будут результаты, произведенные новыми силами, сотрудничающими с ранее существовавшими силами — проблема еще более сложная, чем другая.

Мы вполне готовы услышать без колебаний ответ, что люди, неспособные сформировать приблизительно верное суждение по вопросу простой физической причинности, могут тем не менее быть очень хорошими законодателями. Настолько очевидным это будет считаться большинством, что молчаливое предположение об обратном покажется им абсурдным; и то, что это покажется им абсурдным, является одним из многих указаний на глубокое невежество, которое преобладает. Правда, простые эмпирические обобщения, которые люди делают из своих отношений со своими ближними, достаточны, чтобы дать им некоторые идеи о непосредственных эффектах, которые произведут новые постановления; и, видя их, они думают, что видят так далеко, как нужно. Дисциплина в физической науке, однако, помогла бы показать им тщетность расчета последствий, основанных на таких простых данных. И если нужно доказательство того, что расчеты последствий, основанные таким образом, тщетны, у нас оно есть в огромном труде, ежегодно возлагаемом на Законодательный орган в попытках исправить вред, который он ранее причинил.

Если кто-то скажет, что бесполезно останавливаться на этой некомпетентности, видя, что Палата общин содержит избранных нации, чьи суждения не могут быть лучше, мы ответим, что можно сделать два вывода, которые имеют важные практические значения. Во-первых, нам показано, насколько полностью хваленая интеллектуальная дисциплина наших высших классов не дает им способности прослеживать в мысли, с какой-либо правильностью, последовательности даже простых явлений, не говоря уже о сложных явлениях. И, во-вторых, мы можем сделать следствие, что если последовательности тех сложных явлений, которые демонстрируют общества, трудные превыше всех других для прослеживания, так маловероятно будут поняты ими, они могут с выгодой быть ограничены в своем вмешательстве в такие последовательности.

В одном направлении, в частности, мы увидим основания для того, чтобы противиться расширению законодательной деятельности. В последнее время настойчиво выдвигается предложение, чтобы образование класса, который презрительно описывают как делящий свою энергию между делами и молитвенными домами, регулировалось классом, который с равным основанием можно было бы описать как делящий свою энергию между клубными залами и охотничьими угодьями. Эта схема не кажется нам многообещающей. Учитывая, что в течение последнего полувека наше общество было переформировано идеями, которые исходили от предлагаемого ученика и которым пришлось преодолевать упорное сопротивление предлагаемого учителя, уместность такой договоренности не очевидна. И если уместность этой договоренности не очевидна на первый взгляд, то она становится еще менее очевидной, когда дело доходит до оценки компетентности предлагаемого учителя. Британский интеллект, дистиллированный через университеты и перегнанный в Палату общин, представляет собой продукт, допускающий столь значительное улучшение качества, что мы были бы огорчены, увидев, как нынешний метод производства расширяется и закрепляется на постоянной основе.

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ФЕТИШИЗМ.

{393}

Индус, который перед началом дневной работы отвешивает поклон кусочку пластичной глины, из которого он за несколько мгновений на скорую руку сотворил бога по своему образу и подобию, является объектом изумления для европейца. Мы читаем с удивлением, граничащим со скептицизмом, о богослужении, совершаемом с помощью механизмов, и о молитвах, которые обязаны своей предполагаемой эффективностью движению, придаваемому ветром бумаге, на которой они написаны. Когда рассказывают, как некоторые восточные народы, если они недовольны своими деревянными божествами, снимают их и бьют, люди смеются и удивляются.

[First published in
The Reader for June 10, 1865.]

Почему люди должны удивляться? Подобные суеверия демонстрируются их ближними каждый день — суеверия, которые, правда, не столь грубы, но по своей сути имеют ту же природу. Существует идолопоклонство, которое вместо того, чтобы вырезать объект своего поклонения из мертвой материи, берет человечество в качестве сырого материала и ожидает, что, придав массе этого человечества определенную форму, оно наделит его силами или свойствами, совершенно отличными от тех, что были у него до придания формы. В том и другом случае сырой материал, насколько это возможно, замаскирован. Существуют декоративные приспособления, с помощью которых дикарь помогает себе думать, что перед ним нечто большее, чем просто дерево; и гражданин придает политическим органам, которые он помог создать, такие внушительные внешние атрибуты и отличительные названия, выражающие власть, которые служат для укрепления его веры в испрашиваемые блага. Некое слабое отражение той «божественности», которая «ограждает короля», распространяется вниз через каждое государственное ведомство до самых низших чинов; так что в глазах народа даже полицейский вместе со своей формой обретает некую неопределимую власть. Более того, сами мертвые символы власти вызывают благоговение вопреки здравому смыслу. Юридическая формулировка слов кажется обладающей чем-то особенно обязывающим; а правительственная печать обладает сверхъестественной эффективностью.

Параллель становится еще более заметной, если сравнить упорство веры в обоих случаях, несмотря на постоянные разочарования. Трудно понять, как можно по-прежнему почитать и умолять гравированные изображения, которые были избиты за то, что не ответили на желания своих почитателей; но трудность осмысления этого уменьшается, когда мы вспоминаем, как в свою очередь все идолы в нашем политическом пантеоне подвергаются наказаниям за то, что не сделали того, чего от них ожидали, и тем не менее на них ежедневно взирают с доверчивой надеждой, что будущие молитвы будут услышаны. Глупость, медлительность, извращенность, нечестность официализма в том или ином его воплощении демонстрируются заново почти в каждой выходящей газете. Вероятно, половина написанных передовых статей посвящена каким-то абсурдным официальным ошибкам, каким-то раздражающим официальным задержкам, какой-то поразительной официальной коррупции, какой-то грубой официальной несправедливости, какому-то невероятному официальному расточительству. И все же эти порки, в которых постоянно выплескивается обманутое ожидание, немедленно сменяются обновленной верой: блага, которые не пришли, все еще ожидаются, и возносятся молитвы о других. Наряду с доказательствами того, что старые государственные машины сами по себе инертны и обязаны теми силами, которыми, кажется, обладают, общественному мнению, приводящему их части в движение, постоянно предлагаются новые государственные машины того же типа, что и старые. На эту неисчерпаемую доверчивость рассчитывают люди с самым широким политическим опытом. Лорд Палмерстон, который, вероятно, знает свою публику лучше, чем кто-либо другой, недавно сказал в ответ на обвинение, выдвинутое в Палате: «Я совершенно убежден, что ни один человек, принадлежащий к правительству, в каком бы ведомстве он ни находился, высоком или низком, не был бы виновен в каком-либо нарушении верности в отношении любого дела, доверенного ему». Утверждать подобное перед лицом постоянно раскрываемых фактов означает, что лорд Палмерстон хорошо знает, что вера людей в официализм переживает все противоречащие ей свидетельства.

В каком случае надежды на государственное вмешательство оправдываются? Можно было бы подумать, что жизненно важные интересы, поставленные на карту, заставили бы самый важный аппарат отправления правосудия работать как следует; но этого не происходит. С одной стороны, вот человек, ошибочно осужденный и впоследствии признанный невиновным, которого «милуют» за преступление, которого он не совершал; и это служит ему утешением за незаслуженные страдания. С другой стороны, вот человек, чьи серьезные проступки лорд-канцлер оставляет без внимания, после того как было произведено частичное возмещение ущерба — более того, он потворствует предоставлению ему пенсии. Доказанная вина вознаграждается, в то время как доказанная невиновность остается без компенсации за перенесенные муки и разрушенные судьбы! Эта удивительная антитеза, если она не часто полностью повторяется в действиях официализма как администратора правосудия, в бесконечных случаях повторяется частично. Тот факт, что тюремное заключение является приговором мальчику за кражу фруктов на пенни, в то время как тысячи фунтов могут быть переведены из государственного кошелька в частный без назначения какого-либо реального наказания, является аномалией, поддерживаемой многочисленными другими судебными актами. Теоретически государство является защитником прав подданных; практически государство постоянно играет роль агрессора. Хотя признанным принципом справедливости является то, что тот, кто выдвигает ложное обвинение, должен оплатить расходы на защиту, тем не менее, до самого недавнего времени Корона упорно отказывалась оплачивать расходы граждан, против которых она выдвигала ложные обвинения. Более того, хуже того, предпринимались преднамеренные попытки установить обвинения коррумпированными средствами. На памяти ныне живущих Корона при судебном преследовании по акцизным делам подкупала присяжных. Когда вердикт был в пользу Короны, обычаем было давать двойные гонорары; и эта практика не была прекращена до тех пор, пока адвокат ответчика не объявил в открытом суде, что присяжные получат двойные гонорары, если их вердикт будет в пользу его клиента!

Не только в высших эшелонах нашего судебного аппарата эта порочная работа официализма настолько бросается в глаза, что стала притчей во языцех; не только в пожизненных задержках и разорительных расходах, которые сделали Канцлерский суд словом, внушающим ужас; не только в расточительстве судов по делам о банкротстве, которые кредиторы старательно избегают; не только в той неопределенности, которая заставляет людей мириться с грубой несправедливостью, а не рисковать еще более грубой несправедливостью, которую закон с равной вероятностью может им причинить; но и во всех низших подразделениях судебного аппарата ежедневно проявляются всякого рода неудачи и абсурды. Можно справедливо утверждать в смягчение сарказма, бытующего в отношении полиции, что среди такого количества людей случаи неправомерного поведения и неэффективности должны быть частыми; но мы могли бы ожидать, что приказы, на основании которых они действуют, будут справедливыми и хорошо продуманными. Очень небольшое расследование показывает, что это не так. Существует ходячая история о том, что в счетах одного ирландского чиновника небольшая плата за телеграмму, вызванную чрезвычайной ситуацией, была оспорена в главном офисе в Лондоне и после долгой переписки, наконец, разрешена, но с условием, что в будущем ни один такой пункт не будет пропущен, если только департамент в Лондоне не санкционирует его! Мы не можем поручиться за эту историю, но можем поручиться за ту, которая придает ей достоверность. Друг, которого ограбил его повар, пошел в полицейский участок, подробно изложил дело, привел веские доводы в пользу предположения о направлении ее бегства и попросил полицию дать телеграмму, чтобы ее могли перехватить. Однако ему сказали, что они не могут сделать это без разрешения; а это разрешение нельзя было получить без долгой задержки. Результат был таков, что вор, который отправился в предполагаемое место, скрылся, и с тех пор о нем ничего не слышно. Возьмем другую функцию, принятую полицией — регулирование движения. Ежедневно по всему Лондону десять тысяч быстроходных транспортных средств, в которых находятся занятые делами люди, останавливаются из-за разрозненных медленно движущихся повозок и фургонов. Большая скорость этих сравнительно немногих повозок и фургонов или ограничение их движения ранними и поздними часами значительно уменьшили бы это зло. Но вместо того, чтобы бороться с этими действительно большими помехами для движения, полиция борется с тем, что практически не является помехой. Людям с рекламными щитами недавно запретили ходить, под безосновательным предлогом, что они мешают; и неспособные, лишенные таким образом возможности заработать шиллинг в день, были загнаны в ряды нищих и воров. Можно наблюдать и худшие случаи. Уже несколько лет существует вражда между полицией и девушками, торгующими апельсинами, которых гоняют туда-сюда, потому что говорят, что они являются препятствием для пешеходов. Тем временем на некоторых главных улицах постоянно можно видеть людей, стоящих с игрушками, которые они обманом заставляют детей и их родителей покупать, притворяясь, что игрушки издают определенные звуки, которые они сами и производят; и когда полицию, спокойно наблюдающую за этим получением денег путем обмана, спрашивают, почему они не вмешиваются, они отвечают, что у них нет приказов. Восхитительный контраст! Торгуйте нечестно, и вы можете собрать небольшую толпу на тротуаре, не вызывая жалоб на то, что вы прерываете движение. Торгуйте честно, и вас будут гнать с края тротуара как помеху — вас будут толкать к нечестности!

Можно было бы подумать, что пресловутая неэффективность официализма как защитника от несправедливости сделала бы людей скептичными в отношении его эффективности в других вещах. Если здесь, где граждане имеют столь глубокие интересы в том, чтобы функция выполнялась хорошо, они на протяжении всех этих веков терпели неудачу в том, чтобы добиться ее качественного выполнения — если этот орган, который теоретически является опекуном каждого гражданина, во многих случаях является его врагом, так что обращение в суд наводит на мысли об обнищании и возможном разорении; можно было бы предположить, что от официализма вряд ли можно ожидать хорошей работы там, где поставленные на карту интересы менее значительны. Но так силен политический фетишизм, что ни этот опыт, ни параллельный опыт, который дает каждое государственное ведомство, не уменьшают веру людей. Уже несколько лет перед ними маячит факт, что из средств Гринвичского госпиталя одна треть идет на содержание матросов, а две трети — на администрацию; но этот и другие подобные факты не останавливают их в поддержке новых государственных администраций. Притчу о том, как отцеживают комаров и проглатывают верблюдов, они видят абсолютно подтвержденной официализмом с его бюрократической дотошностью, с которой исполняются все мелкие предписания, и поразительной небрежностью, с которой счета целого ведомства, такого как Патентное бюро, остаются совершенно бесконтрольными; и все же мы продолжаем слышать, как люди предлагают правительственные аудиты в качестве проверок для торговых компаний! Никакого уменьшения доверия, по-видимому, не происходит от раскрытия глупостей, которые даже дикое воображение вряд ли сочло бы возможными: возьмем метод продвижения по службе, недавно ставший достоянием гласности, при котором клерк в одной ветви ведомства берет на себя более высокие обязанности какого-то умершего старшего клерка без какого-либо повышения жалованья, в то время как какой-то клерк в другой ветви ведомства получает повышение жалованья без какого-либо увеличения своих обязанностей!

Бесконечны эти беды и абсурды, и, выживая из поколения в поколение, несмотря на комиссии, отчеты и дебаты, ежегодно появляется урожай новых схем для правительственных органов, от которых ожидают, что они будут работать именно так, как предлагают законодатели. При системе продвижения по службе в армии, которая обеспечивает организованную некомпетентность, но которая переживает постоянные протесты; при пресловуто плохо организованном адмиралтействе, действия которого являются излюбленными темами для насмешек; при церкви, которая поддерживает отжившие формулы, несмотря на почти всеобщее их неприятие; ежедневно звучат требования о новых законодательно установленных приспособлениях. Со строительными актами, по которым возникают дома менее устойчивые, чем у предыдущего поколения; с инспекцией угольных шахт, которая не предотвращает взрывы на угольных шахтах; с железнодорожной инспекцией, которая сопровождается множеством железнодорожных аварий — с этими и другими подобными неудачами, постоянно демонстрируемыми, все еще преобладает то, что г-н Гизо справедливо называет «грубым заблуждением, верой в суверенную силу политического механизма».

Великую услугу оказал бы любой человек, который проанализировал бы законодательство, скажем, последнего полувека и сравнил ожидаемые результаты Актов Парламента с их доказанными результатами. Он мог бы сделать это поучительным откровением, просто взяв все преамбулы и наблюдая, сколько из зол, подлежащих исправлению, были злом, порожденным предыдущими постановлениями. Его главной трудностью было бы уместить в умеренных пределах огромное количество случаев, в которых ожидаемые выгоды не были достигнуты, в то время как были вызваны непредвиденные бедствия. А затем он мог бы эффективно завершить свой дайджест, показав, какие огромные преимущества, в случае за случаем, следовали за полным прекращением законодательной деятельности. Не то чтобы такое накопление случаев, какими бы многочисленными и убедительными они ни были, оказало бы заметное влияние на средний ум. Политический фетишизм будет продолжаться до тех пор, пока люди остаются без научной дисциплины — до тех пор, пока они признают только ближайшие причины и никогда не думают о более отдаленных и более общих причинах, которыми приводятся в движение их специальные органы. Пока то, что сейчас узурпирует имя образования, не будет свергнуто истинным образованием, имеющим своей целью научить людей природе мира, в котором они живут, новые политические заблуждения будут расти так же быстро, как старые будут искореняться. Но существует избранный класс, и возникает более широкий избранный класс, на которых работа описанного рода оказала бы влияние и для которых стоило бы ее написать.

СПЕЦИАЛИЗИРОВАННОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

{401}

[Впервые опубликовано в «Фортнайтли ревью» в декабре 1871 года.]

Противоречит здравому смыслу, что рыбу должно быть труднее достать на морском побережье, чем в Лондоне; но, тем не менее, это правда. Не менее противоречащей здравому смыслу кажется истина, что хотя в Западном Хайленде волы встречаются повсюду, никакой говядины нельзя получить, не отправив за ней два или три сотни миль в Глазго. Правители, которые, руководствуясь здравым смысом, пытались подавить определенные мнения, запрещая книги, содержащие их, никогда не мечтали, что их запреты вызовут распространение этих мнений; и правители, которые, руководствуясь здравым смысом, запрещали чрезмерные процентные ставки, никогда не мечтали, что тем самым они делают условия для заемщиков более жесткими, чем прежде. Когда книгопечатание заменило переписывание, любого, кто предсказал бы, что число лиц, занятых в производстве книг, в результате этого неизмеримо возрастет, сочли бы совершенно лишенным здравого смысла. И столь же лишенным здравого смысла сочли бы любого, кто, когда железные дороги вытесняли дилижансы, сказал бы, что число лошадей, занятых в доставке пассажиров и товаров на железные дороги и с них, будет больше, чем число лошадей, непосредственно вытесненных железными дорогами. Такие случаи можно было бы умножить. Тот, кто помнит, что среди вполне простых явлений причины производят эффекты, которые иногда совершенно противоречат ожиданиям, увидит, как часто это должно происходить среди сложных явлений. Что воздушный шар заставляют подниматься той же силой, которая заставляет камень падать; что таяние льда может быть значительно замедлено, если завернуть лед в одеяло; что самый простой способ поджечь калий — это бросить его в воду; — это истины, которые те, кто знает только внешнюю сторону вещей, сочли бы явной ложью. И если, когда факторов мало и они просты, результаты могут быть столь абсолютно противоположны кажущейся вероятности, тем более они будут часто таковыми, когда факторов много и они запутаны. Высказывание французов относительно политических событий, что «всегда случается непредвиденное» — высказывание, которое они в последнее время обильно переиллюстрировали — это то, что законодатели и те, кто настаивает на схемах законодательства, должны всегда иметь в виду. Давайте сделаем паузу на мгновение, чтобы созерцать кажущийся невозможным набор результатов, которые породили социальные силы.

До совсем недавних дней считалось, что язык имеет сверхъестественное происхождение. Что этот сложный аппарат символов, столь чудесно приспособленный для передачи мысли от ума к уму, был чудесным даром, казалось бесспорным. Никакого возможного альтернативного способа нельзя было придумать, которым возникли бы эти многочисленные совокупности слов различных порядков, родов и видов, сформированные в пригодность для сочленения друг с другом и способные соединяться от момента к моменту во все новые комбинации, которые с точностью представляют каждую идею по мере ее возникновения. Предположение, что в медленном ходе вещей язык вырос из постоянного использования знаков — сначала главным образом миметических, затем частично миметических, частично вокальных и, наконец, почти полностью вокальных — было гипотезой, которую никогда даже не задумывали люди на ранних стадиях цивилизации; и когда гипотеза была наконец задумана, она была сочтена слишком чудовищным абсурдом, чтобы ее даже рассматривать. И все же этот чудовищный абсурд оказывается правдой. Уже эволюция языка была прослежена достаточно далеко, чтобы показать, что все его отдельные слова и все его ведущие черты структуры имели естественный генезис; и день за днем исследование делает все более очевидным, что его генезис был естественным с самого начала. Он был не только естественным с самого начала, но и спонтанным. Ни один язык не является хитроумно разработанной схемой правителя или органа законодателей. Не было никакого совета дикарей, чтобы изобрести части речи и решить, на каких принципах они должны использоваться. Более того. Протекая без какой-либо власти или назначенного регулирования, этот естественный процесс протекал без того, чтобы кто-либо замечал, что он происходит. Исключительно под давлением потребности сообщать свои идеи и чувства — исключительно в погоне за своими личными интересами — люди мало-помалу развивали речь в абсолютном неосознании того, что они делают что-то большее, чем преследование своих личных интересов. Даже сейчас неосознанность продолжается. Возьмите все население земного шара, и, вероятно, не найдется и одного на миллион, кто знает, что в своем ежедневном разговоре он осуществляет процесс, посредством которого развивался язык.

Я начинаю таким образом, чтобы задать тон аргументации, которая последует. Моей общей целью, когда я на мгновение остановился на этой иллюстрации, было показать, насколько совершенно за пределами концепций здравого смысла, буквально так называемого, и даже за пределами концепций культурного здравого смысла, находятся результаты социологических процессов — как эти результаты таковы, что даже те, кто довел до крайности «научное использование воображения», никогда бы их не предвидели. И моей более специальной целью было показать, насколько удивительны результаты, косвенно и непреднамеренно достигнутые сотрудничеством людей, которые каждый по отдельности преследуют свои частные цели. Позвольте мне теперь перейти к конкретной теме, которая будет здесь рассмотрена.

Я с большим сожалением вижу, как профессор Гексли укрепляет своим заслуженно высоким авторитетом школу политиков, которую вряд ли можно считать нуждающейся в укреплении: ее противников так мало. Я сожалею об этом тем более, что до сих пор люди, подготовленные к изучению социологии предыдущим изучением биологии и психологии, почти не высказывали никаких мнений по обсуждаемому вопросу; и то, что профессор Гексли, который благодаря как общему, так и специальному образованию столь исключительно подходит для суждения, пришел к выводам, изложенным в последнем номере «Фортнайтли ревью», будет обескураживающим для небольшого числа тех, кто пришел к противоположным выводам. Однако, сильно сожалея об этом явном антагонизме профессора Гексли к общей политической доктрине, с которой я себя идентифицирую, я не намерен давать какой-либо ответ на его аргументы в целом: меня удерживает отчасти нежелание останавливаться на пунктах разногласия с тем, кого я так сильно уважаю, а отчасти осознание того, что то, что я сказал бы, было бы главным образом повторением того, что я прямо или косвенно сказал в другом месте. Но с одним поднятым пунктом я чувствую себя обязанным разобраться. Профессор Гексли молчаливо задает мне вопрос. Поступая так, он оставляет мне выбор между двумя альтернативами, ни одна из которых мне не приятна. Я должен либо, оставив его без ответа, принять подразумеваемое, что он безответен, а доктрина, которой я придерживаюсь, несостоятельна; либо я должен дать на него адекватный ответ. Как бы мне это ни было неприятно, я вижу, что последняя из этих альтернатив — это то, что я должен принять как по общественным, так и по личным соображениям.

Если бы мне было позволено более полно разработать статью для обозрения, из которой цитирует профессор Гексли, этот вопрос, возможно, не был бы поднят. Эта статья заканчивается следующими словами: «Мы надеялись сказать что-то относительно различных типов социальной организации, а также что-то о социальных метаморфозах; но мы достигли отведенных нам пределов». Эти дальнейшие разработки концепции — разработки, которые будут изложены в дальнейшем в «Основаниях социологии» — я должен здесь обрисовать в общих чертах, прежде чем мой ответ можно будет сделать понятным. Обрисовывая их, я должен сказать многое, что было бы излишним, если бы мой ответ был адресован только профессору Гексли. Достаточно было бы простых намеков на общие явления организации, с которыми он неизмеримо более знаком, чем я. Но, поскольку достаточность моего ответа должна оцениваться широким читателем, широкому читателю должны быть предоставлены необходимые данные: мое представление их подлежит исправлению со стороны профессора Гексли, если оно неточно.

Первичная дифференциация в органических структурах, проявляющаяся одинаково как в истории каждого организма, так и в истории органического мира в целом, — это дифференциация между внешними и внутренними частями — частями, которые находятся в прямом общении с окружающей средой, и частями, которые не находятся в прямом общении с окружающей средой. Мы видим это одинаково как в тех самых маленьких и низших формах, которые неправильно, хотя и наводяще на размышления, иногда называют одноклеточными, так и в следующем высшем делении существ, которые с достаточным основанием рассматриваются как агрегаты низших. У этих существ тело делится на энтодерму и эктодерму, очень мало различающиеся по своим характеристикам, но служащие одна для формирования пищеварительного мешка, а другая — для формирования внешней стенки тела. Как описывает их профессор Гексли в своих «Океанических гидрозоях», эти слои представляют собой соответственно органы питания и органы внешнего отношения — в целом, хотя и не универсально; ибо есть исключения, особенно среди паразитов. У эмбрионов высших типов эти два слоя по отдельности становятся двойными путем расщепления слоя, образовавшегося между ними; и из внешнего двойного слоя развивается стенка тела с ее конечностями, нервной системой, чувствами, мышцами и т. д.; в то время как из внутреннего двойного слоя возникают пищеварительный канал и его придатки, вместе с сердцем и легкими. Хотя в таких высших типах эти две системы органов, которые соответственно поглощают питательные вещества и расходуют питательные вещества, становятся настолько связанными разветвляющимися кровеносными сосудами и нервами, что это деление не может быть проведено резко, все же широкий контраст остается. Таким образом, с самого начала возникает это разделение, которое подразумевает одновременно сотрудничество и антагонизм — сотрудничество, потому что, в то время как внешние органы обеспечивают внутренние органы сырой пищей, внутренние органы вырабатывают и поставляют внешним органам подготовленные материалы, благодаря которым они способны выполнять свою работу; и антагонизм, потому что каждый набор органов, живущий и растущий за счет этих подготовленных материалов, не может присвоить какую-либо часть общего запаса, не уменьшив тем самым запас, доступный для другого. Это общее сотрудничество и общий антагонизм усложняются специальными сотрудничествами и специальными антагонизмами по мере развития этих двух великих систем органов. Первоначально простой пищеварительный канал, дифференцируясь на многие части, становится конгломератом структур, которые благодаря сотрудничеству лучше выполняют свою общую функцию, но между которыми тем не менее возникают антагонизмы; поскольку каждая должна восполнять свои потери и получать материю для роста за счет общего запаса питательных веществ, доступных для них всех. Точно так же, по мере того как внешняя система развивается в специальные чувства и конечности, среди них также возникают вторичные сотрудничества и вторичные антагонизмы. Благодаря их разнообразно комбинированным действиям пища добывается более эффективно; и все же активность каждого набора мышц или каждой директивной нервной структуры влечет за собой отбор из запаса подготовленных питательных веществ, которые получают внешние органы, и это происходит в той же мере за счет остальных. Таким образом, метод организации, как в целом, так и в деталях, представляет собой одновременное сочетание и противопоставление. Все органы объединяются в служении интересам организма, который они образуют; и все же все они имеют свои особые интересы и конкурируют друг с другом за кровь.

Форма управления, или контроля, или координации развивается по мере развития этих систем органов. В конечном итоге она становится двойной. Возникает общее различие между двумя контролирующими системами, принадлежащими двум великим системам органов. Происходит ли внутренняя контролирующая система изначально от внешней или нет, не имеет значения для аргументации — в развитом состоянии она в значительной степени независима. Если мы рассмотрим их соответствующие наборы функций, мы поймем происхождение этого различия. Чтобы внешние органы могли эффективно сотрудничать для целей ловли добычи, избегания опасности и т. д., необходимо, чтобы они находились под управлением, способным направлять их совместные действия, то так, то эдак, в зависимости от того, как меняются внешние обстоятельства. От момента к моменту должны происходить быстрые приспособления к случаям, которые более или менее новы; и поэтому требуется сложный и централизованный нервный аппарат, которому все эти органы быстро и полностью подчиняются. Управление, необходимое для внутренней системы органов, является другим и гораздо более простым. Когда пища, полученная внешними органами, была помещена в желудок, сотрудничество, требуемое от внутренностей, хотя оно несколько варьируется в зависимости от количества или вида пищи, тем не менее имеет общую единообразность; и требуется, чтобы оно продолжалось почти одинаково, каковы бы ни были внешние обстоятельства. В каждом случае пища должна быть превращена в кашицу, снабжена различными растворяющими секретами, продвинута вперед, и ее питательная часть должна быть поглощена впитывающими поверхностями. Чтобы эти процессы были эффективными, органы, которые их осуществляют, должны быть снабжены подходящей кровью; и для этой цели сердце и легкие должны действовать с большей энергией. Это висцеральное сотрудничество, осуществляемое с этой сравнительной единообразностью, регулируется нервной системой, которая в значительной степени независима от той высшей и более сложной нервной системы, контролирующей внешние органы. Акт глотания, действительно, в основном осуществляется высшей нервной системой; но, будучи проглоченной, пища воздействует своим присутствием на местные нервы, через них на местные ганглии и косвенно, через нервные связи с другими ганглиями, возбуждает остальные внутренности к кооперативной деятельности. Это правда, что функции симпатической или ганглионарной нервной системы, или «нервной системы органической жизни», как ее иначе называют, поняты несовершенно. Но, поскольку мы положительно знаем, что некоторые из ее сплетений, как сердечное, являются центрами местной стимуляции и координации, которые могут действовать независимо, хотя на них влияют высшие центры, можно справедливо предположить, что другие и еще более крупные сплетения, распределенные среди внутренностей, также являются такими местными и в значительной степени независимыми центрами; особенно потому, что нервы, которые они посылают во внутренности, чтобы присоединиться ко многим подчиненным ганглиям, распределенным по ним, значительно превышают по количеству сопровождающие их цереброспинальные волокна. Действительно, предполагать иное — значит оставить без ответа вопрос: каковы их функции? а также вопрос: как осуществляются эти бессознательные висцеральные координации? Остается только наблюдать вид сотрудничества, который существует между двумя нервными системами. Это как общее, так и специальное сотрудничество. Общее сотрудничество — это то, посредством которого любая система органов способна стимулировать другую к действию. Пищеварительный канал дает через определенные нервные связи ощущение голода высшей нервной системе; и так побуждает усилия для добывания пищи. Наоборот, активность нервно-мышечной системы, или, по крайней мере, ее нормальная активность, посылает внутрь к сердечному и другим сплетениям прилив стимула, который возбуждает внутренности к действию. Специальное сотрудничество — это то, посредством которого, по-видимому, каждая система накладывает косвенное ограничение на другую. Волокна от симпатической системы сопровождают каждую артерию по всем органам внешнего отношения и оказывают на артерию сжимающее действие; и обратное делается некоторыми из цереброспинальных волокон, которые разветвляются вместе с симпатической системой по всем внутренностям: через блуждающий и другие нервы оказывается тормозящее влияние на сердце, кишечник, поджелудочную железу и т. д. Оставляя сомнительные детали, однако, факт, который нас здесь касается, достаточно очевиден. Существуют для этих двух систем органов две нервные системы, в значительной степени независимые; и если верно, что высшая система влияет на низшую, не менее верно, что низшая очень мощно влияет на высшую. Ограничивающее действие симпатической системы на кровообращение по всей нервно-мышечной системе бесспорно; и, возможно, именно через это, когда внутренности имеют много работы, нервно-мышечная система оказывается недееспособной столь заметным образом.

37 Здесь и на протяжении всей дискуссии я ссылаюсь на эти контролирующие системы только в том виде, в каком они существуют у позвоночных, потому что их отношения гораздо лучше известны в этом великом делении животного царства — не потому, что подобные отношения не существуют в другом месте. Действительно, в великом подцарстве членистоногих эти контролирующие системы имеют отношения, которые чрезвычайно значимы для нас здесь. Ибо в то время как низшее членистоногое животное имеет только один набор нервных структур, высшее членистоногое животное (как мотылек) имеет набор нервных структур, управляющих внутренностями, а также более заметный набор, управляющий органами внешнего отношения. И этот контраст аналогичен одному из контрастов между неразвитыми и развитыми обществами; ибо, в то время как среди нецивилизованных и начинающих цивилизоваться существует только один набор директивных органов, среди полностью цивилизованных, как мы сейчас увидим, есть два набора директивных органов, соответственно для внешних и внутренних структур.

38 Чтобы встретить вероятное возражение, что эксперименты Бернара, Людвига и других показывают, что в случае с некоторыми железами нервы цереброспинальной системы являются теми, которые запускают секреторный процесс, я бы заметил, что в этих случаях, и во многих других, где изучались относительные функции цереброспинальных нервов и симпатических нервов, органы были теми, в которых ощущение является либо стимулом к активности, либо ее сопровождением; и что из этих случаев нельзя сделать вывод, применимый к случаям тех внутренностей, которые нормально выполняют свои функции без ощущения. Возможно, может быть даже так, что функции тех симпатических волокон, которые сопровождают артерии внешних органов, просто вспомогательны по отношению к функциям центральных частей симпатической системы, которые стимулируют и регулируют внутренности — вспомогательны в том смысле, что они сдерживают диффузию крови во внешних органах, когда она нужна во внутренних органах: цереброспинальное торможение (за исключением его действия на сердце) работает в противоположном направлении. И, возможно, это инструмент для осуществления той конкуренции за питательные вещества, которая, как мы видели, возникает с самого начала между этими двумя великими системами органов.

Один дальнейший факт, касающийся нас здесь, — это контраст, представленный у разных видов животных между степенями развития этих двух великих наборов структур, которые осуществляют соответственно внешние функции и внутренние функции. Существуют активные существа, у которых органы передвижения, органы чувств, вместе с нервным аппаратом, который объединяет их действия, имеют большое отношение к органам питания и их придаткам; в то время как существуют неактивные существа, у которых эти органы внешнего отношения имеют очень малое отношение к органам питания. И замечательный факт, здесь особенно поучительный для нас, заключается в том, что очень часто происходит метаморфоз, ведущей чертой которого является большое изменение в соотношении этих двух систем — метаморфоз, который сопровождает большое изменение в образе жизни. Самый знакомый метаморфоз разнообразно иллюстрируется среди насекомых. В течение ранней или личиночной стадии бабочки органы питания сильно развиты, в то время как органы внешнего отношения развиты мало; а затем, в течение периода покоя, органы внешнего отношения претерпевают огромное развитие, делая возможными активные и разнообразные приспособления существа к окружающему миру, в то время как пищеварительная система становится относительно небольшой. С другой стороны, среди низших беспозвоночных животных очень распространен метаморфоз противоположного рода. Когда существо молодое, оно, почти не имея пищеварительной системы, но снабженное конечностями и органами чувств, активно плавает. Вскоре оно поселяется в среде обитания, где пищу можно получить, не передвигаясь, теряет в значительной степени свои органы внешнего отношения, развивает свою висцеральную систему и, по мере роста, принимает природу, совершенно отличную от той, которую имело изначально — природу, приспособленную почти исключительно к питанию и размножению вида.

Давайте обратимся теперь к социальному организму и аналогиям структуры и функции, которые могут быть прослежены в нем. Конечно, эти аналогии между явлениями, представленными в физически когерентном агрегате, образующем индивида, и явлениями, представленными в физически некогерентном агрегате индивидов, распределенных на широкой территории, не могут быть аналогиями видимого или чувственного рода; но могут быть только аналогиями между системами, или методами, организации. Такие аналогии, какие существуют, проистекают из одного бесспорного сообщества между двумя организациями: в обеих существует взаимная зависимость частей. Это источник всей организации; и определяет, какие сходства существуют между индивидуальным организмом и социальным организмом. Конечно, сходства, таким образом определенные, сопровождаются трансцендентными различиями, определенными, как сказано выше, несходствами агрегатов. Одно кардинальное различие заключается в том, что, в то время как в индивидуальном организме есть только один центр сознания, способный к удовольствию или боли, в социальном организме есть столько таких центров, сколько индивидов, и агрегат их не имеет сознания удовольствия или боли — различие, которое полностью меняет цели, подлежащие преследованию. Имея в виду эту оговорку, давайте теперь взглянем на указанные параллели.

Общество, как и индивид, имеет набор структур, приспосабливающих его к воздействию на окружающую среду — приспособления для нападения и защиты, армии, флоты, укрепленные и гарнизонные места. В то же время общество имеет промышленную организацию, которая осуществляет все те процессы, которые делают возможной национальную жизнь. Хотя эти два набора органов для внешней деятельности и внутренней деятельности не имеют друг к другу точно такого же отношения, какое имеют внешние и внутренние органы животного (поскольку промышленные структуры в обществе сами снабжают себя сырьем, вместо того чтобы снабжаться внешними органами), все же они имеют отношение, в остальном похожее. Существует одновременно сотрудничество и антагонизм. С помощью оборонительной системы промышленная система способна осуществлять свои функции без ущерба от иностранных врагов; и с помощью промышленной системы, которая снабжает ее пищей и материалами, оборонительная система способна поддерживать эту безопасность. В то же время две системы противопоставлены в той мере, в какой обе зависят для своего существования от общего запаса продукции. Далее, в социальном организме, как и в индивидуальном организме, это первичное сотрудничество и антагонизм подразделяются на вторичные сотрудничества и антагонизмы. Если мы посмотрим на промышленную организацию, мы увидим, что ее сельскохозяйственная часть и ее производственная часть помогают друг другу обменом своих продуктов, и все же в остальном противопоставлены друг другу; поскольку каждая берет из продуктов другой столько, сколько может получить взамен за свои собственные продукты. Точно так же по всей производственной системе самой. Из общего дохода, полученного Манчестером за свои товары, Ливерпуль получает столько, сколько возможно, за сырье, а Манчестер отдает как можно меньше — двое в то же время сотрудничают в производстве для остальной части сообщества тканых тканей, которые оно требует, и в совместном получении от остальной части сообщества наибольшей оплаты в других товарах. И так это происходит во всех видах прямых и косвенных путей по всей промышленной структуре. Люди, побуждаемые своими собственными потребностями, а также потребностями своих детей, и группы таких людей, более или менее объединенные, быстро находят каждую неудовлетворенную потребность своих ближних и удовлетворяют ее в обмен на удовлетворение своих собственных потребностей; и работа этого процесса неизбежно такова, что самая сильная потребность, готовая платить больше всего за удовлетворение, — это та, которая привлекает больше всего работников для ее удовлетворения, так что таким образом происходит постоянное балансирование потребностей и приспособлений, которые им служат.

Это подводит нас к регулятивным структурам, под которыми работают эти две системы сотрудничающих частей. Как в индивидуальном организме, так и в социальном организме внешние части находятся под строгим центральным контролем. Для приспособления к меняющимся и неисчислимым изменениям в окружающей среде внешние органы, наступательные и оборонительные, должны быть способны к быстрому объединению; и чтобы их действия могли быть быстро объединены для встречи с каждой потребностью по мере ее возникновения, они должны быть полностью подчинены верховной исполнительной власти: армии и флоты должны контролироваться деспотически. Совершенно иначе обстоит дело с регулятивным аппаратом, требуемым для промышленной системы. Этот аппарат, который осуществляет питание общества, как висцеральная система осуществляет питание индивида, имеет регулятивный аппарат в значительной степени отличный от того, который регулирует внешние органы. Не по какому-либо «приказу совета» фермеры определяют выращивать столько-то пшеницы и столько-то ячменя или делить свою землю в должной пропорции между пашней и пастбищем. Не требуется никакой телеграммы из Министерства внутренних дел, чтобы изменить производство шерстяных тканей в Лидсе, чтобы оно могло быть должным образом приспособлено к имеющимся запасам и предстоящему урожаю шерсти. Стаффордшир производит свое должное количество керамики, а Шеффилд отправляет столовые приборы со скоростью, приспособленной к потреблению, без какого-либо законодательного стимула или ограничения. Шпоры и проверки производства, которые получают производители и производственные центры, имеют совершенно иное происхождение. Частично по прямым заказам от дистрибьюторов и частично по косвенным указаниям, предоставляемым рыночными отчетами по всему королевству, они побуждаются активно секретировать или уменьшать свои темпы секреции. Регулятивный аппарат, посредством которого эти промышленные органы заставляют сотрудничать гармонично, действует несколько так, как симпатическая система у позвоночного животного. Существует система коммуникаций между великими производственными и распределительными центрами, которая возбуждает или замедляет по мере изменения обстоятельств. Из часа в час сообщения проходят между всеми главными провинциальными городами, а также между каждым из них и Лондоном; из часа в час цены корректируются, поставки заказываются туда или сюда, и капитал перебрасывается с места на место, в зависимости от того, есть ли в нем большая или меньшая потребность. Все это происходит без какого-либо министерского надзора — без какого-либо диктата со стороны тех исполнительных центров, которые объединяют действия внешних органов. Существует, однако, одно все-существенное влияние, которое эти высшие центры оказывают на промышленную деятельность — сдерживающее влияние, которое предотвращает агрессию, прямую и косвенную. Условие, при котором только эти производственные и распределительные процессы могут протекать здоровым образом, заключается в том, что везде, где есть работа и потери, должен быть пропорциональный запас материалов для ремонта. И обеспечение этого есть не что иное, как обеспечение выполнения контрактов. Точно так же, как телесный орган, который выполняет функцию, но не адекватно оплачивается кровью, должен чахнуть, и организм в целом в конечном итоге страдать; так и промышленный центр, который произвел и отправил свой специальный товар, но не получает адекватной оплаты в других товарах, должен прийти в упадок. И когда мы спрашиваем, что требуется для предотвращения этого местного недоедания и упадка, мы находим, что требуется, чтобы соглашения выполнялись; чтобы товары оплачивались по оговоренным ценам; чтобы правосудие отправлялось.

Должна быть описана еще одна ведущая параллель — между метаморфозами, которые происходят в обоих случаях. Эти метаморфозы аналогичны в той мере, в какой они являются изменениями в соотношениях внутренних и внешних систем органов; а также в той мере, в какой они происходят при аналогичных условиях. В одной крайности мы имеем тот малый и простой тип общества, который представляет собой блуждающая орда дикарей. Это тип, почти полностью хищнический по своей организации. Он состоит почти из ничего иного, как кооперативной структуры для ведения войны — промышленная часть почти отсутствует, будучи представленной только женщинами. Когда блуждающее племя становится оседлым племенем, начинает проявляться промышленная организация — особенно там, где путем завоевания был получен класс рабов, который может быть принужден к труду. Хищническая структура, однако, еще долгое время преобладает. Опуская рабов и женщин, все политическое тело состоит из частей, организованных для нападения и защиты, и эффективно в той пропорции, в какой контроль над ними централизован. Сообщества такого рода, продолжая подчинять своих соседей и развивая организацию некоторой сложности, тем не менее сохраняют преимущественно хищнический тип, с как раз такими промышленными структурами, которые необходимы для поддержки наступательных и оборонительных структур. Спарту это снабжало хорошим примером. Характеристики такого социального типа таковы: что каждый член правящей расы — солдат; что война — это дело жизни; что каждый подчинен строгой дисциплине, приспосабливающей его к этому делу; что централизованная власть регулирует все социальные действия, вплоть до деталей ежедневного поведения каждого человека; что благосостояние государства — это все, и что индивид живет для общественного блага. До тех пор, пока окружающие общества таковы, что делают необходимым и держат в упражнении воинственную организацию, эти черты продолжаются; но когда, главным образом путем завоевания и формирования крупных агрегатов, воинственная деятельность становится менее постоянной, и война перестает быть занятием каждого свободного человека, промышленные структуры начинают преобладать. Не прослеживая переход, будет достаточно взять в качестве образца мирного или промышленного типа Северные штаты Америки до недавней войны. Здесь военная организация почти исчезла; нечастые местные собрания ополчения превратились в поводы для веселья, и все воинственное пришло в презрение. Черты мирного или промышленного типа таковы: что центральная власть относительно слаба; что она почти не вмешивается в частные действия индивидов; и что государство, вместо того чтобы быть тем, ради блага чего существуют индивиды, стало тем, что существует ради блага индивидов.

Остается добавить, что этот метаморфоз, который происходит в обществах вместе с более высокой цивилизацией, очень быстро регрессирует, если окружающие условия становятся неблагоприятными для него. Во время недавней войны в Америке хвастовство г-на Сьюарда — «Я касаюсь этого колокольчика, и любой человек в самом отдаленном штате является заключенным правительства» (хвастовство, которое не было пустым и которому многие из Республиканской партии сильно аплодировали) — показывает нам, как быстро, вместе с воинственной деятельностью, имеет тенденцию возобновляться необходимый тип централизованной структуры; и как быстро вырастают соответствующие чувства и идеи. Наша собственная история с 1815 года показала двойное изменение такого рода. В течение тридцати лет мира воинственная организация чахла, военный дух сильно уменьшился, промышленная организация быстро развивалась, утверждение индивидуальности гражданина стало более решительным, и многие ограничительные и деспотические предписания были устранены. Наоборот, с момента возрождения воинственной деятельности и структур на континенте наши собственные наступательные и оборонительные структуры вновь развиваются; и тенденция к увеличению того централизованного контроля, который сопровождает такие структуры, стала заметной.

И теперь, закрывая это несколько сложное введение, я готов иметь дело с вопросом, заданным мне. Профессор Гексли, после цитирования некоторых отрывков из того эссе о «Социальном организме», которое я дополнил в предыдущих параграфах; и после выражения квалифицированного согласия, которое я очень ценю как исходящее от столь высоко подходящего судьи, переходит, с характерной проницательностью, к комментарию о том, что кажется несоответствием между определенными аналогиями, изложенными в том эссе, и доктриной, которой я придерживаюсь относительно долга государства. Ссылаясь на отрывок, в котором я описал функцию индивидуального мозга как «функцию усреднения интересов жизни, физических, интеллектуальных, моральных, социальных» и сравнил ее с функцией Парламента как «функцию усреднения интересов различных классов в сообществе», добавив, что «хороший Парламент — это тот, в котором стороны, отвечающие этим соответствующим интересам, сбалансированы так, что их объединенное законодательство уступает каждому классу столько, сколько согласуется с требованиями остальных»; профессор Гексли переходит к тому, чтобы сказать:—

«Все это представляется весьма справедливым. Но если сходство между физиологическим организмом и политическим организмом является каким-либо показателем не только того, чем является последний и как он стал тем, что он есть, но и того, чем он должен быть и к чему он стремится, то я не могу не думать, что реальная сила этой аналогии полностью противоречит негативному взгляду на функции государства».

«Предположим, что в соответствии с этим взглядом каждый мускул стал бы утверждать, что нервная система не имеет права вмешиваться в его сокращение, за исключением случаев, когда это необходимо для предотвращения помех сокращению другого мускула; или каждая железа — что она имеет право выделять секрет до тех пор, пока ее секреция не мешает другой; предположим, что каждая отдельная клетка оставлена свободной следовать своим собственным «интересам», и laissez-faire — владыка всего, что стало бы с физиологическим организмом?»

По этому вопросу я прежде всего должен заметить следующее: если бы я придерживался доктрины М. Прудона, который сознательно называл себя «анархистом», и если бы наряду с этой доктриной я придерживался вышеуказанной теории социальных структур и функций, то противоречие, подразумеваемое поставленным вопросом, было бы очевидным, а сам вопрос — неразрешимым. Но поскольку я не разделяю взглядов Прудона — поскольку я считаю, что в своих надлежащих пределах деятельность правительства не просто законна, но и крайне важна, — я не вижу, какое отношение ко мне имеет вопрос, который молчаливо предполагает, что я отрицаю эту законность и важность. Я не только утверждаю, что сдерживающая власть государства над индивидами, а также группами или классами индивидов необходима, но я также утверждал, что она должна осуществляться гораздо более эффективно и распространяться гораздо дальше, чем в настоящее время. И поскольку поддержание этого контроля подразумевает поддержание контролирующего аппарата, я не вижу никаких трудностей в ответе на вопрос, что произошло бы, если бы контролирующему аппарату запретили вмешиваться. Далее, по этому общему аспекту вопроса я должен сказать, что, сравнивая совещательное собрание нации с совещательным нервным центром позвоночного животного, как соответственно усредняющих интересы общества и индивида и делающих это посредством процессов представительства, я не намерен отождествлять эти два набора интересов; ибо в обществе (или, по крайней мере, в мирном обществе) они относятся главным образом к внутренним действиям, тогда как у отдельного существа они относятся главным образом к внешним действиям. «Интересы», о которых я говорю как об усредняемых представительным органом управления, — это конфликтующие интересы между классом и классом, а также между человеком и человеком; конфликтующие интересы, балансирование которых есть не что иное, как предотвращение агрессии и отправление правосудия.

39 См. «Социальную статику», гл. XXI, «Долг государства». См. также эссе «Чрезмерное законодательство».

Теперь я перехожу от этого общего аспекта вопроса, который меня не касается, к более частному аспекту, который меня касается. Разделяя действия управляющих структур, будь то в индивидуальных или политических организмах, на позитивно-регулирующие и негативно-регулирующие, или те, которые стимулируют и направляют, в отличие от тех, которые просто сдерживают, я могу сказать, что если возникает вопрос: «Что произойдет, когда контролирующий аппарат не действует?», то ответы будут совершенно разными в зависимости от того, о какой системе органов идет речь. Если бы в индивидуальном организме мускулы были по отдельности независимы от совещательных и исполнительных центров, результатом была бы полная беспомощность: при отсутствии мышечной координации не было бы возможности стоять, не говоря уже о действиях в отношении окружающих предметов, и организм стал бы добычей первого же врага. Чтобы должным образом сочетать действия этих внешних органов, великие нервные центры должны выполнять функции, которые являются одновременно позитивно-регулирующими и негативно-регулирующими — они должны как приказывать действовать, так и останавливать действие. Точно так же обстоит дело и с внешними органами политического организма. Если наступательные и оборонительные структуры не могут деспотически управляться центральной властью, невозможны те быстрые комбинации и корректировки, которые требуются для противодействия переменным действиям внешних врагов. Но если вместо вопроса о том, что произошло бы, если бы внешние органы в обоих случаях были лишены контроля со стороны великих управляющих центров, мы спросим, что произошло бы, если бы внутренние органы (промышленные и коммерческие структуры в одном случае, и пищеварительные и распределительные в другом) были лишены такого контроля, ответ будет совершенно иным. Опуская дыхательные и некоторые второстепенные вспомогательные части индивидуального организма, которым в социальном организме нет ничего аналогичного, и ограничиваясь абсорбционными, перерабатывающими и распределительными структурами, которые встречаются в обоих, можно, я думаю, с успехом утверждать, что ни в том, ни в другом случае они не требуют позитивно-регулирующего контроля со стороны великих управляющих центров, а только негативно-регулирующего. Давайте взглянем на факты. 40

40 Чтобы не было недопонимания терминов «позитивно-регулирующий» и «негативно-регулирующий», позвольте мне кратко проиллюстрировать их. Если у человека есть земля, и я либо возделываю ее за него, частично или полностью, либо диктую какие-либо или все его способы возделывания, мое действие является позитивно-регулирующим; но если, оставляя его абсолютно без помощи и без регулирования в его фермерстве, я просто не даю ему забирать урожай соседа, или прокладывать подъездные пути через землю соседа, или сваливать на нее мусор, мое действие является негативно-регулирующим. Существует довольно четкое различие между актом обеспечения целей гражданина за него или вмешательством в способ их достижения и актом сдерживания его, когда он мешает другому гражданину в достижении его целей.

Пищеварение и кровообращение прекрасно идут у сумасшедших и идиотов, хотя высшие нервные центры либо расстроены, либо частично отсутствуют. Жизненные функции протекают нормально во время сна, хотя и менее активно, чем когда мозг работает. В младенчестве, когда цереброспинальная система почти неспособна к работе и не может выполнять даже такие простые действия, как управление сфинктерами, висцеральные функции активны и регулярны. Также и у взрослого человека та остановка мозговой деятельности, которая проявляется в бесчувствии, или тот обширный паралич спинной системы, который делает все конечности неподвижными, не препятствуют выполнению этих функций в течение значительного времени; хотя они неизбежно начинают ослабевать при отсутствии спроса, который предъявляет к ним активная система внешних органов. Эти внутренние органы, по правде говоря, настолько мало находятся под позитивно-директивным контролем великих нервных центров, что их независимость часто бывает очень неудобной. Никакой мандат, посланный внутрь, не остановит приступ диареи; и когда несварение желудка возбуждает кровообращение ночью и мешает спать, приказ мозга не заставит сердце биться спокойнее. Несомненно, верно, что эти жизненные процессы важным образом модифицируются как общей стимуляцией, так и торможением со стороны цереброспинальной системы; но то, что они в основном независимы, не может, я думаю, подвергаться сомнению. Тот факт, что перистальтическое движение кишечника может продолжаться, когда его нервные связи перерезаны, и что сердце (по крайней мере, у хладнокровных позвоночных) продолжает пульсировать некоторое время после отделения от тела, делает очевидным, что спонтанная активность этих жизненно важных органов служит потребностям организма в целом без руководства со стороны его высших управляющих центров. И это становится еще более очевидным, если это факт, как утверждал Шмулевич, экспериментировавший под руководством Людвига, что при надлежащим образом отрегулированных условиях секреция желчи может поддерживаться в течение некоторого времени, когда кровь пропускается через извлеченную печень только что убитого кролика. Существует ответ, не такой уж, я думаю, неудовлетворительный, даже на решающую часть вопроса: «Предположим, каждая отдельная клетка оставлена свободной следовать своим собственным интересам, и laissez-faire — владыка всего, что стало бы с физиологическим организмом?» Ограничивая применение этого вопроса, как показано выше, органами и частями органов, которые осуществляют жизненные действия, мне кажется, что можно привести много доказательств в пользу убеждения, что когда они следуют своим собственным «интересам» (ограниченным здесь ростом и размножением), общее благополучие будет обеспечено довольно хорошо. Экспериментами Хантера на коршуне и чайке было доказано, что часть пищеварительного канала, которой приходится перетирать более твердую пищу, чем та, которую существо ест обычно, приобретает более толстую и твердую оболочку. Когда сужение кишечника препятствует прохождению его содержимого, мышечные стенки кишечника выше него утолщаются и проталкивают содержимое с большей силой. Когда где-то в процессе кровообращения возникает серьезное сопротивление прохождению крови, обычно происходит гипертрофия сердца или утолщение его мышечных стенок, что дает ему большую силу для проталкивания крови. И точно так же, когда проток, через который он выводит свое содержимое, закупорен, желчный пузырь утолщается и укрепляется. Эти изменения происходят без какого-либо руководства со стороны мозга — без какого-либо сознания того, что они происходят. Они осуществляются ростом, или размножением, или адаптацией местных единиц, будь то клетки или волокна, что является результатом большей нагрузки или измененной нагрузки, возложенной на них. Единственная предпосылка для этого спонтанного адаптивного изменения заключается в том, что эти местные единицы должны снабжаться дополнительной кровью по мере того, как они выполняют дополнительную функцию — предпосылка, отвечающая той, что обеспечивается отправлением правосудия в обществе; а именно, что больше работы должно приносить больше оплаты. Если, однако, требуется прямое доказательство того, что система органов может, осуществляя свои различные независимые действия бесконтрольно, обеспечить благополучие совокупности, которую они образуют, мы имеем его в том обширном классе существ, которые вообще не обладают нервными системами; и которые, тем не менее, проявляют, некоторые из них, значительные степени активности. Океанические гидрозои дают хорошие примеры. Несмотря на «множественность и сложность органов, которыми некоторые из них обладают», эти существа не имеют нервных центров — никакого регулирующего аппарата, с помощью которого действия их органов координируются. Один из их высших видов состоит из различных частей, различаемых как ценосарк, полипиты, щупальца, гидроцисты, нектокалисы, генокалисы и т. д., и каждая из этих различных частей состоит из многих частично независимых единиц — нитевидных клеток, реснитчатых клеток, сократительных волокон и т. д.; так что весь организм представляет собой группу гетерогенных групп, каждая из которых сама по себе является более или менее гетерогенной группой. И при отсутствии нервной системы устройство неизбежно должно быть таким, чтобы эти различные единицы и различные группы единиц, по отдельности преследующие свои индивидуальные жизни без позитивного руководства со стороны остальных, тем не менее, в силу своего строения и относительных положений, в которые они выросли, сотрудничали для поддержания друг друга и всей совокупности. И если это может быть так с набором органов, которые не соединены нервами, тем более это может быть так с набором органов, которые, подобно внутренностям высшего животного, имеют специальный набор нервных коммуникаций для возбуждения друг друга к сотрудничеству.

Перейдем теперь к параллельным классам явлений, которые представляет социальный организм. В нем, как и в индивидуальном организме, мы обнаруживаем, что, хотя система внешних органов должна быть строго подчинена великому управляющему центру, который позитивно регулирует ее, система внутренних органов не нуждается в таком позитивном регулировании. Производство и обмен, посредством которых поддерживается национальная жизнь, идут так же хорошо, когда парламент не заседает, как и тогда, когда он заседает. Когда члены министерства охотятся на тетеревов или преследуют оленей, Ливерпуль импортирует, Манчестер производит, Лондон распределяет, как обычно. Все, что необходимо для нормального выполнения этих внутренних социальных функций, — это чтобы сдерживающие или тормозящие структуры продолжали действовать: эти действия индивидов, корпоративных органов и классов должны осуществляться таким образом, чтобы не нарушать определенные условия, продиктованные одновременным осуществлением других действий. До тех пор, пока поддерживается порядок и повсеместно обеспечивается выполнение контрактов — до тех пор, пока каждому гражданину и каждому объединению граждан обеспечено полное вознаграждение, оговоренное за выполненную работу или произведенные товары; и до тех пор, пока каждый может наслаждаться тем, что он получает трудом, не ущемляя при этом способность соседа наслаждаться тем же самым; эти функции будут протекать здоровым образом — более здоровым, действительно, чем при регулировании каким-либо иным способом. Чтобы полностью признать этот факт, нужно лишь взглянуть на происхождение и действия ведущих промышленных структур. Мы возьмем две из них, наиболее удаленные друг от друга по своей природе.

Первой будут те, посредством которых продовольствие производится и распределяется. В четвертой из своих «Вводных лекций по политической экономии» архиепископ Уэйтли отмечает:

«Многие из наиболее важных объектов достигаются совместными действиями лиц, которые никогда не думают о них и не имеют никакого представления о действиях в согласии; и это с такой уверенностью, полнотой и регулярностью, которых, вероятно, самое прилежное благожелательство под руководством величайшей человеческой мудрости никогда не могло бы достичь».

Чтобы подкрепить эту истину, он продолжает говорить: «Пусть кто-нибудь предложит себе задачу снабжения ежедневными провизиями всех видов такой город, как наш мегаполис, содержащий более миллиона жителей». И затем он указывает на многие огромные трудности этой задачи, вызванные непостоянством прибытия поставок; скоропортящейся природой многих товаров; колеблющимся числом потребителей; гетерогенностью их требований; вариациями в запасах, непосредственных и отдаленных, и необходимостью корректировки нормы потребления; и сложностью процесса распределения, необходимого для доставки надлежащих количеств этих многих товаров в дома всех граждан. И, остановившись на этих многих трудностях, он завершает свою картину словами:

«И все же эта цель достигается гораздо лучше, чем это могло бы быть сделано любым усилием человеческой мудрости, через посредство людей, которые каждый думают лишь о своем непосредственном интересе — которые, имея в виду эту цель, выполняют свои соответствующие части с радостным рвением — и объединяются бессознательно, чтобы использовать самые мудрые средства для достижения цели, необъятность которой сбила бы их с толку, если бы они попытались даже просто поразмыслить о ней».

Но хотя далеко идущая и сложная организация, посредством которой продовольствие всех видов производится, подготавливается и распределяется по всему королевству, является естественным ростом, а не государственной фабрикацией; хотя государство не определяет, где и в каких количествах должны выращиваться зерновые, скот и овцы; хотя оно не устанавливает их соответствующие цены, чтобы запасы продержались до тех пор, пока не придут новые; хотя оно не сделало ничего для того, чтобы вызвать то значительное улучшение качества, которое произошло в продовольствии с ранних времен; хотя оно не имеет заслуги в том сложном аппарате, посредством которого хлеб, мясо и молоко приходят к нашим дверям с ежедневным пульсом, который так же регулярен, как пульс сердца; все же государство не было полностью пассивным. Оно время от времени причиняло много вреда. Когда Эдуард I запретил всем городам укрывать скупщиков, и когда Эдуард VI сделал преступлением покупку зерна с целью его перепродажи, они препятствовали процессу, посредством которого потребление приспосабливается к предложению: они делали все, что можно было сделать, чтобы обеспечить чередование изобилия и голода. Точно так же обстояло дело со многими законодательными попытками, предпринятыми с тех пор для регулирования той или иной отрасли пищевой промышленности, вплоть до скользящей шкалы хлебных законов, пользующейся дурной славой. За удивительную эффективность этой организации мы обязаны частному предпринимательству; в то время как ее расстройствами мы обязаны позитивно-регулирующему действию правительства. Между тем, его негативно-регулирующее действие, необходимое для поддержания этой организации в порядке, правительство должным образом не выполняло. Быстрое и бесплатное средство правовой защиты при нарушении контракта, когда торговец продает в качестве запрашиваемого товара то, что оказывается полностью или частично другим товаром, все еще отсутствует.

Нашим вторым случаем будет организация, которая столь значительно облегчает торговлю посредством передачи требований и кредитов. Банки не были изобретениями правителей или их советников. Они выросли небольшими этапами из сделок торговцев друг с другом. Люди, которые для безопасности вносили деньги ювелирам и брали расписки; ювелиры, которые начали давать в долг под проценты деньги, оставленные у них, а затем предлагать проценты по более низким ставкам тем, кто вносил деньги; были их основателями. И когда, как это вскоре произошло, расписки стали передаваемыми по индоссаменту, началось банковское дело. С этого этапа развитие, несмотря на многие препятствия, шло естественно. Банки возникали под тем же стимулом, который породил все другие виды торговых органов. Умноженные формы кредита постепенно дифференцировались от первоначальной формы; и в то время как банковская система распространялась и становилась сложной, она также консолидировалась в целое посредством спонтанного процесса. Клиринговая палата, которая является местом для осуществления банковских операций между банкирами, возникла незаметно из попытки сэкономить время и деньги. И когда в 1862 году сэр Джон Лаббок — не в своем законодательном качестве, а в качестве банкира — преуспел в распространении привилегий клиринговой палаты на сельские банки, унификация стала совершенной; так что теперь сделки любого торговца в королевстве с любым другим могут быть завершены путем списания и балансировки требований в книгах банкиров. Эта естественная эволюция, заметьте, достигла у нас более высокой фазы, чем та, которая была достигнута там, где позитивно-регулирующий контроль государства более решителен. У них нет клиринговой палаты во Франции; и во Франции метод осуществления платежей чеками, столь доминирующий у нас, используется очень мало и несовершенным образом. Я не хочу сказать, что в Англии государство было лишь зрителем этого развития. К сожалению, оно с самого начала имело отношения с банками и банкирами: не очень, однако, к их выгоде или выгоде публики. Первый вид депозитного банка был в некотором смысле государственным банком: купцы оставляли средства для безопасности в Монетном дворе в Тауэре. Но когда Карл I присвоил их собственность без согласия и вернул ее им только под давлением, после долгой задержки, он разрушил их доверие. Точно так же, когда Карл II, в целях государственных дел, стал иметь обычные сделки с богатейшими из частных банкиров; и когда, получив почти полтора миллиона их денег в Казначействе, он украл их, разорил множество купцов, огорчил десять тысяч вкладчиков и сделал некоторых сумасшедшими и самоубийцами, он нанес значительный удар по банковской системе, какой она тогда существовала. Хотя результаты государственных отношений с банками в более поздние времена не были столь катастрофическими в этом прямом смысле, все же они были косвенно катастрофическими — возможно, даже в большей степени. В обмен на заем государство предоставило Банку Англии особые привилегии; и за увеличение и продолжение этого займа взяткой было поддержание этих привилегий — привилегий, которые значительно препятствовали развитию банков. Государство поступило хуже. Оно привело Банк Англии на грань банкротства принудительным выпуском банкнот, а затем уполномочило его нарушить свои обещания платить. Более того, еще хуже, оно помешало Банку Англии выполнить свои обещания платить, когда он хотел их выполнить. Зла, возникшие от позитивно-регулирующего действия государства на банки, слишком многочисленны, чтобы их здесь перечислять. Их можно найти в трудах Тука, Ньюмарча, Фуллартона, Маклеода, Уилсона, Дж. С. Милля и других. Все, что нам здесь нужно отметить, это то, что в то время как предприимчивость граждан в преследовании частных целей развила этот великий торговый процесс, который столь значительно облегчает все другие торговые процессы, правительства снова и снова нарушали его до почти фатальной степени; и что, в то время как они причинили огромный вред одного рода своим позитивно-регулирующим действием, они причинили огромный вред другого рода, не справившись со своим негативно-регулирующим действием. Они не сделали того единственного, что должны были сделать: они не настаивали единообразно на выполнении контракта между банкиром и клиентом, который принимает его обещание платить по требованию.

Между этими двумя случаями торговли продовольствием и торговли деньгами можно было бы поставить случаи других видов торговли: все они осуществляются организациями, аналогично развитыми и аналогично время от времени расстраиваемыми государственным вмешательством. Опуская их, однако, давайте перейдем от позитивного метода разъяснения к сравнительному методу. Когда ставится вопрос, будет ли спонтанное сотрудничество людей в преследовании личных выгод адекватно работать на общее благо, мы можем получить руководство для суждения, сравнив результаты, достигнутые в странах, где спонтанное сотрудничество было наиболее активным и наименее регулируемым, с результатами, достигнутыми в странах, где спонтанному сотрудничеству доверяли меньше, а государственному действию — больше. Двух случаев, предоставленных двумя ведущими нациями на континенте, будет достаточно.

Во Франции École des Ponts et Chaussées была основана в 1747 году для обучения инженеров-строителей; а в 1795 году была основана École Polytechnique, служащая, среди прочих целей, для предоставления общего научного образования тем, кто впоследствии должен был более специально обучаться гражданскому строительству. Усредняя две даты, мы можем сказать, что в течение столетия Франция имела установленное государством и поддерживаемое государством приспособление для производства квалифицированных людей этого класса — двойную железу, можем мы назвать ее, для выделения инженерных способностей для общественного пользования. В Англии до недавнего времени у нас не было учреждения для подготовки инженеров-строителей. Не по намерению, а бессознательно мы оставили предоставление инженерных способностей происходить в соответствии с законом спроса и предложения — законом, который в настоящее время, кажется, признается применяемым к образованию не более, чем он признавался применяемым к торговле во времена премий и ограничений. Это, однако, к слову. Мы должны здесь просто отметить, что Бриндли, Смитон, Ренни, Телфорд и остальные, вплоть до Джорджа Стивенсона, приобрели свои знания и получили свой опыт без государственной помощи или надзора. Каковы были сравнительные результаты в двух нациях? Место не позволяет детального сравнения: более поздних результатов должно быть достаточно. Железные дороги возникли в Англии, а не во Франции. Железные дороги распространялись по Англии быстрее, чем по Франции. Многие железные дороги во Франции были спроектированы и укомплектованы английскими инженерами. Более ранние французские железные дороги были построены английскими подрядчиками; и английские локомотивы служили французским производителям моделями. Первая французская работа, написанная о локомотивных двигателях, опубликованная около 1840 года (по крайней мере, у меня был экземпляр на ту дату), была написана графом де Памбуром, который учился в Англии и который дал в своей работе ничего, кроме чертежей и описаний двигателей английских производителей.

Вторая иллюстрация предоставлена нам образцовой нацией, которую теперь так часто ставят нам в пример для подражания. Давайте противопоставим Лондон и Берлин в отношении жизненно важного приспособления для комфорта и здоровья граждан. Когда в начале семнадцатого века источники и местные водопроводы, дополненные водоносами, не смогли снабжать лондонцев; и когда нехватка воды, долгое время терпимая, не смогла заставить Корпорацию сделать больше, чем предложить схемы, и не подтолкнула центральное правительство сделать что-либо; Хью Миддлтон, купец-гражданин, взял на себя работу по приведению Новой реки в Ислингтон. Когда он наполовину завершил работу, король пришел ему на помощь — не в своем качестве правителя, а в качестве спекулянта, инвестирующего свои деньги с целью получения прибыли: его доля была распоряжена его преемником после формирования компании New River Company, которая завершила распределительную систему. Впоследствии формирование других водных компаний, использующих другие источники, дало Лондону водоснабжение, которое росло вместе с его ростом. Что тем временем произошло в Берлине? Выросла ли там в 1613 году, когда Хью Миддлтон завершил свою работу, такая же эффективная система? Вовсе нет. Семнадцатый век прошел, восемнадцатый век прошел, середина девятнадцатого века была достигнута, а у Берлина все еще не было водоснабжения, подобного лондонскому. Что случилось тогда? Сделало ли отеческое правительство наконец то, что так долго оставалось невыполненным? Нет. Объединились ли граждане наконец, чтобы обеспечить желаемое? Нет. Это было окончательно достигнуто гражданами другой нации, более привыкшими сотрудничать в получении собственной прибыли путем удовлетворения общественных нужд. В 1845 году была сформирована английская компания для обеспечения Берлина адекватным водоснабжением; и работа была выполнена английскими подрядчиками — господами Фоксом и Крамптоном.

Если будет сказано, что великие сооружения древних наций, в виде акведуков, дорог и т. д., могут быть приведены в доказательство того, что государственное агентство обеспечивает такие цели, или если будет сказано, что сравнение между ранним ростом внутреннего судоходства на континенте и его более поздним ростом здесь было бы не в нашу пользу, я отвечу, что, как бы мало они поначалу ни казались таковыми, эти факты согласуются с общей доктриной. Пока доминирует воинственный социальный тип, а промышленная организация развита мало, существует только одно координирующее агентство для регулирования обоих наборов действий; точно так же, как мы видели, это происходит с низшими типами индивидуальных организмов. Только когда был сделан значительный прогресс в той метаморфозе, которая развивает промышленные структуры за счет воинственных структур и которая влечет за собой существенно независимое координирующее агентство для промышленных структур — только тогда эффективность этих спонтанных сотрудничеств для всех целей внутренней социальной жизни становится больше, чем эффективность центрального управляющего агентства.

Возможно, будет сказано, что хотя для удовлетворения материальных потребностей действия индивидов, стимулируемые необходимостью и ускоряемые конкуренцией, демонстративно адекватны, они не адекватны для удовлетворения других потребностей. Я не вижу, однако, что факты оправдывают эту позицию. Нам стоит лишь оглянуться вокруг, чтобы найти в изобилии аналогично порожденные приспособления для удовлетворения наших высших желаний, так же как и наших низших желаний. Тот факт, что изящные искусства не процветали здесь так сильно, как в некоторых континентальных странах, объясняется естественным характером, поглощением нашей энергии другими видами деятельности и репрессивным влиянием хронического аскетизма, а не отсутствием поощряющих агентств: их интересы индивидов обеспечили в изобилии. Литература, в которой мы не уступаем никому, не обязана у нас ничем государственной помощи. Поэзия, которая будет жить, — это поэзия, которая была написана без официального побуждения; и хотя у нас обычно был придворный поэт, которому платили за написание лояльных стихов, можно сказать, не умаляя достоинств нынешнего, что взгляд на весь список не показывает никакой выгоды, полученной поэзией от государственного покровительства. Ни другие формы литературы не обязаны государственному покровительству. Именно потому, что у публики была склонность к художественной литературе, художественная литература начала производиться; и продолжающаяся общественная склонность вызывает продолжающееся производство, включая, наряду со многим, что не имеет ценности, многое, что не могло бы быть сделано лучше никаким академическим или иным надзором. И то же самое относится к биографиям, историям, научным книгам и т. д. Или, как еще более яркий случай агентства, которое выросло для удовлетворения нематериальной потребности, возьмите газетную прессу. Каков был генезис этого удивительного приспособления, которое каждый день дает нам абстракт жизни мира за день до этого? Под какими побуждениями были собраны его штаты редакторов, помощников редакторов, авторов статей, рецензентов; его репортеры парламентских дебатов, публичных собраний, судебных дел и полицейских дел; его критики музыки, театральных постановок, картин и т. д.; его корреспонденты во всех частях мира? Кто разработал и довел до совершенства эту систему, которая в шесть часов утра дает народу Эдинбурга отчет о дебатах, закончившихся в два или три часа ночи в Палате общин, и в то же время сообщает им о событиях, которые произошли накануне в Америке? Это не правительственное изобретение. Это не правительственное предложение. Оно не было никоим образом улучшено или развито законодательством. Напротив, оно выросло вопреки многим препятствиям со стороны правительства и бремени, которое правительство наложило на него. Долгое время сообщение о парламентских дебатах сопротивлялось; поколениями цензура и судебные преследования сдерживали газеты, а в течение нескольких последующих поколений действующие законы отрицали дешевую прессу и сопутствующие ей образовательные выгоды. От военного корреспондента, чьи письма дают самим нациям, которые воюют, их единственные заслуживающие доверия отчеты о том, что делается, до разносчика газет, который приносит третье издание с последними телеграммами, вся организация является продуктом спонтанного сотрудничества между частными лицами, стремящимися принести пользу себе, служа интеллектуальным потребностям своих собратьев, — стремящимися также, немало из них, принести пользу своим собратьям, давая им более ясные идеи и более высокий стандарт права. Более того, это правда. В то время как пресса не обязана правительству, правительство в огромной степени обязано прессе; без которой, действительно, оно спотыкалось бы ежедневно в выполнении своих функций. Это агентство, которое государство когда-то изо всех сил пыталось подавить и все время препятствовало, теперь дает министрам новости в ожидании их депеш, дает членам парламента направляющее знание общественного мнения, позволяет им говорить со скамей Палаты общин своим избирателям и дает обеим законодательным палатам полную запись их заседаний.

Я не вижу, поэтому, как могут быть какие-либо сомнения относительно достаточности агентств, возникающих таким образом. Истина о том, что в этом состоянии взаимной зависимости, вызванном социальной жизнью, неизбежно вырастают такие устройства, что каждый обеспечивает свои собственные цели, служа целям других, кажется, долгое время была одной из тех открытых тайн, которые остаются тайной, потому что они так открыты; и даже сейчас очевидность этой истины, кажется, вызывает несовершенное сознание ее полного значения. Факты показывают, однако, что даже если бы не было другой формы спонтанного сотрудничества между людьми, кроме той, что продиктована личным интересом, можно было бы рационально утверждать, что это, под негативно-регулирующим контролем центральной власти, выработало бы в надлежащем порядке приспособления для удовлетворения всех потребностей и здорового осуществления всех существенных социальных функций.

Но существует дальнейший вид спонтанного сотрудничества, возникающий, подобно другому, независимо от государственного действия, который принимает большое участие в удовлетворении определенных классов потребностей. Как бы знаком он ни был, этот вид спонтанного сотрудничества обычно игнорируется в социологических дискуссиях. Как из газетных статей, так и из парламентских дебатов можно было бы сделать вывод, что, помимо силы, обусловленной эгоистическими действиями людей, не существует никакой другой социальной силы, кроме правительственной силы. Кажется, существует преднамеренное упущение факта, что, в дополнение к своим эгоистическим интересам, люди имеют симпатические интересы, которые, действуя индивидуально и кооперативно, производят результаты, едва ли менее замечательные, чем те, которые производят эгоистические интересы. Это правда, что в течение ранних фаз социальной эволюции, пока тип остается преимущественно воинственным, агентства, созданные таким образом, не существуют: среди спартанцев, я полагаю, было мало, если вообще были, филантропических агентств. Но по мере того, как возникают формы общества, ведущие к мирному типу — формы, в которых промышленная организация развивается сама по себе, а действия людей становятся такими, которые не постоянно опаляют их симпатии; эти структуры, которые порождают их симпатии, становятся многочисленными и важными. К эгоистическим интересам и сотрудничеству, побуждаемому ими, приходят альтруистические интересы и их сотрудничество; и то, что не удается сделать одному набору, делает другой. То, что в своем представлении доктрины, которой он противостоит, профессор Хаксли не указал на эффекты сочувствия как дополняющие эффекты эгоистических чувств, удивляет меня тем более, что он сам проявляет сочувствие в столь заметной степени и показывает в своей карьере, каким мощным социальным агентством оно становится. Давайте быстро взглянем на результаты, достигнутые среди нас индивидуальным и объединенным «альтруизмом» — чтобы использовать полезное слово М. Конта.

Хотя они показывают след этого чувства, я не буду останавливаться на многочисленных учреждениях, с помощью которых люди могут усреднять шансы в течение жизни посредством страховых обществ, которые обеспечивают защиту от зол, влекущих за собой преждевременные смерти, несчастные случаи, пожары, кораблекрушения и т. д.; ибо они в основном меркантильны и эгоистичны по своему происхождению. Также я не буду делать больше, чем просто называть те многочисленные Дружественные общества, которые возникли спонтанно среди рабочих классов для оказания взаимной помощи во время болезни, и которые Комиссия, заседающая сейчас, показывает как чрезвычайно полезные, несмотря на их недостатки; ибо они также, хотя и содержат больший элемент симпатии, побуждаются главным образом ожиданиями личных выгод. Оставив их, давайте перейдем к организациям, в которых альтруизм более выражен: взяв сначала ту, посредством которой осуществляются религиозные отправления. По всей Шотландии и Англии, отрежьте всю ту часть, которая не установлена законом — в Шотландии, Епископальную церковь, Свободную церковь, Объединенных пресвитериан и другие диссидентские органы; в Англии, методистов, индепендентов и различные второстепенные секты. Отрежьте также от самой Установленной церкви всю ту часть, добавленную в недавние времена добровольным рвением, сделанную достаточно заметной новыми шпилями, которые поднимались со всех сторон; а затем также извлеките из остатка Установленной церкви ту энергию, которая была влита в нее в течение этих трех поколений конкуренцией с диссидентами: таким образом, сведя ее к деградировавшему, инертному состоянию, в котором Джон Уэсли нашел ее. Сделайте это, и станет очевидно, что более половины организации и в огромной степени более половины ее функции являются внеправительственными. Посмотрите вокруг, опять же, на многочисленные учреждения для смягчения бед людей — больницы, диспансеры, богадельни и тому подобное — различные благотворительные и нищенские общества и т. д., которых только в Лондоне насчитывается от шести до семи сотен. От нашего огромного Сент-Томаса, превосходящего по объему сам дворец Законодательного собрания, до обществ Доркас и деревенских клубов одежды, у нас есть благотворительные агентства, многие по виду и бесчисленные по количеству, которые дополняют, возможно, слишком сильно, юридически установленное; и которые, какое бы зло они ни причинили вместе с добром, причинили гораздо меньше зла, чем организация Закона о бедных до того, как она была реформирована в 1834 году. Сродни им еще более яркие примеры силы в агентствах, возникающих таким образом, такие как те, что предоставлены Обществом против рабства, которое осуществило эмансипацию рабов, несмотря на классовую оппозицию, столь доминирующую в Законодательном собрании. И если мы будем искать более недавние подобные примеры, мы имеем их в организации, которая быстро и эффективно справилась с хлопковым голодом в Ланкашире, и в той, которая в прошлом году помогала раненым и обездоленным во Франции. Еще раз, рассмотрите нашу образовательную систему, какой она существовала до этих нескольких лет. Та ее часть, которая не состояла из частных школ, осуществляемых для личной прибыли, состояла из школ или колледжей, созданных или поддерживаемых людьми для блага своих собратьев и потомства своих собратьев. Опуская те немногие, основанные или частично основанные королями, многочисленные эндаумент-школы, разбросанные по всему королевству, возникли из альтруистических чувств (настолько, по крайней мере, насколько они не были обусловлены эгоистическими желаниями хороших мест в другом мире). А затем, после того как эти приспособления для обучения бедных были почти полностью присвоены богатыми, откуда пришло средство правовой защиты? Другая альтруистическая организация выросла для обучения бедных, боролась против оппозиции Церкви и правящих классов, в конечном итоге заставила их вступить в конкуренцию и создать подобные альтруистические организации, пока посредством школьных систем, местных и общих, церковных, диссидентских и светских, масса людей не была выведена из состояния почти полного невежества в такое, в котором почти все они обладали основами знаний. Если бы не эти спонтанно развитые агентства, невежество было бы всеобщим. Не только такие знания, которыми бедные обладают сейчас — не только знания торговых классов — не только знания тех, кто пишет книги и передовые статьи; но знания тех, кто осуществляет дела страны как министры и законодатели, были получены из этих внеправительственных агентств, эгоистических или альтруистических. И все же теперь, как ни странно, культурный интеллект страны стал презирать своего родителя; и то, чему он обязан как своим существованием, так и сознанием собственной ценности, высмеивается, как будто оно не сделало и не может сделать ничего важного! Один еще факт позвольте мне добавить. В то время как такие обучающие организации и их результаты в виде просвещения обязаны этим спонтанным агентствам, этим же агентствам обязаны великие улучшения в качестве культуры, которые сейчас, к счастью, начинают происходить. Распространение научных знаний и научного духа не было вызвано законами и чиновниками. Наши научные общества возникли из спонтанного сотрудничества тех, кто заинтересован в накоплении и распространении видов истины, с которыми они соответственно имеют дело. Хотя Британская ассоциация время от времени получала определенные небольшие субсидии, их результаты в плане продвижения науки имели крайне малое отношение к результатам, достигнутым без какой-либо такой помощи. Если нужна убедительная иллюстрация силы агентств, возникающих таким образом, мы имеем ее в истории и достижениях Королевского института. Из этого, который является продуктом альтруистического сотрудничества и который имел своими последовательными профессорами Юнга, Дэви, Фарадея и Тиндаля, вышла серия блестящих открытий, которые не могут быть сопоставлены с серией из любого взращенного государством учреждения.

Я считаю, тогда, что вынужденные, как люди в обществе, искать удовлетворения своих собственных потребностей, удовлетворяя потребности других; и ведомые, как они также ведомы чувствами, которые воспитала социальная жизнь, удовлетворять многие потребности других независимо от своих собственных; они движимы двумя наборами сил, которые, работая вместе, будут вполне достаточны для осуществления всех необходимых действий; и я думаю, что факты полностью оправдывают это убеждение. Это правда, что a priori нельзя было бы предположить, что своим бессознательным сотрудничеством люди могли бы достичь таких результатов, так же как нельзя было бы предположить a priori, что своим бессознательным сотрудничеством они могли бы развить Язык. Но рассуждая a posteriori, что лучше всего делать, когда мы имеем факты перед собой, становится очевидным, что они могут сделать это; что они сделали это весьма удивительными способами; и, возможно, могут сделать это в будущем способами еще более удивительными. Едва ли какое-либо научное обобщение, я думаю, имеет более широкую индуктивную основу, чем та, которую мы имеем для убеждения, что эти эгоистические и альтруистические чувства являются силами, которые, взятые вместе, вполне достаточны для возникновения и осуществления всех действий, которые составляют здоровую национальную жизнь: единственная предпосылка заключается в том, что они должны находиться под негативно-регулирующим контролем центральной власти — что вся совокупность индивидов, действуя через законодательную и исполнительную власть как своих агентов, должна наложить на каждого индивида и группу индивидов ограничения, необходимые для предотвращения агрессии, прямой и косвенной.

И здесь я мог бы продолжить дополнять аргумент, показывая, что подавляющее большинство зол, для устранения которых призывается государственная помощь, — это зла, которые возникают непосредственно или косвенно, потому что оно не выполняет должным образом свою негативно-регулирующую функцию. От растраты, вероятно, 100 000 000 фунтов стерлингов национального капитала на непроизводительные железные дороги, за что Законодательное собрание несет ответственность, позволяя нарушать первоначальные контракты собственности, вплоть до железнодорожных аварий и потери жизни, вызванных непунктуальностью, которая никогда не достигла бы своей нынешней высоты, если бы существовало легкое средство правовой защиты при нарушении контракта между компанией и пассажиром; почти все пороки железнодорожного управления возникли из-за невыполнения правосудия. И везде мы обнаружим, что если бы сдерживающее действие государства было быстрым, эффективным и бесплатным для тех, кто пострадал, доводы, приводимые в пользу позитивного регулирования, почти все исчезли бы.

41 См. эссе «Железнодорожная мораль и железнодорожная политика».

Я таким образом приведен естественно к замечанию о названии, данном этой теории государственных функций. Что «Административный нигилизм» адекватно описывает взгляд, изложенный фон Гумбольдтом, может быть: я не читал его работу. Но я не вижу, как это адекватно описывает доктрину, которую я защищал; также я не вижу, как это может быть должным образом выражено более позитивным названием «полицейское правительство». Концепция, предлагаемая полицейским правительством, не включает концепцию организации для внешней защиты. Пока каждая нация склонна к кражам со взломом, я вполне признаю, что каждая другая нация должна держать охрану, в формах армии или флота, или того и другого, чтобы предотвратить проникновение грабителей. И название «полицейское правительство» не охватывает в своем обычном понимании эти наступательные и оборонительные приспособления, необходимые для борьбы с внешними врагами. На другой крайности, также, оно не дотягивает до полного значения, которое должно быть выражено. Хотя оно должным образом передает идею организации, необходимой для проверки и наказания преступной агрессии, оно не передает никакой идеи не менее важной организации, необходимой для борьбы с гражданской агрессией — организации, вполне существенной для надлежащего выполнения негативно-регулирующей функции. Хотя скрытая полицейская сила может считаться придающей эффективность юридическим решениям по всем вопросам, доведенным до судов nisi prius, все же, поскольку здесь полицейская сила редко вступает в видимую игру, полицейское правительство не предполагает эту весьма обширную часть отправления правосудия. Далеко не выступая за политику laissez-faire в смысле, который обычно предполагает эта фраза, я выступал за более активный контроль того вида, который можно отличить как негативно-регулирующий. Одной из причин, которую я приводил для исключения государственного действия из других сфер, является то, что оно может стать более эффективным в своей собственной сфере. И я утверждал, что жалкое выполнение своих обязанностей в своей собственной сфере продолжается, потому что его время главным образом тратится на воображаемые обязанности. Факты, что часто в делах о банкротстве три четверти и более активов уходят на расходы; что кредиторы ведомы ожиданием большой задержки и жалкого дивиденда, чтобы принять почти любую предложенную композицию; и что таким образом закон о банкротстве предлагает премию за мошенничество; — это факты, которые давно перестали бы быть фактами, если бы граждане были главным образом заняты получением эффективной судебной системы. Если бы надлежащее выполнение государством своей жизненно важной функции было вопросом, на котором велись выборы, мы не видели бы, как сейчас, что дрожащий коттеджник, который крадет штакетник на дрова, или голодный бродяга, который грабит сад, получает наказание в большей, чем старая еврейская мера, в то время как великие финансовые мошенничества, которые разоряют тысячи, не приносят никаких наказаний. Если бы негативно-регулирующая функция государства во внутренних делах доминировала в мыслях людей, внутри Законодательного собрания и вне его, не было бы допущено такого обращения, как то, которое пострадало в последнее время от господ Уокеров из Корнхилла; которые, будучи ограбленными на 6000 фунтов стерлингов собственности и потратив 950 фунтов стерлингов в качестве вознаграждения за поимку воров и их преследование, не могут вернуть доходы от своей собственности, найденной у воров, — которые несут расходы по отправлению правосудия, в то время как Корпорация Лондона получает 940 фунтов стерлингов прибыли из их убытка. Это в значительной мере потому, что я считаю, что эти вопиющие злоупотребления и неэффективности, которые повсюду характеризуют отправление правосудия, нуждаются больше, чем любые другие зла, в исправлении; и потому что я считаю, что их исправление может продолжаться только так быстро, как внутренняя функция государства все более и более ограничивается отправлением правосудия; что я придерживаюсь взгляда, который я переобъяснял. Это закон, иллюстрируемый организациями любого рода, что в той мере, в какой должна быть эффективность, должна быть специализация, как структуры, так и функции — специализация, которая по необходимости подразумевает сопутствующее ограничение. И, как я утверждал в другом месте, развитие представительного правления — это развитие типа правительства, приспособленного превыше всех других для этого негативно-регулирующего контроля и, превыше всех других, плохо приспособленного для позитивно-регулирующего контроля. Эта доктрина, что в то время как негативно-регулирующий контроль должен быть расширен и улучшен, позитивно-регулирующий контроль должен быть уменьшен, и что одно изменение подразумевает другое, может быть правильно названа доктриной Специализированного управления — если ее называть с ее административной стороны. Я сожалею, что мое представление этой доктрины было таким, что привело к неверному истолкованию. Либо это то, что я неадекватно объяснил ее, что, если правда, удивляет меня, либо это то, что пространство, занятое попыткой показать, каковы не являются обязанности государства, так намного больше, чем пространство, занятое определением его обязанностей, что эти последние производят лишь малое впечатление. В любом случае, то, что профессор Хаксли истолковал мой взгляд так, как он это сделал, показывает мне, что он нуждается в более полном изложении; поскольку, если бы он придал ему то толкование, которое я намеревался, он не стал бы, я думаю, включать его под названием, которое он использовал, также он не счел бы необходимым поднять вопрос, на который я пытался ответить.

42 См. эссе «Чрезмерное законодательство».

43 См. эссе «Представительное правление — для чего оно нужно?»

ПОСТСКРИПТУМ. — С тех пор как была написана вышеприведенная статья, мое внимание привлек один факт, имеющий некоторое значение в связи с вопросом о государственном управлении. Существует, по крайней мере, одно ведомство, в котором государство преуспевает, — почтовое ведомство. И это ведомство иногда приводят в пример, чтобы показать превосходство государственного управления над частным.

Я не собираюсь ставить под сомнение общую удовлетворительность нашей почтовой организации; я также не стану утверждать, что эту отрасль государственного устройства, ныне прочно утвердившуюся, можно было бы заменить с выгодой. Возможно, тип нашей социальной структуры в этом отношении стал настолько фиксированным, что радикальные перемены были бы вредны. Имея дело с теми, кто придает большое значение этому успеху, я ограничился тем, что показал: развитие, сделавшее почтовое ведомство эффективным, исходило не от правительства, а было навязано ему извне. В качестве доказательства я привел факты, что система почтовых карет была создана частным лицом, г-ном Палмером, и выдержала официальное противодействие; что реформа, предложенная г-ном Роулендом Хиллом, должна была проводиться вопреки воле служащих; и, далее, я указал, что даже сейчас значительная часть работы выполняется частными предприятиями — правительство заставляет железнодорожные компании выполнять для него большую часть внутренних перевозок, а пароходные компании — внешние перевозки, довольствуясь лишь местным сбором и доставкой.

Что касается общего вопроса о том, развило бы частное предпринимательство при отсутствии нашей существующей почтовой системы нечто столь же хорошее или лучшее, я мог сказать лишь то, что аналогии, подобные той, что дает наша газетная система с ее эффективной организацией распространения новостей, дают нам основания полагать, что это произошло бы. Однако недавно мне показали, что частное предпринимательство способно на это и что, если бы не законодательный запрет, оно давно сделало бы то, что государство сделало лишь недавно. Вот доказательство:

«Облегчение переписки между одной частью Лондона и другой изначально не входило в задачи почтового ведомства. Но в правление Карла II предприимчивый лондонский гражданин Уильям Докрэ за свой счет организовал пенни-почту, которая доставляла письма и посылки шесть или восемь раз в день по оживленным и многолюдным улицам близ Биржи и четыре раза в день по окраинам столицы... Как только стало ясно, что это предприятие будет прибыльным, герцог Йоркский пожаловался на него как на нарушение своей монополии, и суды вынесли решение в его пользу». — Маколей, История Англии, 1866, i., 302–3.

Таким образом, оказывается, что два столетия назад частное предпринимательство положило начало местной почтовой системе, сходной как по дешевизне, так и по частоте доставки с той, что была недавно создана и которой хвастаются как успехом государства. Судя по тому, что происходило в других случаях с частными предприятиями, имевшими скромное начало, мы можем сделать вывод, что система, начатая таким образом, развилась бы по всему королевству так быстро, как того требовали нужды и позволяли возможности. Мы имеем основания полагать, что мы вовсе не обязаны этим государству, и если бы не государственное подавление, мы получили бы почтовую организацию, подобную нынешней, еще много поколений назад!

ВТОРОЙ ПОСТСКРИПТУМ. — Когда вышеуказанное эссе было переиздано в третьей серии моих «Очерков: научных, политических и спекулятивных», я включил в предисловие к тому некоторые комментарии к ответу профессора Гексли. В отсутствие этого предисловия, которое теперь более не уместно, не находится иного подходящего места для этих комментариев, кроме этого. Поэтому я прилагаю их здесь.

«По поводу краткого ответа на мои аргументы, который профессор Гексли дает в предисловии к своим «Критикам и обращениям», я могу сказать несколько слов. Причины, по которым он продолжает считать, что название «административный нигилизм» точно обозначает систему, которую я описал как «негативно-регулятивную», на мой взгляд, адекватно парируются вопросом: подошло бы «этический нигилизм» для описания остатка десяти заповедей, если бы все их позитивные предписания были опущены? Если восемь заповедей, которые по существу или буквально подпадают под форму «не убий», сами по себе составляют свод правил, которые едва ли можно назвать нигилистическими, то я не вижу, как административную систему, ограниченную принуждением к соблюдению таких правил, можно называть нигилистической: особенно если к наказанию за убийство, прелюбодеяние, воровство и лжесвидетельство она добавляет наказание за нападение, нарушение контракта и все мелкие правонарушения, вплоть до беспокойства соседей из-за вредных воздействий. Что касается второго и существенного вопроса, совместимо ли ограничение внутренних функций правительства теми, что являются негативно-регулятивными, с той теорией социального организма и его контролирующих органов, которой придерживаюсь я, то я могу сказать, что недостаточность моего ответа, как мне кажется, не была доказана. Мне молчаливо задали вопрос, как аналогия, которую я провел между теми правительственными структурами, посредством которых регулируются действия частей политического тела, и теми нервными структурами, которые регулируют органические действия индивидуального живого тела, согласуется с моим убеждением, что социальная деятельность в основном будет регулировать себя сама. Мой ответ был таков. Я признал существенными позитивно-регулятивные функции государства в отношении наступательных и оборонительных средств, необходимых для национального самосохранения в ходе хищнической фазы социальной эволюции; и я не только признал важность его негативно-регулятивных функций в отношении внутренней социальной деятельности, но и настаивал на том, чтобы они выполнялись гораздо эффективнее, чем сейчас. Однако, всегда предполагая, что внутренняя социальная деятельность остается подчиненной тому сдерживающему действию государства, которое заключается в предотвращении агрессии, прямой и косвенной, я утверждал, что координация этой внутренней социальной деятельности осуществляется другими структурами иного рода. Я стремился показать, что мои два убеждения не противоречат друг другу, указав на то, что и в индивидуальном организме те жизненные процессы, которые параллельны процессам, составляющим национальную жизнь, регулируются по существу независимой нервной системой. Профессор Гексли, действительно, напоминает мне, что недавние исследования все больше показывают влияние цереброспинальной нервной системы на процессы органической жизни; против чего, однако, следует поставить растущие доказательства силы, которую висцеральная нервная система осуществляет над цереброспинальной. Но, признавая влияние, которое он называет (которое, действительно, соответствует тому правительственному влиянию, которое я считаю необходимым), я думаю, что последовательность моих позиций сохраняется до тех пор, пока очевидно, что внутренние органы под контролем своей собственной нервной системы могут осуществлять жизненные действия, когда контроль цереброспинальной системы существенно приостановлен сном, анестетиками или другими причинами бесчувствия; и пока показано, что значительная степень координации может существовать среди органов существа, у которого вообще нет нервной системы».

ОТ СВОБОДЫ К РАБСТВУ.

{445}

[Впервые опубликовано в качестве введения к тому под названием «В защиту свободы и др.»: серия антисоциалистических эссе, выпущенная в начале 1891 года.]

Из многих способов, которыми здравые выводы о социальных делах прямо опровергаются событиями (как, например, когда меры, принятые для запрета книги, вызывают рост ее тиража, или когда попытки предотвратить ростовщические процентные ставки делают условия более жесткими для заемщика, или когда труднее достать вещи в местах их производства, чем где-либо еще), один из самых любопытных — это то, как по мере того, как вещи улучшаются, все громче становятся восклицания об их скверности.

В дни, когда народ не имел никакой политической власти, на его подчинение редко жаловались; но после того, как свободные институты в Англии продвинулись настолько, что нашим политическим устройством стали завидовать народы континента, осуждение аристократического правления постепенно усиливалось, пока не произошло значительное расширение избирательного права, за которым вскоре последовали жалобы на то, что дела идут плохо из-за недостаточного расширения. Если мы проследим отношение к женщинам со времен дикости, когда они несли все бремя и после того, как мужчины поели, получали то, что осталось, через средние века, когда они прислуживали мужчинам во время еды, до наших дней, когда во всем нашем социальном устройстве требования женщин всегда ставятся на первое место, мы увидим, что вместе с худшим обращением существовало наименьшее осознание того, что обращение было плохим; в то время как теперь, когда с ними обращаются лучше, чем когда-либо прежде, провозглашение их обид ежедневно усиливается: самые громкие крики доносятся из «рая для женщин», Америки. Сто лет назад, когда едва ли можно было найти человека, который не был бы время от времени пьян, и когда неспособность выпить бутылку или две вина вызывала презрение, не возникало никакой агитации против порока пьянства; но теперь, когда за пятьдесят лет добровольные усилия обществ трезвости в сочетании с более общими причинами привели к сравнительной трезвости, раздаются шумные требования законов, чтобы предотвратить пагубные последствия торговли спиртным. Точно так же и с образованием. Несколько поколений назад умение читать и писать было практически ограничено высшими и средними классами, и предложение дать основы культуры рабочим никогда не делалось, а если и делалось, то высмеивалось; но когда во времена наших дедов система воскресных школ, инициированная несколькими филантропами, начала распространяться и за ней последовало создание дневных школ, в результате чего среди масс те, кто умел читать и писать, перестали быть исключением, и спрос на дешевую литературу быстро возрос, начался крик о том, что народ гибнет от недостатка знаний и что государство должно не просто обучать их, а навязывать образование.

Так же обстоит дело и с общим состоянием населения в отношении пищи, одежды, жилья и предметов быта. Если оставить в стороне сравнение с ранними варварскими состояниями, то наблюдается заметный прогресс со времен, когда большинство сельских жителей питались ячменным, ржаным и овсяным хлебом, до нашего времени, когда потребление белого пшеничного хлеба стало всеобщим; со времен, когда грубые куртки до колен оставляли ноги голыми, до сегодняшнего дня, когда рабочие люди, как и их наниматели, имеют все тело, покрытое двумя или более слоями одежды; со старой эры однокомнатных хижин без дымоходов или с XV века, когда даже дом обычного джентльмена был обычно без обшивки или штукатурки на стенах, до нынешнего века, когда каждый коттедж имеет более одной комнаты, а дома ремесленников обычно имеют несколько, и все они имеют камины, дымоходы и застекленные окна, сопровождаемые в основном обоями и крашеными дверями; я говорю, что в положении народа произошел заметный прогресс. И этот прогресс стал еще более заметным в наше время. Любой, кто может оглянуться на 60 лет назад, когда уровень пауперизма был гораздо выше, чем сейчас, и нищих было в изобилии, поражается сравнительным размером и отделкой новых домов, занимаемых рабочими, — лучшей одеждой рабочих, которые носят сукно по воскресеньям, и служанок, которые соперничают со своими хозяйками, — более высоким уровнем жизни, который ведет к огромному спросу на продукты лучшего качества со стороны рабочих: все это результаты двойного изменения в сторону более высокой заработной платы и более дешевых товаров, а также распределения налогов, которое облегчило положение низших классов за счет высших. Он поражается также контрасту между тем малым местом, которое народное благосостояние занимало тогда в общественном внимании, и тем большим местом, которое оно занимает сейчас, в результате чего вне и внутри парламента планы по улучшению жизни миллионов составляют главные темы, и от каждого, кто имеет средства, ожидают участия в каких-либо филантропических усилиях. Однако, в то время как умственное и физическое возвышение масс происходит гораздо быстрее, чем когда-либо прежде, — в то время как снижение смертности доказывает, что средняя жизнь стала менее тяжелой, — все громче и громче звучит крик о том, что зло настолько велико, что только социальная революция может его исцелить. В присутствии очевидных улучшений, соединенных с тем увеличением продолжительности жизни, которое даже само по себе дает убедительное доказательство общего улучшения, все с большей яростью провозглашается, что дела настолько плохи, что общество должно быть разрушено и реорганизовано по другому плану. В этом случае, как и в предыдущих приведенных примерах, по мере уменьшения зла осуждение его возрастает; и по мере того, как естественные причины оказываются мощными, растет убеждение, что они бессильны.

Не то чтобы зло, которое нужно исправить, было малым. Пусть никто не думает, что, подчеркивая вышеупомянутый парадокс, я хочу преуменьшить страдания, которые приходится нести большинству людей. Судьбы подавляющего большинства всегда были и, несомненно, остаются настолько печальными, что о них больно думать. Бесспорно, существующий тип социальной организации — это то, на что никто, кто заботится о своем ближнем, не может смотреть с удовлетворением; и бесспорно, деятельность людей, сопровождающая этот тип, далека от того, чтобы быть достойной восхищения. Сильное разделение по рангам и огромное неравенство в средствах противоречат тому идеалу человеческих отношений, на котором любит останавливаться сочувствующее воображение; и среднее поведение под давлением и возбуждением социальной жизни, как она ведется в настоящее время, во многих отношениях отталкивающе. Хотя многие, кто поносит конкуренцию, странным образом игнорируют огромные выгоды, проистекающие из нее, — хотя они забывают, что большинство приспособлений и продуктов, отличающих цивилизацию от дикости и делающих возможным поддержание большого населения на малой площади, были развиты борьбой за существование, — хотя они игнорируют тот факт, что, хотя каждый человек как производитель страдает от демпинга конкурентов, как потребитель он получает огромную выгоду от удешевления всего, что он должен покупать, — хотя они продолжают останавливаться на зле конкуренции и ничего не говорят о ее выгодах; тем не менее, нельзя отрицать, что зло велико и составляет большой противовес выгодам. Система, при которой мы сейчас живем, поощряет нечестность и ложь. Она побуждает к фальсификациям бесчисленных видов; она ответственна за дешевые имитации, которые в конечном итоге во многих случаях вытесняют подлинные товары с рынка; она ведет к использованию неполных весов и ложных мер; она вводит взяточничество, которое портит большинство торговых отношений, от отношений производителя и покупателя до отношений лавочника и слуги; она поощряет обман до такой степени, что помощника, который не может солгать с хорошим лицом, винят; и часто она дает добросовестному торговцу выбор между принятием порочных практик своих конкурентов или причинением большого вреда своим кредиторам путем банкротства. Более того, обширные мошенничества, распространенные в коммерческом мире и ежедневно разоблачаемые в судах и газетах, в значительной степени обусловлены давлением, под которое конкуренция ставит высшие промышленные классы; и в остальном обусловлены теми расточительными расходами, которые, подразумевая успех в коммерческой борьбе, приносят честь. К этим мелким бедам нужно добавить главную: распределение, достигнутое системой, дает тем, кто регулирует и контролирует, долю общего продукта, которая находится в слишком большом соотношении к доле, которую она дает фактическим работникам. Пусть не думают, что, говоря то, что я сказал выше, я недооцениваю те пороки нашей конкурентной системы, которые 30 лет назад я описал и осудил. Но это вопрос не абсолютного зла, а относительного: являются ли страдания, испытываемые в настоящее время, меньшими или большими, чем те, которые испытывались бы при другой системе, — не являются ли усилия по смягчению вдоль путей, пройденных до сих пор, более вероятными для успеха, чем усилия вдоль совершенно иных путей.

Это вопрос, который здесь предстоит рассмотреть. Прошу извинить меня за то, что я прежде всего излагаю некоторые истины, которые, по крайней мере для некоторых, довольно знакомы, прежде чем переходить к выводам, которые не столь знакомы.

44 См. эссе «Мораль торговли».

Говоря широко, каждый человек работает, чтобы избежать страданий. Здесь его побуждает память о муках голода; а там его побуждает вид кнута надсмотрщика. Его непосредственным страхом может быть наказание, которое нанесут физические обстоятельства, или наказание, нанесенное человеческим вмешательством. У него должен быть хозяин; но хозяином может быть Природа или ближний. Когда он находится под безличным принуждением Природы, мы говорим, что он свободен; а когда он находится под личным принуждением кого-то выше его, мы называем его, в зависимости от степени его зависимости, рабом, крепостным или вассалом. Конечно, я опускаю небольшое меньшинство, которое наследует средства: случайный, а не необходимый социальный элемент. Я говорю только о подавляющем большинстве, как культурных, так и некультурных, которые содержат себя трудом, телесным или умственным, и должны либо напрягать себя по своей собственной несвязанной воле, побуждаемые только мыслями о естественно возникающих бедах или выгодах, либо должны напрягать себя с ограниченной волей, побуждаемые мыслями о бедах и выгодах, возникающих искусственно.

Люди могут работать вместе в обществе под любой из этих двух форм контроля: форм, которые, хотя во многих случаях смешаны, существенно противопоставлены. Используя слово «кооперация» в его широком смысле, а не в том ограниченном смысле, который сейчас обычно ему придают, мы можем сказать, что социальная жизнь должна осуществляться либо добровольной кооперацией, либо принудительной кооперацией; или, используя слова сэра Генри Мэна, система должна быть системой контракта или системой статуса — той, в которой индивиду предоставлено делать все, что он может, своими спонтанными усилиями и получать успех или неудачу в зависимости от своей эффективности, и той, в которой он имеет свое назначенное место, работает под принудительным правилом и имеет свою распределенную долю пищи, одежды и жилья.

Система добровольной кооперации — это та, посредством которой в цивилизованных обществах промышленность сейчас везде осуществляется. В простой форме мы имеем ее на каждой ферме, где рабочие, оплачиваемые самим фермером и принимающие приказы непосредственно от него, вольны оставаться или уходить, как им угодно. А пример ее более сложной формы дает каждое производственное предприятие, в котором под началом партнеров приходят менеджеры и клерки, а под ними — хронометристы и надсмотрщики, а под ними — рабочие разных разрядов. В каждом из этих случаев существует очевидная совместная работа, или кооперация, работодателя и наемного работника, чтобы получить в одном случае урожай, а в другом — произведенный запас. И тогда, в то же время, существует гораздо более обширная, хотя и бессознательная, кооперация с другими работниками всех разрядов по всему обществу. Ибо в то время как эти конкретные работодатели и наемные работники заняты каждый своими особыми видами работы, другие работодатели и наемные работники делают другие вещи, необходимые для ведения их жизни, а также жизни всех остальных. Эта добровольная кооперация, от самых простых до самых сложных форм, имеет общую черту: те, кого это касается, работают вместе по согласию. Нет никого, кто мог бы навязать условия или заставить принять их. Совершенно верно, что во многих случаях работодатель может дать, или наемный работник может принять, с неохотой: обстоятельства, говорит он, принуждают его. Но что это за обстоятельства? В одном случае есть заказанные товары или заключенный контракт, который он не может поставить или выполнить, не уступив; а в другом случае он соглашается на заработную плату меньше, чем ему нравится, потому что иначе у него не будет денег, чтобы добыть пищу и тепло. Общая формула не «Сделай это, или я заставлю тебя», а «Сделай это, или оставь свое место и прими последствия».

С другой стороны, принудительная кооперация иллюстрируется армией — не столько нашей собственной армией, служба в которой осуществляется по соглашению на определенный срок, сколько континентальной армией, набранной по призыву. Здесь, в мирное время, ежедневные обязанности — уборка, парад, строевая подготовка, караульная служба и остальное — и в военное время различные действия лагеря и поля битвы выполняются по приказу, без места для какого-либо проявления выбора. Снизу от рядового солдата через унтер-офицеров и полдюжины или более разрядов офицеров всеобщим законом является абсолютное повиновение от низшего разряда к высшему. Сфера индивидуальной воли такова, какой ее допускает воля начальника. Нарушения субординации, в зависимости от их тяжести, наказываются лишением отпуска, дополнительной строевой подготовкой, тюремным заключением, поркой и, в крайнем случае, расстрелом. Вместо понимания того, что должно быть повиновение в отношении определенных обязанностей под страхом увольнения, понимание теперь таково: «Повинуйся во всем, что приказано, под угрозой причинения страданий и, возможно, смерти».

Эта форма кооперации, все еще иллюстрируемая в армии, в былые дни была формой кооперации среди гражданского населения. Везде и всегда хроническая война порождает воинственный тип структуры не только в корпусе солдат, но и во всем обществе в целом. Практически, пока конфликт между обществами активно продолжается и борьба рассматривается как единственное мужское занятие, общество — это покоящаяся армия, а армия — это мобилизованное общество: та часть, которая не принимает участия в битве, состоящая из рабов, крепостных, женщин и т. д., составляющая комиссариат. Естественно, поэтому во всей массе низших индивидов, составляющих комиссариат, поддерживается система дисциплины, идентичная по природе, если менее сложная. Боевой корпус, будучи при таких условиях правящим органом, а остальная часть общества — неспособной к сопротивлению, те, кто контролирует боевой корпус, конечно, навяжут свой контроль невоюющему органу; и режим принуждения будет применен к нему с такими модификациями, которые влекут за собой различные обстоятельства. Военнопленные становятся рабами. Те, кто был свободными земледельцами до завоевания их страны, становятся крепостными, привязанными к земле. Мелкие вожди становятся подчиненными высшим вождям; эти меньшие лорды становятся вассалами сюзеренов; и так далее до самого высокого: социальные ранги и власти имеют ту же сущностную природу, что и ранги и власти во всей военной организации. И в то время как для рабов принудительная кооперация является безусловной системой, кооперация, которая частично является принудительной, — это система, которая пронизывает все разряды выше. Клятва верности каждого человека своему сюзерену принимает форму: «Я ваш человек».

По всей Европе, и особенно в нашей стране, эта система принудительной кооперации постепенно ослабевала в своей строгости, в то время как система добровольной кооперации шаг за шагом заменяла ее. По мере того как война переставала быть делом жизни, социальная структура, порожденная войной и соответствующая ей, медленно становилась квалифицированной социальной структурой, порожденной промышленной жизнью и соответствующей ей. По мере того как уменьшающаяся часть общества посвящала себя наступательной и оборонительной деятельности, увеличивающаяся часть посвящала себя производству и распределению. Становясь более многочисленным, более мощным и находя убежище в городах, где оно было менее под властью воинственного класса, это промышленное население вело свою жизнь при системе добровольной кооперации. Хотя муниципальные правительства и гильдейские правила, частично пронизанные идеями и обычаями, заимствованными из воинственного типа общества, были в некоторой степени принудительными, производство и распределение в основном осуществлялись по соглашению — одинаково между покупателями и продавцами, а также между мастерами и рабочими. По мере того как эти социальные отношения и формы деятельности становились доминирующими в городском населении, они влияли на все общество: принудительная кооперация все больше и больше уходила в прошлое через денежную коммутацию услуг, военных и гражданских; в то время как разделение рангов становилось менее жестким, а классовая власть уменьшалась. Пока, наконец, ограничения, осуществляемые инкорпорированными профессиями, не пришли в упадок, так же как и правило ранга над рангом, добровольная кооперация стала универсальным принципом. Купля и продажа стали законом для всех видов услуг, а также для всех видов товаров.

Беспокойство, порожденное давлением условий существования, постоянно побуждает желание попробовать новое положение. Каждый знает, как долгое пребывание в одной позе становится утомительным — каждый обнаружил, как даже лучшее кресло, которому сначала радовались, становится через много часов невыносимым; и переход на жесткое сиденье, ранее занимаемое и отвергнутое, кажется на время большим облегчением. То же самое и с инкорпорированным человечеством. Долгими борьбами эмансипировав себя от жесткой дисциплины старого режима и обнаружив, что новый режим, в который оно выросло, хотя и относительно легкий, не лишен стрессов и болей, его нетерпение к ним побуждает желание попробовать другую систему: которая другая система, в принципе, если не по внешнему виду, та же самая, от которой в прошлые поколения с большой радостью сбежали.

Ибо по мере того, как режим контракта отбрасывается, режим статуса по необходимости принимается. По мере того, как добровольная кооперация забрасывается, принудительная кооперация должна быть заменена. Труд должен иметь какой-то вид организации; и если это не та, которая возникает по соглашению при свободной конкуренции, это должна быть та, которая навязана властью. Не похожий по внешнему виду и названиям на старый порядок рабов и крепостных, работающих под началом хозяев, которые были принуждаемы баронами, которые сами были вассалами герцогов или королей, новый порядок, которого желают, состоящий из рабочих под началом мастеров малых групп, контролируемых супертендантами, которые подчинены высшим местным менеджерам, которые контролируются начальниками округов, сами находящимися под центральным правительством, должен быть по существу тем же самым в принципе. В одном случае, как и в другом, должны быть установлены разряды и принудительное подчинение каждого разряда разрядам выше. Это истина, на которой коммунист или социалист не останавливается. Разгневанный существующей системой, при которой каждый из нас заботится о себе, в то время как все мы следим за тем, чтобы каждый имел честную игру, он думает, насколько лучше было бы для всех нас заботиться о каждом из нас; и он воздерживается от размышлений о механизме, с помощью которого это должно быть сделано. Неизбежно, если о каждом должны заботиться все, то воплощенное все должно получить средства — предметы первой необходимости. То, что оно дает каждому, должно быть взято из накопленных взносов; и оно должно, следовательно, требовать от каждого его пропорцию — должно сказать ему, сколько он должен дать в общий запас в форме производства, чтобы он мог иметь столько же в форме пропитания. Следовательно, прежде чем он может быть обеспечен, он должен поставить себя под приказы и повиноваться тем, кто говорит, что он должен делать, и в какие часы, и где; и кто дает ему его долю пищи, одежды и жилья. Если конкуренция исключена, а с ней купля и продажа, не может быть добровольного обмена стольких-то труда на столько-то продукта; но должно быть распределение одного к другому назначенными чиновниками. Это распределение должно быть принудительным. Без альтернативы работа должна быть сделана, и без альтернативы выгода, какой бы она ни была, должна быть принята. Ибо рабочий не может оставить свое место по воле и предложить себя в другом месте. При такой системе он не может быть принят в другом месте, кроме как по приказу властей. И очевидно, что постоянный приказ запретил бы занятость в одном месте недисциплинированного члена из другого места: система не могла бы работать, если бы рабочим было позволено уходить или приходить, как им угодно. С капралами и сержантами под ними капитаны индустрии должны выполнять приказы своих полковников, а те — своих генералов, вплоть до совета главнокомандующего; и повиновение должно требоваться во всей промышленной армии, как и в боевой. «Выполняй свои предписанные обязанности и получай свои распределенные пайки» должно быть правилом одной, как и другой.

«Ну, пусть будет так», — отвечает социалист. «Рабочие назначат своих собственных офицеров, и они всегда будут подвергаться критике массы, которую они регулируют. Будучи таким образом в страхе перед общественным мнением, они обязательно будут действовать рассудительно и справедливо; или, когда они этого не делают, будут смещены народным голосованием, местным или всеобщим. Где будет обида от нахождения под начальством, когда сами начальники находятся под демократическим контролем?» И в это привлекательное видение социалист полностью верит.

Железо и латунь — более простые вещи, чем плоть и кровь, а мертвое дерево — чем живой нерв; и машина, сконструированная из одного, работает более определенными способами, чем организм, сконструированный из другого, — особенно когда машина работает на неорганических силах пара или воды, в то время как организм работает на силах живых нервных центров. Очевидно, тогда, что способы, которыми будет работать машина, гораздо легче поддаются расчету, чем способы, которыми будет работать организм. И все же в скольких случаях изобретатель правильно предвидит действия своего нового аппарата! Прочитайте список патентов, и вы обнаружите, что не более одного устройства из пятидесяти оказывается полезным. Как бы правдоподобно ни казалась схема изобретателю, та или иная заминка предотвращает намеченную операцию и приводит к результату, сильно отличающемуся от того, который он желал.

Что же тогда сказать об этих схемах, которые имеют дело не с мертвыми материями и силами, а со сложными живыми организмами, работающими способами, которые не так легко предвидеть, и которые включают кооперацию множества таких организмов? Даже единицы, из которых должно быть сформировано это переустроенное политическое тело, часто непостижимы. Каждый время от времени удивляется поведению других и даже поступкам родственников, которые известны ему лучше всего. Видя, таким образом, как неуверенно кто-либо может предвидеть действия индивида, как он может с какой-либо уверенностью предвидеть работу социальной структуры? Он исходит из предположения, что все заинтересованные будут судить правильно и действовать справедливо — будут думать так, как они должны думать, и действовать так, как они должны действовать; и он предполагает это, не обращая внимания на ежедневный опыт, который показывает ему, что люди не делают ни того, ни другого, и забывая, что жалобы, которые он предъявляет к существующей системе, показывают его убеждение в том, что люди не обладают ни мудростью, ни прямотой, которые его план требует от них иметь.

Бумажные конституции вызывают улыбки на лицах тех, кто наблюдал их результаты; и бумажные социальные системы аналогично влияют на тех, кто рассматривал доступные доказательства. Как мало люди, которые совершили французскую революцию и были главным образом озабочены созданием нового правительственного аппарата, мечтали, что одним из первых действий этого аппарата будет обезглавить их всех! Как мало люди, которые составили Американскую Декларацию независимости и создали республику, предвидели, что через несколько поколений законодательный орган перейдет в руки закулисных манипуляторов; что его действия будут вращаться вокруг споров искателей должностей; что политическая деятельность будет везде испорчена вторжением иностранного элемента, удерживающего баланс между партиями; что избиратели, вместо того чтобы судить самостоятельно, будут привычно ведомы к урнам тысячами своими «боссами»; и что уважаемые люди будут вытеснены из общественной жизни оскорблениями и клеветой профессиональных политиков. Не было лучших предвидений и у тех, кто давал конституции различным другим государствам Нового Света, в которых бесчисленные революции показали с удивительным постоянством контрасты между ожидаемыми результатами политических систем и достигнутыми результатами. Не менее так было и с предложенными системами социальной реорганизации, насколько они были опробованы. За исключением случаев, когда настаивали на безбрачии, их история везде была историей катастроф; заканчиваясь историей Икарийской колонии Кабе, недавно рассказанной одним из ее членов, мадам Флери Робинсон, в «The Open Court» — историей расколов, перерасколов и пере-перерасколов, сопровождаемых многочисленными индивидуальными выходами и окончательным распадом. И для провала таких социальных схем, как и для провала политических схем, была одна общая причина.

Метаморфоза — это универсальный закон, иллюстрируемый по всем Небесам и на Земле: особенно во всем органическом мире; и прежде всего в животном его отделе. Ни одно существо, кроме самых простых и мельчайших, не начинает свое существование в форме, подобной той, которую оно в конечном итоге принимает; и в большинстве случаев несходство велико — настолько велико, что родство между первой и последней формами было бы невероятным, если бы оно не демонстрировалось ежедневно в каждом птичнике и каждом саду. Более того, это правда. Изменения формы часто бывают несколькими: каждое из них является по-видимому полной трансформацией — яйцо, личинка, куколка, имаго, например. И эта универсальная метаморфоза, проявляющаяся одинаково в развитии планеты и каждого семени, которое прорастает на ее поверхности, относится также к обществам, взятым как целое или в их отдельных институтах. Ни одно из них не заканчивается так, как начинается; и разница между его первоначальной структурой и его конечной структурой такова, что вначале изменение одного в другое показалось бы невероятным. В самом грубом племени вождь, которому повинуются как лидеру на войне, теряет свое отличительное положение, когда борьба окончена; и даже там, где продолжающаяся война породила постоянное вождество, вождь, строящий свою собственную хижину, добывающий свою собственную пищу, делающий свои собственные орудия, отличается от других только своим преобладающим влиянием. Нет никаких признаков того, что с течением времени, путем завоеваний и союзов племен, и консолидаций кластеров, так сформированных с другими такими кластерами, пока не была произведена нация, возникнет от примитивного вождя тот, кто, как царь или император, окруженный помпой и церемонией, имеет деспотическую власть над десятками миллионов, осуществляемую через сотни тысяч солдат и сотни тысяч чиновников. Когда ранние христианские миссионеры, имевшие скромную внешность и ведущие самоотверженную жизнь, распространились по языческой Европе, проповедуя прощение обид и воздаяние добром за зло, никто не мечтал, что с течением времени их представители сформируют огромную иерархию, владеющую везде большой частью земли, отличающуюся высокомерием своих членов разряд за разрядом, управляемую военными епископами, которые вели своих вассалов в битву, и возглавляемую папой, осуществляющим верховную власть над королями. Так же было и с той самой промышленной системой, которую многие сейчас так стремятся заменить. В ее первоначальной форме не было пророчества о фабричной системе или родственных организациях рабочих. Отличаясь от них только тем, что он был главой своего дома, мастер работал вместе со своими учениками и подмастерьем или двумя, деля с ними свой стол и жилье, и сам продавая их совместный продукт. Только с промышленным ростом пришло использование большего числа помощников и отказ со стороны мастера от всех других дел, кроме надзора. И только в ходе недавних времен эволюционировали организации, при которых труд сотен и тысяч людей, получающих заработную плату, регулируется различными разрядами оплачиваемых чиновников под единым или множественным главой. Эти первоначально малые, полусоциалистические группы производителей, подобные составным семьям или домохозяйствам ранних веков, медленно растворялись, потому что они не могли удержать свои позиции: более крупные предприятия, с лучшим разделением труда, преуспели, потому что они служили нуждам общества более эффективно. Но нам не нужно возвращаться через века, чтобы проследить трансформации, достаточно великие и неожиданные. В день, когда 30 000 фунтов стерлингов в год на помощь образованию были проголосованы в качестве эксперимента, имя идиота было бы дано оппоненту, который предсказал бы, что через 50 лет сумма, потраченная через имперские налоги и местные сборы, составит 10 000 000 фунтов стерлингов, или который сказал бы, что помощь образованию будет сопровождаться помощью в питании и одежде, или который сказал бы, что родители и дети, одинаково лишенные всякого выбора, будут, даже если голодают, принуждены штрафом или тюремным заключением соответствовать и получать то, что с папской самоуверенностью государство называет образованием. Никто, я говорю, не мечтал бы, что из столь невинно выглядящего зародыша так быстро эволюционировала бы эта тираническая система, покорно принимаемая людьми, которые воображают себя свободными.

Таким образом, в социальных устройствах, как и во всех других вещах, изменение неизбежно. Глупо полагать, что новые институты, созданные, будут долго сохранять характер, данный им теми, кто их создал. Быстро или медленно они будут трансформированы в институты, не похожие на те, что предполагались, — настолько не похожие, что даже будут неузнаваемы их создателями. И что, в случае перед нами, будет метаморфозой? Ответ, на который указывают примеры, приведенные выше, и который гарантирован различными аналогиями, очевиден.

Кардинальная черта во всей развивающейся организации — это развитие регулятивного аппарата. Если части целого должны действовать вместе, должны быть приспособления, посредством которых их действия направляются; и в той пропорции, в какой целое велико и сложно и имеет много требований, которые должны быть удовлетворены многими агентствами, директивный аппарат должен быть обширным, сложным и мощным. Что это так с индивидуальными организмами, не нужно говорить; и что это должно быть так с социальными организмами, очевидно. Помимо регулятивного аппарата, такого как в нашем собственном обществе, который требуется для ведения национальной обороны и поддержания общественного порядка и личной безопасности, должен, при режиме социализма, быть регулятивный аппарат, везде контролирующий все виды производства и распределения, и везде распределяющий доли продуктов каждого вида, требуемые для каждой местности, каждого рабочего предприятия, каждого индивида. При нашей существующей добровольной кооперации, с ее свободными контрактами и ее конкуренцией, производство и распределение не нуждаются в официальном надзоре. Спрос и предложение, и желание каждого человека заработать на жизнь, удовлетворяя нужды своих ближних, спонтанно эволюционируют в ту чудесную систему, посредством которой большой город имеет свою пищу, ежедневно приносимую ко всем дверям или хранящуюся в соседних магазинах; имеет одежду для своих граждан везде под рукой в бесчисленных разновидностях; имеет свои дома, мебель и топливо, готовые или запасенные в каждой местности; и имеет умственную пищу от полупенсовых газет, ежечасно разносимых, до еженедельных груд романов и менее обильных книг по обучению, предоставляемых без ограничений за небольшие платежи. И по всему королевству производство, а также распределение, аналогично осуществляется с наименьшим количеством надзора, который оказывается эффективным; в то время как количества многочисленных товаров, требуемых ежедневно в каждой местности, регулируются без какого-либо другого агентства, кроме погони за прибылью. Предположим теперь, что этот промышленный режим добровольности, действующий спонтанно, заменен режимом промышленного повиновения, принуждаемым государственными чиновниками. Представьте себе обширную администрацию, требуемую для того распределения всех товаров всем людям в каждом городе, поселке и деревне, которое сейчас осуществляется торговцами! Представьте себе, опять же, еще более обширную администрацию, требуемую для выполнения всего того, что делают фермеры, производители и купцы; имеющую не только свои различные разряды местных супертендантов, но свои подцентры и главные центры, необходимые для распределения количеств каждой вещи, везде требуемой, и приспособления их к требуемым временам. Затем добавьте штаты, требуемые для работы шахт, железных дорог, дорог, каналов; штаты, требуемые для ведения импортного и экспортного бизнеса и администрации торгового судоходства; штаты, требуемые для снабжения городов не только водой и газом, но и передвижением трамваями, омнибусами и другими транспортными средствами, и для распределения энергии, электрической и другой. Соедините с ними существующие почтовые, телеграфные и телефонные администрации; и, наконец, администрации полиции и армии, посредством которых диктаты этой огромной консолидированной регулятивной системы должны быть везде принудительно осуществлены. Представьте себе все это и затем спросите, каково будет положение фактических работников! Уже на континенте, где правительственные организации более сложны и принудительны, чем здесь, существуют хронические жалобы на тиранию бюрократий — высокомерие и жестокость их членов. Чем они станут, когда не только более публичные действия граждан будут контролироваться, но будет добавлено это гораздо более обширное управление всеми их соответствующими ежедневными обязанностями? Что произойдет, когда различные подразделения этой огромной армии чиновников, объединенные интересами, общими для официализма — интересами регуляторов против интересов регулируемых, — будут иметь в своем распоряжении любую силу, необходимую для подавления недисциплинированности и действия в качестве «спасителей общества»? Где будут фактические копатели, шахтеры, плавильщики и ткачи, когда те, кто приказывает и контролирует, везде расставленные класс над классом, придут, через несколько поколений, к бракам с лицами родственных разрядов, под чувствами, подобными тем, что действуют в существующих классах; и когда будет произведена серия каст, поднимающихся в превосходстве; и когда все они, имея все в своей собственной власти, устроят способы жизни для своей собственной выгоды: в конечном итоге формируя новую аристократию, гораздо более сложную и лучше организованную, чем старая? Как будет чувствовать себя индивидуальный рабочий, если он недоволен своим обращением — думает, что он не имеет адекватной доли продуктов, или имеет больше работы, чем может быть справедливо потребовано, или желает предпринять функцию, для которой он чувствует себя подходящим, но которая не считается подходящей для него его начальниками, или желает сделать независимую карьеру для себя? Этому недовольному юниту в огромной машине скажут, что он должен подчиниться или уйти. Самым мягким наказанием за неповиновение будет промышленное отлучение. И если международная организация труда будет сформирована, как предложено, исключение в одной стране будет означать исключение во всех других — промышленное отлучение будет означать голод.

Что дела должны принять этот курс — это вывод, достигнутый не только дедукцией, не только индукцией из тех опытов прошлого, приведенных выше, не только из рассмотрения аналогий, предоставляемых организмами всех порядков; но он достигнут также наблюдением случаев, ежедневно находящихся перед нашими глазами. Истина, что регулятивная структура всегда стремится к увеличению власти, иллюстрируется каждым установленным органом людей. История каждого ученого общества или общества для других целей показывает, как штат, постоянный или частично постоянный, управляет разбирательствами и определяет действия общества с небольшим сопротивлением, даже когда большинство членов общества не одобряют: отвращение к чему-либо подобному революционному шагу обычно является эффективным сдерживающим фактором. Так же обстоит дело с акционерными компаниями — теми, кто владеет железными дорогами, например. Планы совета директоров обычно авторизуются с небольшим или отсутствующим обсуждением; и если есть какое-либо значительное сопротивление, оно немедленно подавляется подавляющим числом доверенностей, присланных теми, кто всегда поддерживает существующую администрацию. Только когда проступок экстремален, сопротивления акционеров достаточно, чтобы сместить правящий орган. Не иначе обстоит дело и с обществами, сформированными из рабочих и имеющими интересы труда особенно близко к сердцу — тред-юнионами. В них тоже регулятивное агентство становится всемогущим. Их члены, даже когда они не согласны с проводимой политикой, привычно уступают властям, которые они установили. Поскольку они не могут выйти из состава, не нажив врагов среди своих коллег-рабочих и часто теряя всякий шанс на трудоустройство, они поддаются. Нам также показывает недавний конгресс, что уже в общей организации тред-юнионов, так недавно сформированной, есть жалобы на «закулисных манипуляторов», «боссов» и «постоянных чиновников». Если, таким образом, это превосходство регуляторов видно в органах совершенно современного происхождения, сформированных из людей, которые имеют, во многих приведенных случаях, беспрепятственные полномочия утверждать свою независимость, чем станет превосходство регуляторов в давно установленных органах, в органах, которые стали огромными и высокоорганизованными, и в органах, которые, вместо того чтобы контролировать только малую часть жизни юнита, контролируют всю его жизнь?

Опять последует ответ: «Мы будем охранять от всего этого. Все будут образованы; и все, с глазами, постоянно открытыми на злоупотребление властью, будут быстры, чтобы предотвратить его». Ценность этих ожиданий была бы мала, даже если бы мы не могли идентифицировать причины, которые принесут разочарование; ибо в человеческих делах самые многообещающие схемы идут не так способами, которые никто не предвидел. Но в этом случае поход не так будет обусловлен причинами, которые очевидны. Работа институтов определяется характерами людей; и существующие дефекты в их характерах неизбежно приведут к результатам, указанным выше. Нет адекватного наделения теми чувствами, которые требуются для предотвращения роста деспотической бюрократии.

Если бы было необходимо остановиться на косвенных доказательствах, многое можно было бы сделать из того, что предоставлено поведением так называемой Либеральной партии — партии, которая, отказываясь от первоначальной концепции лидера как рупора для известной и принятой политики, считает себя обязанной принять политику, которую ее лидер навязывает ей без согласия или предупреждения, — партии, настолько совершенно лишенной чувства и идеи, подразумеваемых либерализмом, чтобы не возмущаться этим попранием права на частное суждение, которое составляет корень либерализма, — более того, партии, которая поносит как либералов-ренегатов тех своих членов, которые отказываются сдать свою независимость! Но не занимая места косвенными доказательствами того, что масса людей не имеет натур, требуемых для проверки развития тиранического официализма, будет достаточно созерцать прямые доказательства, предоставленные теми классами, среди которых социалистическая идея наиболее преобладает и которые считают себя наиболее заинтересованными в ее распространении — рабочими классами. Они составили бы основную массу социалистической организации, и их характеры определили бы ее природу. Каковы же тогда их характеры, как они отображены в таких организациях, которые они уже сформировали?

Вместо эгоизма имущих классов и эгоизма конкуренции мы должны получить бескорыстие системы взаимной помощи. Насколько это бескорыстие проявляется сейчас в поведении рабочих по отношению друг к другу? Что нам сказать о правилах, ограничивающих число новых работников, принимаемых в каждую профессию, или о правилах, препятствующих переходу от низших разрядов рабочих к высшим? В таких регламентациях не видно того альтруизма, которым должен быть проникнут социализм. Напротив, наблюдается стремление к частным интересам, не менее острое, чем среди торговцев. Следовательно, если мы не предположим, что природа людей внезапно возвысится, мы должны прийти к выводу, что стремление к частным интересам будет определять действия всех составляющих классов в социалистическом обществе.

Пассивное игнорирование притязаний других сопровождается активным посягательством на них. «Будь одним из нас, или мы лишим тебя средств к существованию» — такова обычная угроза каждого профсоюза посторонним той же профессии. В то время как их члены настаивают на собственной свободе объединяться и устанавливать ставки, по которым они будут работать (что они вполне оправданно делают), свобода тех, кто с ними не согласен, не только отрицается, но и само ее утверждение рассматривается как преступление. Лица, отстаивающие свое право заключать собственные контракты, подвергаются оскорблениям как «штрейкбрехеры» и «предатели» и сталкиваются с насилием, которое было бы беспощадным, если бы не существовало законных наказаний и полиции. Наряду с этим попранием свобод людей своего собственного класса идет властная диктовка классу нанимателей: должны соблюдаться не только предписанные условия и порядок работы, но и никто, кроме принадлежащих к их организации, не должен быть нанят — более того, в некоторых случаях объявляется забастовка, если работодатель ведет дела с торговыми организациями, предоставляющими работу не состоящим в профсоюзе лицам. Здесь, таким образом, профсоюзы, или, по крайней мере, более новые профсоюзы, по-разному демонстрируют решимость навязывать свои правила без учета прав тех, кто должен быть принужден. Столь полна инверсия идей и чувств, что поддержание этих прав рассматривается как порок, а посягательство на них — как добродетель.

Наряду с этой агрессивностью в одном направлении существует покорность в другом. Принуждение посторонних членами профсоюзов сравнимо только с их подчинением своим лидерам. Чтобы победить в борьбе, они отказываются от своих индивидуальных свобод и индивидуальных суждений и не выказывают никакого возмущения, какой бы диктаторской ни была власть, осуществляемая над ними. Повсюду мы видим такое подчинение, что группы рабочих единодушно оставляют работу или возвращаются к ней, как приказывает им их руководство. Они также не сопротивляются, когда их всех облагают налогом для поддержки бастующих, чьи действия они могут одобрять или не одобрять, но вместо этого жестоко обращаются с непокорными членами своего коллектива, которые не делают взносов.

Удивительны выводы, к которым приходят люди, как только они отказываются от простого принципа, что каждому человеку должно быть позволено преследовать цели жизни, ограничиваясь лишь пределами, которые налагают аналогичные стремления других людей к своим целям. Поколение назад мы слышали громкие заявления о «праве на труд», то есть праве на предоставление работы; и до сих пор немало тех, кто считает общество обязанным найти работу для каждого человека. Сравните это с доктриной, распространенной во Франции во времена апогея монархической власти; а именно, что «право на труд — это королевское право, которое принц может продать, а подданные должны купить». Этот контраст достаточно поразителен; но нам готовится контраст еще более поразительный. Мы сейчас видим возрождение деспотической доктрины, отличающейся лишь заменой королей профсоюзами. Ибо теперь, когда профсоюзы становятся всеобщими и каждый ремесленник должен платить предписанные суммы одному или другому из них, с альтернативой быть не состоящим в профсоюзе, которому силой отказывают в работе, дело дошло до того, что право на труд — это право профсоюза, которое профсоюз может продать, а отдельный рабочий должен купить!

Черты, проявленные таким образом, должны действовать в любой новой социальной организации, и вопрос, который следует задать, заключается в следующем: что произойдет в результате их действия, когда они будут освобождены от всех ограничений? В настоящее время отдельные группы людей, проявляющие их, находятся в центре общества, частично пассивного, частично антагонистического; они подвержены критике и порицанию независимой прессы; и находятся под контролем закона, обеспечиваемого полицией. Если в этих обстоятельствах эти группы обычно выбирают курсы, которые попирают индивидуальную свободу, что произойдет, когда, вместо того чтобы быть лишь разрозненными частями общества, управляемыми своими отдельными наборами регуляторов, они составят все общество, управляемое консолидированной системой таких регуляторов; когда функционеры всех порядков, включая тех, кто руководит прессой, сформируют части регулятивной организации; и когда закон будет одновременно приниматься и исполняться этой регулятивной организацией? Фанатичные приверженцы социальной теории способны на любые меры, какими бы крайними они ни были, для осуществления своих взглядов: полагая, подобно безжалостным священствам прошлых времен, что цель оправдывает средства. И когда будет установлена всеобщая социалистическая организация, обширный, разветвленный и консолидированный орган тех, кто направляет ее деятельность, используя без ограничений любое принуждение, которое кажется им необходимым в интересах системы (которые практически станут их собственными интересами), не будет колебаться в навязывании своего сурового правления над всей жизнью реальных работников; пока, в конечном итоге, не разовьется официальная олигархия с ее различными ступенями, осуществляющая тиранию, более гигантскую и более ужасную, чем любая, которую видел мир.

Позвольте мне снова опровергнуть ошибочный вывод. Любой, кто предполагает, что вышеприведенный аргумент подразумевает удовлетворенность существующим положением вещей, совершает глубокую ошибку. Нынешнее социальное состояние является переходным, как и прошлые социальные состояния были переходными. Я надеюсь и верю, что наступит будущее социальное состояние, отличающееся от настоящего так же сильно, как настоящее отличается от прошлого с его закованными в броню баронами и беззащитными крепостными. В «Социальной статике», так же как в «Изучении социологии» и в «Политических институтах», ясно показано стремление к организации, более способствующей счастью людей в целом, чем та, которая существует. Мое противодействие социализму проистекает из убеждения, что он остановил бы прогресс к такому высшему состоянию и вернул бы низшее состояние. Ничто, кроме медленного изменения человеческой природы под воздействием дисциплины социальной жизни, не может произвести постоянно выгодные изменения.

Фундаментальная ошибка, пронизывающая мышление почти всех партий, политических и социальных, заключается в том, что зло допускает немедленные и радикальные средства исправления. «Если вы только сделаете это, беда будет предотвращена». «Примите мой план, и страдания исчезнут». «Коррупция, несомненно, будет излечена путем принятия этой меры». Повсюду встречаешь убеждения, выраженные или подразумеваемые, такого рода. Все они необоснованны. Можно устранить причины, которые усиливают зло; можно изменить зло из одной формы в другую; и можно, и очень часто, усугубить зло усилиями, предпринятыми для его предотвращения; но что-либо подобное немедленному излечению невозможно. В течение тысяч лет человечество, путем размножения, было вытеснено из того первоначального дикого состояния, в котором небольшие группы поддерживали себя дикой пищей, в цивилизованное состояние, в котором пища, необходимая для поддержания большого количества людей, может быть получена только постоянным трудом. Природа, необходимая для этого последнего образа жизни, широко отличается от природы, необходимой для первого; и долго продолжающиеся боли должны быть пройдены при переплавке одного в другое. Страдания неизбежно должны быть перенесены конституцией, находящейся в несоответствии со своими условиями; и конституция, унаследованная от первобытных людей, находится в несоответствии с условиями, наложенными на существующих людей. Следовательно, невозможно немедленно установить удовлетворительное социальное состояние. Никакая такая природа, как та, что наполнила Европу миллионами вооруженных людей, здесь жаждущих завоеваний, а там — мести, — никакая такая природа, как та, что побуждает нации, называемые христианскими, соперничать друг с другом в пиратских экспедициях по всему миру, не считаясь с притязаниями аборигенов, в то время как их десятки тысяч священников религии любви смотрят на это одобрительно, — никакая такая природа, как та, что в обращении с более слабыми расами выходит за рамки первобытного правила «жизнь за жизнь» и за одну жизнь берет много жизней, — никакая такая природа, говорю я, не может быть никаким устройством превращена в гармоничное сообщество. Корнем всех упорядоченных социальных действий является чувство справедливости, которое одновременно настаивает на личной свободе и заботится о такой же свободе других; и в настоящее время существует лишь весьма недостаточное количество этого чувства.

Отсюда необходимость дальнейшего длительного продолжения социальной дисциплины, которая требует от каждого человека осуществлять свою деятельность с должным вниманием к аналогичным притязаниям других осуществлять свою деятельность; и которая, настаивая на том, чтобы он получил все выгоды, которые естественно приносит его поведение, настаивает также на том, чтобы он не перекладывал на других беды, которые естественно приносит его поведение: если только они добровольно не обязуются нести их. И отсюда убеждение, что попытки уклониться от этой дисциплины не только потерпят неудачу, но и принесут худшие беды, чем те, которых следует избежать.

Таким образом, социализму следует сопротивляться не столько в интересах имущих классов, сколько гораздо больше в интересах наемных классов. Так или иначе производство должно регулироваться; и регуляторы, по самой природе вещей, всегда должны быть небольшим классом по сравнению с реальными производителями. При добровольном сотрудничестве, как оно осуществляется в настоящее время, регуляторы, преследуя свои личные интересы, забирают такую большую долю продукта, какую могут получить; но, как нам ежедневно показывают успехи профсоюзов, они ограничены в эгоистичном преследовании своих целей. При том принудительном сотрудничестве, которое потребовал бы социализм, регуляторы, преследуя свои личные интересы с не меньшим эгоизмом, не могли бы встретить объединенного сопротивления свободных рабочих; и их власть, не сдерживаемая, как сейчас, отказами работать, кроме как на предписанных условиях, росла бы, разветвлялась и консолидировалась, пока не стала бы непреодолимой. Конечным результатом, как я уже указывал ранее, должно быть общество, подобное обществу древнего Перу, ужасное для созерцания, в котором масса людей, тщательно распределенная по группам в 10, 50, 100, 500 и 1000 человек, управляемая офицерами соответствующих рангов и привязанная к своим округам, находилась под надзором как в своей частной жизни, так и в своей промышленности, и безнадежно трудилась для поддержки правительственной организации.

АМЕРИКАНЦЫ: БЕСЕДА И РЕЧЬ С ДОПОЛНЕНИЕМ.

{471}

[Первоначально опубликовано в Америке, а затем в Англии в «Вестминстерском обозрении» за январь 1883 года, с предшествующим редакционным примечанием: «Поскольку состояние здоровья г-на Спенсера, к сожалению, не позволяет ему представить в форме статей результаты своих наблюдений за американским обществом, считается полезным воспроизвести, под его собственной редакцией и с некоторыми дополнительными замечаниями, то, что он сказал по этому поводу; тем более что отчеты об этом, появившиеся в этой стране, несовершенны: отчеты о беседе были сокращены, а речь известна только по телеграфному резюме.

«Более ранние абзацы беседы, которые относятся к настойчивому исключению г-ном Спенсером репортеров и его возражениям против системы интервьюирования, опущены, поскольку здесь не касаются читателя. Окончательной уступки, как предполагалось, не было. Мнения, которые следуют, были высказаны не газетному репортеру, а близкому американскому другу: основной целью было исправить многие неверные утверждения, которым дали хождение исключенные интервьюеры; и случай был использован для того, чтобы высказать впечатления об американских делах». — РЕД.]

Оправдало ли увиденное вами ваши ожидания?

I.—A CONVERSATION:
October 20, 1882.

Оно их далеко превзошло. Те книги об Америке, в которые я заглядывал, не дали мне адекватного представления об огромных достижениях материальной цивилизации, которые я повсюду обнаружил. Масштабы, богатство и великолепие ваших городов, и особенно блеск Нью-Йорка, меня совершенно поразили. Хотя я не посетил чудо Запада, Чикаго, некоторые из ваших небольших современных мест, таких как Кливленд, достаточно изумили меня результатами деятельности одного поколения. Иногда, находясь в местах с населением около десяти тысяч человек, где телефон находится в общем пользовании, я чувствовал себя несколько пристыженным за наши собственные непредприимчивые города, многие из которых, с населением в пятьдесят тысяч человек и более, не используют его.

Я полагаю, вы признаете в этих результатах великие преимущества свободных институтов?

А! Вот и одно из неудобств интервьюирования. Я в стране менее двух месяцев, видел лишь относительно небольшую ее часть и сравнительно немногих людей, и все же вы хотите от меня определенного мнения по сложному вопросу.

Возможно, вы ответите с оговоркой, что высказываете лишь свои первые впечатления?

Что ж, с этим пониманием я могу ответить, что, хотя свободные институты были отчасти причиной, я думаю, они не были главной причиной. Во-первых, американский народ вступил во владение беспримерным состоянием — минеральными богатствами и обширными участками девственной почвы, дающими обильный урожай при малых затратах на обработку. Очевидно, что одно это в значительной степени способствует достижению этого огромного процветания. Затем они выиграли, унаследовав все искусства, приспособления и методы, разработанные более старыми обществами, оставив при этом существующие в них препятствия. Они смогли выбирать из продуктов всего прошлого опыта, присваивая хорошее и отвергая плохое. Затем, помимо этих милостей судьбы, существуют факторы, присущие им самим. Я замечаю в американских лицах в целом большое количество решимости — своего рода выражение «сделай или умри»; и эта черта характера, соединенная с работоспособностью, превышающей таковую у любого другого народа, конечно, производит беспримерную быстроту прогресса. Еще раз, существует изобретательность, которая, стимулируемая потребностью в экономии труда, так мудро поощрялась. У нас в Англии есть много глупых людей, которые, полагая, что человек, трудящийся своими руками, имеет справедливое право на продукт, и если он обладает особым мастерством, может по праву иметь преимущество от него, также считают, что если человек трудится своим мозгом, возможно, годами, и, соединяя гений с упорством, создает какое-то ценное изобретение, публика может по праву претендовать на выгоду. Американцы оказались более дальновидными. Огромный музей патентов, который я видел в Вашингтоне, показателен в отношении внимания, уделяемого притязаниям изобретателей; и нация получает огромную выгоду от того, что в этом направлении (хотя и не во всех других) признала собственность на ментальные продукты. Вне всякого сомнения, в отношении механических приспособлений американцы опережают все нации. Если бы наряду с вашим материальным прогрессом шел равный прогресс более высокого рода, не осталось бы ничего, что можно было бы пожелать.

Это двусмысленная оговорка. Что вы под ней подразумеваете?

Вы поймете меня, когда я скажу вам, о чем я думал на днях. Размышляя над тем, что я видел в ваших обширных производственных и торговых учреждениях, о потоке движения в ваших уличных вагонах и надземных железных дорогах, ваших гигантских отелях и дворцах Пятой авеню, я внезапно вспомнил итальянские республики Средних веков; и вспомнил тот факт, что, хотя в них росла великая коммерческая активность, развитие искусств, которое делало их предметом зависти Европы, и строительство княжеских особняков, которые продолжают вызывать восхищение путешественников, их народ постепенно терял свою свободу.

Вы имеете в виду это как предположение, что мы делаем то же самое?

Мне кажется, что вы делаете. Вы сохраняете формы свободы; но, насколько я могу судить, произошла значительная потеря содержания. Это правда, что те, кто правит вами, не делают этого с помощью слуг, вооруженных мечами; но они делают это через полки людей, вооруженных избирательными бюллетенями, которые подчиняются слову команды так же лояльно, как это делали зависимые люди старых феодальных дворян, и которые таким образом позволяют своим лидерам попирать общую волю и заставляют сообщество подчиняться их требованиям так же эффективно, как их прототипы в прошлом. Несомненно, правда, что каждый из ваших граждан голосует за кандидата, которого он выбирает на ту или иную должность, от президента и ниже; но его рука направляется агентством, стоящим позади, которое не оставляет ему почти никакого выбора. «Используйте свою политическую власть, как мы вам говорим, или выбросьте ее», — такова альтернатива, предлагаемая гражданину. Политическая машина, как она работает сейчас, имеет мало сходства с той, что предполагалась в начале вашей политической жизни. Очевидно, те, кто составлял вашу Конституцию, никогда не мечтали, что двадцать тысяч граждан пойдут к избирательным урнам, ведомые «боссом». Америка демонстрирует на другом конце социальной шкалы изменение, аналогичное тому, которое произошло при различных деспотиях. Вы знаете, что в Японии до недавней революции божественный правитель, Микадо, номинально верховный, был практически марионеткой в руках своего главного министра, Сёгуна. Здесь мне кажется, что «суверенный народ» быстро становится марионеткой, которая движется и говорит, как определяют кукловоды.

Тогда вы думаете, что республиканские институты — это провал?

Отнюдь нет: я не подразумеваю такого вывода. Тридцать лет назад, когда я часто обсуждал политику с английским другом и защищал республиканские институты, как я всегда делал и делаю до сих пор, и когда он приводил против меня плохую работу таких институтов здесь, я обычно отвечал, что американцы получили свою форму правления по счастливой случайности, а не в результате нормального прогресса, и что им придется вернуться назад, прежде чем они смогут двигаться вперед. То, что произошло с тех пор, кажется мне оправданием этого взгляда; и то, что я вижу сейчас, подтверждает меня в нем. Америка показывает в большем масштабе, чем когда-либо прежде, что «бумажные Конституции» не будут работать так, как они должны работать. Истина, впервые признанная Макинтошем, что Конституции не создаются, а растут, что является частью более широкой истины, что общества во всей своей организации не создаются, а растут, сразу же, будучи принятой, избавляет от представления, что вы можете работать, как надеетесь, с любой искусственно разработанной системой правления. Становится выводом, что если ваша политическая структура была изготовлена, а не выросла, она немедленно начнет превращаться в нечто иное, чем предполагалось, — нечто в гармонии с природой граждан и условиями, в которых существует общество. И очевидно, так оно и было с вами. В рамках форм вашей Конституции выросла эта организация профессиональных политиков, совершенно не предусмотренная вначале, которая стала в значительной степени правящей силой.

Но разве образование и распространение политических знаний не подготовят людей к свободным институтам?

Нет. Это по существу вопрос характера, и лишь во вторую очередь — вопрос знаний. Если бы не всеобщее заблуждение об образовании как панацее от политических зол, это было бы достаточно ясно показано свидетельствами, ежедневно раскрываемыми в ваших газетах. Разве люди, которые руководят и контролируют ваши федеральные, штатные и муниципальные организации — которые манипулируют вашими кокусами и конвенциями и проводят ваши партийные кампании, — не все образованные люди? И разве их образование помешало им участвовать в, или допускать, или оправдывать взяточничество, лоббирование и другие коррумпированные методы, которые портят действия ваших администраций? Возможно, партийные газеты преувеличивают эти вещи; но что мне делать со свидетельствами ваших реформаторов гражданской службы — людей всех партий? Если я правильно понимаю дело, они атакуют как порочную и опасную систему, которая выросла в ходе естественного спонтанного функционирования ваших свободных институтов, — разоблачают пороки, которые образование оказалось бессильным предотвратить?

Конечно, амбициозные и беспринципные люди обеспечат себе должности, и образование поможет им в их эгоистичных целях. Но не были бы эти цели сорваны и не было бы обеспечено лучшее правительство путем повышения уровня знаний среди народа в целом?

Очень мало. Текущая теория заключается в том, что если молодых учат тому, что правильно, и причинам, почему это правильно, они будут делать то, что правильно, когда вырастут. Но учитывая то, что религиозные учителя делали эти две тысячи лет, мне кажется, что вся история против этого вывода, так же как и поведение этих хорошо образованных граждан, о которых я упоминал; и я не вижу, почему вы ожидаете лучших результатов среди масс. Личные интересы будут определять действия людей в рядах, так же как они определяют действия людей над ними; и образование, которое не делает последних заботящимися об общественном благе, а не о частном, не заставит первых делать это. Выгоды политической чистоты настолько общи и отдаленны, а прибыль для каждого индивида настолько незаметна, что обычный гражданин, как бы вы его ни обучали, будет обычно заниматься своими личными делами и считать, что не стоит тратить время на борьбу с каждым злоупотреблением, как только оно появляется. Не недостаток информации, а недостаток определенного морального чувства является корнем зла.

Вы имеете в виду, что у людей недостаточно чувства общественного долга?

Что ж, это один из способов выразить это; но есть более специфический способ. Вероятно, вас удивит, если я скажу, что американец, я думаю, не имеет достаточно быстрого чувства своих собственных притязаний и, в то же время, как необходимое следствие, не имеет достаточно быстрого чувства притязаний других — ибо эти две черты органически связаны. Я замечаю, что они терпят различные мелкие вмешательства и диктат, которым англичане склонны сопротивляться. Мне говорят, что англичане примечательны своей склонностью ворчать в таких случаях; и я не сомневаюсь, что это правда.

Считаете ли вы, что людям стоит делать себя неприятными, возмущаясь каждым пустяковым посягательством? Мы, американцы, думаем, что это влечет за собой слишком большую потерю времени и нервов и не окупается.

Точно; это то, что я имею в виду под характером. Именно эта легкая готовность допускать мелкие проступки, потому что было бы хлопотно, или невыгодно, или непопулярно противостоять им, ведет к привычке попустительства злу и упадку свободных институтов. Свободные институты могут поддерживаться только гражданами, каждый из которых готов немедленно противостоять каждому незаконному акту, каждому присвоению верховенства, каждому официальному превышению власти, как бы тривиально это ни казалось. Как говорит Гамлет, есть такая вещь, как «из-за пустяка затеять ссору», когда пустяк подразумевает принцип. Если, как вы говорите об американце, он останавливается, чтобы подумать, может ли он позволить себе время и хлопоты — окупится ли это, коррупция обязательно просочится. Все эти отступления от высших форм к низшим начинаются с пустяковых способов, и только неустанной бдительностью их можно предотвратить. Как сказал один из ваших ранних государственных деятелей: «Цена свободы — вечная бдительность». Но эта бдительность требуется гораздо меньше против иностранных посягательств на национальную свободу, чем против коварного роста внутренних вмешательств в личную свободу. В некоторых частных администрациях, с которыми я был связан, я часто настаивал на том, что вместо того, чтобы предполагать, как обычно делают люди, что дела идут хорошо, пока не доказано, что они идут плохо, правильный курс — предполагать, что они идут плохо, пока не доказано, что они идут хорошо. Вы будете постоянно обнаруживать, что частные корпорации, такие как акционерные банковские компании, терпят крах из-за того, что не действуют на основе этого принципа; и то, что справедливо для этих малых и простых частных администраций, еще более справедливо для великих и сложных общественных администраций. Людей учат, и я полагаю, они верят, что сердце человека «лукаво более всего и крайне испорчено»; и все же, как ни странно, веря в это, они питают полное доверие к тем, кого назначают на ту или иную функцию. Я не думаю так плохо о человеческой природе; но, с другой стороны, я не думаю так хорошо о человеческой природе, чтобы верить, что она будет идти прямо, не будучи под наблюдением.

Вы намекнули, что, хотя американцы недостаточно утверждают свою индивидуальность в мелочах, они, взаимно, недостаточно уважают индивидуальность других.

Я? Вот и еще одно из неудобств интервьюирования. Я должен был оставить это мнение при себе, если бы вы не задали мне никаких вопросов; и теперь я должен либо сказать то, чего не думаю, чего не могу, либо я должен отказаться отвечать, что, возможно, будет воспринято как означающее больше, чем я намереваюсь, либо я должен уточнить, рискуя вызвать обиду. Как наименьшее зло, я полагаю, я должен сделать последнее. Черта, о которой я говорю, проявляется по-разному, в малом и великом. Это показано неуважительным образом, которым с индивидами обращаются в ваших журналах — расклеивание публичных людей в сенсационных заголовках, вытаскивание частных людей и их дел в печать. Кажется, существует представление, что публика имеет право вторгаться в частную жизнь настолько, насколько хочет; и это я принимаю за своего рода моральное посягательство. Затем, в более широком смысле, эта черта видна в этом повреждении частной собственности вашими надземными железными дорогами без выплаты компенсации; и она снова видна в действиях железнодорожных автократов, не только когда они попирают права акционеров, но и в доминировании над судами правосудия и правительствами штатов. Дело в том, что свободные институты могут быть должным образом реализованы только людьми, каждый из которых ревнив к своим собственным правам, а также симпатически ревнив к правам других — кто не будет ни сам нападать на своих соседей в малом или великом, ни терпеть нападение на них со стороны других. Республиканская форма правления — это высшая форма правления; но из-за этого она требует высшего типа человеческой природы — типа, нигде в настоящее время не существующего. Мы не доросли до него; как и вы.

Но мы думали, г-н Спенсер, что вы выступаете за свободное правительство в смысле ослабленных ограничений и предоставления людям и вещам возможности идти своим чередом, или то, что называется laissez faire?

Это постоянное недопонимание моих оппонентов. Повсюду, наряду с порицанием вторжения правительства в различные сферы, где частная деятельность должна быть предоставлена самой себе, я утверждал, что в своей особой сфере, поддержании справедливых отношений между гражданами, правительственные действия должны быть расширены и детализированы.

Возвращаясь к вашим различным критическим замечаниям, должен ли я тогда понимать, что вы неблагоприятно думаете о нашем будущем?

Никто не может сформировать ничего, кроме расплывчатых и общих выводов относительно вашего будущего. Факторы слишком многочисленны, слишком обширны, слишком далеки от измерения в своих количествах и интенсивностях. Мир никогда прежде не видел социальных явлений, хоть сколько-нибудь сравнимых с теми, что представлены в Соединенных Штатах. Общество, распространяющееся на огромные пространства, сохраняя при этом свою политическую преемственность, — это новая вещь. Эта прогрессирующая инкорпорация огромных масс иммигрантов различных кровей никогда прежде не происходила в таком масштабе. Крупные империи, состоящие из разных народов, в предыдущих случаях формировались путем завоеваний и аннексий. Затем ваш огромный сплетение железных дорог и телеграфов стремится консолидировать этот обширный агрегат штатов таким образом, каким ни один такой агрегат никогда прежде не был консолидирован. И есть много второстепенных содействующих причин, в отличие от тех, что были известны до сих пор. Никто не может сказать, как все это сложится. То, что в будущем возникнут проблемы различного рода, и очень серьезные, кажется весьма вероятным; но все нации имели и будут иметь свои проблемы. Вы уже победили одну великую проблему и можете разумно надеяться победить другие. Можно, я думаю, заключить, что как из-за своего размера, так и из-за гетерогенности своих компонентов американской нации потребуется много времени для развития своей окончательной формы, но что ее окончательная форма будет высокой. Один великий результат, я думаю, достаточно ясен. Из биологических истин следует, что окончательное смешение союзных разновидностей арийской расы, формирующих население, произведет более тонкий тип человека, чем существовал до сих пор; и тип человека более пластичный, более адаптируемый, более способный претерпевать модификации, необходимые для полной социальной жизни. Я думаю, что какие бы трудности им ни пришлось преодолеть и какие бы испытания им ни пришлось пройти, американцы могут разумно ожидать времени, когда они создадут цивилизацию, более грандиозную, чем любая, которую знал мир.

II. — РЕЧЬ:

Г-н Президент и господа: — Наряду с вашей добротой ко мне приходит великая недоброта со стороны Судьбы; ибо теперь, когда, больше, чем в любое время в моей жизни, мне нужно полное владение теми силами речи, которыми я обладаю, расстроенное здоровье настолько угрожает помешать им, что я боюсь, что буду очень неадекватно выражать себя. Любую неудачу в моем ответе вы должны, пожалуйста, приписать, отчасти по крайней мере, сильно расстроенной нервной системе. Рассматривая вас как представителей американцев в целом, я чувствую, что это случай, когда причитаются долги благодарности. Я должен начать со времени, около двадцати двух лет назад, когда мой высоко ценимый друг профессор Юманс, прилагая усилия для распространения моих книг здесь, заинтересовал от их имени г-д Эпплтон, которые всегда относились ко мне так почетно и так любезно; и я должен был бы подробно описать с того времени различные знаки и акты симпатии, которыми я был ободрен в борьбе, которая была в течение многих лет обескураживающей. Но, намекая таким образом кратко на мою общую задолженность моим многочисленным друзьям, большинству из них неизвестным, по эту сторону Атлантики, я должен назвать более особенно многие знаки внимания и предложенные гостеприимства, встреченные во время моего недавнего тура, а также, наконец и главным образом, это заметное выражение симпатий и добрых пожеланий, которые многие из вас проехали так далеко, чтобы дать, ценой того времени, которое так дорого американцу. Я верю, что могу истинно сказать, что лучшее здоровье, которого вы так сердечно пожелали мне, будет в некоторой мере способствоваться этим пожеланием; поскольку всякое приятное чувство способствует здоровью, и, как вы полностью поверите, воспоминание об этом событии всегда будет продолжать быть источником приятного чувства, превзойденным немногими, если вообще какими-либо, из моих воспоминаний.

Delivered on the occasion of a Complimentary Dinner in
New York, on November 9, 1882.

И теперь, когда я поблагодарил вас, искренне, хотя и слишком кратко, я собираюсь найти у вас недостатки. Уже в некоторых замечаниях, извлеченных из меня относительно американских дел и американского характера, я высказал критику, которая была принята гораздо более добродушно, чем я мог разумно ожидать; и кажется странным, что я должен теперь снова предложить преступить. Однако недостаток, который я должен прокомментировать, — это тот, который большинство едва ли сочтет недостатком. Мне кажется, что в одном отношении американцы слишком широко отклонились от дикарей. Я не хочу сказать, что они в целом чрезмерно цивилизованы. По всей большой части населения, даже в давно заселенных регионах, нет избытка тех добродетелей, которые необходимы для поддержания социальной гармонии. Особенно на Западе, сделки людей еще не выдают слишком много «сладости и света», которые, как нам говорят, отличают культурного человека от варвара. Тем не менее, есть смысл, в котором мое утверждение верно. Вы знаете, что первобытный человек лишен способности к применению. Подстегиваемый голодом, опасностью, местью, он может энергично напрягаться в течение некоторого времени; но его энергия спазматична. Монотонный ежедневный труд невозможен для него. Иначе обстоит дело с более развитым человеком. Суровая дисциплина социальной жизни постепенно увеличила склонность к настойчивой индустрии; пока, среди нас, и еще больше среди вас, работа не стала для многих страстью. Этот контраст природы имеет другой аспект. Дикарь думает только о настоящих удовлетворениях и оставляет будущие удовлетворения без заботы. Напротив, американец, жадно преследующий будущее благо, почти игнорирует то благо, которое предлагает ему проходящий день; и когда будущее благо получено, он пренебрегает им, стремясь к какому-то еще более отдаленному благу.

То, что я видел и слышал во время моего пребывания среди вас, заставило меня поверить, что это медленное изменение от привычной инертности к настойчивой активности достигло крайности, от которой должно начаться обратное изменение — реакция. Повсюду меня поражало количество лиц, которые рассказывали сильными линиями о бремени, которое приходилось нести. Я был поражен также большой долей седовласых людей; и запросы выявили тот факт, что у вас волосы обычно начинают седеть лет на десять раньше, чем у нас. Более того, в каждом кругу я встречал людей, которые сами страдали от нервного срыва из-за стресса бизнеса, или называли друзей, которые либо убили себя переутомлением, либо были постоянно выведены из строя, либо потратили долгие периоды в попытках восстановить здоровье. Я лишь повторяю мнение всех наблюдательных людей, с которыми я говорил, что огромный вред наносится этой жизнью под высоким давлением — физическое состояние подрывается. Тот тонкий мыслитель и поэт, которого вы недавно должны были оплакивать, Эмерсон, говорит в своем эссе о Джентльмене, что первое требование — чтобы он был хорошим животным. Требование является общим — оно распространяется на человека, на отца, на гражданина. Мы слышим много о «низком теле»; и многие поощряются фразой преступать законы здоровья. Но Природа тихо подавляет тех, кто обращается так неуважительно с одним из ее высших продуктов, и оставляет мир быть населенным потомками тех, кто не так глуп.

Помимо этих непосредственных бед есть более отдаленные беды. Исключительная преданность работе приводит к тому, что развлечения перестают радовать; и, когда отдых становится обязательным, жизнь становится тоскливой из-за отсутствия ее единственного интереса — интереса к бизнесу. Замечание, распространенное в Англии, что, когда американец путешествует, его цель — сделать наибольшее количество осмотров достопримечательностей в кратчайшее время, я нахожу распространенным и здесь: признается, что удовлетворение от продвижения вперед поглощает почти все другие удовлетворения. Когда недавно в Ниагаре, которая дала нам целую неделю удовольствия, я узнал от владельца отеля, что большинство американцев приезжают на один день и уезжают на следующий. Старый Фруассар, который сказал об англичанах своего времени, что «они принимают свои удовольствия печально на свой манер», несомненно, если бы он жил сейчас, сказал бы об американцах, что они принимают свои удовольствия поспешно на свой манер. В значительной мере у нас, и еще больше у вас, нет того отказа от момента, который необходим для полного наслаждения; и этот отказ предотвращается всегда присутствующим чувством многочисленных обязанностей. Так что, помимо серьезного физического вреда, вызванного переутомлением, есть дальнейший вред, что он разрушает ту ценность, которая в противном случае была бы в досуговой части жизни.

И не заканчиваются беды здесь. Есть вред для потомства. Поврежденные конституции появляются снова у детей и влекут за собой для них гораздо больше зла, чем великие состояния приносят им добра. Когда жизнь будет должным образом рационализирована наукой, будет видно, что среди обязанностей человека забота о теле является обязательной; не только из уважения к личному благополучию, но также из уважения к потомкам. Его конституция будет рассматриваться как наследственное имущество, которое он должен передать неповрежденным, если не улучшенным, тем, кто следует; и будет считаться, что миллионы, завещанные им, не компенсируют слабое здоровье и уменьшенную способность наслаждаться жизнью. Еще раз, есть вред согражданам, принимающий форму чрезмерного игнорирования конкурентов. Я слышу, что великий торговец среди вас намеренно стремился раздавить каждого, чей бизнес конкурировал с его собственным; и очевидно, человек, который, делая себя рабом накопления, поглощает чрезмерную долю торговли или профессии, в которой он занят, делает жизнь труднее для всех других, занятых в ней, и исключает из нее многих, кто в противном случае мог бы получить компетенции. Таким образом, помимо эгоистического мотива, есть два альтруистических мотива, которые должны удерживать от этого избытка в работе.

Правда в том, что нужен пересмотренный идеал жизни. Оглянитесь назад через прошлое или посмотрите за границу через настоящее, и мы обнаружим, что идеал жизни изменчив и зависит от социальных условий. Каждый знает, что быть успешным воином было высшей целью среди всех древних народов, заслуживающих внимания, как это все еще остается среди многих варварских народов. Когда мы помним, что на небесах норманна время должно было проводиться в ежедневных битвах, с магическим исцелением ран, мы видим, как глубоко укоренившимся может стать представление, что борьба — это надлежащее дело человека, а индустрия подходит только для рабов и людей низкого происхождения. То есть, когда хронические борьбы рас делают необходимыми вечные войны, развивается идеал жизни, адаптированный к требованиям. Мы изменили все это в современных цивилизованных обществах; особенно в Англии, и еще больше в Америке. С упадком воинственной активности и ростом индустриальной активности занятия, когда-то позорные, стали почетными. Долг работать занял место долга сражаться; и в одном случае, как и в другом, идеал жизни стал настолько хорошо установленным, что едва ли кто-то мечтает подвергать его сомнению. Практически бизнес был заменен войной как цель существования.

Должен ли этот современный идеал выжить в будущем? Я думаю, нет. В то время как все другие вещи претерпевают непрерывные изменения, невозможно, чтобы идеалы оставались фиксированными. Древний идеал был уместен для эпох завоевания человеком человека и распространения сильнейших рас. Современный идеал уместен для эпох, в которых завоевание земли и подчинение сил Природы человеческому использованию является преобладающей потребностью. Но в дальнейшем, когда обе эти цели были в основном достигнуты, сформированный идеал, вероятно, будет значительно отличаться от нынешнего. Можем ли мы не предвидеть природу различия? Я думаю, мы можем. Около двадцати лет назад хороший друг мой, и хороший друг ваш тоже, хотя вы никогда не видели его, Джон Стюарт Милль, произнес в Сент-Эндрюсе инаугурационную речь по случаю своего назначения на пост Лорда-ректора. Она содержала много того, чем можно восхищаться, как и все, что он писал. Через нее, однако, проходило молчаливое предположение, что жизнь предназначена для обучения и работы. Я чувствовал в то время, что хотел бы взять противоположный тезис. Я хотел бы утверждать, что жизнь не для обучения, и жизнь не для работы, но обучение и работа — для жизни. Первичное использование знаний — для такого руководства поведением при всех обстоятельствах, которое сделает жизнь полной. Все другие использования знаний вторичны. Едва ли нужно говорить, что первичное использование работы — это поставка материалов и средств для полной жизни; и что любые другие использования работы вторичны. Но в концепциях людей вторичное в значительной степени узурпировало место первичного. Апостол культуры, как она обычно понимается, г-н Мэтью Арнольд, делает мало или вообще не делает ссылки на тот факт, что первое использование знаний — это правильный порядок всех действий; и г-н Карлейль, который является хорошим экспонентом текущих идей о работе, настаивает на ее добродетелях по совсем другим причинам, чем то, что она достигает поддержания. Мы можем проследить повсюду в человеческих делах тенденцию превращать средства в цель. Все видят, что скряга делает это, когда, делая накопление денег своим единственным удовлетворением, он забывает, что деньги ценны только для покупки удовлетворений. Но менее часто замечается, что то же самое верно для работы, которой деньги накапливаются, — что индустрия тоже, телесная или ментальная, есть лишь средство; и что так же иррационально преследовать ее до исключения той полной жизни, которой она служит, как для скряги накапливать деньги и не делать из них никакого использования. В дальнейшем, когда эта эпоха активного материального прогресса принесла человечеству свои выгоды, наступит, я думаю, лучшее регулирование труда и наслаждения. Среди причин думать так есть та причина, что процесс эволюции во всем органическом мире в целом приносит возрастающий избыток энергий, которые не поглощаются выполнением материальных потребностей, и указывает на еще больший избыток для человечества будущего. И есть другие причины, которые я должен пропустить. Вкратце, я могу сказать, что у нас было несколько слишком много «евангелия работы». Пришло время проповедовать евангелие отдыха.

Это очень нетрадиционная речь после обеда. Особенно будет считаться странным, что, выражая благодарность, я должен произнести нечто очень похожее на проповедь. Но я подумал, что не мог бы лучше выразить свою благодарность, чем выражением симпатии, которая выливается в страх. Если, как я собираюсь, эта невоздержанность в работе влияет более особенно на англо-американскую часть населения — если в результате происходит подрыв физического состояния, не только у взрослых, но также у молодых, которые, как я узнаю из ваших ежедневных журналов, также страдают от переутомления — если конечным следствием должно быть истощение тех среди вас, кто является наследниками свободных институтов и лучше всего адаптирован к ним; тогда возникнет дальнейшая трудность в разработке того великого будущего, которое лежит перед американской нацией. На мою тревогу по этому поводу вы должны, пожалуйста, приписать необычный характер моих замечаний.

А теперь я должен попрощаться с вами. Когда я отплыву на «Германике» в субботу, я унесу с собой приятные воспоминания о моем общении со многими американцами, соединенные с сожалениями, что состояние моего здоровья помешало мне увидеть большее число.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. — Несколько слов могут уместно быть добавлены относительно причин этой сверхактивности в американской жизни — причин, которые могут быть идентифицированы как частично действовавшие в недавние времена среди нас самих и как вызвавшие родственные, хотя и менее заметные, эффекты. Тем более стоит проследить генезис этого чрезмерного поглощения энергий в работе, поскольку это хорошо служит для иллюстрации общей истины, которая должна быть всегда присутствующей для всех законодателей и политиков, что косвенные и непредвиденные результаты любой причины, влияющей на общество, часто, если не обычно, больше и важнее, чем прямые и предвиденные результаты.

Это высокое давление, под которым существуют американцы и которое наиболее интенсивно в местах, подобных Чикаго, где процветание и темп роста наибольшие, рассматривается многими умными американцами самими как косвенный результат их свободных институтов и отсутствия тех классовых различий и ограничений, существующих в более старых сообществах. Общество, в котором человек, умирающий миллионером, так часто является тем, кто начал жизнь в бедности, и в котором (перефразируя французскую поговорку относительно солдата) каждый газетчик носит печать президента в своей сумке, является, как следствие, обществом, в котором все подвержены стрессу конкуренции за богатство и честь, большему, чем может существовать в обществе, члены которого почти все предотвращены от подъема из рядов, в которых они родились, и имеют лишь отдаленные возможности приобретения состояний. В тех европейских обществах, которые в значительной степени сохранили свои старые типы структуры (как в нашем собственном обществе до времени, когда великое развитие индустриализма начало открывать все умножающиеся карьеры для производящих и распределяющих классов), существует так мало шансов преодоления препятствий для любого великого подъема в положении или владениях, что почти все должны быть довольны своими местами: питая мало или вообще не питая мысли об улучшении себя. Явным сопутствующим фактором является то, что, выполняя с такой эффективностью, как требует умеренная конкуренция, ежедневные задачи своих соответствующих ситуаций, большинство становится привыкшим извлекать лучшее из таких удовольствий, которые предоставляет их доля, во время любого досуга, который они получают. Но иначе обстоит дело там, где огромный рост торговли умножает значительно шансы успеха для предприимчивых; и еще больше иначе обстоит дело там, где классовые ограничения частично удалены или полностью отсутствуют. Не только больше энергии и мысли вкладывается в время, ежедневно занимаемое работой, но и досуг начинает ущемляться, либо буквально путем сокращения, либо тревогами относительно бизнеса. Ясно, что чем больше число тех, кто в таких условиях приобретает собственность или достигает более высоких положений, или и то, и другое, тем острее шпора для остальных. Повышенный стандарт активности устанавливается и продолжает расти. Публичные аплодисменты, отдаваемые успешным, становясь в сообществах, таким образом обстоящих, наиболее знакомым видом публичных аплодисментов, увеличивает постоянно стимул к действию. Борьба становится все более напряженной, и приходит возрастающий страх неудачи — страх быть «оставленным», как говорят американцы: значимое слово, поскольку оно наводит на мысль о гонке, в которой чем сильнее кто-то бежит, тем сильнее другие должны бежать, чтобы поспеть за ним — слово, наводящее на мысль о той бездыханной поспешности, с которой каждый переходит от полученного успеха к преследованию дальнейшего успеха. И при сравнении англичан сегодняшнего дня с англичанами века назад, мы можем видеть, как в значительной мере подобные причины повлекли здесь родственные результаты.

Даже те, кого не подстегивает непосредственно эта усилившаяся борьба за богатство и почести, косвенно подстегиваются ею. Ибо один из ее эффектов состоит в повышении уровня жизни и, в конечном счете, в увеличении среднего уровня расходов для всех. Отчасти ради личного удовольствия, но гораздо больше ради демонстрации, приносящей восхищение, те, кто наживает состояния, выделяются роскошными привычками. Чем многочисленнее они становятся, тем острее становится конкуренция за тот вид общественного внимания, который уделяется тем, кто делает себя заметным благодаря большим расходам. Конкуренция распространяется вниз шаг за шагом, пока те, кто обладает относительно небольшими средствами, не чувствуют себя обязанными тратить больше на дома, мебель, одежду и еду, чтобы быть «респектабельными», и вынуждены работать усерднее, чтобы получить необходимый больший доход. Этот причинно-следственный процесс достаточно очевиден среди нас самих; и он еще более очевиден в Америке, где экстравагантность в стиле жизни больше, чем здесь.

Таким образом, хотя кажется несомненным, что устранение всех политических и социальных барьеров и предоставление каждому человеку беспрепятственной карьеры должно быть исключительно полезным, все же (поначалу) существует значительная компенсация этих выгод. Среди тех, кто в старых сообществах добился признания благодаря трудовой жизни, можно услышать, как некоторые в частном порядке признаются, что «игра не стоит свеч»; и когда они слышат о других, желающих пойти по их стопам, они качают головами и говорят: «Если бы они только знали!» Не принимая полностью столь пессимистичную оценку успеха, мы все же должны сказать, что в очень общем случае стоимость свеч значительно вычитается из выигрыша в игре. То, что в этих исключительных случаях имеет место среди нас, более широко распространено в Америке. Усиленная жизнь, которую можно суммировать как — великий труд, великая прибыль, великие расходы — имеет своим сопутствующим фактором износ, который в одном направлении значительно уменьшает благо, полученное в другом. Сложенные вместе, ежедневное напряжение в течение многих часов и тревоги, занимающие многие другие часы — занятость сознания чувствами, которые либо безразличны, либо болезненны, оставляя относительно мало времени для занятия им приятными чувствами — имеют тенденцию понижать его уровень больше, чем этот уровень повышается за счет удовлетворения от достижений и сопутствующих выгод. Таким образом, это может привести, и во многих случаях приводит, к тому, что уменьшенное счастье идет рука об руку с возросшим процветанием. Бесспорно, пока порядок поддерживается достаточно хорошо, отсутствие политических и социальных ограничений, которое дает свободный простор борьбе за прибыль и почести, в значительной степени способствует материальному прогрессу общества — развивает промышленные искусства, расширяет и улучшает деловые организации, приумножает богатство; но то, что это повышает ценность индивидуальной жизни, измеряемую средним состоянием ее чувств, отнюдь не следует. То, что это произойдет в конечном итоге, несомненно; но то, что это происходит сейчас, кажется, по меньшей мере, очень сомнительным.

Истина заключается в том, что общество и его члены действуют и взаимодействуют таким образом, что, с одной стороны, природа общества определяется природами его членов; с другой стороны, деятельность его членов (а вскоре и их природы) переопределяется потребностями общества по мере их изменения: изменение в одном влечет за собой изменение в другом. Очевидным следствием является то, что в значительной степени жизнь общества настолько направляет волю его членов, что обращает их к своим целям. То, что проявляется на воинствующей стадии, когда социальный агрегат принуждает свои единицы к сотрудничеству для защиты и жертвует многими их жизнями ради своего корпоративного сохранения, сохраняется в другой форме на индустриальной стадии, как мы ее знаем в настоящее время. Хотя сотрудничество граждан теперь добровольное, а не принудительное, все же социальные силы побуждают их достигать социальных целей, в то время как они, по-видимому, достигают только своих собственных целей. Человек, который, осуществляя изобретение, думает только о личном благополучии, которое должно быть тем самым обеспечено, в гораздо большей степени работает на общественное благополучие: пример — контраст между состоянием, нажитым Уаттом, и богатством, которое паровая машина дала человечеству. Тот, кто использует новый материал, улучшает метод производства или внедряет лучший способ ведения бизнеса, и делает это с целью дистанцироваться от конкурентов, выигрывает для себя мало по сравнению с тем, что он выигрывает для сообщества, облегчая жизнь всем. Либо неосознанно, либо вопреки самим себе, Природа ведет людей через чисто личные мотивы к выполнению своих целей: Природа является одним из наших выражений для Первопричины вещей, а цель, отдаленная, когда не непосредственная, является высшей формой человеческой жизни.

Следовательно, нельзя ожидать, что какой-либо аргумент, каким бы убедительным он ни был, произведет большой эффект: лишь кое-где кто-то может быть под влиянием. Как на активно воинствующей стадии общества невозможно заставить многих поверить в то, что существует какая-либо слава, предпочтительная перед славой убийства врагов; так и там, где происходит быстрый материальный рост и дает неограниченный простор для энергии всех, мало что можно сделать, настаивая на том, что жизнь имеет более высокие цели, чем работа и накопление. В то время как среди самых сильных чувств продолжают оставаться желание общественного одобрения и страх перед общественным порицанием — в то время как тревога достичь отличия, то побеждая врагов, то побеждая конкурентов, продолжает преобладать — в то время как страх перед общественным осуждением влияет на людей больше, чем страх перед божественным возмездием (как свидетельствует долгое выживание дуэлей в христианских обществах); этот избыток работы, к которому побуждает амбиция, по-видимому, будет продолжаться с небольшими оговорками. Стремление к чести, воздаваемой за успех, сначала в войне, а затем в торговле, было необходимым средством заселения Земли высшими типами человека и подчинения ее поверхности и ее сил человеческому использованию. Амбиция может подобающим образом прийти к тому, чтобы иметь меньшее отношение к другим мотивам, когда выполнение этих потребностей приближается к завершению; и когда также, как следствие, простор для удовлетворения амбиций уменьшается. Те, кто делает очевидные выводы из доктрины Эволюции — те, кто верит, что процесс модификации за модификацией, который довел жизнь до ее нынешней высоты, должен поднять ее еще выше, будут предвидеть, что «последняя немощь благородного ума» в далеком будущем будет медленно уменьшаться. По мере того как сфера для достижений становится меньше, желание аплодисментов потеряет то преобладание, которое оно имеет сейчас. Лучший идеал жизни может одновременно начать преобладать. Когда будет полностью признана истина, что моральная красота выше интеллектуальной силы — когда желание быть восхищаемым будет в значительной степени заменено желанием быть любимым; та борьба за отличие, которую показывает нам нынешняя фаза цивилизации, будет значительно смягчена. Наряду с другими выгодами может тогда прийти рациональное соразмерение работы и отдыха; и относительные требования сегодняшнего и завтрашнего дня могут быть должным образом сбалансированы. КОНЕЦ.

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ.

{493}

Мартино о, II, 250–8;

(For this Index the Author is indebted to
F. HOWARD
COLLINS, Esq.,
of Edgbaston, Birmingham.)

A priori, method, III,
 199–203.

Absolute, The:

и относительность знания, II, 260.

Абстрактное, определение, II, 78.

Абстрактные существительные, следуют за конкретными, I, 323.

Абстракция, сравнительная психология, I, 365–6.

генезис, II, 57, 60–1;

Accommodation bills:

morals of banking, III,
 133–7;

state tamperings with money, III,
 326–35,
 335–47.

Acoustics:

«биения», II, 169–70.

Стяжательство, сравнительная психология, I, 367.

Активность, отношение к росту, I, 63–4.

Action and reaction:

universal, III,
 101;

the axiom, III,
 221.

Административный нигилизм, название, II, 438, 442.

Adaptation:

individual and social, III,
 277–8;

of alimentary canal, III,
 421.

Address, forms of, III,
 15–6.

Adelaide, Admiralty certificate of, III,
 239.

Adjective, collocation of substantive, III,
 340–1.

Эстетика и естественный отбор, I, 408.

Admiralty, ship certificates, III,
 239.

Adulteration:

examples, III,
 113;

silk, III,
 124–7.

Воздух, расширение без давления, I, 118.

Agriculture, in France, III,
 267–8.

Увы! интонация, II, 409.

развитие и гомогенность, I, 90;

Albert, Prince, on rep­re­sen­ta­tive government, III,
 284.

Algæ:

клеточная мембрана, I, 439;

клетки, I, 446.

генезис, II, 56;

Algebra:

классификация наук, II, 85;

предмет, II, 113, 115;

эволюция, II, 156;

(см. также Математика.)

Аллегория, сложная метафора, II, 354.

Alimentary canal:

evolution, III,
 204;

dif­fer­en­tia­tion, III,
 406;

and nervous system, III,
 409;

adaptation, III,
 421.

Аллотропизм, сложность элементов, I, 155, 373.

Альтернативная необходимость, закон, II, 191–2.

развитие, I, 346–50;

Altruism:

сравнительная психология, I, 367–9.

палеонтологические данные, I, 17;

Amazon, burning of the ship, III,
 239.

America:

последствия оседания, I, 42–3;

возраст горных пород, I, 200–5, 206, 209, 210;

патенты, 473;

admiration for wealth, III,
 149–51;

progress in, III,
 278;

paper currency, III,
 328,
 345;

liberty, III,
 381–2;

militancy and industrialism, III,
 415–6,
 484–92;

politics, III,
 457;

the Americans, III,
 471–92;

New York, III,
 472;

Cleveland, III,
 472;

free institutions, III,
 472;

Амеба, нестабильность гомогенного, I, 86.

freedom, III,
 473–4,
 477;

republicanism, III,
 474–5;

education, III,
 475–6;

character, III,
 476,
 482–7;

railways, III,
 478;

future, III,
 479–80;

hair, III,
 482;

health, III,
 482,
 483–4;

pleasures in, III,
 482–3;

causes of over-activity, III,
 487–92.

Анализ, психология и классификация, I, 245–57.

Amsterdam, English enterprise in, III,
 278.

трансцендентальный, I, 63;

Anarchy, and despotism, III,
 159.

Anatomy:

органическая корреляция, I, 96–101.

Анды, возраст горных пород, I, 200–1.

Эндрюс, проф. Т., исследования, I, 164–7.

естественный язык, I, 340–50;

Anger:

показания, II, 402, 404, 405;

и смех, II, 462–3.

Англси, возраст горных пород, I, 198.

количество видов, I, 1–2;

Animals:

увеличение гетерогенности, I, 14–7, 35;

структура, I, 73, 76, 372–3;

форма, I, 73, 76;

химический состав, I, 74, 76;

удельный вес, I, 74, 76;

температура, I, 74, 76;

самоподвижность, I, 75, 76;

эволюция и гомогенность, I, 83–4;

распределение и теплота, I, 223–4;

также земные изменения, I, 224–6;

социальная аналогия, I, 272–7;

происхождение поклонения, I, 308–30;

неотличимы от растений, I, 375–6;

функция, I, 392–3;

грациозность, II, 381, 385;

мышечное возбуждение, II, 400, 403.

интеграция, I, 67–71;

Annulosa:

разделение труда, I, 287–8;

нервная система, I, 300;

Антропология, сравнительная психология человека, I, 351–70.

controlling system, III,
 407.

Антиподы, вера в, II, 199.

Антиреализм, критика Г. Сиджвика, II, 242–50.

Тля, развитие, I, 65–6.

вера в духов, I, 311–2;

Apoplexy:

болезнь сердца, I, 411.

Одобрение, любовь к, I, 36–7, II, 421.

Appleton, D. & Co., as publishers, III,
 480.

распределение туманностей, I, 112;

Arago, F. J. D.:

также формы, I, 122, 123, 124.

отношение к живописи и скульптуре, I, 24;

Architect, the State as, III,
 239.

Architecture:

типы, II, 375–80;

симметрия в зданиях, II, 376–7;

готический тип, II, 374, 377, 378;

греческий, II, 376, 377, 378.

Аргайл, герцог, критика, I, 467–78.

Арифметика и проверка необходимости, II, 196–7; (см. также Математика.)

Аррест, Г. Л. д’, планетоиды, I, 174.

Army:

malad­min­i­stra­tion, III,
 233,
 247,
 257,
 308,
 310,
 399;

parliamentary rep­re­sen­ta­tives, III,
 297,
 303,
 304;

compulsory co-operation, III,
 451–4.

распознавание сходства, II, 34;

Art:

взаимозависимость искусств, II, 68–71;

польза и красота в исторических картинах, II, 373;

контраст в, II, 373–4;

Членистоногие, нервная система, I, 301.

English and continental, III,
 430.

Arthur, Sir G., Van Diemen’s Land convicts, III,
 161.

язык и живопись, I, 25–6;

Assyrians:

скульптура, I, 26, 29.

эволюция и увеличение гетерогенности, I, 10–11, 35;

Astronomy:

туманная гипотеза и умножение эффектов, I, 38–9, 59;

история и обобщение в, I, 192;

геология и движение Земли, I, 221–4;

аналогия из выживания наиболее приспособленных, I, 478;

наука и общее знание, II, 3;

классификация Гегеля, II, 13;

Конта, II, 21–7;

генезис, II, 48–9, 52, 55;

генезис тригонометрии, II, 55–6;

генезис физической, II, 59;

взаимозависимость наук, II, 66–7, 70–1;

и абстрактная наука, II, 80;

и конкретная, II, 88–92;

земная эволюция, II, 94–9;

имеет дело с агрегатами, II, 99;

Бэйн о классификации наук, II, 111;

также Милль, II, 114;

открытие законов, II, 149;

эволюция, II, 152;

суждения разума и здравого смысла, II, 243–4;

законы движения, II, 271–5, 283–8;

движение системы, II, 293;

размер человеческой конечности, I, 17;

exact science, III,
 199.

Australia:

возраст горных пород, I, 206;

фауна, I, 216.

знание, подразумеваемое, II, 270, 277–88;

Australian, the ship, and admiralty certificate, III,
 239.

Austria, paper currency, III,
 345.

Authority, and intelligence, III,
 311.

Axioms:

происхождение физической, II, 298–301, 313–4, 315–20;

Бабине, М., о туманной гипотезе, I, 121.

Thomson and Tait on physical, III,
 220–1.

Бах, И. С., и наследственность, I, 407.

организация наук, II, 121;

Bacon, Francis, Viscount St. Alban’s:

литературный стиль, II, 365;

Бактерии, действие света, I, 465–6.

“A crowd is not company,” III,
 44.

Бэр, К. фон, формула, и общая эволюция, I, 35, II, 137–8.

Эмоции и воля, I, 241–64;

Bail, prison discipline, III,
 180–7.

Baillie-Cochrane, Mr., on Munich prison, III,
 172.

Bain, A.:

Умственная и моральная наука, I, 332;

классификация наук, II, 105–17;

о логике, II, 105–6;

математика, II, 106–7;

неконгруэнтности, II, 463.

об инвагинации, I, 452;

Balfour, F. M.:

развитие нервной системы, I, 454.

Болл, эмбриологическая аналогия, I, 452.

Воздушный шар, причина подъема, I, 427.

Бальзак, О. де, цитируется, II, 364.

Ballot, Carlyle on, III,
 300.

Банкиры, локальная интеграция, I, 103.

Bank notes:

forgery, III,
 134;

issue, III,
 349–50,
 352,
 355.

Bank of England:

advances by, III,
 330–5,
 335–47;

note issue, III,
 349–50.

Гусь белощекая казарка, миф, II, 162.

Banking:

morals of trade, III,
 131–7;

accommodation bills, III,
 133–7;

evolution, III,
 255–6.

Bankruptcy:

morals of trade, III,
 129–31;

and Bank of England, III,
 330–2,
 341;

evils of law, III,
 438–9.

Banks:

State tamperings, III,
 326–57;

joint-stock, III,
 347–54;

and free-trade, III,
 355–7;

and government, III,
 425–7.

Barbadoes, sugar, III,
 122.

действие, I, 426;

Barometer:

научное знание, II, 3, 5.

Бартер и меры, II, 46; (см. также Обмен.)

Baron, the title, III,
 15,
 28.

Barracks, malad­min­i­stra­tion, III,
 233,
 257.

Barristers:

and traders, III,
 139;

number in parliament, III,
 298,
 303,
 304.

Барельеф, увеличение гетерогенности, I, 26, 27.

Биения, акустические, II, 169–70.

официализм, I, 335–6;

Beauty:

и польза, II, 370–4;

личные, II, 387–99.

пол, I, 48;

Bees:

аналогия для распределения туманностей, I, 114.

наследственность, I, 406;

Beethoven, L. von:

Аделаида, II, 447.

и родословная, I, 108;

Beliefs:

разное значение, II, 188–91, 193, 222.

Беркли, епископ, субъект и объект, II, 329.

увеличение гетерогенности, I, 14–7, 35;

Berlin:

English enterprise, III,
 278;

water supply, III,
 429.

Bills of accommodation, morals of banking, III,
 133–7.

Biluchis, robbery, III,
 218,
 221.

Biology:

умножение эффектов, I, 46–53;

конкретная наука, II, 89–92;

имеет дело с агрегатами, II, 103;

Бэйн о классификации, II, 109–11;

происхождение видов, II, 131;

эволюция науки, II, 153;

универсальность закона, II, 159;

органическая материя и падающие силы, II, 177;

в недавно открытых землях, I, 255–6;

organic dif­fer­en­tia­tion, III,
 405.

Birds:

упражнение и неупражнение, I, 418;

цвет как иллюстрация положений, II, 205–8;

мышечное возбуждение, II, 400, 403;

происхождение музыки, II, 428;

эволюция, II, 438.

Черная лошадь, фраза, II, 340.

Кузнец, рука и наследственность, I, 475.

влияние на ходьбу, I, 403;

Blackstone, Sir Wm., persons ineligible for parliament, III,
 296.

Blister:

действие лекарства, I, 448.

умножение эффектов, I, 47;

Blood:

питание и рост, I, 289;

функция и снабжение, I, 290;

социальная аналогия, I, 291–8;

умственная масса и состояние тела, I, 354.

эволюция и соотношение, I, 17;

Board-meetings, railway, III,
 77–80.

Bondage, from freedom to, III,
 445–70.

Bones:

вес у утки, I, 417–8;

водяная курица, I, 418.

Книги, серийное расположение, II, 28.

Bookkeeping:

railway, III,
 59;

officialism, III,
 253.

классификация, II, 64;

Botany:

открытие законов, II, 150.

влияние на внутренности, I, 290;

Bow, the obeisance, III,
 18,
 19.

Braid, morals of trade, III,
 119.

Brain:

аналогия с парламентом, I, 302–5;

умственная и телесная масса, I, 353–4;

размер челюсти, I, 397;

развитие эмбриона, I, 454.

положение падающего, I, 99;

Bribery:

of buyers, III,
 114–8;

of juries, III,
 396.

Bricks:

Британский ежеквартальный обзор, критика, II, 267–301, 315–20.

and building, III,
 239;

tax on, III,
 243.

British Association, and government, III,
 436.

Бронза, умножение эффектов, I, 55–6.

Браун-Секар, Э., эпилепсия у морских свинок, I, 415–6.

Бульдог, челюсти, I, 401.

Builders, strike of, III,
 363–4,
 365,
 383.

Buildings Acts:

failure, III,
 239,
 240–1,
 275;

displacements caused by, III,
 281;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301.

Каденция, определена, II, 422.

Burial, primitive ideas, III,
 6–11.

Buyers, in clothing trades, III,
 114–8.

Cabet, S., Icarian colony, III,
 457.

Cabs:

officialism, III,
 250;

in New York, III,
 291;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 302.

Кэрд, преп. принц., ответ на критику, II, 219–21.

подразумевает абсолютное равенство, II, 38;

Calculus:

классификация наук, II, 84;

эволюция, II, 156.

Камбий, у растений, I, 450.

Кембрийская система, толщина, I, 231.

Кэмпбелл, Дж., о стиле, II, 338–9.

умножение эффектов, I, 37;

Canals:

first English, III,
 257;

officialism, III,
 267.

Candles:

Пушечное ядро, дезинтеграция, I, 436.

morals of trade, III,
 128;

Price’s school, III,
 256.

Cannibalism, in Fiji, III,
 217–8.

Каучук, эффекты, I, 58.

Карадокский песчаник, возраст, I, 201.

Capital:

direction of flow, III,
 101–3,
 264;

amount of railway, III,
 108;

relative and absolute ethics, III,
 155–7;

State tamperings with, III,
 326–35,
 335–47.

Captains, certificated, of ships, III,
 241.

Карат, маленькое зерно, II, 44.

Каменноугольная система, происхождение, I, 237.

цитата из Героев и поклонения героям, II, 357.

Carlyle, Thomas:

on people, III,
 293;

the ballot, III,
 300;

the real rulers, III,
 316–7;

Карпентер, У. Б., эволюция и палеонтология, I, 16.

польза и красота, II, 371;

Carus, P., on Kantian ethics, III,
 206–7.

Castles:

ситуация, II, 376.

Кошка, мышечное возбуждение, II, 400–1, 403.

Каталепсия, вера в духов, I, 311–2.

Гусеница, ошибка, I, 419.

установление веры, I, 109;

Causation:

умножение эффектов, I, 37;

ignorance of, III,
 487–92.

Cause:

сознание, II, 127;

пропорциональность эффекту, II, 300–1, 302–5, 305–7, 310–11, 318–20.

Клетка, доктрина, I, 442–3.

Большой мозг, сознание, репрезентативное, I, 303.

Centralization, French, III,
 268.

увеличение гетерогенности, I, 20–1;

Ceremony:

Халдеи, предсказание затмений, II, 48–9.

evolution, III,
 11–6,
 23,
 50;

obeisances, III,
 17–22;

primitive man, III,
 24;

Chinese, III,
 25;

evolution of governments, III,
 27–8,
 50.

Cerney springs, III,
 387–92.

Скулы, личная красота, I, 390–2.

Chalk, complexity of, III,
 195–6.

Chancery:

rules, III,
 232;

malad­min­i­stra­tion, III,
 247,
 272;

dread of, III,
 396.

Change:

pleasure of, III,
 454;

universal, III,
 458–60.

Charity, and government, III,
 434.

Charlotte, The, naval malad­min­i­stra­tion, III,
 234.

умножение эффектов, I, 43–5, 59;

Cheltenham, water supply, III,
 387–92.

Chemistry:

неустойчивое равновесие, I, 83;

органическая эволюция, I, 83–4;

сложность элементов, I, 155–9, 371–4;

органический синтез, I, 374;

генезис, II, 51, 58, 60;

гальваническое электричество, II, 61;

классификация, II, 64;

абстрактно-конкретная наука, II, 85–8;

земная эволюция, II, 95–9;

имеет дело со свойствами, II, 102, 103;

Бэйн о классификации, II, 107–11;

элементы, II, 195;

развитие, II, 423.

Чеки (см. Деньги).

Чесил-Бич, размер камней, I, 432.

Цыпленок, эволюция ума, I, 377.

дифференциация, I, 284–5;

Chiefs:

обязанности и индивидуальная нервная система, I, 299–307;

примитивная вера в духов, I, 344.

эмоции и выражение, I, 339–50;

Children:

отсутствие обобщения, I, 354;

и черты дикаря, I, 355;

умственная изменчивость, I, 356–7;

импульсивность, I, 358;

словарный запас, II, 336;

Шопен, Ф., характер, II, 417.

poor law and illegitimate, III,
 244;

old and new education, III,
 277.

China, manners and fashion, III,
 25.

Chisholme, Mrs., colonization society, III,
 258.

Cholera, private and state enterprise, III,
 238–9.

Куколка, трансформации, II, 163.

дифференциация от Государства, I, 21;

Church:

Круг, отношение к гиперболе, I, 5.

officialism, III,
 251,
 252;

corn laws, III,
 361;

franchise and rates, III,
 362.

Усоногие, классификация, I, 248.

Circulars, morals of trade, III,
 123–4.

Цивилизация, развитие симпатии, II, 425.

психология и анализ, I, 245–57;

Classification:

историческая, I, 248;

нелинейная наук, II, 27–9;

распознавание сходства и несходства, II, 29–31, 34;

и язык, II, 31–3, 40;

и рассуждение, II, 33, 34, 40;

генезис науки, II, 63–5, 72;

(см. также Науки, Классификация.)

увеличение гетерогенности, I, 13–4, 35;

Clearing house, banker’s, III,
 425.

Climate:

и палеонтологические данные, I, 221–4.

Гербы, происхождение, I, 28.

Coach:

and railway travelling, III,
 110–2;

Palmer, III,
 441.

Познания, определены, I, 261–2, II, 241.

Колридж, С. Т., сонет цитируется, II, 352.

Коллигация, слово, II, 368–9.

Коллоиды, эволюция жизни, I, 374.

Кометы, происхождение, направление и состав, I, 125–8, 153, 177–8.

суждение разума, II, 243–4;

Common sense:

Компании (см. Акционерные общества.)

anomalies, III,
 401–4,
 445.

Сравнительная психология (см. Психология.)

классификация наук, II, 15–29;

Compass, faulty Admiralty, III,
 234,
 252.

Competition:

effect of railway, III,
 97,
 106–7;

effects, III,
 448–9;

American, III,
 487–92.

Comte, A.:

математика, II, 15–19;

астрономия, II, 21–3;

прогресс математики, II, 56;

о гравитации, II, 65, 66;

об образовании, II, 72, 133;

Литтре о классификации, II, 74–6;

абстрактная и конкретная наука, II, 79;

наука и позитивизм, II, 118–22, 128, 139;

происхождение знания, II, 122–5;

положения, II, 125–32;

и социальная статика, II, 134–7;

Милль о философии, II, 143;

Фуйе о, II, 143–4;

прогресс от простого к сложному, II, 147;

позитивизм отвергнут г-ном Спенсером, II, 221.

предшествует абстрактному, I, 323;

Concrete:

определение, II, 78.

Поведение (см. Мораль.)

Конгломерат, происхождение, I, 444.

Конические сечения, отношение круга к гиперболе, I, 5.

Сознание, фраза, состояние, II, 326–7.

Conscience:

corporate and individual, III,
 61–2;

Kant on human, III,
 192;

Lubbock, III,
 192–3;

and duty, III,
 210–1.

и социальное состояние, I, 356;

Conservatism:

женщин, I, 363;

социологическое разделение труда, I, 106;

Emerson on, III,
 35;

effects, III,
 43–4.

Contract:

principle of, III,
 90,
 108;

and expediency, III,
 95–6;

railway proprietary, III,
 108–12;

enforcement in Spain, III,
 218;

effect of breaches, III,
 220;

State to enforce, III,
 334,
 336.

Contractors:

в литературе и искусстве, II, 373–4;

railway, III,
 72–4,
 83,
 88,
 108.

Contrast:

в музыке, II, 444, 446.

Заключенные (см. Тюремная этика.)

Коперник, Н., солнечная теория, I, 193.

Coöperation:

needful to social life, III,
 450;

voluntary, III,
 450–1;

compulsory, III,
 451–4;

and socialism, III,
 454–6.

Копула, расположение предложений, II, 342–4.

Корреляция, органическая, I, 96–101.

Corn laws:

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 294;

and clergy, III,
 361.

Corporations, rep­re­sen­ta­tive government, III,
 289.

промышленность и местность, I, 104;

Costume:

and political opinion, III,
 1–5,
 30;

reform and custom, III,
 30–6,
 36–7;

development, III,
 447.

Cotton:

производство, II, 68.

Контрапункт, происхождение музыки, II, 448.

Графства, социальное развитие, I, 288.

Мужество, эмоциональное выражение, I, 343–50.

Крабы, пещер Кентукки, I, 400–1, 402.

Творение (см. Специальное творение.)

губительно для науки, I, 463;

Credit, State tamperings with money, III,
 326–35,
 335–47.

Creed:

польза и красота, II, 371.

Преступники (см. Тюремная этика.)

Критическая точка, газов, I, 164–7.

Критики, вера в, II, 322.

Крошек, имя, I, 313.

Crofton, Captain, prison discipline, III,
 186.

Cromwell, O., and rep­re­sen­ta­tive government, III,
 315–6.

Кросс, А. Ф., о венгерской музыке, II, 449.

Ракообразные, интеграция, I, 68–71.

Croydon, board of health, III,
 241.

Локоть, длина, II, 43, 44.

Любопытство, сравнительная психология, I, 364–5.

Кювье, барон де, органическая корреляция, I, 96–101.

Curtsy, obeisance, III,
 18–9.

Custom:

and political opinion, III,
 1–5,
 30;

Eastern, III,
 25;

and reform, III,
 30–6,
 36–7;

effect on railways, III,
 110–2.

Д’Аламбер, Ж. ле Р., сложение сил, II, 24.

происхождение и дифференциация, I, 30–2;

Damaras, ethics of the, III,
 193.

Dancing:

грация в, II, 381, 382;

и удовольствие, II, 402;

эволюция, II, 441.

естественный отбор одной вариации, I, 407, 421;

Darwin, Charles:

естественный отбор и наследственность, I, 408–12, 421;

о Э. Дарвине, I, 417;

наследование функционально произведенных изменений, I, 417–21, 422;

происхождение музыки, II, 426–37;

о фразе естественный отбор, I, 429;

эффект измененных условий, I, 433.

Дарвин, д-р Э., органическая эволюция, I, 390–1, 397.

Рассвет, как имя, I, 318, 319, 324.

Davy, Sir H., chemical elements, III,
 195.

и физиология, I, 77–81, 107;

Death:

primitive ideas, III,
 6;

punishment and associations, III,
 158,
 187;

duty and inclination, III,
 212,
 213,
 215;

rate in barracks, III,
 257;

improvement in rate, III,
 447.

Deduction:

качественная и количественная наука, II, 7.

Олень, рост рогов, I, 393.

Де ла Беш, сэр Г., палеонтологические данные, I, 205.

Defoe, D., Complete English Tradesman, III,
 141.

Deities, primitive ideas, III,
 6–11,
 12.

Желание, связанное с талантом, I, 54.

Democracy, change inaugurated, III,
 49.

гипотеза, I, 1–7;

Despotism:

and social state, I, 268, III,
 313;

and anarchy, III,
 159;

and rep­re­sen­ta­tive government, III,
 309–10.

Development:

отношение к функции, I, 63–4;

(см. также Эволюция.)

Девонская система, возраст, I, 203–5, 210.

Дьюар, проф., сложность элементов, I, 162.

Дифференциация, социологическая, I, 102–7.

умножение эффектов, I, 47;

Directors:

and railway companies, III,
 52–63,
 69;

and shareholder’s interests, III,
 82–8,
 108;

morals of banking, III,
 131–7.

Disease:

непохожие эффекты, I, 100;

убеждения о, II, 153;

Распределение, индивидуальное и социальное, I, 291–8.

criminality, III,
 167;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301,
 304;

body and nerve functions, III,
 419–22,
 443.

умножение эффектов, I, 53–8;

Dividends, railway, III,
 57,
 98.

Division of labour:

иллюстрации и рост, I, 266;

sociological, I, 105–6, 292–3, III,
 323;

социальная и индивидуальная нервная система, I, 299–307;

прогресс науки, II, 24–7.

размер челюстей, I, 398–400, 401, 422;

Dixon, T. H., on Norfolk Island convicts, III,
 176.

Dogs:

упражнение и неупражнение, I, 469–71;

сравнение Ходжсона, II, 231–3;

грациозность, II, 381, 385;

мышечное возбуждение, II, 400, 403;

происхождение музыки, II, 428.

Даунс, д-р, о свете и протоплазме, I, 465–6.

Don, the title, III,
 14.

причина смеха, II, 461;

Drama:

Рисование, сравнительная психология, I, 366.

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301.

Draper, honesty and bankruptcy, III,
 129–31.

Сны, вера в духов, I, 310–3.

Утка, вес костей, I, 417–8.

Dress:

and political opinion, III,
 1–5,
 30;

custom and reform, III,
 30–6,
 36–7;

and extravagance, III,
 36–7;

and enjoyment, III,
 40–6.

Drunkenness, and temperance, III,
 446.

Даймонд, Дж., Принципы морали, I, 346.

Duty:

Kant and pursuit of happiness, III,
 207–9;

and inclination, III,
 209–13.

Dyeing, morals of trade, III,
 125.

Динамика, классификация Конта, II, 19.

Ухо, эмбриологическое развитие, I, 454.

увеличение гетерогенности, I, 11–4, 35;

Earth:

вращательное движение, I, 135, 136;

количество спутников, I, 139;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52;

размер, I, 145;

палеонтология и движение, I, 221–4;

законы движения, II, 272, 283–8;

(см. также Геология.)

Легкость и грация, II, 382.

Ост-Индия, последствия подъема, I, 49–52.

Эхо, вера в духов, I, 310–3.

Затмение, предсказание, II, 48.

развитие, I, 284;

Ectoderm:

социальная и индивидуальная аналогия, I, 298–9;

сравнительная психология, I, 370;

dif­fer­en­tia­tion, III,
 405.

Education:

развитие науки, II, 72;

взгляды Конта, II, 133;

пропорциональность причине, II, 300–1, 302–5, 305–7, 310–11, 318–20;

and conservatism, III,
 43;

old and new, III,
 277;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301;

parliamentary reform, III,
 375–9;

and government, III,
 435–6;

development, III,
 446,
 459–60;

American, III,
 475–6.

Effect:

Яйцо, эволюция ума, I, 377.

relation to cause, III,
 487–92.

язык и живопись, I, 25–6;

Egyptians:

скульптура, I, 26–7, 29, 30;

музыка, I, 32.

умножение эффектов, I, 59;

Electricity:

генезис гальванического, II, 61;

Уэвелл о прогрессе теории, II, 62;

абстрактно-конкретная наука, II, 88;

способ молекулярного движения, II, 126;

что это? 168–72, 186–7;

также термо-, II, 172–6;

статическое и молекулярное движение, II, 180–3, 186–7;

индукция, II, 183;

вольтово и молекулярное движение, II, 183–4, 186–7.

Элементы, сложность, I, 155–9, 162, 371–4.

Элл, мера, II, 44.

Эллипс, отношение к кругу, I, 5.

отношение к взрослому, I, 6;

Embryo:

ранние изменения в, I, 445;

развитие, I, 451–8.

увеличение гетерогенности, I, 17–9;

Embryology:

умножение эффектов, I, 48;

органическая корреляция, I, 97;

важность, II, 8–9;

формула фон Бэра, II, 137–8.

Лекции о времени, II, 354;

Emerson, R. W.:

польза и орнамент, II, 370;

определение Бэйна, I, 258–60;

on conservatism, III,
 35.

Emotion:

определено, I, 262;

красоты, I, 335–6;

отношение к идее, I, 336;

выражение у детей, I, 339–50;

и интеллект, I, 353, II, 465;

сексуальное чувство, I, 363–4;

социальность, свобода, одобрение и стяжательство, I, 366–7;

поэзия и эффект на язык, II, 357–61;

демонстрация, II, 401–3;

нервная и мышечная система, II, 453–8;

физиология смеха, II, 458–64;

отходы, восстановление и язык, II, 361–7;

рассуждение, II, 201–5;

and health, III,
 481.

Empiricism:

проверка истины, II, 214–7.

развитие, I, 284;

Endoderm:

Эндимион, миф, I, 326, 327.

dif­fer­en­tia­tion, III,
 405.

Энергия, сохранение и постоянство силы, II, 295.

Энгель, Карл, о древней музыке, II, 414.

Двигатели, несходство сходных, I, 99.

Engineers:

and railways, III,
 68–72,
 83,
 88,
 108;

society, III,
 362–3,
 365;

English and French, III,
 427–8.

правление в, I, 302–5;

England:

слова, II, 336–8;

enterprise in, III,
 278–80;

rep­re­sen­ta­tive government in, III,
 305–9,
 318–9;

militancy and industrialism, III,
 416;

political liberty, III,
 445.

English language:

латинские и греческие слова, II, 367–9.

Энтомология, превращения насекомых, II, 163.

Эпибласт, развитие, I, 452–3.

вера в духов, I, 311–2;

Epilepsy:

у морских свинок, I, 415–6.

отношения сходства, I, 35–7, 40;

Equality:

количественное предвидение, II, 41–9;

и бартер, II, 46;

и механика, II, 50;

и право, II, 52;

и астрономия, II, 53;

гидростатика, II, 57;

оптика, II, 57;

акустика, II, 57;

динамика, II, 58.

Справедливость (см. Правосудие).

упражнение и неупражнение, I, 463–5;

Esquire, the title, III,
 13,
 28,
 32.

Ethics:

низших рас, II, 192–5;

критика в Quarterly Review, II, 259–65;

(см. также Кант, Моральность, Мораль, Тюремная этика).

absolute politics, III,
 217–28;

критерий необходимости, II, 198;

Euclid:

аксиомы, II, 282–3.

Доказательства, оценка, II, 161–7.

и специальное сотворение, I, 1–7;

Evolution:

солнечной системы, I, 128–31;

закон элементов, I, 156;

Хью Миллер о, I, 219;

геологическая летопись, I, 226–32, 232–40;

эмоциональная, I, 250–7;

разума, I, 263, 376–8;

поклонения животным, I, 329;

сравнительная психология человека, I, 352;

умственная и телесная масса, 353–4;

скорость умственной, I, 355;

умственная изменчивость, I, 356–7;

импульсивность, I, 357–9;

Мартино о, I, 371–88;

сложность элементов, I, 371–4;

жизни из неживого, I, 374–5;

растения и животные неразличимы, I, 375–6;

слово, I, 380;

и созидающий разум, I, 381–6;

материализм, I, 386–8;

и катастрофизм в геологии, I, 389–90;

д-р Дарвин и Ламарк, I, 390–1, 397;

и репродуктивная система, I, 409, 412, 422–5;

резюме об упражнении и неупражнении, I, 421–5;

влияние условий, I, 427–35;

жизни, I, 458–60, 460–2;

Гексли о, I, 462–3;

земная, II, 94–9;

формула фон Бэра, II, 137–8;

очерк синтетической философии, II, 140–2;

прогресс в сложности науки, II, 150–7;

обозреватель Quarterly Review о, II, 261–5;

проф. Тэйт о, II, 274–5;

отношение мыслей к вещам, II, 320;

проф. Грин о, II, 323;

ограничение черт, II, 438;

музыкальных гамм, II, 440–1;

танца, II, 441;

музыки, II, 448–9;

происхождение, I, 54, II, 46;

Kant and, III,
 197–9,
 206–7;

and Kantian assumptions, III,
 203–6,
 206–7;

officialism, III,
 255;

individual and social, III,
 263–5;

railways, III,
 266;

language, III,
 402–3;

universal, III,
 458;

industrialism, III,
 459;

education, III,
 459–60;

prospective, III,
 491–2.

Exchange:

Возбуждение, поэзия и влияние на язык, II, 357–61.

State tamperings with money, III,
 326–35,
 335–47.

Exchequer bills, and Bank of England, III,
 331.

Исключенного третьего, закон, II, 191–2.

происхождение знания, II, 122–5;

Expediency:

doctrine of, III,
 95–6;

relative and absolute ethics, III,
 152–7,
 188,
 333;

and penal code, III,
 159–63,
 188.

Experience hypothesis:

рассуждения эмпиризма, II, 201–5;

сознание объекта, II, 211–4;

и априорные истины, II, 287–8.

положение в развитии, I, 71–2, 454;

Extravagance:

and fashion, III,
 36–7;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 290–1;

good for trade, III,
 293.

Eyes:

ярче от хороших новостей, II, 402.

Факторы органической эволюции, I, 389–478.

Способности, истощаемые упражнением, II, 361–7.

Обморок, вера в духов, I, 311–2.

солнечное строение, I, 182;

Farming, by owner and bailiff, III,
 246.

Fashion:

origin, III,
 28;

extravagance of, III,
 36–7;

social intercourse and pleasure, III,
 36–46;

need of change, III,
 46–51;

prospect, III,
 51.

Father, the title, III,
 12,
 13,
 21.

Faye, M.:

солнечные пятна, I, 183–4, 188–9.

Перья, структура и функция, I, 392.

Черты лица и личная красота, II, 387–99.

определение, I, 262–4;

Feelings:

эволюция, I, 263–4;

признаки, II, 400–3;

громкость голоса, II, 404–5;

также тембр, II, 405, 411;

и высота тона, II, 406, 411;

и интервалы, II, 406–9, 411;

изменчивость высоты тона, II, 409, 411;

акцент и время в музыке, II, 412–3;

отношение музыки к симпатии, II, 424–6;

нервная и мышечная система, II, 453–8.

Фигуры речи, II, 350–5.

Feet, obeisance of uncovering, III,
 17.

Fetichism, political, III,
 393–400.

наследственность и число, I, 413–4, 475;

Fiji:

ethics in, III,
 193;

life in, III,
 217–8,
 221.

Fingers:

и память, II, 465.

Мартино о, II, 250–8;

Fire, indirect effects, III,
 242.

First Principles:

данные философии, II, 286.

эволюция и гетерогенность, I, 15–7;

Fish:

температура, I, 75, 76;

самодвижение, I, 76;

палеонтологические остатки, I, 227, 235, 240;

Кремневые орудия, открытие, I, 413.

eating of, III,
 47;

anomalies, III,
 401.

Флоккулы, появление туманностей, I, 118–25.

абсорбция и дедуктивная биология, I, 77–81;

Food:

для умерших, I, 311–2;

Фут, мера, II, 44.

nutrition, III,
 408;

and government, III,
 423–4.

познание ее постоянства, II, 269, 275;

Force:

Тэйт о центральных силах, II, 290–3;

постоянство и сохранение энергии, II, 295;

отношение к движению, II, 310–4.

Формы мышления, сознание объекта, II, 211–4.

Forgery, III,
 134.

Ископаемые (см. Палеонтология).

Фуйе, Альфред, о философии Конта, II, 143–4.

Домашняя птица, упражнение и неупражнение, I, 418.

английские и французские овцы, II, 396, 398;

France:

Избирательное право (см. Парламентская реформа).

agriculture and officialism, III,
 267–8;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 318–9,
 320;

paper currency, III,
 345;

liberty in, III,
 381;

banks in, III,
 426;

engineering, III,
 427–8.

влияние на промышленность, I, 22–3;

Freedom:

manners and customs, III,
 30–6,
 36–7,
 46–51;

to bondage, III,
 445–70;

loss of American, III,
 473–4,
 477,
 478–9.

Free trade:

Лягушка, рефлекторное действие, II, 308.

and officialism, III,
 268–70;

and banking, III,
 356.

Friendly societies, and individualism, III,
 433–4.

Фуга, происхождение, I, 33.

отношение к росту, I, 63–4;

Function:

и к интеграции частей, I, 73;

и к структуре, I, 249.

Галактический круг, распределение туманностей, I, 112.

Гальтон, Ф., «Английские люди науки», I, 360.

Ганглии (см. Нервная система).

теплота и сжижение, I, 164–7;

Gas:

Гаструла, стадия эмбрионов, I, 452, 457.

English enterprise, III,
 278.

использование слова Контом, II, 20;

General:

определение, II, 79.

универсальная тенденция, I, 192;

Generalization:

отсутствует у детей, I, 354;

сравнительная психология, I, 365–6.

Великодушие, сравнительная психология, I, 368.

литературный стиль, II, 365–7;

Genius:

специальное сотворение и эволюция, I, 6–7;

non-recognition, III,
 299–300.

Geology:

увеличение гетерогенности, I, 11–4, 14–7, 35;

жизнь и умножение эффектов, I, 39–46, 49–53;

нелогичная, I, 192–240;

эволюция, I, 192–8;

вернерианская, I, 194–7;

хаттонианская, I, 195–7;

возраст систем, I, 198–205;

и палеонтологические доказательства, I, 205–12;

прошлые и настоящие изменения, I, 212–8;

доктрины Хью Миллера, I, 218–20;

разрывы в летописи, I, 220–6, 226–32, 232–40;

первоначальная цель Геологического общества, I, 241;

катастрофизм и эволюция, I, 389–90;

генезис, II, 60;

конкретная наука, II, 89–92;

земная эволюция, II, 95–9;

имеет дело с агрегатами, II, 100;

английская карта, II, 257;

(см. также Земля).

классификация Конта, II, 16–21;

Geometry:

происхождение, II, 40, 151;

генезис, II, 48–50, 59;

генезис тригонометрии, II, 55–6;

взаимозависимость науки и искусства, II, 69;

и абстрактная наука, II, 79–80;

классификация наук, II, 84;

название, II, 113, 115;

эволюция, II, 155;

критерий необходимости, II, 198–200.

Жерар, Э., венгерская музыка, II, 450–1.

Жестикуляция и язык, II, 335.

слово вводит в заблуждение, I, 311;

Ghost:

Жираф, корреляция частей, I, 402–5.

outline of theory, III,
 8.

Глюк, К. В. фон, Гендель о, II, 448.

Гномон, использование, II, 53–4.

вера в личного, II, 223;

God:

(см. также Деньги).

primitive ideas, III,
 6–11,
 12,
 23.

Gold:

digging for, and evolution, III,
 264;

efflux of, III,
 341–3;

Готический, родственный растительному стилю, II, 376, 377, 378.

Good, meaning of word, III,
 202.

Гулд, Дж., о цвете птиц, I, 433.

Подагра и наследственность, II, 395.

дифференциация, I, 21;

Government:

идеальное общество, II, 131–2;

(см. также Чрезмерное законодательство).

evolution and divergence of, III,
 22,
 24–30,
 50;

criminal code, III,
 157;

what is rep­re­sen­ta­tive government good for? III,
 283–325;

belief in English, III,
 284;

flaws, &c., III,
 284–91;

selection of rep­re­sen­ta­tives, III,
 291–300;

individualism and the state, III,
 416–37,
 442–4;

and food supply, III,
 423–4;

banks, III,
 425–6;

engineering, III,
 427–8;

water supply, III,
 429;

art and literature, III,
 430–1;

and churches, III,
 434;

charity, III,
 434;

education, III,
 435–6;

railways, III,
 437;

post-office, III,
 440–2;

Грациозность, II, 381–6.

Grand, слово great, II, 368.

метаморфизм, I, 229;

Granite:

в Филах, I, 437.

Ньютон и закон, II, 26–7;

Gravitation:

открытие законов, II, 148.

Great и слово grand, II, 367–9.

скульптура, I, 27, 30;

Great Western Railway:

versus Rushout, III,
 94;

and South Western, III,
 97–8;

and North Western, III,
 107.

Greece:

танец, I, 31;

поэзия, I, 31;

музыка, I, 33;

архитектура, II, 376, 377, 378;

личная красота, II, 391–3;

ранние поэмы, II, 414–8.

латинские и английские слова, II, 367–9;

Greek language:

Грин, проф. Т. Х., критика, II, 322–32.

sociology and knowledge of, III,
 377.

Борзые, упражнение и неупражнение у, I, 469–71.

Greenwich Hospital, funds, III,
 398.

Горе, голос, II, 405.

Гроц, А., о науке и религии, II, 225.

Grocers, morals of trade, III,
 121–3.

отношение к деятельности, I, 63–4;

Growth:

различные формы, I, 65–7;

социальная, I, 265–9, 306.

Морские свинки, эпилепсия у, I, 415–6.

социальная агрегация, I, 282;

Guizot, M.:

и специализация, I, 287;

Герни, Э., о происхождении музыки, II, 437–43.

political machinery, III,
 276,
 399.

Gulliver, L., an imaginary, on English institutions, III,
 305–9.

Привычка (см. Наследственность).

Hallo! интонация, II, 407.

Hair:

and political opinion, III,
 1–5;

obeisance of offering, III,
 21;

colour of American, III,
 482.

о пространстве, II, 191–2;

Hamburg, currency, III,
 339.

Hamilton, Sir W.:

слово вера, II, 222–3;

Гроц о, II, 225;

необходимость причинности, II, 320;

(см. также Милль).

Хэмпстед-Хит, II, 370.

мера, II, 44;

Hand:

ребристость кожи, I, 448;

потирание рук, II, 402.

Гендель, Г. Ф., о Глюке, II, 448.

Гармония, происхождение музыки, II, 448.

Happiness, Kant and pursuit of, III,
 207–9; (see also Kant.)

Арфа, струны в древней, II, 415.

Гастингс, железнодорожное сообщение, II, 97.

Harris, Mr., on Norfolk Island convicts, III,
 176.

Хейворд, Р. Б., критика, II, 307–14.

Hat, obeisance of removal, III,
 20,
 27,
 47.

интеграция, I, 67;

Head:

obeisance of uncovering, III,
 20;

putting dust on, III,
 21.

Health:

and criminality, III,
 167;

failure of boards of, III,
 241,
 248,
 290;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301,
 304;

body and nerve functions, III,
 419–22,
 443;

and feeling, III,
 481;

in America, III,
 482,
 483–4.

Heart.:

болезнь, I, 410–11;

влияние эмоций, II, 454, 455, 464;

умножение эффектов, I, 37, 38, 39, 47, 59;

and nervous system, III,
 420–1.

Heat:

земные эффекты уменьшения, I, 40–6;

причина гетерогенности, I, 82;

туманное изменение, I, 118;

сжижение газов, I, 164–7;

земное движение и палеонтологические доказательства, I, 221–4;

метаморфизм горных пород, I, 229–30, 232;

действие на тела, I, 436;

генезис науки, II, 62, 63;

абстрактно-конкретная наука, II, 88;

что такое термоэлектричество? II, 172–6;

влияние на сложные молекулы, II, 178–80, 186;

нечувствительное движение, II, 266–8, 276.

«философствовать о Природе», II, 10, 11;

Hegel, G. W. F.:

классификация наук, II, 12–5.

общий закон, I, 64, 103, 104;

Heraldry, and manners and fashion, III,
 26,
 27–8.

Heredity:

органическое развитие, I, 90–2;

моральные чувства, I, 338;

влияние пола, I, 362;

размер челюсти, I, 397–400, 422;

музыкальная способность, I, 406–7;

естественный отбор, I, 408–12;

функциональные модификации, I, 415–7;

вера Дарвина в их наследование, I, 417–21, 422;

резюме об упражнении и неупражнении, I, 421–5;

также их отношение к этике, психологии и социологии, I, 463–5;

критика герцога Аргайла, I, 467–78;

личная красота, II, 387–99;

Магеллановы облака, I, 116–7;

officialism, III,
 255.

Hero-worship, III,
 317.

Herr, the title, III,
 14.

Herschel, Sir J.:

форма туманностей, I, 122, 124;

изменение земной температуры, I, 222, 223;

сложность элементов, I, 372;

причина и следствие, II, 306, 319.

о туманной материи, I, 110;

Herschel, Sir W.:

звездная величина и расстояние, I, 115;

звездный генезис, I, 129;

солнечная поверхность, I, 185, 187.

увеличение, проявляемое астрономией, I, 10–11, 35;

Heterogeneity:

геологией, I, 11–14, 35;

метеорологией, I, 13–4, 35;

биологией, I, 14–7, 35;

человеком, I, 17–9, 35;

обществом, I, 19–23, 35;

церемонией, I, 20–1;

религией, I, 20–3;

языком, I, 23–6;

письменностью, I, 24–6;

искусствами, I, 24–30;

поэзией, музыкой и драмой, I, 30–2;

литературой и наукой, I, 34–5;

развитие, I, 67;

(см. также Умножение эффектов).

История, мера времени, II, 45–9.

Гоббс, Т., содружество, I, 270–2.

критика, II, 225–34;

Hodgson, S. H.:

ответ проф. Грину, II, 321–2, 329.

неустойчивость, I, 81–4, 459–60;

Homogeneous:

упорядоченная гетерогенность, I, 84–93.

Птицы-носороги, наросты на голове, I, 392.

Honesty:

in trade and bankruptcy, III,
 129–31,
 138;

of lower races, III,
 194;

state tamperings with money, III,
 326–35,
 335–47;

and social grade, III,
 359;

and officialism, III,
 397.

Рога, эволюция, I, 395.

Лошадь, фраза «черная», II, 340.

Гугеноты, Смайлс о, I, 360.

Hoskins, G. A., on Valencia prison, III,
 177–8.

Гумбольдт, А. фон, распределение туманностей, I, 113, 114, 115.

субъект и объект, II, 329;

Hume, D.:

Венгрия, музыка в, II, 449.

law codification, III,
 258.

Хаттон, Джеймс, геологическая теория, I, 195, 197.

Хаттон, Ричард Г., «сомнительное происхождение морали», I, 331–50.

эволюция и биологическая гетерогенность, I, 17;

Huxley, T. H.:

органическая корреляция, I, 96–101;

вера в двойную личность, I, 310;

о «Происхождении видов», I, 389–90;

об эволюции, I, 462–3;

кредо, фатальное для науки, I, 463;

Гибриды, происхождение поклонения, I, 320–2, 329.

specialized ad­min­i­stra­tion, III,
 404–5;

endoderm and ectoderm, III,
 405;

function of parliament, III,
 417;

and altruism, III,
 433;

administrative nihilism, III,
 438,
 442–4.

Водород, сжижение, I, 160.

Hydra, the, naval malad­min­i­stra­tion, III,
 234.

Гидростатика, генезис, II, 57, 59.

аналогия с социальным организмом, I, 280–3;

Hydrozoa:

развитие, I, 284;

циркуляция, I, 291;

Гипербола, отношение к кругу, I, 5.

nervous system, III,
 422.

«Гиперион», стих из, II, 344.

Гипобласт, развитие эмбриона, I, 452–3, 455.

Гипотеза, влияние на наблюдение, II, 162–7.

Лед, температура как иллюстрация положений, II, 205–8.

рассуждения, II, 201;

Idealism:

критика Сиджвика, II, 242–50.

отношение к эмоциям, I, 336–8;

Ideas:

сравнительная психология, I, 365–6;

действительный и псевдо-, I, 383.

Подражательность, сравнительная психология, I, 364.

Idols, worship of, III,
 393.

Нетерпение, признаки, II, 402.

Импульсивность, сравнительная психология, I, 357–9.

Немыслимость, Милль о, II, 193–200.

Inclination, and duty, III,
 210–1.

Несообразности, Бэйн о, II, 463.

Любопытство, сравнительная психология, I, 364–5.

Indeed! интонация, II, 408.

качественная и количественная наука, II, 7;

India:

prisons of, III,
 189–91;

ethics in, III,
 193–5;

failure of government, III,
 249.

Individual, and the State, III,
 416–37,
 442–4.

Induction:

электрическая, II, 183.

умножение эффектов, I, 53–8;

Industrialism:

and social organism, III,
 412–6;

development of, III,
 459;

and unionism, III,
 465;

in America, III,
 487–92.

Industry:

эффекты железных дорог, I, 57;

границы, игнорируемые, I, 289.

отношение к яйцеклетке, I, 6;

Infant:

сходство с нецивилизованными, I, 18.

Инфузории, клеточная мембрана, I, 441.

и наследственность, I, 416, II, 396;

Insanity:

температура, I, 75;

Pentonville Prison, III,
 162;

and life, III,
 164;

and bodily functions, III,
 419–20.

Insects:

самодвижение, I, 76;

мимикрия, I, 396;

цвета, I, 433;

Инталия, увеличение гетерогенности, I, 26.

metamorphosis, III,
 410.

продольная и поперечная, I, 67–73;

Integration:

отношение к функции, I, 73;

социологическая, I, 102–7.

Интеллект, влияние эмоций, II, 465.

отношение к сексуальному чувству, I, 363–4;

Intelligence:

Интонация, происхождение в церквях, II, 416.

and authority, III,
 311.

Инвагинация, Бальфур о, I, 452.

Инволюция и эволюция, I, 380.

Ирландский лось, корреляция частей, I, 402.

Ireland:

prison discipline, III,
 174;

and bad legislation, III,
 275;

currency in, III,
 337,
 344–5;

bank of, III,
 348.

аналогия с резкой, I, 97–8;

Iron:

промышленность и местность, I, 104;

сложность, I, 373.

сложность элементов, I, 155;

Isomerism:

эволюция жизни, I, 374–5.

Италия, язык, II, 423.

Джем, ассоциация идей, I, 337.

личная красота, II, 389–90, 391;

Jaw:

размер, I, 397–400, 473;

размер зубов, I, 401;

отвисание от возбуждения, II, 464.

вращательное движение, I, 135, 136;

Joint-stock companies:

history, III,
 52,
 108;

failure of Act, III,
 241;

importance of, III,
 257;

malad­min­i­stra­tion, III,
 286;

banking, III,
 347–54;

regulative system, III,
 463.

Jupiter:

движение спутников, I, 137, 141–2;

количество спутников, I, 139–40;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52;

размер, I, 145;

светимость, I, 150;

орбита, I, 169.

ре-репрезентативное чувство, I, 263;

Juries, bribery of, III,
 396.

Justice:

развитие симпатии, I, 347–50;

сравнительная психология, I, 368;

и справедливость, II, 52;

Кеймс, лорд, расположение предложений, II, 343.

and prison ethics, III,
 165,
 167,
 180,
 181;

political ethics, III,
 225,
 228;

faulty ad­min­i­stra­tion, III,
 232,
 235;

over-legislation, III,
 272;

and rep­re­sen­ta­tive government, III,
 317–23,
 324,
 380;

duty of state, III,
 334;

and officialism, III,
 395–400;

needful to society, III,
 469.

формы мышления, II, 77;

Kant, I.:

форма и материя, II, 230–1, 232;

space and time, II, 226–7, 229–32, III,
 197–9;

и эмпиризм, II, 234–5;

Макс Мюллер о Спенсере и, II, 235–8;

несогласие Спенсера с, II, 238;

Кент, У. С., об инфузориях, I, 440.

ethics, III,
 192–216;

on lower races, III,
 192–5;

examples of unaided perception, III,
 195–7;

reasoning of, III,
 199–203;

space, III,
 203,
 207;

on good will, III,
 201–3,
 207;

and evolution, III,
 203–6,
 207;

Carus on ethics, III,
 206–7;

pursuit of happiness, III,
 207–9;

duty and inclination, III,
 209–13;

ethical principles, III,
 213–6.

законы, I, 36;

Kepler, J:

вера в планетарных духов, I, 108;

солнечная теория, I, 193.

Козленок, смех, вызванный, II, 461–2.

Кирхгоф, солнечные пятна, I, 187.

обыденное и научное, II, 1–8, 29;

Kissing, obeisance of, III,
 18.

Kneeling, obeisance of, III,
 19.

Knight, the title, III,
 15,
 28.

Knowledge:

зависит от опыта, II, 122;

относительность, II, 122, 220–1;

и слово вера, II, 188–91;

обозреватель Quarterly Review о, II, 260;

разделение, I, 19–23, 283–91;

and reasoning, III,
 199,
 201;

and political ethics, III,
 225.

Labour:

«Дева озера», цитируется, II, 351.

right to, III,
 466.

Lady, the title, III,
 14.

Ламарк, Ж. Б. П. А. де М., органическая эволюция, I, 390–1, 397.

Laing, Mr., on railway construction, III,
 105–6.

хлопчатобумажная промышленность, I, 266;

Lancashire:

Пейзаж, оценка, I, 335–6.

effect of railway competition, III,
 97,
 106.

Landowners, railway policy, III,
 63–7.

увеличение гетерогенности, I, 23–6, II, 366–7;

Language:

вера в духов, I, 311–2;

бедность австралийского, I, 315;

первенство конкретных существительных, I, 323;

сравнительная психология, I, 365–6;

классификация, II, 31–3, 34, 40;

саксонские слова, II, 336–8;

при возбуждении и поэзия, II, 357–61;

эмоциональная трата и восстановление, II, 361–7;

латинские, греческие и староанглийские, II, 367–9;

двойственность и развитие, II, 421–3;

Ланкестер, проф. Э. Рэй, о наследственности, I, 476.

sociology and knowledge, III,
 302;

of subordination, III,
 312;

evolution, III,
 402–3.

генезис и структура солнечной системы, I, 128–9, 130, 131;

Laplace, P. S. Marquis de:

планетарные осевые движения, I, 132–6;

лунное осевое движение, I, 141;

движение спутников, I, 142;

планетоиды, I, 168, 174, 178.

Лэтэм, Р. Г., о грамматике, II, 333.

латинские, греческие и английские слова, II, 367–9.

Ложе, М., о «Первых принципах», II, 118.

Смех, физиология, II, 452–66.

умножение эффектов, I, 37;

Law:

генезис науки, II, 51;

вера в естественные, II, 123;

условия, влияющие на открытие, II, 145–8, 148–50;

эволюция наук, II, 150–7;

перспективные, II, 157–9;

универсальность, II, 159–60;

(см. также Чрезмерное законодательство).

religion and manners, III,
 4,
 23;

and morality, III,
 10–11,
 23,
 50;

for primitive man, III,
 24;

officialism and reform, III,
 252,
 258–9;

and over-legislation, III,
 272;

legal verbiage, III,
 273;

cost, III,
 308;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 317–23;

knowledge of, and parliamentary reform, III,
 375–9;

Листья, клетки в, I, 446.

Lawyers:

and railways, III,
 67–72,
 83,
 88,
 108;

in parliament, III,
 298,
 303,
 304.

Leather, morals of trade, III,
 123.

Законодательство и социальный рост, I, 265–9; (см. также Чрезмерное законодательство).

Ответственность (см. Банки и Акционерные общества).

Length, morals of trade, III,
 118–9.

Lepchas, ethics, III,
 193,
 194.

французская идея, II, 343;

Liberalism, behaviour of party, III,
 464.

Liberty:

Либих, Ю. фон, аналогия с кровяными тельцами, I, 293–4.

traits of reform, III,
 30–6;

social use, III,
 46–51;

degree of, for people, III,
 381;

in America, III,
 473–4,
 477,
 478–9.

Libraries, free, III,
 370.

Licensing law, failure, III,
 244.

эволюция из неживого, I, 374–5;

Life:

растения и животные неразличимы, I, 375–6;

эволюция разума, I, 376–8;

выживание и степень, I, 405–8, 421;

эволюция и действие среды, I, 458–60, 460–2;

«Жизненная драма», цитируется, II, 351, 353.

primitive ideas of, III,
 6–11;

maintenance and prison ethics, III,
 163–71;

failure of assurance act, III,
 241–2;

sociology and knowledge of, III,
 304;

and pleasure, III,
 315;

and sociology, III,
 325;

increase in longevity, III,
 447;

Mill and Spencer on, III,
 485.

умножение эффектов, I, 37, 38, 39, 59;

Light:

действие на тела, I, 436;

и на протоплазму, I, 465–6;

генезис науки, II, 61;

поляризация, II, 63;

влияние на молекулы, II, 178;

(см. также Оптика).

perception of white, III,
 196;

классификации, II, 29–31, 34;

Likeness:

языка, II, 31–3, 34;

рассуждения, II, 33–4;

искусства, II, 34;

отношение к равенству, II, 35–7.

увеличение гетерогенности, I, 34–5;

Lindsay, W. S., Admiralty certificate, III,
 239.

Literature:

умножение эффектов, I, 57;

польза и красота, II, 371;

контраст в, II, 373–4;

Литтре, Э., о классификации Конта, II, 74–6, 81–3.

popularity of authors, III,
 299–300;

and sociology, III,
 376–7;

English and continental, III,
 430–1.

развитие, I, 106;

Liver:

упражнение и неупражнение, I, 419.

Печеночники, клетки в, I, 446.

Liverpool, and Manchester railway, III,
 63,
 266.

и эмпиризм, II, 234–5;

Locke, J.:

и эволюция, II, 237.

эффекты, I, 56–8;

Locomotive engine:

балансирующий вес, II, 383.

классификация Гегеля, II, 12–5;

Logic:

подразумевает равенство, II, 40;

абстрактная наука, II, 77, 81–5;

земная эволюция, II, 99;

Бэйн об отношении к психологии, II, 105–6;

критика Сиджвика, II, 241;

«Тристрам Шенди» о, II, 333.

Дарвин и происхождение музыки, II, 426–37;

London:

and Birmingham railway, III,
 63;

New River to, III,
 257;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 289;

water supply, III,
 429.

Lord, the title, III,
 12–5,
 21.

Love:

также Герни, II, 437–43.

производные племенных названий, I, 314;

Loyalty, and social state, III,
 312.

Lubbock, Sir John:

«Происхождение цивилизации», I, 331;

развитие, I, 67, 106;

conscience of lower races, III,
 192–3;

banker’s clearing house, III,
 425–6.

Lungs:

упражнение и неупражнение, I, 419;

отношение к голосу, II, 404–5.

возраст горных пород, I, 204;

Lyell, Sir C.:

палеонтологические доказательства, I, 205, 208–12;

геологический перерыв, I, 220–1;

униформизм и геологическая летопись, I, 227, 229.

Лира, увеличение гетерогенности, I, 32, II, 415.

Макинтош, сэр Дж., о конституциях, I, 265, 269.

Machine, and organism, III,
 456–8.

Machinery, disliked by labourers, III,
 362,
 376.

Macaulay, Lord, on Post-office, III,
 441.

Макленнан, Дж. Ф., поклонение растениям и животным, I, 308–9, 320.

Мадам, титул, II, 14, 26.

Maconochie, Captain, “mark” prison system, III,
 175–7.

Магеллановы облака, сэр Дж. Гершель о, I, 116–7.

Магнетизм, абстрактно-конкретная наука, II, 88.

Magnificent и слово grand, II, 367–9.

Величины, отношение мысли, II, 252–3.

Маис, трансформация, I, 434.

эволюция и гетерогенность, I, 15–7;

Majority, right of, III,
 89,
 94.

Mammalia:

увеличение гетерогенности, I, 17–9;

температура, I, 75, 76;

самоподвижность, I, 76;

органическая корреляция, I, 97;

палеонтологические остатки, I, 227, 238, 240;

имитация эволюции, II, 438.

Молочные железы, эволюция, I, 395.

увеличение гетерогенности, I, 17–9, 35;

Man:

умножение эффектов, I, 52–3;

критика, II, 221–5;

traits of primitive, III,
 24.

Manchester, electors in, III,
 385.

Manners:

and fashion, III,
 1–51;

evolution of ceremonies, III,
 11–6,
 23,
 50;

origin, III,
 28;

Swift on, III,
 44.

Mansel, Dean H. L.:

Гротц о, II, 225.

Marchantia, клетки в, I, 446.

Мариана, цитируется, II, 356.

«Мармион», цитируется, II, 343.

вращательное движение, I, 135, 136;

Mars:

число спутников, I, 139–40;

и движение, I, 142;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52.

Marsupialia (сумчатые), интеграция, I, 69–70.

об эволюции, I, 371–88;

Martineau, Rev. J.:

критика, II, 250–8.

Материализм и эволюция, I, 386–8.

Master, the title, III,
 15,
 16.

усвоенные вещи, II, 1;

Mathematics:

Окен о, II, 10–11;

классификация Конта, II, 16–21;

подразумевает равенство, II, 40;

генезис, II, 48–50;

абстрактная наука, II, 77, 84–5;

земная эволюция, II, 99;

имеет дело с отношениями, II, 102, 103;

Бэйн о природе, II, 105–6;

происхождение, II, 151;

эволюция, II, 156;

конечные истины, II, 283;

открытие законов, II, 148;

exact science, III,
 199–200;

and political ethics, III,
 225;

mental development, III,
 255;

and sociology, III,
 303,
 305.

Matter:

непостижимое, II, 247;

критика Мартино, II, 257;

свойства, II, 277, 315–6.

Майер, Дж., как физик, II, 269, 314.

происхождение веса, II, 43–5;

Measurement:

времени, II, 45–6.

классификация Конта, II, 19;

Mechanics:

генезис, II, 50, 56, 59;

абстрактно-конкретная наука, II, 85–8, 101;

земная эволюция, II, 97;

Бэйн о классификации наук, II, 112;

классификация наук, II, 117;

происхождение, II, 151;

эволюция, II, 155, 156;

Медицина, ассоциация идей, I, 337.

real and ideal, III,
 222–3.

Mechanics’ Institutes, rep­re­sen­ta­tive government, III,
 286.

Medusa (медуза), сосудистая система, I, 79.

и критерий истины, II, 215;

Megœra, naval malad­min­i­stra­tion, III,
 234.

Melbourne, the, and Admiralty certificate, III,
 239.

Memory:

и эмоции, II, 465.

Менделеев, Д., сложность элементов, I, 155.

Мендельсон-Бартольди, Ф., характер, II, 417.

вращательное движение, I, 135, 136;

Mercantile Marine Act, failure of, III,
 260,
 276,
 295.

Mercury:

число спутников, I, 139;

плотность, I, 144;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52.

Мезобласт, развитие эмбриона, I, 453, 455.

Металлургия, генезис, II, 51.

Метаморфические породы, возраст, I, 198.

Метафора и сравнение, II, 352–4.

Metamorphosis, universal, III,
 458–60.

Конт о, II, 123;

Metaphysics:

рассуждения, II, 201–5;

отношение к физике, II, 268.

Metaphyta (высшие растения), происхождение, I, 444.

происхождение, I, 444;

Metazoa:

развитие эмбриона, I, 451–8.

увеличение гетерогенности климатов, I, 13–4, 35;

Meteorology:

эффект американского опускания, I, 43;

конкретная наука, II, 92.

состав комет, I, 127;

Meteors:

происхождение, I, 174–7.

Метонимия, эффективность, II, 350.

Млечный Путь, распределение туманностей, I, 112.

Mettray, reformatory, III,
 173.

Militancy:

political ethics, III,
 227–8;

and industrialism, III,
 416;

in America, III,
 484.

письмо о морали к, I, 333;

Mill, J. S.:

классификация науки, II, 114;

о философии Конта, II, 143;

о Гамильтоне и слове «вера», II, 188–91;

ноуменальное существование, II, 191–2;

непостижимое и невероятное, II, 193–200;

критерий необходимости, II, 196;

общее согласие с, II, 217;

жизнь и доктрины, I, 218–20;

on the State and banks, III,
 348,
 357;

on life, III,
 485.

Miller, Hugh:

земная жизнь, I, 220.

дикарей, I, 364;

Mimicry:

эволюция, I, 396.

Минералогия и классификация, II, 64, 92, 108.

Разум (см. Психология).

Миварт, проф. Сент-Джордж, генезис видов, I, 332.

Missionaries, development, III,
 458–9.

Крот, таз у, I, 97.

Молекулы, взаимное действие и электричество, II, 178–84, 184–7.

великий возраст, I, 217;

Molesworth, Sir W., on buildings acts, III,
 240.

Mollusca:

циркуляция, I, 296.

Molluscoida (моллюскообразные), социальная аналогия, I, 281.

Monaclinæ, клеточная мембрана, I, 440.

аналогия с кровяными тельцами, I, 293–4;

Monarchy, and rep­re­sen­ta­tive government, III,
 309–10,
 310–7,
 317–23.

Money:

Обезьяны, происхождение музыки, II, 432.

trading with bad, III,
 141;

state tamperings with, III,
 326–57;

and joint-stock banks, III,
 347–54;

and free trade, III,
 355–7; anomaly

of interest, III,
 401.

Monotremata (однопроходные), интеграция, I, 69–70.

Месяц, мера времени, II, 45–9.

Monsieur, the title, III,
 14,
 15.

Montesinos, Captain, prison discipline, III,
 177–8.

осевое движение, I, 141;

Moon:

теплота и сжатие, I, 149;

как имя, I, 317, 327.

Мокен-Тандон, А., листья растений, I, 433.

критика в «Quarterly Review», II, 259–65;

Morality:

и моральные чувства, I, 331–50;

and law, III,
 10–11,
 23,
 50;

and awe of authority, III,
 311;

average social, III,
 359,
 360.

Morals:

происхождение, I, 331–4, 334–50;

наука о правильном поведении, I, 333;

отношение к целесообразности, I, 333;

Морей, сэр Р., о гусях-барашках, II, 162.

prospect, III,
 30,
 51;

average of, and trade, III,
 137–40.

Мхи, клеточная мембрана, I, 439.

животных и растений, I, 75, 76;

Motion:

открытие законов, II, 148;

подразумевает движущуюся вещь, II, 205–6, 207;

непостижимое, II, 247;

нечувствительные формы, II, 266, 276;

Тэйт о законах, II, 271–5;

Спенсер о законах, II, 297–320;

аксиомы и законы, II, 298–301, 315–20;

отношение к силе, II, 310–4;

и грация, II, 381–6.

Моултон, Дж. Ф., «British Quarterly Review», II, 307.

Mouat, Dr. F. J., on prisons, III,
 189–91.

возраст и высота, I, 13;

Mountains:

формирование, I, 40;

как имя, I, 318.

наследственность, I, 406;

Mozart, J. C. W. T.:

характер, II, 417;

«Addio» его, II, 447.

Слизистая оболочка, влияние окружающей среды, I, 449, 450.

неверное истолкование имен, I, 315, 327;

Müller, F. Max:

об абстрактных существительных, I, 323, 324;

критика, II, 235–8.

Умножение, различные формы, I, 65–7.

общее, I, 35–8;

Multiplication of effects:

астрономия, I, 38–9;

геология, I, 39–46;

биология, I, 46–53;

социология, I, 53–8;

наука, литература и искусство, I, 59.

Силурийская система, I, 199, 231;

Munich, prison, III,
 171–3

Murchison, Sir R.:

палеонтологические свидетельства, I, 206;

азойские породы, I, 228.

износ и восстановление, I, 362;

Murder, social co-operation, III,
 217–20,
 224.

Muscle:

эволюция, I, 396;

размер челюстей, I, 398–400, 422;

происхождение музыки, II, 403–4;

нервная система и действие, II, 453–8;

смех и действие, II, 458–64.

происхождение, I, 30–1;

Music:

увеличение гетерогенности, 31–4;

сравнительная психология, I, 366;

развитие способностей, I, 406–7;

кантовские идеи пространства, II, 227;

контраст, II, 373;

происхождение и функция, II, 400–51;

изначально вокальная, II, 403–4;

чувства и громкость голоса, II, 404, 410;

и тембр, II, 405, 411;

высота тона, II, 406, 411;

интервалы, II, 406–9, 411;

изменчивость высоты тона, II, 409, 411;

тремоло, стаккато и легато, II, 412;

время, II, 412–3;

медленное расхождение с речью, II, 414–8;

косвенные доказательства теории, II, 418–20;

функция, II, 420–4;

отношение к симпатии, II, 424–6;

Дарвин о происхождении, II, 426–37;

низших племен, II, 433–7;

Герни о происхождении, II, 437–43;

эволюция гамм, II, 440–1;

сенсационные эффекты, II, 443–4;

перцептивные, II, 445–7;

эмоциональные, II, 447;

гармония, II, 448;

контрапункт, II, 448;

и эволюция, II, 448–9;

венгерская, II, 449–51;

Мифы, происхождение поклонения животным, I, 322–8.

and social intercourse, III,
 41,
 42;

sensation of sound, III,
 197;

indirect effects, III,
 245;

free, III,
 370.

Myddelton, Sir Hugh, New River, III,
 257,
 429.

Mythology, primitive, III,
 6–11.

Ногти, наследственность и негритянская кровь, II, 396.

происхождение поклонения животным, I, 311–7, 317–20, 328;

Names:

гибридов, I, 320–2;

неверное истолкование прозвищ, I, 325–8, 328–30;

классификация, II, 31–3, 34, 40;

эссе о прогрессе, I, 53;

and evolution of ceremonies, III,
 11–6,
 23.

Napoleon I., and his marshals, III,
 309.

Natural selection:

фраза, I, 428–30;

(см. также Выживание наиболее приспособленных).

появление, I, 118–25;

Navy:

malad­min­i­stra­tion, III,
 233–4,
 247,
 248,
 249,
 251,
 252,
 399;

officers in parliament, III,
 297,
 304.

Naylor, Rev. B., on Norfolk Island convicts, III,
 176.

Nebulæ:

сэр Дж. Гершель о регулярных и нерегулярных, I, 122;

происхождение, направление и состав комет, I, 125–8, 153;

происхождение, I, 153.

увеличение гетерогенности, I, 10–11;

Nebular hypothesis:

открытия Гершеля и Росса, I, 110–2;

и конечная тайна, I, 154;

эволюция теплоты и конденсация, I, 159–63;

эссе о, I, 108–84;

расстояние и распределение, I, 112–8.

Необходимость, Милль о критерии, II, 196–200.

Негр, наследственность и ногти, II, 396.

осевое движение, I, 133–6;

Neptune:

плотность, I, 144;

теплота, I, 144–8, 148–52.

дикаря и цивилизованного человека, I, 18;

Nervous system:

интеграция, I, 68–71;

аналогична правительству, I, 299–307;

развитие из эпидермиса, I, 454;

критика Сиджвика, II, 238;

мышечное действие, II, 453–8;

Новозеландцы, вера в другой мир, II, 223.

dif­fer­en­tia­tion, III,
 406;

sympathetic, III,
 408–9;

and society, III,
 418;

positive and negative regulation, III,
 419,
 443.

New River Company, origin, III,
 429.

New York, government, III,
 289,
 291.

небулярная гипотеза, I, 121;

Newcomb, Prof. S.:

планетоиды, I, 167–8.

расширение воздуха, I, 118;

Newspapers, evolution, III,
 431.

Newton, Sir I.:

солнечная теория, I, 193;

гравитация, II, 26–7, 291–3;

генезис науки, II, 59–60;

задача трех тел, II, 112;

законы движения, II, 271, 274, 277–88, 297–320.

соединения, I, 157;

Nitrogen:

молекулы, I, 158.

Номенклатура, генезис науки, II, 63–5, 72.

Nod, as obeisance, III,
 18.

«North British Review» о «Социальной статике», II, 134.

Norfolk Island, prison, III,
 175–7.

Нос, личная красота, II, 391.

Nubecula (Магеллановы облака), сэр Дж. Гершель о, I, 116–7.

Nottingham, Enclosure act, III,
 240.

Число и классификация, II, 37.

Нуммулиты, Лайель о, I, 208.

индивидуальное и социальное, I, 289–90;

Nutrition:

Дуб, желудь и музыка, II, 442.

process, III,
 408;

social, III,
 413.

сознание, II, 211–4;

Obeisance, forms of, III,
 17–22, III,
 25.

Obermair, M., on prisons, III,
 171.

Object:

отношение к субъекту, II, 323–32.

Наблюдение и гипотеза, II, 160–7.

(см. также Чрезмерное законодательство).

Officialism:

failure, III,
 394,
 395;

Lord Palmerston on, III,
 395;

Потомство и качества родителей, II, 395, 398.

Окен, Л., классификация наук, II, 9–12.

Ольберс, Г. В. М., гипотеза, I, 167, 171, 173.

Старый красный песчаник (см. Девонская система).

Оолит, возраст, I, 202–5.

Omnibus, and officialism, III,
 250.

Опиум, несходные эффекты, I, 100.

умножение эффектов, I, 59;

Optics:

генезис, II, 57, 59, 61;

взаимозависимость наук, II, 66;

абстрактно-конкретная наука, II, 85–8;

Бэйн о классификации наук, II, 107.

Апельсин, аналогия с планетой, I, 133–4.

химия, I, 83–4;

Orders, signature of, III,
 120.

Organic matter:

эволюция, I, 458–60.

Хаксли о, I, 389–90;

Organisms:

dif­fer­en­tia­tion, III,
 405;

social and individual, III,
 411–6;

and machinery, III,
 456–8.

Organs, rudimentary, III,
 204.

Origin of Species:

эффект, I, 393–4.

Оригинальность, литературный стиль, II, 365–7.

«Оссиан», цитируется, II, 355.

Остеология, корреляция, I, 96–101.

Яйцеклетка, отношение к младенцу, I, 6.

Over-legislation:

essay on, III,
 229–82;

individual uncertainty, III,
 229–31;

examples of failure in legislation, III,
 231–45;

probability of success, III,
 245–6;

slowness of, III,
 246–7;

stupidity, III,
 247–9;

unadaptive, III,
 249;

corruptness, III,
 250–2;

fixity, III,
 252;

officialism and trade contrasted, III,
 253–9;

is there a sphere for officialism? III,
 259–68;

free trade, III,
 268–70;

negative evils, III,
 270–6;

enervation of, III,
 276–80;

faith in governments, III,
 280–2;

dangers, III,
 368–70;

and collective wisdom, III,
 391–2.

эволюция и палеонтология, I, 16;

Owen, Prof. Sir R.:

органическая корреляция, I, 96–101.

дедуктивная биология, I, 77–81;

Oxygen:

разжижение, I, 160;

действие на протоплазму, I, 465–6.

Тихий океан, поднятие и геологическая летопись, I, 232–40.

выражение у детей, I, 339–50;

Pain:

признаки, II, 401–3, 404;

громкость голоса, II, 404–5.

увеличение гетерогенности, I, 24–30;

Painting:

умножение эффектов, I, 59.

Палеозой, название, I, 15.

Palmerston, Lord, III,
 395.

увеличение гетерогенности, I, 14–7;

Paleontology:

жизнь и умножение эффектов, I, 49–53;

органическая корреляция, I, 96–101;

возраст пластов, I, 205–12;

прошлые и настоящие геологические изменения, I, 212–8;

пробелы в летописи, I, 220–1, 226–32;

влияние климата на свидетельства, I, 221–4;

и земных изменений, I, 224–6;

эффект поднятия, I, 232–40.

Пантеизм, отвергнут Г. Спенсером, II, 221.

Panama Canal, III,
 267.

Родители и потомство, II, 395–6, 398.

Paper tax, III,
 243; (see also Money.)

Парабола, отношение к кругу, I, 5.

«Потерянный рай», цитируется, II, 346.

Паразиты, естественный отбор, I, 379–80.

аналогия с мозгом, I, 302–5;

Parkhurst, criminals at, III,
 258.

Parliament:

(см. также Чрезмерное законодательство).

railways and members of, III,
 65–7,
 74–7,
 83,
 86;

and parliamentary agents, III,
 67–71,
 108;

right of majority, III,
 94;

belief in acts, III,
 109,
 306–7;

20,000 statutes, III,
 232;

officialism and acts of, III,
 258–9;

badly drawn acts, III,
 273;

selection of members, III,
 291;

members of, III,
 295–9;

ineligible members, III,
 296;

bank act, III,
 338,
 339,
 340;

private bills, III,
 359;

Thames water supply, III,
 387–92;

function, III,
 417;

Страсть, социальная аналогия, I, 269–71.

Parliamentary reform:

essay on, III,
 358–86;

apprehended dangers, III,
 360–8,
 368–70;

direct and indirect taxation, III,
 370–5;

value of rep­re­sen­ta­tive government, III,
 380;

Reform Bill, III,
 380–6.

Passengers Act, failure, III,
 241.

Родословная, важность, I, 108; (см. также Наследственность).

Patent-office, accounts, III,
 398.

Patents:

failure, III,
 456;

American, III,
 473.

Patterns, piracy, III,
 126

Уголовный кодекс (см. Тюремная этика).

Peel, Sir Robert:

on legislation, III,
 280–1;

Bank Act, III,
 338,
 339,
 340,
 357.

отношение к науке, II, 1–8;

Pentonville, treatment at, III,
 161–2.

Perception:

презентативно-репрезентативное, I, 261.

Настойчивость дикарей, I, 375.

Личная красота, эссе, II, 387–99.

Перте, Б. де, кремневые орудия, I, 413.

Phanerogams (цветковые растения), пыльца, I, 439.

Peru, social organization, III,
 470.

Pestalozzi, H. L., school name, III,
 2.

Филы, гранит в, I, 437.

Философия, отношение к религии, I, 60–2; (см. также Конт).

Фосфор, аллотропный, I, 373.

классификация Конта, II, 21–3;

Physics:

генезис, II, 57, 59, 60, 61;

взаимозависимость наук, II, 67;

абстрактно-конкретная наука, II, 85–8;

имеет дело со свойствами, II, 101, 103;

отношение к химии, II, 109–11;

эволюция, II, 152, 156;

рецензент «British Quarterly Review» о, II, 267–301;

отношение к метафизике, II, 268;

аксиомы, II, 270, 277–88, 297;

их происхождение, II, 298–301, 313–4, 315–20.

трансцендентальная, I, 63–107;

Physiology:

дедуктивная, I, 76–81;

органическая корреляция, I, 96–101;

индивидуальный и социальный организм, I, 101–7;

конкретная наука, II, 92;

развитие, II, 423.

Пикник, интерес к, II, 374.

Картины, сюжеты исторических, II, 373; (см. также Живопись).

клюв и язык, I, 401;

Pigeons:

наследственность и изменчивость, I, 414–5;

упражнение и неупражнение, I, 418;

происхождение музыки, II, 428.

Свиньи, упражнение и неупражнение, I, 419.

Булавки, звездная аналогия, I, 161.

Непентес, эволюция, I, 394.

Жалость, сравнительная психология, I, 368.

Плакаты, происхождение, I, 28.

происхождение, I, 167–80;

Planetoids:

число, I, 168, 171, 179;

расстояния, I, 169, 172, 179;

орбиты, I, 169–70, 173–4, 179;

распределение, I, 171;

величины, I, 172;

периоды, I, 177;

скорость, I, 180.

увеличение гетерогенности, I, 11;

Planets:

происхождение, I, 39, 153;

направление, I, 127, 129, 153;

плоскости, и солнечный экватор, I, 131–2;

осевые движения, I, 132–6, 153;

расположение и число спутников, I, 137, 139–41;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52;

структура, I, 163–7, 182;

происхождение малых, I, 167–80;

происхождение метеоров, I, 174–7;

(см. также Астрономия).

увеличение гетерогенности, I, 14–7, 35;

Plants:

структура, I, 73, 76, 391–2;

форма, I, 73, 76;

химический состав, I, 74, 76;

удельный вес, I, 74, 76;

температура, I, 74, 76;

самоподвижность, I, 75, 76;

эволюция и гомогенность, I, 83–4;

теплота и распределение, I, 223–4;

также земные изменения, I, 224–6;

и животные, I, 375–6;

эволюция и чувствительные, I, 377;

камбий, I, 449–50.

Плато, Ж. А. Ф., вращение жидкости, I, 131.

Платон, «Государство», 269–72.

выражение у детей, I, 339–50;

Pleasure:

признаки, II, 401–3, 404;

громкость голоса, II, 404–5;

телесный эффект, II, 454–8;

Плуг, индуистское поклонение, II, 354.

destroyed by formality, III,
 36–46;

and life, III,
 315;

social and individual organism, III,
 411;

American life, III,
 489–90.

Водопроводчик, действие насоса, I, 425.

происхождение и дифференциация, I, 30–2;

Poetry:

и проза, II, 357–61;

развитие эпоса и лирики, II, 416;

Легавые, упражнение и неупражнение, I, 470–1.

and government, III,
 430–1.

упражнение и неупражнение, I, 463–5;

Police, officialism, III,
 396–7.

Political economy:

and railways, III,
 101–3;

flow of capital, III,
 264;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 303;

efflux of gold, III,
 341–3.

Politics:

форма, I, 73;

and costume, III,
 1–5,
 30;

definition, III,
 226.

Polyzoa:

состав, I, 74;

не морские водоросли, I, 248;

аналогия с социальным организмом, I, 281.

Поуп, А., литературный стиль, II, 365.

Poor law, action of, III,
 244.

Дикобраз, эволюция игл, I, 394–5.

Позитивизм (см. Конт).

Предикат, расположение предложений, II, 342–4.

Post-office:

and officialism, III,
 252;

and government, III,
 440–2.

Potato, complexity, III,
 196.

Poverty, effect of, III,
 143–9.

и наука, II, 1–8;

Preference stock, effect, III,
 86–8,
 108.

Prevision:

происхождение количественного, II, 41–9.

увеличение гетерогенности, I, 26;

Printing:

аналогия из прессы, I, 98, II, 33;

Проктор, Р. А., небулярное расстояние, I, 118.

printer’s union rules, III,
 364–5;

anomaly, III,
 401.

Prison Ethics:

essay on, III,
 152–91;

relative and absolute ethics, III,
 152–7,
 188;

treatment of criminals, III,
 157–63;

laws of life, III,
 163–71;

self-maintenance, III,
 168–71;

foreign prisons and reformatories, III,
 172–8;

evils of excessive punishment, III,
 178–80;

improved system of discipline, III,
 180–7,
 189–91;

and social state, III,
 187–9;

Indian prisons, III,
 189–91.

Прибыль, определение, I, 290.

современная концепция, I, 8–9;

Progress:

its law and cause, I, 8–62, 81, III,
 323;

увеличение гетерогенности, I, 9–10.

«Освобожденный Прометей», цитируется, II, 353.

эмоция обладания, I, 253, 263, 307, II, 421;

Promissory notes, State tamperings with money, III,
 326–35,
 335–47,
 356.

Property:

мыслимое, I, 383;

and parliamentary reform, III,
 358–60,
 367–8.

Propositions:

конечный критерий, II, 14;

состояния сознания, II, 205–8;

проверка рассуждений, II, 208–11;

расположение предложений, II, 344.

и поэзия, II, 357–61;

Prose:

контраст, II, 374.

состав, I, 74;

Protection, and officialism, III,
 268–70.

Protophyta:

самоподвижность, I, 75;

неустойчивость гомогенного, I, 86;

социальная аналогия, I, 277;

клеточная мембрана, I, 439.

Протоплазма, действие света, I, 465–6.

дифференциация от среды, I, 73;

Protozoa:

самоподвижность, I, 75;

неустойчивость гомогенного, I, 86;

социальная аналогия, I, 277–83;

клеточная мембрана, I, 440;

развитие, I, 452.

отношение науки к религии, I, 61–2;

Proudhon, P. J., policy, III,
 417.

Proxies, railway, III,
 76,
 78.

Psychology:

«Эмоции и воля», I, 241–64;

организация предварительная, I, 241–5;

классификация эмоций, I, 245–57;

эволюция эмоций, I, 250–7;

определение эмоции и воли Бэйна, I, 258–60;

также чувства и ощущения, I, 260;

классификация разума, I, 260–4;

сравнительная, человека в общих чертах, I, 351, 353;

умственная и телесная масса, I, 353–4;

умственная сложность, I, 354–5;

скорость развития, I, 355;

относительная пластичность, I, 355–6;

изменчивость, I, 356–7;

импульсивность, I, 357–9;

эффект смешения рас, I, 359–60;

эффект пола, I, 361–4;

подражательность, I, 364;

любопытство, I, 364–5;

особые склонности, I, 366;

социальность, свобода, одобрение и приобретательство, I, 366–7;

альтруистические чувства, I, 367–9;

эволюция разума, I, 376–8, 381–6;

упражнение и неупражнение, I, 463–5;

классификация Гегеля, II, 12–5;

конкретная наука, II, 92, 100;

земная эволюция, II, 96;

Бэйн о логике, II, 105–6;

происхождение знания, II, 122–5;

Конт о, II, 131;

Сиджвик о «Основаниях», II, 238–50.

Издатели, локальная интеграция, I, 103.

Насос, действие, I, 425–6.

Наказание (см. Тюремная этика).

Пирамиды, архитектурные типы, II, 379.

интонация, II, 416;

Quakers:

«Quarterly Review», критика, II, 259–65.

nonconformity, III,
 2.

Кролики, упражнение и неупражнение, I, 418.

эффекты, I, 56–8;

Railways:

распределительные системы, I, 296–8;

советы, 77–8;

morals and policy, III,
 52–112;

directors, III,
 52–63,
 69;

extensions, III,
 56–9,
 71–2,
 82–8,
 91,
 94,
 96,
 101–7,
 107–8;

dividends, III,
 57,
 98–9,
 105–6;

book-keeping, III,
 59;

and land-owners, III,
 63–7;

and members of parliament, III,
 65–7,
 74–7,
 83;

and lawyers, III,
 67–72,
 83,
 88,
 108;

and engineers, III,
 68–72,
 83,
 88,
 108;

contractors, III,
 72–4,
 83;

акции, 80–2, 108;

Радуга, поверья о, II, 154.

effect of competing lines, III,
 97–8,
 107;

safety, III,
 99–100;

cause and remedy of corruptions, III,
 88–96;

secondary organizations, III,
 92–3;

and political economy, III,
 101–3;

capital, III,
 108;

proprietary contract, III,
 108–112;

and coaching, III,
 110–2,
 255;

relative and absolute ethics, III,
 155–7;

state inspection, III,
 239–40;

individualism, III,
 249;

evolution, III,
 256,
 266;

diffusion of literature, III,
 262;

winding up act, III,
 273;

legislature and accidents, III,
 275;

English enterprise, III,
 279;

malad­min­i­stra­tion, III,
 285–6;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 296,
 302,
 304;

inspection, III,
 399;

anomaly, III,
 401;

English and French, III,
 428;

and government, III,
 437;

in America, III,
 478.

Реализм, критика Сиджвика, II, 242–50.

Ramsgate, harbour, III,
 248.

социальная аналогия, I, 269–71;

Reason:

ограниченная сфера, II, 221;

суждение здравого смысла, II, 243–4.

распознавание сходства, II, 33–4, 37, 40;

Reasoning:

метафизиков, II, 201–5, 208–11;

of Kant, III,
 199–203;

проверка выводов, II, 208–11;

(см. также Логика).

древняя и современная, II, 415–8;

Recitative:

Герни о, II, 439.

Отражение, вера в духов, I, 310–3.

и эмоции, I, 258;

Reflex action:

импульсивность, I, 358;

признак чувств, II, 403;

Относительное, Мартино о, II, 250–8.

examples, III,
 453.

Reform:

and costume, III,
 1–5;

and custom, III,
 31.

Reform bill:

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 294;

fear of, III,
 358;

of Lord Russell, III,
 380–6.

Reformation, change by, III,
 49.

Regulative system, social, III,
 458–64.

увеличение гетерогенности, I, 20–3;

Religion:

отношение к раннему искусству, I, 27;

и к науке, I, 60–2;

рудиментарная форма всего, I, 309;

объект чувства, II, 132;

и наука, Кэрд о, II, 219–21;

критика Мансела, II, 221–5;

Гротц о, II, 225;

Восстановление и износ, II, 362–7.

manners and law, III,
 4,
 23;

primitive ideas, III,
 6–11;

and state, III,
 11;

for primitive man, III,
 24;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301;

and government, III,
 434.

Репродуктивная система и органическая эволюция, I, 409, 412, 422–5.

Representative government:

knowledge of rep­re­sen­ta­tives, III,
 300–9;

and despotism, III,
 309–10;

and monarchy, III,
 310–7;

superiority, III,
 317–23,
 323–5;

value of, III,
 380.

эволюция и гетерогенность, I, 15–7;

Reptiles:

палеонтологические остатки, I, 227, 237, 240.

Дыхание, эффект эмоций, II, 459.

Republicanism, American, III,
 474–5,
 478–9.

Ритм в речи, II, 440.

Reviewing, morals of trade, III,
 139.

Право (см. Этика).

Ribbon, morals of trade, III,
 127.

Дороги, распределительная система, I, 296–8.

Робертс, И., фотографии, I, 180.

Robbery:

social co-operation, III,
 217–20;

of Messrs. Walker, III,
 439.

Качающийся камень, происхождение, I, 437.

Robinson, F., Icarian colony, III,
 457.

Породы, возраст, I, 198–205.

Rodentia (грызуны), поперечная интеграция, I, 69.

Грачи, карканье, I, 337, 338.

Romilly, Sir S., on judicial system, III,
 272.

Корни, погруженные и открытые, I, 447.

Росс, лорд, небулярная гипотеза, I, 110–1.

Россини, Дж. А., наследственность, I, 406.

Королевское общество, опубликовало миф о гусе-барашке, II, 162.

Royal Institution, III,
 436.

Рёскин, Дж., эффекты искусства, I, 59.

возраст пород в, I, 200–1, 206;

Russell, Lord John:

on minorities, III,
 295;

reform bill, III,
 380–6.

Russia:

Закс, Ю., о клеточных мембранах, I, 438–9.

paper currency, III,
 345.

увеличение гетерогенности, I, 11;

Safety, in railways, III,
 99–100.

Satellites:

происхождение, I, 39;

расположение и количество, I, 137–8;

распределение, I, 138;

количество и силы, I, 139–40;

движение, I, 141–3, 153–4.

происхождение колец, I, 39;

Saturn:

вращательное движение, I, 135, 136;

движение спутников, I, 137;

их расстояние, I, 138;

их количество, I, 139–40;

вращение колец, I, 142;

местоположение, I, 143;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52.

саксонские слова, II, 336–8.

Весы, неустойчивое равновесие, I, 82.

Скептицизм, рассуждения, II, 201.

Шлейден, М. Я., клеточная теория, I, 443.

Шванн, Т., клеточная теория, I, 443.

School, Price’s, III,
 256.

Schopenhauer, A., ethics, III,
 212.

увеличение гетерогенности, I, 34–5;

Science:

умножение следствий, I, 59;

отношение к религии, I, 60–2;

установление причинности, I, 109;

вероучение, губительное для нее, I, 463;

и общее знание, II, 1–8, 29, 71;

классификация Окена, II, 9–12;

Гегеля, II, 12–5;

Конта, II, 15–29;

прогресс аналитический и синтетический, II, 24–7;

линейное расположение, II, 27–9;

взаимозависимость с искусствами, II, 67–71, 94–9;

резюме генезиса, II, 71–3;

взаимозависимость, II, 94–9;

Конт и позитивизм, II, 118–22, 128, 139;

происхождение и эволюция, II, 150–7;

«практическая», II, 151;

Кэрд о религии и науке, II, 219–21;

Литтре о науке Конта, II, 74–6;

exact, III,
 199–200.

Sciences, Classification of the:

характеристики истинной науки, II, 76;

абстрактно-конкретная, II, 77–8, 85–88, 92–4;

конкретная, II, 77–81, 88–92, 92–4;

разделы абстрактной, II, 81–5, 92–4;

требует трех измерений, II, 92–4;

конкретная имеет дело с агрегатами, II, 99–103;

абстрактно-конкретная — со свойствами, II, 101–3;

абстрактная — с отношениями, II, 102–3;

Бэн, II, 105–17;

Милль, II, 114;

Конт, II, 130.

Шотландский диалект, II, 424.

возраст горных пород, I, 198–205;

Scotland:

Скотт, сэр В., анекдот о нем, II, 466.

bank success, III,
 348.

Скрофулез, наследственность, II, 395.

Скульптура, гетерогенность, I, 24–30.

геологические формации, I, 212, 213;

Sea, action on:

поднятая суша, I, 232–40;

берега, I, 431–2, 444.

Селена, миф, I, 326.

Старший ренглер, критика, II, 302–5, 305–7.

определение, I, 260, 262;

Sensations:

эволюция, I, 264;

демонстрация, II, 401–3;

наслаждение музыкой, II, 444–5;

(см. также Психология.)

Предложения, построение, II, 341–50.

Sense, disablement of organs, III,
 116–7.

умственное развитие, I, 355;

Settlement, failure of law of, III,
 244.

Sewers commission, III,
 238,
 248.

Sex:

сравнительная психология, I, 361–4.

вера в духов, I, 310–5;

Shadows:

цвет, II, 165–6.

Ножницы, аналогия с железом, I, 97–8.

Shares:

railway, III,
 80–2,
 108;

directors and holders of, III,
 82–8;

preference, III,
 86;

depressed by rail extension, III,
 94,
 98–9,
 106;

morals of banking, III,
 131–7;

relative and absolute ethics, III,
 155–7.

Shakespeare, W., I, 317, III,
 283.

Овцы, английские и французские, II, 396, 398.

Раковина, польза и красота, II, 370.

Падающие звезды, происхождение, I, 174–7.

Ships:

naval malad­min­i­stra­tion, III,
 233–4,
 247,
 248,
 251,
 252,
 258,
 259;

private ad­min­i­stra­tion, III,
 234,
 238;

and Admiralty certificate, III,
 239,
 241;

tonnage law, III,
 244;

officialism, III,
 253;

mercantile marine acts, III,
 260;

screw propeller, III,
 261;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 301.

Shoes, removing, III,
 17.

Сиджвик, Г., критика, II, 238–50.

Shopkeepers, lying and believing, III,
 118.

и упражнения, II, 362, 363;

Sight:

и состояние способностей, II, 364.

Знаки, сила жестикуляции, II, 335.

Signature, of orders, III,
 120.

Signor, the title, III,
 14,
 21.

возраст, I, 198–205;

Silk, trade morals, III,
 120,
 124–7.

Silurian system:

палеонтологические свидетельства, I, 206–7;

толщина, I, 231.

использование и положение, II, 350–2;

Simile:

и метафора, II, 354.

Пение, II, 410–4; (см. также Музыка.)

Сириус, расстояние от Солнца, I, 113, 114.

Sir, the title, III,
 14,
 15,
 16,
 21,
 26.

Катание на коньках, грация, II, 385.

Кожа, действие лекарств, I, 448, 450.

Череп, личная красота, II, 389–90, 391.

Оспа, последствия, I, 47.

Slave trade, former opinion, III,
 141.

и положение глаз, I, 72;

Smell, sense of:

у собак, I, 470;

упражнения, II, 362.

теория морали, I, 346;

Smith, Adam:

Чихание и смех, II, 460.

importance, III,
 316;

non-university training, III,
 377–8.

Smoke bill, of London, III,
 250.

Сноу, официализм, II, 249–50.

социальная, I, 265–307;

Soap:

adulterant, III,
 125;

tax, III,
 243.

Social organism:

различия, I, 273–7;

analogy to individual, I, 269–72, 272–3, 277, 291–8, 306–7, III,
 411–16;

аналогия с низшими формами животных, I, 277–83;

разделение труда, I, 283–91.

происхождение морали, I, 332–3;

Social Statics:

симпатии, I, 317;

Конт и название, II, 134–7;

тезис, II, 262.

Общительность и психология, I, 366–7, 368.

Socialism:

compulsory co-operation, III,
 454–6;

and regulative system, III,
 460–4;

effect, III,
 467;

evils, III,
 467–70.

увеличение гетерогенности, I, 19–23, 35;

Society:

рост, I, 265–9, 306;

идеал, II, 131–2;

(см. также Тюремная этика, Социология.)

self-conscious, III,
 141;

influence of wealth, III,
 143–9;

political ethics and the individual, III,
 226–8;

evolution, III,
 263–5;

increasing complexity, III,
 323–5;

average morality, III,
 359;

and individual organism, III,
 411–6;

regulative system, III,
 463;

умножение следствий, I, 53–60;

Sociology:

неустойчивость гомогенного, I, 83;

индивидуальный и социальный организм, I, 101–7;

психические черты и социальное состояние, I, 354, 355;

консерватизм, I, 356;

умственная изменчивость, I, 356–7;

импульсивность, I, 357–9;

результат смешения рас, I, 359–60;

и полов, I, 361–4;

любопытство, I, 361–5;

подражательность, I, 364;

особые склонности, I, 366;

общительность, свобода, одобрение и приобретательство, I, 366–7;

альтруистические чувства, 367–9;

упражнение и неупражнение, I, 463–5;

генезис, II, 57;

конкретная наука, II, 92;

земная эволюция, II, 96;

имеет дело с агрегатами, II, 100, 103;

слово Конта, II, 133;

универсальность закона, II, 159;

гетерогенность, I, 10–11;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 302;

life, III,
 325;

education, III,
 375–9;

cause and effect, III,
 487–92.

Solar system:

происхождение, I, 108–10;

Лаплас о ней, I, 128–9;

эволюция, I, 128–31.

умножение следствий, I, 37;

Solicitor, and trader, III,
 139.

Sound:

кантовские идеи пространства, II, 227;

как иллюстрация грубого и преображенного реализма, II, 245–6;

скорость, II, 267;

концепция, I, 247;

sensation, III,
 197.

Space:

Хаттон об интуиции пространства, I, 339;

классификация науки, II, 77, 81–5;

Бэн о природе математики, II, 105–6;

Гамильтон, II, 191–2;

Ходжсон, II, 220–34;

Кант, II, 220–7, 229–32, 236–8;

Мартино, II, 257;

сознание, II, 308;

Сполдинг, Д., эксперименты, II, 226.

Kant and evolution, III,
 197–9,
 203,
 207.

Spain:

contracts in, III,
 218;

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 317–9.

нехватка фактов, I, 1;

Sparta, social type, III,
 415.

Special creation:

и эволюция, I, 1–7;

концепция, I, 265.

количество, I, 1;

Specialized ad­min­i­stra­tion, III,
 401–44.

Species:

эволюция и творение, I, 1–7;

эффект поднятий, I, 49–52;

климата, I, 221–4;

земных изменений, I, 224–6;

плодовитость разновидностей, II, 397–8.

животных и растений, I, 74, 76;

Specific gravity:

планет, I, 144–8, 154;

солнечная система, I, 163.

Спектральный анализ, сложность элементов, I, 372–4.

Речь, фигуры речи, II, 350–5; (см. также Язык.)

Спенсер, Герберт, положения, II, 125–32.

Сфероид, образование колец, I, 133–4.

Spencer, Rev. Thomas, III,
 361.

Дух, слово вводит в заблуждение, I, 311.

Spine, and evolution, III,
 205.

Духи, вера в них, I, 311–2, 344.

форма, I, 73;

Sponges:

неустойчивость гомогенного, I, 87.

Стаккато в пении, II, 412.

Стаффордшир, гончарное производство, I, 266.

распределение туманностей, I, 112–8;

Stage coach, III,
 110–2,
 255.

Stars:

величина и расстояние, I, 115–8;

Гершель, сэр У., о генезисе, I, 129;

расстояние между ними, I, 161;

звезда как имя, I, 317, 326;

(см. также Астрономия.)

Kant’s awe of universe, III,
 192,
 195;

(см. также Чрезмерное законодательство.)

State, the:

duty of, III,
 236;

and religion, III,
 11,
 23,
 50;

Статика, классификация Конта, II, 19.

Паровая энергия, последствия, I, 56–8.

Стереоскоп, аналогия, II, 265.

Stephenson, R., on railways, III,
 105–6.

Палка, равновесие, I, 82.

Стоунхендж, польза и красота, II, 371–2.

Stocking trade, and officialism, III,
 262.

Струны в музыкальных инструментах, II, 415.

Strikes, III,
 362–4,
 365,
 383.

животные и растительные, I, 73–7;

Structure:

отношение к функции, I, 249.

философия, II, 333–69;

Style:

выразительность саксонских слов, II, 336–7;

и краткость, II, 337–8;

специфическое выражение, II, 338–9;

последовательность слов, II, 339–41;

построение предложений, II, 341–7;

прямое и косвенное, II, 347–50;

фигуры речи, II, 350–5.

сознание, II, 211–4;

Subject:

отношение к объекту, II, 323–32;

построение предложений, II, 342–4.

Существительное и прилагательное, II, 340–1.

Самоубийство, вера в иной мир, II, 223.

Sugar, morals of trade, III,
 121–3,
 125.

происхождение, I, 39;

Sun:

расстояние от Сириуса, I, 113, 114;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52;

содержание, I, 151;

атмосфера, I, 151;

температура, I, 151;

состав, I, 153, 182–91;

длительность теплоты, I, 101;

ивовые листья и рисовые зерна, I, 186, 188;

факелы, I, 186–7;

теория солнечных пятен Фэя, I, 183–4, 188–9;

циклоническая теория, I, 187–91;

как имя, I, 317, 326, 327, 328.

Мартино об эволюции, I, 379–81;

Survival of the fittest:

лишь фактор эволюции, I, 397–400, 400–5, 405–8, 421–5;

и наследственность, I, 408–12, 412–5;

фраза, I, 429–30;

и эффект среды, I, 444–5;

и нервная система, I, 457–8;

раннее действие, I, 460–2;

Гексли о ней, I, 462–3;

критика герцога Аргайла, I, 467–78;

три фактора, I, 472.

Швейцарская архитектура, II, 379.

Swift, J., on manners, III,
 44.

Слоги, стиль и длина, II, 337–8.

Силлогизм, Ходжсон о нем, II, 231.

Символизация, редкая, I, 322.

Симметрия в зданиях и животных, II, 376–7.

альтруизм, I, 346;

Sympathy:

сравнительная психология, I, 368–9;

и грациозность, II, 386;

музыка, II, 424–6;

Syncrypta, жизнь в ней, I, 443.

morals of trade, III,
 142–3.

Синекдоха, эффективная, II, 350.

Синтез, химический, I, 374.

Синтетическая философия, очерк, II, 140–2.

о натурфилософии, II, 269, 315–20;

Tailor, morals of trade, III,
 117.

Tait, P. G.:

аксиомы, II, 270, 298–301, 315–20;

законы движения, II, 271–5, 277–88, 299–320;

предельные научные идеи, II, 289;

центральные силы, II, 290–93;

о синтетической философии, II, 294–6.

Талант, отношение к желанию, I, 54.

Тамберлик, Э., ut de poitrine, II, 442.

Таннер, проф. Э., упражнение и неупражнение, I, 419.

Вкус, истощаемый упражнением, II, 362.

Tape, morals of trade, III,
 118,
 119.

органическая корреляция, I, 96–101;

Taxes, and parliament, III,
 371–5.

Teeth:

размер челюсти, I, 401.

аналогичны нервам, I, 306;

Telegrams, officialism, III,
 396–7.

Telegraphs:

солнечной системы, I, 11;

private enterprise, III,
 234.

Telephone, in America, III,
 472.

Temperance society, III,
 446.

Temperature:

животные и растительные, I, 74, 76;

растительная плотность, I, 144–8, 148–52;

солнечная, I, 151;

химические соединения, I, 159;

длительность солнечной, I, 161–3;

эволюция и небулярная гипотеза, I, 159–63.

Тенби, морской берег, I, 432.

Ten hours bill, III,
 362,
 365.

Thalassicolla, неустойчивость гомогенного, I, 87.

Tennyson, Lord, quoted, II, 356, III,
 314.

Термоэлектричество, что это? II, 172–6.

Thames:

sewers commission, III,
 238;

water supply, III,
 387–92.

Theft, punishment, III,
 233.

Термология, генезис, II, 61.

Томсон, сэр У., земная плотность, I, 149.

Шипы, защита и рост, I, 391.

Thomson, Sir W., and Prof. Tait, on physical axioms, III,
 220–1.

меры, II, 45–9;

Ticket of leave, system, III,
 244.

Time:

классификация науки, II, 77, 81–5;

С. Г. Ходжсон о нем, II, 226–34;

критика Мартино, II, 257;

Kant, II, 226–7, 229–32, 236–8, III,
 197–9,
 207;

земное движение, II, 272;

Эмерсон о нем, II, 354.

Тотемизм, I, 309–17.

Titles, evolution of, III,
 11–6,
 23,
 27–8.

Todleben, Gen. F. E. von, III,
 309–10.

локализация, I, 22;

Town councils:

rep­re­sen­ta­tive government, III,
 288;

parliamentary reform, III,
 369–70,
 371,
 372.

Town hall, building of, III,
 372.

Trade:

(см. также Промышленность.)

morals of, III,
 113–51,
 448–9;

adulteration, III,
 113,
 121–3;

bribery, III,
 114–8;

short weight, III,
 118–9;

circulars, III,
 123–4;

silk manufacture, III,
 124–7;

candle making, III,
 128;

elastic webbing, III,
 129;

bankruptcy, III,
 129–31;

morals of banking, III,
 131–7;

average morality, III,
 137–40;

and sympathy, III,
 142–3;

homage to wealth, III,
 143–9,
 149–51;

ethics of free trade, III,
 154;

Трансцендентальная физиология (см. Физиология.)

Trade unions:

parliamentary reform, III,
 362–8,
 384;

tyranny of, III,
 382,
 383;

selfishness, III,
 465–7,
 469.

Tramps, and poor law, III,
 244.

Тремоло в пении, II, 412.

Треугольник, восприятие пространства, II, 309.

Тригонометрия, эволюция, II, 55, 155.

Истина, отрицание, II, 259–65.

о теплоте, II, 173;

Tyndall, J.:

о свете, II, 178.

Цыганская музыка, II, 450–1.

Язва, последствия для кожи, I, 448–9.

Невероятное, Милль о слове, II, 193–200.

Соединенные Штаты (см. Америка.)

знание, II, 220;

University, training, III,
 377–8.

Unknowable, The:

Ходжсон о нем, II, 234;

Мартино о нем, II, 250–8.

Неустойчивое равновесие гомогенного, I, 81–4.

осевое движение, I, 133–6;

Uranus:

движение спутников, I, 137;

их расстояние, I, 138;

их количество, I, 139–40;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52.

Uroglena, жизнь в ней, I, 443.

Польза и красота, II, 370–4; (см. также Наследственность.)

Утилитаризм и взгляды г-на Спенсера, I, 334, 338, 347–50.

Изменчивость, умственная, I, 356–7.

Valencia, prison discipline, III,
 177–8.

Вариация, естественный отбор и наследственность, I, 408–12, 421.

эффект союза, I, 359;

Varieties:

плодовитость, II, 397–8.

дедуктивная биология, I, 78–81;

Vascular system:

развитие, I, 285–6;

Vaucheria, клеточная мембрана, I, 439.

and evolution, III,
 204.

Ведды, заклинания, I, 311–2.

движение, I, 135, 136;

Venus:

спутники, I, 139–41;

плотность и теплота, I, 144–8, 148–52.

эволюция и гетерогенность, I, 15–7, 17–9;

Vertebræ, evolution, I, 395, III,
 205.

Vertebrata:

интеграция, I, 68–71;

положение глаз, I, 71–2;

самодвижение, I, 76;

зародыш и неустойчивость гомогенного, I, 88;

шейные позвонки, II, 83;

происхождение музыки, II, 432;

«Следы творения» и эволюция, I, 390.

controlling system, III,
 407.

чувства и громкость, II, 404, 410;

Vienna, English enterprise in, III,
 278.

Voice:

тембр, II, 405, 411;

высота тона, II, 406, 411;

интервалы, II, 406–9, 411;

изменчивость, II, 409, 411;

обычная речь и пение, II, 410–4.

Воля, определение Бэна, I, 258–9.

неустойчивость гомогенного, I, 87;

Volvox:

жизнь в ней, I, 443;

развитие, I, 456.

Уэльс, возраст горных пород, I, 198–205, 207–8.

эффект волдыря, I, 404;

Walker, Messrs., robbery at, III,
 439.

Walking:

грация, II, 382.

Расход и восстановление, II, 362–7.

соединение, I, 372;

Water:

Оружие, разделение труда, I, 54.

government carts and officialism, III,
 249;

and supply, III,
 387–92,
 429.

Wealth, homage to, III,
 143–9,
 149–51.

Вебер, К. М. фон, наследственность, I, 406.

Вес, меры, II, 43–5.

геологическая теория, I, 194–7;

Werner, A. G.:

влияние, I, 201.

Киты, не рыбы, I, 247.

метафора и сравнение, II, 352;

Whately, Abp.:

«История индуктивных наук», II, 23;

political economy, III,
 423–4.

Whewell, W.:

электрическая теория, II, 62.

Вихрь, аналогия с солнечными пятнами, I, 190–1.

социальная аналогия, I, 269–71;

White, perception of, III,
 196.

Will, the:

(см. также Психология.)

Kant on, III,
 201–3;

Волк как имя, I, 312–3, 315, 316, 321.

Wills, registrars of, III,
 251.

Wisdom, the collective, III,
 387–92.

Волластон, У. Г., цвета насекомых, I, 433.

сравнительная психология и пол, I, 361–4;

Women:

размер челюсти, I, 398;

Шерсть, промышленность и местоположение, I, 104.

treatment of, III,
 445–6.

Слова (см. Язык.)

увеличение гетерогенности, I, 24–6;

Workpeople, residences, III,
 447.

Writing:

происходят от пиктографического языка, II, 33.

Йоркшир, шерстяная промышленность, I, 266.

генезис, II, 57;

Yours faithfully, etc., III,
 16,
 26.

Zoology:

классификация, II, 64;

открытие законов, II, 149–50.

Зоофиты, эволюция разума, I, 377.

Скуловые дуги и красота, II, 390–2.

Zulus, ethics, III,
 193.

ТРУДЫ Г-НА ГЕРБЕРТА СПЕНСЕРА.

1. Религия и наука.

A SYSTEM OF SYNTHETIC PHILOSOPHY.

8th Thousand.

(WITH AN APPENDIX DEALING WITH CRITICISMS.)

In one vol. 8vo, cloth, price 16s.,

FIRST PRINCIPLES.

CONTENTS.

PART
I.—THE UNKNOWABLE.

2. Предельные религиозные идеи.

3. Предельные научные идеи.

4. Относительность всякого знания.

5. Примирение.

1. Определение философии

PART
II.—THE KNOWABLE.

2. Данные философии.

3. Пространство, время, материя, движение и сила.

4. Неуничтожимость материи.

5. Непрерывность движения.

6. Постоянство силы.

7. Постоянство отношений между силами.

8. Превращение и эквивалентность сил.

9. Направление движения.

10. Ритм движения.

11. Рекапитуляция, критика и возобновление.

12. Эволюция и диссолюция.

13. Простая и сложная эволюция.

14. Закон эволюции.

15. Закон эволюции, продолжение.

16. Закон эволюции, продолжение.

17. Закон эволюции, заключение.

18. Интерпретация эволюции.

19. Неустойчивость гомогенного.

20. Умножение следствий.

21. Сегрегация.

22. Эквилибрация.

23. Диссолюция.

24. Резюме и заключение.

1. Органическая материя.

4th Thousand.

In two vols. 8vo, cloth, price 34s.

THE PRINCIPLES OF BIOLOGY.

CONTENTS OF VOL. I.

PART
I.—THE
DATA
OF
BIOLOGY.

2. Действие сил на органическую материю.

3. Реакция органической материи на силы.

4. Приближенное определение жизни.

5. Соответствие между жизнью и ее обстоятельствами.

6. Степень жизни варьируется в зависимости от степени соответствия.

7. Предмет биологии.

1. Рост.

PART
 II.—THE INDUCTIONS OF
BIOLOGY.

2. Развитие.

3. Функция.

4. Расход и восстановление.

5. Адаптация.

6. Индивидуальность.

7. Генезис.

8. Наследственность.

9. Вариация.

10. Генезис, наследственность и вариация.

11. Классификация.

12. Распределение.

1. Предварительные замечания.

PART
 III.—THE EVOLUTION OF
LIFE.

2. Общие аспекты гипотезы специального творения.

3. Общие аспекты гипотезы эволюции.

4. Аргументы из классификации.

5. Аргументы из эмбриологии.

6. Аргументы из морфологии.

7. Аргументы из распределения.

8. Чем вызвана органическая эволюция?

9. Внешние факторы.

10. Внутренние факторы.

11. Прямая эквилибрация.

12. Непрямая эквилибрация.

13. Сотрудничество факторов.

14. Конвергенция доказательств.

Вопрос о самозарождении.

APPENDIX.

1. Проблемы морфологии.

CONTENTS OF VOL. II.

PART IV.—MORPHOLOGICAL DEVELOPMENT.

2. Морфологический состав растений.

3. Морфологический состав растений, продолжение.

4. Морфологический состав животных.

5. Морфологический состав животных, продолжение.

6. Морфологическая дифференциация у растений.

7. Общие формы растений.

8. Формы ветвей.

9. Формы листьев.

10. Формы цветов.

11. Формы растительных клеток.

12. Изменения формы, вызванные иными причинами.

13. Морфологическая дифференциация у животных.

14. Общие формы животных.

15. Формы скелетов позвоночных.

16. Формы животных клеток.

17. Резюме морфологического развития.

1. Проблемы физиологии.

PART V.—PHYSIOLOGICAL
DEVELOPMENT.

2. Дифференциация между внешними и внутренними тканями растений.

3. Дифференциация среди внешних тканей растений.

4. Дифференциация среди внутренних тканей растений.

5. Физиологическая интеграция у растений.

6. Дифференциация между внешними и внутренними тканями животных.

7. Дифференциация среди внешних тканей животных.

8. Дифференциация среди внутренних тканей животных.

9. Физиологическая интеграция у животных.

10. Резюме физиологического развития.

1. Факторы.

PART VI.—LAWS OF MULTIPLICATION.

2. Априорный принцип.

3. Обратный априорный принцип.

4. Трудности индуктивной верификации.

5. Антагонизм между ростом и бесполым размножением.

6. Антагонизм между ростом и половым размножением.

7. Антагонизм между развитием и размножением, бесполым и половым.

8. Антагонизм между расходом энергии и размножением.

9. Совпадение между высоким уровнем питания и размножением.

10. Особенности этих отношений.

11. Интерпретация и уточнение.

12. Размножение человеческого рода.

13. Эволюция человека в будущем.

Критика теории позвоночного скелета профессора Оуэна.

APPENDIX.

О циркуляции и образовании древесины у растений.

1. Нервная система.

5th Thousand.

(WITH AN ADDITIONAL PART.)

In two vols. 8vo, cloth, price 36s.,

THE PRINCIPLES OF PSYCHOLOGY.

CONTENTS OF VOL. I.

PART
 I.—THE DATA OF PSYCHOLOGY.

2. Структура нервной системы.

3. Функции нервной системы.

4. Условия, необходимые для нервной деятельности.

5. Нервное возбуждение и нервный разряд.

6. Эстезиофизиология.

1. Субстанция разума.

PART
 II.—THE INDUCTIONS OF
PSYCHOLOGY.

2. Состав разума.

3. Относительность чувств.

4. Относительность отношений между чувствами.

5. Воспроизводимость чувств.

6. Воспроизводимость отношений между чувствами.

7. Ассоциируемость чувств.

8. Ассоциируемость отношений между чувствами.

9. Удовольствия и страдания.

1. Жизнь и разум как соответствие.

PART III.—GENERAL
SYNTHESIS.

2. Соответствие как прямое и однородное.

3. Соответствие как прямое, но неоднородное.

4. Соответствие как расширяющееся в пространстве.

5. Соответствие как расширяющееся во времени.

6. Соответствие как возрастающее в специализации.

7. Соответствие как возрастающее в общности.

8. Соответствие как возрастающее в сложности.

9. Координация соответствий.

10. Интеграция соответствий.

11. Соответствия в их совокупности.

1. Природа интеллекта.

PART IV.—SPECIAL
SYNTHESIS.

2. Закон интеллекта.

3. Рост интеллекта.

4. Рефлекторное действие.

5. Инстинкт.

6. Память.

7. Рассудок.

8. Чувства.

9. Воля.

1. Необходима дальнейшая интерпретация.

PART V.—PHYSICAL
SYNTHESIS.

2. Генезис нервов.

3. Генезис простых нервных систем.

4. Генезис сложных нервных систем.

5. Генезис дважды сложных нервных систем.

6. Функции в их отношении к этим структурам.

7. Психические законы в такой интерпретации.

8. Свидетельства нормальных вариаций.

9. Свидетельства аномальных вариаций.

10. Результаты.

О действии анестетиков и наркотиков.

APPENDIX.

1. Ограничение предмета.

CONTENTS OF VOL. II.

PART VI.—SPECIAL
ANALYSIS.

2. Сложное количественное рассуждение.

3. Сложное количественное рассуждение, продолжение.

4. Несовершенное и простое количественное рассуждение.

5. Количественное рассуждение в целом.

6. Совершенное качественное рассуждение.

7. Несовершенное качественное рассуждение.

8. Рассуждение в целом.

9. Классификация, наименование и распознавание.

10. Восприятие особых объектов.

11. Восприятие тела как представляющего динамические, статико-динамические и статические атрибуты.

12. Восприятие тела как представляющего статико-динамические и статические атрибуты.

13. Восприятие тела как представляющего статические атрибуты.

14. Восприятие пространства.

15. Восприятие времени.

16. Восприятие движения.

17. Восприятие сопротивления.

18. Восприятие в целом.

19. Отношения сходства и несходства.

20. Отношения соинтенсивности и несоинтенсивности.

21. Отношения соэкстенсивности и несоэкстенсивности.

22. Отношения сосуществования и несосуществования.

23. Отношения коннатуральности и неконнатуральности.

24. Отношения подобия и неподобия.

25. Отношение последовательности.

26. Сознание в целом.

27. Результаты.

1. Окончательный вопрос.

PART
 VII.—GENERAL
ANALYSIS.

2. Допущение метафизиков.

3. Слова метафизиков.

4. Рассуждения метафизиков.

5. Негативное обоснование реализма.

6. Аргумент от приоритета.

7. Аргумент от простоты.

8. Аргумент от отчетливости.

9. Необходим критерий.

10. Качественно различаемые суждения.

11. Универсальный постулат.

12. Тест относительной достоверности.

13. Его следствия.

14. Позитивное обоснование реализма.

15. Динамика сознания.

16. Частичная дифференциация субъекта и объекта.

17. Завершенная дифференциация субъекта и объекта.

18. Развитая концепция объекта.

19. Преображенный реализм.

1. Предварительные замечания.

PART
 VIII.—CONGRUITIES.

2. Координация данных и индукций.

3. Координация синтезов.

4. Координация специальных анализов.

5. Координация общих анализов.

6. Окончательное сравнение.

1. Специальная психология.

PART
 IX.—COROLLARIES.

2. Классификация.

3. Развитие концепций.

4. Язык эмоций.

5. Социальность и симпатия.

6. Эгоистические чувства.

7. Эго-альтруистические чувства.

8. Альтруистические чувства.

9. Эстетические чувства.

1. Сверхорганическая эволюция.

3rd Edition, revised and enlarged.

In 8vo., cloth, price 21s., Vol. I. of

THE PRINCIPLES OF SOCIOLOGY.

CONTENTS.

PART
 I.—THE DATA OF SOCIOLOGY.

2. Факторы социальных явлений.

3. Первоначальные внешние факторы.

4. Первоначальные внутренние факторы.

5. Первобытный человек — физический аспект.

6. Первобытный человек — эмоциональный аспект.

7. Первобытный человек — интеллектуальный аспект.

8. Первобытные идеи.

9. Идеи одушевленного и неодушевленного.

10. Идеи сна и сновидений.

11. Идеи обморока, апоплексии, каталепсии, экстаза и других форм бесчувствия.

12. Идеи смерти и воскресения.

13. Идеи душ, призраков, духов, демонов.

14. Идеи иной жизни.

15. Идеи иного мира.

16. Идеи сверхъестественных агентов.

17. Сверхъестественные агенты как причина эпилепсии и судорожных действий, бреда и безумия, болезни и смерти.

18. Вдохновение, гадание, экзорцизм и колдовство.

19. Священные места, храмы и алтари; жертвоприношение, пост и умилостивление; хвала и молитва.

20. Поклонение предкам в целом.

21. Поклонение идолам и фетишизм.

22. Поклонение животным.

23. Поклонение растениям.

24. Поклонение природе.

25. Божества.

26. Первобытная теория вещей.

27. Предмет социологии.

1. Что такое общество?

PART II.—THE
INDUCTIONS
OF
SOCIOLOGY.

2. Общество — это организм.

3. Социальный рост.

4. Социальные структуры.

5. Социальные функции.

6. Системы органов.

7. Поддерживающая система.

8. Распределительная система.

9. Регулирующая система.

10. Социальные типы и конституции.

11. Социальные метаморфозы.

12. Уточнения и резюме.

1. Сохранение вида.

PART III.—THE
DOMESTIC
RELATIONS.

2. Различные интересы вида, родителей и потомства.

3. Первобытные отношения полов.

4. Экзогамия и эндогамия.

5. Промискуитет.

6. Полиандрия.

7. Полигиния.

8. Моногамия.

9. Семья.

10. Статус женщин.

11. Статус детей.

12. Семейный ретроспективный взгляд и перспективы.

1. Церемониал в целом.

2nd Thousand.

In 8vo, cloth, price 18s. Vol. II of

THE PRINCIPLES OF SOCIOLOGY.

(Containing the two following divisions, which may still
be had separately.)

In one vol. 8vo, cloth, price 7s.,

CEREMONIAL INSTITUTIONS.

CONTENTS.

2. Трофеи.

3. Увечья.

4. Подарки.

5. Визиты.

6. Поклоны.

7. Формы обращения.

8. Титулы.

9. Знаки отличия и костюмы.

10. Дальнейшие классовые различия.

11. Мода.

12. Церемониальный ретроспективный взгляд и перспективы.

1. Предварительные замечания.

In one vol. 8vo, cloth, price 12s.

POLITICAL INSTITUTIONS.

CONTENTS.

2. Политическая организация в целом.

3. Политическая интеграция.

4. Политическая дифференциация.

5. Политические формы и силы.

6. Политические главы — вожди, короли и т. д.

7. Составные политические главы.

8. Консультативные органы.

9. Представительные органы.

10. Министерства.

11. Местные органы управления.

12. Военные системы.

13. Судебные системы.

14. Законы.

15. Собственность.

16. Доход.

17. Воинствующий тип общества.

18. Промышленный тип общества.

19. Политический ретроспективный взгляд и перспективы.

1. Религиозная идея.

2nd Thousand.

In one vol. 8vo., cloth, price 5s.

ECCLESIASTICAL INSTITUTIONS.

(Being Part VI. of the
 PRINCIPLES OF SOCIOLOGY.)

CONTENTS.

2. Знахари и жрецы.

3. Жреческие обязанности потомков.

4. Старшие потомки мужского пола как квазижрецы.

5. Правитель как жрец.

6. Возникновение жречества.

7. Политеистические и монотеистические жречества.

8. Церковные иерархии.

9. Церковная система как социальная связь.

10. Военные функции жрецов.

11. Гражданские функции жрецов.

12. Церковь и государство.

13. Нонконформизм.

14. Нравственное влияние жречества.

15. Церковный ретроспективный взгляд и перспективы.

16. Религиозный ретроспективный взгляд и перспективы.

1. Поведение в целом.

5th Thousand.

WITH AN APPENDIX, CONTAINING AN ADDITIONAL CHAPTER, AND REPLIES TO CRITICISMS.

In one vol. 8vo, cloth, price 8s.,

THE DATA OF ETHICS.

(Being Part I. of the
 PRINCIPLES OF ETHICS.)

CONTENTS.

2. Эволюция поведения.

3. Хорошее и плохое поведение.

4. Способы оценки поведения.

5. Физический взгляд.

6. Биологический взгляд.

7. Психологический взгляд.

8. Социологический взгляд.

9. Критика и объяснения.

10. Относительность страданий и удовольствий.

11. Эгоизм против альтруизма.

12. Альтруизм против эгоизма.

13. Испытание и компромисс.

14. Примирение.

15. Абсолютная этика и относительная этика.

16. Предмет этики.

1. Какое знание наиболее ценно?

OTHER WORKS.

5th Thousand.

In one vol. 8vo, cloth, price 6s.,

EDUCATION:

INTELLECTUAL, MORAL, AND PHYSICAL.

CONTENTS.

2. Интеллектуальное образование.

3. Нравственное образование.

4. Физическое образование.

1. Наша потребность в ней.

Also, 20th and 21st Thousand,

A CHEAP EDITION OF THE FOREGOING WORK.

In one vol. crown 8vo, price 2s. 6d.

Library Edition (the 9th), with a Postscript.

In one vol., price 10s. 6d.,

THE STUDY OF SOCIOLOGY.

CONTENTS.

2. Существует ли социальная наука?

3. Природа социальной науки.

4. Трудности социальной науки.

5. Объективные трудности.

6. Субъективные трудности — интеллектуальные.

7. Субъективные трудности — эмоциональные.

8. Образовательная предвзятость.

9. Предвзятость патриотизма.

10. Классовая предвзятость.

11. Политическая предвзятость.

12. Теологическая предвзятость.

13. Дисциплина.

14. Подготовка в области биологии.

15. Подготовка в области психологии.

16. Заключение.

Послесловие.

1. Новый торизм.

10th Thousand.

In wrapper, 1s., in cloth, better paper, 2s. 6d.

THE MAN
 VERSUS THE STATE.

CONTENTS.

2. Грядущее рабство.

3. Грехи законодателей.

4. Великое политическое суеверие.

Послесловие.

1. Прогресс: его закон и причина.

4th Thousand.

In two vols. 8vo, cloth, price 16s.,

ESSAYS:

SCIENTIFIC, POLITICAL, AND
SPECULATIVE.

CONTENTS OF VOL. I.

2. Обычаи и мода.

3. Генезис науки.

4. Физиология смеха.

5. Происхождение и функция музыки.

6. Небулярная гипотеза.

7. Бэн об эмоциях и воле.

8. Нелогичная геология.

9. Гипотеза развития.

10. Социальный организм.

11. Польза и красота.

12. Источники архитектурных типов.

13. Использование антропоморфизма.

1. Философия стиля.

CONTENTS OF VOL. II.

2. Чрезмерное законодательство.

3. Мораль торговли.

4. Личная красота.

5. Представительное правление.

6. Тюремная этика.

7. Железнодорожная мораль и железнодорожная политика.

8. Грациозность.

9. Вмешательство государства в дела денег и банков.

10. Парламентская реформа: опасности и гарантии.

11. Милль против Гамильтона — критерий истины.

1. Классификация наук (с послесловием, содержащим ответы на критику).

3rd Edition.

In one vol. 8vo., price 8s.,

THIRD SERIES OF

ESSAYS:

CONTENTS.

2. Причины несогласия с философией М. Конта.

3. Законы в целом.

4. Происхождение поклонения животным.

5. Специализированное управление.

6. «Коллективная мудрость».

7. Политический фетишизм.

8. Что такое электричество?

9. Строение Солнца.

10. Г-н Мартино об эволюции.

11. Ответы на критику.

12. Трансцендентальная физиология.

13. Сравнительная психология человека.

ДЭВИД ДАНКАН, магистр искусств, профессор логики и т. д. в Президентском колледже, Мадрас; РИЧАРД ШЕППИГ, доктор философии; и ДЖЕЙМС КОЛЛЬЕР.

Price 2s. 6d.,

THE FACTORS OF ORGANIC EVOLUTION.

DESCRIPTIVE SOCIOLOGY;

OR GROUPS OF

SOCIOLOGICAL FACTS,

CLASSIFIED AND ARRANGED BY

HERBERT SPENCER,

COMPILED AND ABSTRACTED BY

Представляется необходимым нечто для введения в работу, часть которой прилагается, в ожидании того времени, когда завершение тома даст повод для постоянного предисловия.

EXTRACT FROM THE PROVISIONAL PREFACE.

При подготовке «Основ социологии», требующих в качестве базы индукции больших накоплений данных, должным образом упорядоченных для сравнения, я около двенадцати лет назад начал через посредников сбор и организацию фактов, представленных обществами различных типов, прошлых и настоящих; мне посчастливилось заручиться услугами лиц, компетентных вести этот процесс желаемым мною образом. Хотя эта классифицированная компиляция материалов была предпринята исключительно для облегчения моей собственной работы, однако, приведя способ классификации к удовлетворительной форме и заполнив некоторые таблицы, я решил выполнить это предприятие с целью публикации; факты, собранные и упорядоченные для легкого обращения и удобного изучения их взаимосвязей, представлены таким образом, в отрыве от гипотез, чтобы помочь всем изучающим социальную науку в проверке выводов, которые они сделали, и в формулировании других.

Работа состоит из трех больших разделов. Каждый включает набор таблиц, демонстрирующих факты в абстрагированном и классифицированном виде, и массу цитат и сокращенных рефератов, классифицированных иным образом, на которых основаны утверждения, содержащиеся в таблицах. Конденсированные утверждения, расположенные единообразным образом, дают в каждой таблице или последовательности таблиц явления всех порядков, которые представляет каждое общество — составляют отчет о его морфологии, его физиологии и (если это общество с известной историей) его развитии. С другой стороны, собранные выдержки, служащие авторитетными источниками для утверждений в таблицах, классифицированы (или, вернее, будут классифицированы, когда работа будет завершена) прежде всего по видам явлений, к которым они относятся, и во вторую очередь по обществам, демонстрирующим эти явления; так что каждый вид явления, по мере того как он проявляется во всех обществах, может быть изучен отдельно с удобством.

В дальнейшее пояснение могу сказать, что классифицированные компиляции и дайджесты материалов, которые будут таким образом собраны под названием «Описательная социология», предназначены для того, чтобы снабдить исследователя социальной науки данными, находящимися по отношению к его выводам в таком же отношении, в каком отчеты о структурах и функциях различных типов животных стоят по отношению к выводам биолога. Пока не было таких систематических описаний различных видов организмов, которые сделали возможным сравнение связей, форм, действий и способов происхождения их частей, наука о жизни не могла прогрессировать. И точно так же, прежде чем в социологии могут быть достигнуты обобщения, обладающие достоверностью, делающей их достойными называться научными, должны быть определенные отчеты об институтах и действиях обществ различных типов и на различных стадиях эволюции, расположенные так, чтобы предоставить средства для быстрого установления того, какие социальные явления обычно связаны друг с другом.

Что касается табулирования, разработанного с целью демонстрации социальных явлений удобным способом, я могу пояснить, что основной целью было представить их так, чтобы их отношения одновременности и последовательности можно было увидеть с одного взгляда. При использовании для описания нецивилизованных обществ, о которых у нас нет записей, табличная форма служит только для отображения различных социальных черт в том виде, в каком они сосуществуют. Но при использовании для описания обществ, имеющих известную историю, табличная форма применяется таким образом, чтобы показать не только связи явлений, существующих в одно и то же время, но и связи явлений, которые сменяют друг друга. Читая горизонтально по таблице в любой период, можно получить знание о чертах всех порядков, демонстрируемых обществом в этот период; в то время как, читая вниз по каждому столбцу, можно получить знание о модификациях, которые каждая черта, структурная или функциональная, претерпевала в течение последовательных периодов.

Конечно, табличная форма выполняет эти цели лишь приблизительно. Сохранить полную одновременность в изложении фактов при чтении таблиц из стороны в сторону оказалось невыполнимым; здесь многое приходилось вставлять, а там мало; так что полное соответствие во времени не могло быть сохранено. Более того, не удалось осуществить способ классификации теоретически полным образом, увеличивая количество столбцов по мере умножения классов фактов в ходе цивилизации. Чтобы верно представить прогресс вещей, каждый столбец должен был бы делиться и подразделяться в последующие эпохи, чтобы указывать на последовательные дифференциации явлений. Но типографские трудности свели это на нет: многое пришлось оставить в форме, которую следует принять просто как наименее неудовлетворительную.

Три раздела, составляющие всю работу, охватывают три группы обществ: (1) Нецивилизованные общества; (2) Цивилизованные общества — вымершие или пришедшие в упадок; (3) Цивилизованные общества — недавние или все еще процветающие. Эти разделы в настоящее время достигли следующих стадий:

РАЗДЕЛ I. — Нецивилизованные общества. Начатая в 1867 году джентльменом, которого я нанял первым, г-ном ДЭВИДОМ ДАНКАНОМ, магистром искусств (ныне профессор логики и т. д. в Президентском колледже, Мадрас), и продолженная им после того, как он покинул Англию, эта часть работы завершена. Она содержит четыре части, включая «Типы низших рас», «Негритосские расы», «Малайско-полинезийские расы», «Африканские расы», «Азиатские расы» и «Американские расы».

РАЗДЕЛ II. — Цивилизованные общества — вымершие или пришедшие в упадок. Над этой частью работы доктор РИЧАРД ШЕППИГ работает с января 1872 года. Первый выпуск, включающий четыре древние американские цивилизации, был издан в марте 1874 года. Второй выпуск, содержащий «Евреев и финикийцев», будет издан в ближайшее время.

РАЗДЕЛ III. — Цивилизованные общества — недавние или все еще процветающие. Из этого раздела первый выпуск, подготовленный г-ном ДЖЕЙМСОМ КОЛЛЬЕРОМ из университетов Сент-Эндрюс и Эдинбурга, был издан в августе 1873 года. Он представляет английскую цивилизацию. Он охватывает семь последовательных таблиц; а выдержки занимают семьдесят страниц фолио. Следующая часть, представляющая в еще более обширной форме французскую цивилизацию, сейчас находится в печати.

Последовательные части, принадлежащие к этим нескольким разделам, выпускаемые с интервалами, состоят из разного количества таблиц и разного количества страниц. Нецивилизованные общества занимают четыре части, каждая из которых содержит дюжину или более таблиц с сопровождающими их выдержками. Из раздела, включающего вымершие цивилизованные общества, первая часть содержит четыре, а вторая — две. В то время как из существующих цивилизованных обществ, записи о которых гораздо обширнее, каждая занимает отдельную часть.

Г. С.

Март, 1880 г.

Огнеземельцы.

In Royal Folio, Price 18s.,

No. I.

English.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

JAMES COLLIER.

In Royal Folio, Price 16s.,

No. II.

Mexicans, Central Americans,
 Chibchas, and Peruvians.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

RICHARD SCHEPPIG, PH.D.

In Royal Folio, Price 18s.,

No. III.

Lowest Races, Negrito Races, and
 Malayo-Polynesian Races.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

PROF. DUNCAN, M.A.

TYPES OF LOWEST RACES.

Андаманцы.

Ведды.

Австралийцы.

Тасманийцы.

NEGRITO
RACES.

Новокаледонцы и др.

Народы Новой Гвинеи.

Фиджийцы.

Сандвичевы островитяне.

MALAYO-POLYNESIAN
RACES.

Таитяне.

Тонганцы.

Самоанцы.

Новозеландцы.

Даяки.

Яванцы.

Суматранцы.

Малагасийцы.

Бушмены.

In Royal Folio, Price 16s.,

No. IV.

African Races.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

PROF. DUNCAN, M.A.

Готтентоты.

Дамара.

Бечуаны.

Кафры.

Восточные африканцы.

Народы Конго.

Прибрежные негры.

Внутренние негры.

Дагомейцы.

Ашанти.

Фульбе.

Абиссинцы.

Арабы.

In Royal Folio, Price 18s.,

No. V.

Asiatic Races.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

PROF. DUNCAN, M.A.

Тода.

Конды.

Гонды.

Бхилы.

Санталы.

Карены.

Куки.

Нага.

Бодо и дхималы.

Мишми.

Киргизы.

Калмыки.

Остяки.

Камчадалы.

Эскимосы.

In Royal Folio, Price 18s.,

No. VI.

American Races.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

PROF. DUNCAN, M.A.

Чинуки.

Змеиные индейцы.

Команчи.

Ирокезы.

Чипевайяны.

Чиппева.

Дакота.

Манданы.

Крики.

Племена Гвианы.

Карибы.

Бразильцы.

Уаупе.

Абипоны.

Патагонцы.

Арауканы.

Харрисон и сыновья, печатники, Сент-Мартинс-Лейн.

In Royal Folio, Price 21s.,

No. VII.

Hebrews and Phœnicians.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

RICHARD SCHEPPIG,
 PH.D.

In Royal Folio, Price 30s.,

No. VIII.

French.

COMPILED AND ABSTRACTED

BY

JAMES COLLIER.

A SYSTEM OF SYNTHETIC PHILOSOPHY.

FIRST
PRINCIPLES
16s.

PRINCIPLES
OF BIOLOGY. 2 vols.
34s.

PRINCIPLES
OF
PSYCHOLOGY. 2 vols.
36s.

PRINCIPLES OF
SOCIOLOGY, Vol. I.
21s.

DITTO Vol. II.
18s.

(This Volume includes the two
 following Works, which are
 at present published separately.)

CEREMONIAL INSTITUTIONS
7s.

POLITICAL INSTITUTIONS
12s.

ECCLESIASTICAL INSTITUTIONS
5s.

THE DATA OF ETHICS
8s.

OTHER WORKS.

THE STUDY OF SOCIOLOGY
10s. 6d.

EDUCATION
6s.

 DITTO Cheap Edition
2s. 6d.

ESSAYS. 2 vols.
16s.

ESSAYS (Third Series)
8s.

THE MAN versus
THE STATE
2s. 6d.

 DITTO Cheap Edition
1s.

REASONS FOR DISSENTING FROM THE
PHILOSOPHY OF M. COMTE
6d.

THE FACTORS OF
ORGANIC EVOLUTION
2s. 6d.

[For particulars see end of the volume.]

WILLIAMS AND NORGATE,

14, HENRIETTA STREET, COVENT GARDEN, LONDON.

ALSO MR. SPENCER’S

DESCRIPTIVE SOCIOLOGY,

COMPILED AND ABSTRACTED BY

PROF.
DUNCAN,
DR. SCHEPPIG, &
MR. COLLIER.

FOLIO, BOARDS.

1. ENGLISH
18s.

2. ANCIENT AMERICAN RACES
16s.

3. LOWEST RACES, NEGRITOS, POLYNESIANS
18s.

4. AFRICAN RACES
16s.

5. ASIATIC RACES
18s.

6. AMERICAN RACES
18s.

7. HEBREWS AND PHŒNICIANS
21s.

8. FRENCH
30s.

[For particulars see end of the volume.]

WILLIAMS AND NORGATE,

14, HENRIETTA STREET, COVENT GARDEN, LONDON.

Оригинальная орфография и грамматика в целом были сохранены, за некоторыми исключениями, отмеченными ниже. Оригинальные номера печатных страниц показаны так: {52}. Сноски были перенумерованы 1–45. Транскриптор создал изображение обложки и настоящим передает его в общественное достояние. Оригинальные изображения страниц доступны на archive.org — ищите «essaysscientific03spenuoft».

TRANSCRIBER’S NOTE

Страница 81. Строки таблицы, озаглавленные «Адвокат компании» и «То же в совместном счете с другим», имели большую «}» с правой стороны столбца 3, охватывающую обе строки. В этом издании границы ячеек таблицы были нарисованы так, чтобы указать на объединение информации.

Страница 157. Вставлено «of» в «dictates abstract ethics».

Страница 198 n. «Pyschology» было изменено на «Psychology».

Страница 409. Изменено «coödinations» на «coördinations».

Страница 471. Левая двойная кавычка была добавлена перед «The earlier paragraphs of the conversation».

Страница 487. Изменено «with many Americans joined with regrets that my state of health has prevented, me from» на «with many Americans, joined with regrets that my state of health has prevented me from».

Страница 493. Указатель охватывает все три тома этой серии книг. Том II доступен как электронная книга Project Gutenberg #53395; все издания тома II отображают оригинальные номера печатных страниц, соответствующие записям указателя здесь. Том I доступен как электронная книга PG #29869. К сожалению, электронная книга #29869 отображает оригинальные номера страниц только в HTML-издании. Однако, обладая небольшими навыками кодирования HTML, можно было бы изменить версию epub для отображения номеров страниц, если это желательно.

Страница 501. В записи «Great Western Railway:» изменено «III, 9;» на «III, 94;».

Страница 509. Изменено «Philae» на «Philæ», чтобы соответствовать тому I.

Страница 510. Запись «Polyzoa» была перемещена под «Politics», чтобы соответствовать алфавитному порядку. Аналогично, «Pope» была перемещена над «Porcupine».

Страница 513. В записи «Social organism . . . analogy to individual», изменено «III, 411–6» на «III, 411–16».

ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG™

 Essays: Scientific, Political, & Speculative (Vol. III of Three);
 by Herbert Spencer (1820-1903).
 A Project Gutenberg eBook.