EVERYMAN’S LIBRARY ПОД РЕДАКЦИЕЙ ЭРНЕСТА РИСА

ЭССЕ

ЭССЕ О ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА

ИЗДАТЕЛЬСТВО EVERYMAN’S LIBRARY С УДОВОЛЬСТВИЕМ БЕСПЛАТНО ВЫШЛЕТ ВСЕМ ЖЕЛАЮЩИМ СПИСОК ОПУБЛИКОВАННЫХ И ПЛАНИРУЕМЫХ К ИЗДАНИЮ ТОМОВ, КОТОРЫЕ БУДУТ ОБЪЕДИНЕНЫ ПОД СЛЕДУЮЩИМИ ДВЕНАДЦАТЬЮ РУБРИКАМИ:

ПУТЕШЕСТВИЯ ❦ НАУКА ❦ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА ТЕОЛОГИЯ И ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИЯ ❦ КЛАССИКА ДЛЯ МОЛОДЕЖИ ЭССЕ ❦ ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО ПОЭЗИЯ И ДРАМА БИОГРАФИЯ РОМАНЫ

В ДВУХ ВАРИАНТАХ ПЕРЕПЛЕТА: ТКАНЕВЫЙ, ПЛОСКИЙ КОРЕШОК, ОКРАШЕННЫЙ ОБРЕЗ, И КОЖАНЫЙ, ЗАКРУГЛЕННЫЕ УГОЛКИ, ЗОЛОЧЕНЫЙ ОБРЕЗ.

Лондон : Дж. М. ДЕНТ И КО. Нью-Йорк : Э. П. ДАТТОН И КО.

Наиболее актуальны, ибо они близки к делам и сердцам людей

ЛОРД БЭКОН

ЭССЕ о ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА авторства АЛЕКСАНДРА ФРЕЙЗЕРА ТАЙТЛЕРА ЛОРДА ВУДХАУСЛИ

ЛОНДОН: ИЗДАНО Дж·М·ДЕНТОМ И КО. И В НЬЮ-ЙОРКЕ Э·П·ДАТТОНОМ И КО.

Ричард Клэй и сыновья, Лимитед, БРЕД-СТРИТ-ХИЛЛ, Е.С., И БАНГИ, САФФОЛК.

ВВЕДЕНИЕ

Александр Фрейзер Тайтлер, лорд Вудхаусли, автор настоящего эссе о переводе, а также различных трудов по всемирной и местной истории, принадлежал к тому эдинбургскому кругу, который был в самом расцвете, когда сэр Вальтер Скотт был еще молодым практикантом. Тайтлер родился в Эдинбурге 15 октября 1747 года, учился там в Высшей школе, а после двух лет обучения в Кенсингтоне у Эльфинстона — того самого Эльфинстона, о котором упоминал доктор Джонсон, — поступил в Эдинбургский университет (где впоследствии стал профессором всемирной истории). По-видимому, он был любимым учеником Эльфинстона и особенно порадовал своего учителя, а также «знаменитого доктора Джортина», своими латинскими стихами.

В 1770 году он был принят в адвокатуру; в 1776 году женился; в 1790 году был назначен генерал-адвокатом Шотландии; в 1792 году, после смерти отца, стал владельцем Вудхаусли. Десять лет спустя он был возведен в звание судьи сессионного суда, приняв отцовский титул — лорд Вудхаусли. Но право было лишь профессиональным фоном для его другого призвания — литературы. Подобно своему отцу, он был заметной фигурой в Королевском обществе Эдинбурга, и именно перед его членами он читал доклады, которые впоследствии легли в основу этой работы. В них заключено все то, что до сих пор сохраняет ценность в его весьма значительных литературных трудах. Еще до выхода этой книги его влияние на младших современников в Эдинбурге было весьма заметным — если судить по Локхарту. Его поддержка, несомненно, помогла Скотту на его пути, особенно в ту область немецкого романтизма, из которой новое готическое дыхание повеяло на шотландский чертополох.

Именно в 1790 году Тайтлер прочитал в Королевском обществе свои доклады о переводе, и вскоре после этого они были опубликованы без указания его имени. Едва работа увидела свет, как она привела к критической переписке с доктором Кэмпбеллом, тогдашним ректором Маришаль-колледжа в Абердине. Доктор Кэмпбелл незадолго до этого опубликовал свои «Переводы Евангелий», предпослав им несколько замечаний о принципах перевода. Когда появилась анонимная работа Тайтлера, он выразил подозрение, что автор мог позаимствовать идеи из его «Диссертации», не упомянув об этом. В ответ Тайтлер немедленно написал доктору Кэмпбеллу, признавшись в авторстве и заверив его, что совпадение, если оно и имело место, «было чисто случайным, и что название работы доктора Кэмпбелла никогда не доходило до него, пока его собственная не была написана... Мне кажется неудивительным, — продолжал он, — что два человека, умеренно сведущих в критических занятиях, решив специально исследовать принципы этого искусства, должны прийти к одним и тем же принципам, когда на самом деле других принципов просто не существует, а истинность этих признается при первом же их изложении. Но, по правде говоря, достоинство этого небольшого эссе (если оно вообще есть) заключается, на мой взгляд, не в этих частностях. Оно заключается в установлении тех различных второстепенных правил и предписаний, которые применимы к более тонким частям и трудностям искусства перевода; в выведении тех правил и предписаний, которые не несут в себе собственной власти in gremio, из общих принципов, являющихся признанными истинами, а также в их доказательстве и иллюстрации примерами».

Тайтлер здесь указал на одну из важнейших критических заслуг своей книги. Но теперь она имеет и дополнительную ценность, которую он не мог в полной мере предвидеть. Это эссе является удивительно типичной диссертацией о классическом искусстве поэтического перевода и литературном стиле в том виде, в каком их понимал восемнадцатый век; и даже там, где оно принимает «Гомера» Поупа или «Цицерона» Мелмота так, как нам сейчас невозможно, применяемый критерий и разница между этим критерием и нашим собственным окажутся, если не убедительными, то чрезвычайно наводящими на размышления. По сути, Тайтлер, хотя и не был великим критиком, был очаровательным дилетантом и человеком исключительного вкуса; и нечто от той грации, которой, как говорят, он обладал лично, сохранилось на этих страницах. Читая их, учишься столько же, не соглашаясь с некоторыми его суждениями, сколько и подписываясь под другими. Вудхаусли, как говорил лорд Кокберн, не был Тускулом, но это был загородный дом с прекрасной традицией культуры, а его бывший хозяин — восхитительным хозяином, с которым было памятным опытом провести вечер, обсуждая «Дон Кихота» Моттё и Смоллета или то, как уловить аромат Вергилия в английском изложении, в эпоху до того, как шотландский прозаический Гомер изменил литературную перспективу к северу от Твида. Иногда говорят, что настоящее искусство поэтического перевода еще предстоит найти; однако одним из его наиболее эффективных демонстраторов, безусловно, был Александр Фрейзер Тайтлер, скончавшийся в 1814 году.

Ниже приводится список его работ:

«Рыбачьи эклоги» с другими поэтическими сборниками Финеаса Флетчера, иллюстрированные критическими и пояснительными примечаниями, 1771; «Решения сессионного суда, от его первого учреждения до настоящего времени» и т. д. (дополнительный том к «Словарю решений» лорда Кеймса), 1778; «План и конспект курса лекций по всемирной истории, древней и современной» (прочитанного в Эдинбурге), 1782; «Элементы всеобщей истории, древней и современной» (с хронологической таблицей и сравнительным обзором древней и современной географии), 2 тома, 1801. Третий том был добавлен Э. Нэрсом, являясь продолжением до смерти Георга III, 1822; последующие издания продолжали выходить с дополнениями, и работа была окончательно доведена до настоящего времени и отредактирована Дж. Беллом, 1875; отдельные издания древней и современной частей, а также сокращенное издание 1809 года Т. Д. Хинкса. В тома I и II (1788, 1790) «Трудов Королевского общества Эдинбурга» Тайтлер внес «Историю Королевского общества Эдинбурга», «Жизнь лорда-президента Дандаса» и «Отчет о некоторых необычных сооружениях на вершинах холмов в Хайленде» и т. д.; в том V — «Замечания о смешанном виде доказательств в вопросах истории», 1805; «Жизнь сэра Джона Грегори», предпосланная изданию работ последнего, 1788; «Эссе о принципах перевода», 1791, 1797; третье издание, с дополнениями и изменениями, 1813; перевод «Разбойников» Шиллера, 1792; «Критический разбор курса Ганнибала через Альпы мистера Уитакера», 1798; «Диссертация о конечных причинах» с «Жизнью доктора Дерема» в издании работ последнего, 1798; «Ирландия, извлекающая выгоду из примера, или рассмотрение вопроса о том, выиграла или проиграла Шотландия от Союза», 1799; «Эссе о военном праве и практике военно-полевых судов», 1800; «Замечания о сочинениях и гении Рамсея» (предисловие к изданию работ), 1800, 1851, 1866; «Мемуары о жизни и сочинениях достопочтенного Генри Хорна, лорда Кеймса», 1807, 1814; «Эссе о жизни и характере Петрарки с переводом семи сонеттов», 1784; «Историческое и критическое эссе о жизни и характере Петрарки с переводом нескольких его сонеттов» (включая вышеупомянутую брошюру и диссертацию, упомянутую выше в томе V «Трудов Королевского общества Эдинбурга»), 1812; «Рассмотрение текущего политического состояния Индии» и т. д., 1815, 1816. Тайтлер писал для «Mirror» (1779-80) и «Lounger» (1785-6).

«Жизнь Тайтлера», преподобный Арчибальд Элисон, «Труды Королевского общества Эдинбурга».

CONTENTS

PAGE

Introduction
1

CHAPTER I

Description of a good Translation—General Rules
 flowing from that description
7

CHAPTER II

First General Rule: A Translation should give a
 complete transcript of the ideas of the original
 work—Knowledge of the language of the original,
 and acquaintance with the subject—Examples of
 imperfect transfusion of the sense of the original—What
 ought to be the conduct of a Translator
 where the sense is ambiguous
10

CHAPTER III

Whether it is allowable for a Translator to add to
 or retrench the ideas of the original—Examples
 of the use and abuse of this liberty
22

CHAPTER IV

Of the freedom allowed in poetical Translation—Progress
 of poetical Translation in England—B.
 Jonson, Holiday, May, Sandys, Fanshaw,
 Dryden—Roscommon’s Essay on Translated
 Verse—Pope’s Homer
35

CHAPTER V

Second general Rule: The style and manner of
 writing in a Translation should be of the same
 character with that of the Original—Translations
 of the Scriptures—Of Homer, &c.—A just
 Taste requisite for the discernment of the
 Characters of Style and Manner—Examples of
 failure in this particular; The grave exchanged
 for the formal; the elevated for the bombast;
 the lively for the petulant; the simple for the
 childish—Hobbes, L’Estrange, Echard, &c.
63

CHAPTER VI

Examples of a good Taste in poetical Translation—Bourne’s
 Translations from Mallet and from
 Prior—The Duke de Nivernois, from Horace—Dr.
 Jortin, from Simonides—Imitation of the
 same by the Archbishop of York—Mr. Webb,
 from the Anthologia—Hughes, from Claudian—Fragments
 of the Greek Dramatists by Mr.
 Cumberland
80

CHAPTER VII

Limitation of the rule regarding the Imitation of
 Style—This Imitation must be regulated by the
 Genius of Languages—The Latin admits of a
 greater brevity of Expression than the English;
 as does the French—The Latin and Greek allow
 of greater Inversions than the English, and admit
 more freely of Ellipsis
96

CHAPTER VIII

Whether a Poem can be well Translated into
 Prose?
107

CHAPTER IX

Third general Rule: A Translation should have
 all the ease of original composition—Extreme
 difficulty in the observance of this rule—Contrasted
 instances of success and failure—Of the
 necessity of sacrificing one rule to another
112

CHAPTER X

It is less difficult to attain the ease of original
 composition in poetical, than in Prose Translation—Lyric
 Poetry admits of the greatest
 liberty of Translation—Examples distinguishing
 Paraphrase from Translation, from Dryden,
 Lowth, Fontenelle, Prior, Anguillara, Hughes
123

CHAPTER XI

Of the Translation of Idiomatic Phrases—Examples
 from Cotton, Echard, Sterne—Injudicious use of
 Idioms in the Translation, which do not correspond
 with the age or country of the Original—Idiomatic
 Phrases sometimes incapable of
 Translation
135

CHAPTER XII

Difficulty of translating Don Quixote, from its
 Idiomatic Phraseology—Of the best Translations
 of that Romance—Comparison of the Translation
 by Motteux with that by Smollett
150

CHAPTER XIII

Other Characteristics of Composition which render
 Translation difficult—Antiquated Terms—New
 Terms—Verba Ardentia—Simplicity of Thought
 and Expression—In Prose—In Poetry—Naiveté
 in the latter—Chaulieu—Parnelle—La Fontaine—Series
 of Minute Distinctions marked by
 characteristic Terms—Strada—Florid Style, and
 vague expression—Pliny’s Natural History
176

CHAPTER XIV

Of Burlesque Translation—Travesty and Parody—Scarron’s
 Virgile Travesti—Another species of
 Ludicrous Translation
197

CHAPTER XV

The genius of the Translator should be akin to that
 of the original author—The best Translators
 have shone in original composition of the same
 species with that which they have translated—Of
 Voltaire’s Translations from Shakespeare—Of
 the peculiar character of the wit of Voltaire—His
 Translation from Hudibras—Excellent
 anonymous French Translation of Hudibras—Translation
 of Rabelais by Urquhart and
 Motteux
204

Appendix
225

Index
231

ЭССЕ О ПРИНЦИПАХ ПЕРЕВОДА

ВВЕДЕНИЕ

Пожалуй, нет такой области литературы, которая была бы менее разработана, чем искусство перевода. Даже среди древних, которые, по-видимому, имели весьма верное представление о его важности и, соответственно, причисляли его к наиболее полезным отраслям литературного образования, мы не встречаем попыток раскрыть принципы этого искусства или свести его к правилам. В трудах Квинтилиана, Цицерона и Плиния Младшего мы находим много отрывков, доказывающих, что эти авторы сделали перевод своим особым предметом изучения; и, сознавая его полезность, они настоятельно рекомендовали практиковаться в нем как в деле, существенном для формирования как хорошего писателя, так и искусного оратора. [1] Но весьма прискорбно, что те, кто был столь исключительно хорошо квалифицирован, чтобы дать наставления в самом искусстве, внесли в его развитие не более чем общие рекомендации о его важности. Если бы время сохранило нам какие-либо полные или законченные образцы перевода из рук этих великих мастеров, было бы некоторым утешением за неимением действительных предписаний иметь возможность вывести их самим из этих изысканных моделей. Но фрагменты древних переводов, которые дошли до нас, столь незначительны и так сильно искалечены, что мы едва ли можем извлечь из них какую-либо пользу. [2]

Для современников искусство перевода имеет большее значение, чем для древних, в той же пропорции, в какой огромная масса древней и современной литературы, накопленная к настоящему времени, соотносится с общим запасом знаний в самые просвещенные периоды античности. Но примечательно, что при ежедневном опыте преимуществ хороших переводов, открывающих нам все сокровищницы древних знаний и создающих свободный обмен наукой и литературой между всеми современными народами, так мало было сделано для совершенствования самого искусства путем исследования его законов или раскрытия его принципов. За исключением очень короткого эссе, опубликованного М. Д’Аламбером в его «Смеси литературы, истории и т. д.» в качестве введения к его переводам некоторых произведений Тацита, и некоторых замечаний о переводе аббата Баттё в его «Принципах литературы», я не встречал ничего, что было бы написано специально по этому предмету. [3] Замечания М. Д’Аламбера, хотя и чрезвычайно здравые, слишком общи, чтобы их можно было считать правилами или даже принципами искусства; а замечания аббата Баттё посвящены главным образом тому, что можно назвать философией грамматики, и, по-видимому, имеют своей главной целью установление аналогии, которую один язык имеет к другому, или указание тех обстоятельств конструкции и расположения, в которых языки либо согласуются друг с другом, либо различаются.

При таком нашем невежестве в принципах этого искусства совсем не удивительно, что среди бесчисленных переводов, которые появляются каждый день, как произведений древних, так и современных авторов, так мало тех, которые обладают реальными достоинствами. Полезность переводов ощущается повсеместно, и поэтому существует постоянный спрос на них. Но именно это обстоятельство отдало практику перевода в низкие и корыстные руки. Это профессия, которая, как принято считать, может осуществляться с весьма малой долей гения или способностей. [5] «Мне кажется, — говорит Драйден, — что истинная причина, по которой у нас так мало терпимых версий, заключается в том, что так мало людей, обладающих всеми талантами, необходимыми для перевода, и что так мало похвалы и мало поощрения для столь значительной части обучения» (Предисловие к «Посланиям Овидия»).

В то же время следует признать, что среди современников были и есть люди гениальные, которые отстояли достоинство этого недооцененного искусства и предоставили нам отличные переводы как древних классиков, так и произведений иностранных писателей нашего и прошлых веков. Эти работы открывают широкое поле для полезной критики; и из них, безусловно, можно извлечь принципы того искусства, которое еще никогда не было систематизировано, и установить его правила и предписания. Для этой цели даже худшие переводы имели бы свою пользу, поскольку в таком критическом упражнении было бы одинаково необходимо иллюстрировать недостатки, как и приводить примеры совершенства.

Попытка такого рода составляет предмет следующего Эссе, в котором Автор просит снисхождения как к несовершенствам своего трактата, так и, возможно, к некоторым ошибочным мнениям. Его оправдание в первом случае состоит в том, что он не претендует на исчерпание темы или рассмотрение ее во всей полноте, а лишь на указание общих принципов искусства; а во втором — в том, что в вопросах, где окончательная апелляция идет к Вкусу, почти невозможно быть уверенным в твердости своих мнений, когда критерий их истинности столь весьма неопределен.

ГЛАВА I

ОПИСАНИЕ ХОРОШЕГО ПЕРЕВОДА — ОБЩИЕ ПРАВИЛА, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ ЭТОГО ОПИСАНИЯ

Если бы было возможно точно определить или, пожалуй, правильнее сказать, описать, что подразумевается под хорошим Переводом, очевидно, что был бы достигнут значительный прогресс в установлении Правил Искусства; ибо эти Правила вытекали бы естественным образом из этого определения или описания. Но нет такого предмета критики, по которому существовало бы столько разногласий. Если бы гений и характер всех языков были одинаковыми, переводить с одного на другой было бы легкой задачей; и от переводчика не требовалось бы ничего, кроме верности и внимания. Но поскольку гений и характер языков, как общепризнанно, весьма различны, отсюда стало общим мнением, что долг переводчика — обращать внимание только на смысл и дух оригинала, овладеть идеями своего автора в совершенстве и передать их в тех выражениях, которые он считает наиболее подходящими для их передачи. С другой стороны, утверждалось, что для создания совершенного перевода необходимо не только передать идеи и чувства автора оригинала, но также его стиль и манеру письма, что, как предполагается, невозможно сделать без строгого внимания к расположению его предложений и даже к их порядку и конструкции. [6] Согласно первому представлению о переводе, позволительно улучшать и приукрашивать; согласно второму, необходимо сохранять даже пятна и недостатки; и к этому должна быть добавлена та суровость, которая неизбежно сопровождает любую копию, в которой художник скрупулезно стремится подражать мельчайшим линиям или следам своего оригинала.

Поскольку эти два мнения образуют противоположные крайности, не исключено, что точка совершенства должна находиться между ними. Поэтому я бы описал хороший перевод как такой, в котором достоинство оригинала настолько полно передано на другой язык, что оно столь же отчетливо воспринимается и столь же сильно ощущается носителем языка, к которому принадлежит этот перевод, как и теми, кто говорит на языке оригинала.

Теперь, полагая это описание справедливым, что, я думаю, так и есть, давайте рассмотрим, какие законы перевода могут быть из него выведены.

Из этого следует:

I. Что Перевод должен давать полное воспроизведение идей оригинала.

II. Что стиль и манера письма должны быть того же характера, что и у оригинала.

III. Что Перевод должен обладать всей легкостью оригинального сочинения.

Под каждым из этих общих законов перевода подразумевается множество второстепенных предписаний, которые я буду отмечать по порядку и которые, как и общие законы, я постараюсь доказать и проиллюстрировать примерами.

ГЛАВА II

ПЕРВОЕ ОБЩЕЕ ПРАВИЛО — ПЕРЕВОД ДОЛЖЕН ДАВАТЬ ПОЛНОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ИДЕЙ ОРИГИНАЛА — ЗНАНИЕ ЯЗЫКА ОРИГИНАЛА И ЗНАКОМСТВО С ПРЕДМЕТОМ — ПРИМЕРЫ НЕСОВЕРШЕННОЙ ПЕРЕДАЧИ СМЫСЛА ОРИГИНАЛА — КАКОВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ДЕЙСТВИЯ ПЕРЕВОДЧИКА, КОГДА СМЫСЛ ДВУСМЫСЛЕНЕН

Для того чтобы переводчик был способен дать полное воспроизведение идей оригинала, совершенно необходимо, чтобы он обладал совершенным знанием языка оригинала и компетентным знакомством с предметом, о котором в нем идет речь. Если он испытывает недостаток в любом из этих требований, он никогда не может быть уверен в полном понимании смысла своего автора. М. Фолар считается великим мастером военного искусства. Он взялся перевести Полибия и дать комментарий, иллюстрирующий древнюю тактику и практику греков и римлян в нападении на укрепленные места и их защите. В этом комментарии он пытается показать, исходя из слов своего автора и других древних писателей, что греческие и римские инженеры знали и практиковали почти каждую операцию, известную современникам; и что, в частности, способ подхода с помощью параллелей и траншей был им прекрасно знаком и находился в постоянном употреблении. К сожалению, М. Фолар имел лишь весьма поверхностное знание греческого языка и был вынужден изучать своего автора через посредство перевода, выполненного монахом-бенедиктинцем, [7] который был совершенно невежественен в военном искусстве. М. Гишар, великий военный гений и доскональный знаток греческого языка, показал, что работа Фолара содержит много грубых искажений смысла его автора в описании важнейших сражений и осад, и доказал, что сложная система древнего военного искусства, сформированная этим писателем, не имеет под собой никакой опоры ни в одном из древних авторов при добросовестном толковании. [8]

Крайняя трудность перевода произведений древних наиболее заметна тем, кто лучше всего знаком с древними языками. Лишь малая часть гения и сил языка может быть изучена по словарям и грамматикам. Существуют бесчисленные тонкости, не только конструкции и идиоматики, но даже в значении слов, которые обнаруживаются только путем многократного чтения и критического внимания.

Один весьма ученый автор и проницательный критик [9], рассматривая «причины различий в языках», заметил, что главная трудность в искусстве перевода проистекает из того обстоятельства, «что в каждом языке есть определенные слова, которые лишь несовершенно соответствуют любым словам других языков». К такого рода словам, отмечает он, относится большинство терминов, относящихся к морали, страстям, вопросам чувства или объектам рефлексивных и внутренних чувств. Так, греческие слова αρετη, σωφροσυνη, ελεος не имеют своего смысла, точно и совершенно передаваемого латинскими словами virtus, temperantia, misericordia, и еще менее английскими словами virtue, temperance, mercy. Латинское слово virtus часто является синонимом valour (доблесть), смысл, который оно никогда не несет в английском языке. Temperantia в латыни подразумевает умеренность во всяком желании и определяется Цицероном как Moderatio cupiditatum rationi obediens. [10] Английское слово temperance в своем обычном употреблении ограничено умеренностью в еде и питье.

Observe

The rule of not too much, by Temperance taught,

In what thou eat’st and drink’st.

Par. Lost, b. 11.

Правда, Спенсер использовал этот термин в его более широком значении.

He calm’d his wrath with goodly temperance.

Но ни один современный прозаик не санкционирует такое расширение его значения.

Следующий отрывок цитируется вышеупомянутым изобретательным писателем, чтобы показать самым убедительным образом крайнюю трудность понимания точного значения слов этого порядка в мертвых языках: «Ægritudo est opinio recens mali præsentis, in quo demitti contrahique animo rectum esse videatur. Ægritudini subjiciuntur angor, mœror, dolor, luctus, ærumna, afflictatio: angor est ægritudo premens, mœror ægritudo flebilis, ærumna ægritudo laboriosa, dolor ægritudo crucians, afflictatio ægritudo cum vexatione corporis, luctus ægritudo ex ejus qui carus fuerat, interitu acerbo.» [11] — «Пусть кто-нибудь, — говорит Д’Аламбер, — рассмотрит этот отрывок с вниманием и скажет честно, если бы он не знал его, имел бы он какое-либо представление о тех тонких оттенках значения, которые здесь отмечены, и не был бы он сильно смущен, если бы писал словарь, чтобы с точностью различить слова ægritudo, mœror, dolor, angor, luctus, ærumna, afflictatio».

Фрагменты Варрона «О латинском языке», трактаты Феста и Нония, «Начала» Исидора Севильского, работа Авзония Попмы «О различиях слов», «Синонимы» аббата Жирара и короткое эссе доктора Хилла [12] «О пользе определения синонимичных терминов» предоставят бесчисленные примеры тех весьма тонких оттенков различия в значении слов, которым может научить только самое близкое знакомство с языком; но без знания этих различий в оригинале и равной способности к различению соответствующих терминов своего собственного языка ни один переводчик не может считаться обладающим первичными требованиями для задачи, за которую он берется.

Но переводчик, в совершенстве владеющий языком и компетентно знакомый с предметом, все же может не суметь дать полное воспроизведение идей своего автора-оригинала.

М. Д’Аламбер порадовал публику некоторыми восхитительными переводами из Тацита; и следует признать, что он обладал всеми качествами, необходимыми для задачи, за которую взялся. Если в ходе следующих замечаний мне придется критиковать какую-либо часть его сочинений или сочинений других авторов равной известности, я воспользуюсь справедливым мнением М. Дюкло: «On peut toujours relever les défauts des grands hommes, et peut-être sont ils les seuls qui en soient dignes, et dont la critique soit utile» (Duclos, Pref. de l’Hist. de Louis XI.).

Тацит, описывая поведение Пизона после смерти Германика, говорит: Pisonem interim apud Coum insulam nuncius adsequitur, excessisse Germanicum (Tacit. An. lib. 2, c. 75). Этот отрывок переведен М. Д’Аламбером так: «Pison apprend, dans l’isle de Cos, la mort de Germanicus». При переводе этого отрывка очевидно, что М. Д’Аламбер не передал полный смысл оригинала. Смысл Тацита заключается в том, что Пизона во время его плавания домой, на острове Кос, настиг гонец, который сообщил ему, что Германик умер. Согласно французскому переводчику, мы понимаем просто, что, когда Пизон прибыл на остров Кос, ему сообщили, что Германик умер. Мы не узнаем из этого, что гонец следовал за ним в его плавании, чтобы принести это известие. Факт заключался в том, что Пизон намеренно медлил в своем плавании домой, ожидая именно этого гонца, который здесь его настиг. Но по версии М. Д’Аламбера можно понять, что Германик умер на острове Кос и что Пизон был извещен о его смерти островитянами сразу по прибытии. Отрывок переведен с совершенной точностью Д’Абланкуром: «Cependant Pison apprend la nouvelle de cette mort par un courier exprès, qui l’atteignit en l’isle de Cos».

После того как Пизон получил известие о смерти Германика, он раздумывал, продолжать ли ему плавание в Рим или немедленно вернуться в Сирию и там встать во главе легионов. Его сын советовал первое, но его друг Домиций Целер горячо выступал за возвращение в провинцию и настаивал, что все трудности отступят перед ним, если он однажды получит командование армией и увеличит свои силы новыми наборами. At si teneat exercitum, augeat vires, multa quæ provideri non possunt in melius casura (An. l. 2, c. 77). Это М. Д’Аламбер перевел так: «Mais que s’il savoit se rendre redoutable à la tête des troupes, le hazard ameneroit des circonstances heureuses et imprévues». В оригинальном отрывке Домиций советует Пизону принять две различные меры; первую — получить командование армией, и вторую — увеличить свои силы новыми наборами. Эти две различные меры смешаны переводчиком, и смысл ни одной из них не передан точно; ибо из выражения «se rendre redoutable à la tête des troupes» мы можем понять, что Пизон уже имел командование войсками и что все, что требовалось, — это сделать себя грозным в этой должности, чего он мог достичь иными способами, нежели увеличением наборов.

Тацит, говоря о средствах, с помощью которых Август получил абсолютное господство над всеми сословиями в государстве, говорит: Cùm cæteri nobilium, quanto quis servitio promptior, opibus et honoribus extollerentur (An. l. 1, c. 2). Это Д’Аламбер перевел так: «Le reste des nobles trouvoit dans les richesses et dans les honneurs la récompense de l’esclavage». Здесь переводчик лишь наполовину выразил смысл своего автора, который заключается в том, что «остальные представители знати возвышались до богатств и почестей в той мере, в какой Август находил в них склонность и готовность к рабству»: или, как хорошо перевел мистер Мерфи: «Ведущие люди возвышались до богатств и почестей в той мере, в какой они с готовностью склоняли шею под ярмо». [13]

Цицерон в письме к проконсулу Филиппу говорит: Quod si Romæ te vidissem, coramque gratias egissem, quod tibi L. Egnatius familiarissimus meus absens, L. Oppius præsens curæ fuisset. Этот отрывок переведен мистером Мелмотом, кн. 2, п. 12: «Если бы я был в Риме, я бы явился к вам для этой цели лично, а также для того, чтобы выразить вам свою благодарность за ваши милости к моим друзьям Эгнацию и Оппию». Здесь смысл передан не полностью, так как опущено значение слов absens и præsens.

Там, где смысл автора сомнителен и где одному и тому же отрывку или выражению можно придать более одного значения (что, кстати, всегда является недостатком в сочинении), переводчик призван проявить свое суждение и выбрать то значение, которое наиболее соответствует ходу мыслей во всем отрывке или обычному способу мышления и выражения автора. Подражать неясности или двусмысленности оригинала — это ошибка; и еще большая ошибка — давать более одного значения, как это сделал Д’Аламбер в начале Предисловия к Тациту. Оригинал гласит так: Urbem Romam a principio Reges habuere. Libertatem et consulatum L. Brutus instituit. Dictaturæ ad tempus sumebantur: neque Decemviralis potestas ultra biennium, neque Tribunorum militum consulare jus diu valuit. Двусмысленное предложение — Dictaturæ ad tempus sumebantur; которое может означать либо «Диктаторы избирались на ограниченное время», либо «Диктаторы избирались по особым случаям или чрезвычайным обстоятельствам». Д’Аламбер увидел эту двусмысленность; но как он устранил трудность? Не проявив своего суждения в выборе между двумя различными значениями, а дав их оба в своем переводе. «On créoit au besoin des dictateurs passagers». Но этот двойной смысл Тацит никогда не мог намереваться передать словами ad tempus: и между двумя значениями, которые могут иметь эти слова, требовалось лишь немного критического суждения, чтобы решить. Я не знаю, чтобы ad tempus когда-либо использовалось в смысле «по случаю или чрезвычайной ситуации». Если бы это было значением автора, он, вероятно, использовал бы либо слова ad occasionem, либо pro re nata. Но даже допуская, что фраза может иметь это значение, [14] это не то значение, которое Тацит решил придать ей в этом отрывке. То, что автор имел в виду, что Диктатор создавался на ограниченное время, очевидно, я думаю, из предложения, непосредственно следующего за ним, которое соединено союзом neque с предыдущим: Dictaturæ ad tempus sumebantur: neque Decemviralis potestas ultra biennium valuit: «Должность Диктатора была учреждена на ограниченное время: и власть Децемвиров не просуществовала более двух лет».

Перевод М. Д’Аламбером заключительного предложения этой главы заслуживает порицания по той же причине. Тацит говорит: Sed veteris populi Romani prospera vel adversa, claris scriptoribus memorata sunt; temporibusque Augusti dicendis non defuere decora ingenia, donec gliscente adulatione deterrerentur. Tiberii, Caiique, et Claudii, ac Neronis res, florentibus ipsis, ob metum falsæ: postquam occiderant, recentibus odiis compositæ sunt. Inde consilium mihi pauca de Augusto, et extrema tradere: mox Tiberii principatum, et cetera, sine ira et studio, quorum causas procul habeo. Так переведено Д’Аламбером: «Des auteurs illustres ont fait connoitre la gloire et les malheurs de l’ancienne république; l’histoire même d’Auguste a été écrite par de grands génies, jusqu’aux tems ou la necessité de flatter les condamna au silence. La crainte ménagea tant qu’ils vécurent, Tibere, Caius, Claude, et Néron; des qu’ils ne furent plus, la haine toute récente les déchira. J’écrirai donc en peu de mots la fin du regne d’Auguste, puis celui de Tibere, et les suivans; sans fiel et sans bassesse: mon caractere m’en éloigne, et les tems m’en dispensent». В последней части этого отрывка переводчик придал два различных значения одной и той же фразе, sine ira et studio, quorum causas procul habeo, к которой автор, безусловно, намеревался присоединить только одно значение; и, как я думаю, отличное от любого из тех, что выражены переводчиком. Чтобы быть понятым ясно, я должен дать свою собственную версию всего отрывка. «История древней республики Рима, как в ее процветающие, так и в ее неблагоприятные дни, была записана выдающимися авторами: даже правление Августа было счастливо описано вплоть до тех времен, когда преобладающий дух лести заставил замолчать каждого искреннего писателя. Анналы Тиберия, Калигулы, Клавдия и Нерона, написанные, пока они были живы, были фальсифицированы из страха; как и те истории, что были составлены после их смерти, из ненависти к их недавней памяти. По этой причине я решил попытаться сделать краткое описание последней части правления Августа; а затем правления Тиберия и последующих принцев; сознавая полную беспристрастность, так как из-за отдаленности событий у меня нет мотива ни к ненависти, ни к лести». В последней фразе этого предложения, я полагаю, я дал верную версию sine ira et studio, quorum causas procul habeo: Но если это истинное значение автора, М. Д’Аламбер придал два различных значения одному и тому же предложению, и ни одно из них не является верным: «sans fiel et sans bassesse: mon caractere m’en éloigne, et les tems m’en dispensent». Согласно французскому переводчику, историк делает комплимент сначала своему собственному характеру, а во-вторых, характеру времени; и то, и другое он делает залогом своей беспристрастности: но совершенно ясно, что Тацит не имел в виду ни того, ни другого комплимента; а намеревался просто сказать, что отдаленность событий, которые он предлагал записать, исключала всякий мотив как неблагоприятной предвзятости, так и лести.

ГЛАВА III

ДОПУСТИМО ЛИ ДЛЯ ПЕРЕВОДЧИКА ДОБАВЛЯТЬ ИЛИ СОКРАЩАТЬ ИДЕИ ОРИГИНАЛА. — ПРИМЕРЫ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЯ ЭТОЙ СВОБОДОЙ

Если необходимо, чтобы переводчик давал полное воспроизведение идей оригинала, возникает вопрос, допустимо ли в каком-либо случае добавлять к идеям оригинала то, что может показаться придающим большую силу или иллюстрацию; или убирать из них то, что может показаться ослабляющим их из-за избыточности. Давая общий ответ на этот вопрос, я бы сказал, что этой свободой можно пользоваться, но с величайшей осторожностью. Следует далее заметить, что добавленная идея должна иметь самую необходимую связь с оригинальной мыслью и фактически увеличивать ее силу. И, с другой стороны, что всякий раз, когда идея отсекается переводчиком, это должно быть только то, что является вспомогательным, а не главным в предложении или фразе. Она должна также быть общепризнанно избыточной, чтобы ее сокращение не повредило или не ослабило оригинальную мысль. При этих ограничениях переводчик может проявить свое суждение и взять на себя, в некоторой степени, характер оригинального писателя.

Будет признано, что в следующем примере переводчик, элегантный Винсент Борн, добавил очень красивую идею, которая, имея самую естественную связь с оригинальной мыслью, значительно усиливает ее энергию и нежность. Следующие две строфы являются частью прекрасной баллады «Колин и Люси» Тикелла.

To-morrow in the church to wed,

Impatient both prepare;

But know, fond maid, and know, false man,

That Lucy will be there.

There bear my corse, ye comrades, bear,

The bridegroom blithe to meet,

He in his wedding-trim so gay,

I in my winding-sheet.

Так переведено Борном:

Jungere cras dextræ dextram properatis uterque,

Et tardè interea creditis ire diem.

Credula quin virgo, juvenis quin perfide, uterque

Scite, quod et pacti Lucia testis erit.

Exangue, oh! illuc, comites, deferte cadaver,

Qua semel, oh! iterum congrediamur, ait;

Vestibus ornatus sponsalibus ille, caputque

Ipsa sepulchrali vincta, pedesque stolâ.

В этом переводе, который в целом превосходен, очевидно, что Борном добавлена одна прекраснейшая идея в строке Qua semel, oh! и т. д.; которая удивительно улучшает оригинальную мысль. В оригинале говорящая, глубоко впечатленная чувством своих обид, не имеет другой идеи, кроме как подавить своего клятвопреступного возлюбленного раскаянием в момент его приближающегося бракосочетания. В переводе, посреди этой преобладающей идеи, говорящая внезапно поддается непроизвольному порыву нежности и привязанности: «О, давай встретимся еще раз, и в последний раз!» Semel, oh! iterum congrediamur, ait. — Только человек с изысканным чувством был способен так улучшить столь прекрасный оригинал. [15]

Ахилл (в первой книге «Илиады»), побежденный убеждением Минервы, решает, хотя и с негодованием, отдать Брисеиду, и Патроклу приказано доставить ее вестникам Агамемнона:

Ως φατο· Πατροκλος δε φιλω επεπεἰθεθ’ εταιρω·

Εκ δ’ ἄγαγε κλισιης Βρισηιδα καλλιπαρηον,

Δῶκε δ’ αγειν· τω δ’ αυτις ιτην παρα νηας Αχαιων·

Ἡ δ’ αεκουσ’ ἁμα τοισι γυνὴ κιεν.

Ilias, A. 345.

«Так он сказал. Но Патрокл был послушен своему дорогому другу. Он вывел прекрасную Брисеиду из палатки и отдал ее, чтобы ее увели. Они вернулись к кораблям греков; но она неохотно шла вместе со своими сопровождающими».

Patroclus now th’ unwilling Beauty brought;

She in soft sorrows, and in pensive thought,

Past silent, as the heralds held her hand,

And oft look’d back, slow moving o’er the strand.

Pope.

Идеи, содержащиеся в трех последних строках, действительно не выражены в оригинале, но они подразумеваются в слове αεκουσα; ибо та, кто идет неохотно, будет двигаться медленно и часто оглядываться. Это дополнение значительно улучшает эффект картины. Можно попутно заметить, что пауза в третьей строке, Past silent, удивительно характерна для медленного и колеблющегося движения, которое она описывает.

В поэтической версии 137-го псалма Артура Джонстона, сочинении классической элегантности, есть несколько примеров идей, добавленных переводчиком, тесно связанных с оригинальными мыслями и значительно усиливающих их энергию и красоту.

Urbe procul Solymæ, fusi Babylonis ad undas

Flevimus, et lachrymæ fluminis instar erant:

Sacra Sion toties animo totiesque recursans,

Materiem lachrymis præbuit usque novis.

Desuetas saliceta lyras, et muta ferebant

Nablia, servili non temeranda manu.

Qui patria exegit, patriam qui subruit, hostis

Pendula captivos sumere plectra jubet:

Imperat et lætos, mediis in fletibus, hymnos,

Quosque Sion cecinit, nunc taciturna! modos.

Ergone pacta Deo peregrinæ barbita genti

Fas erit, et sacras prostituisse lyras?

Ante meo, Solyme, quam tu de pectore cedas,

Nesciat Hebræam tangere dextra chelyn.

Te nisi tollat ovans unam super omnia, lingua

Faucibus hærescat sidere tacta meis.

Ne tibi noxa recens, scelerum Deus ultor! Idumes

Excidat, et Solymis perniciosa dies:

Vertite, clamabant, fundo jam vertite templum,

Tectaque montanis jam habitanda feris.

Te quoque pœna manet, Babylon! quibus astra lacessis

Culmina mox fient, quod premis, æqua solo:

Felicem, qui clade pari data damna rependet,

Et feret ultrices in tua tecta faces!

Felicem, quisquis scopulis illidet acutis

Dulcia materno pignora rapta sinu!

Я пропускаю добавленную идею во второй строке, lachrymæ fluminis instar erant, потому что, гранича с гиперболой, она в некоторой степени умаляет целомудренную простоту оригинала. К простому факту «Мы повесили наши арфы на ивах посреди него», который наиболее поэтично передан Desuetas saliceta lyras, et muta ferebant nablia, добавлена вся сила чувства в том прекрасном выражении, которое так сильно рисует смешанные эмоции гордого ума под влиянием острой скорби, усиленной стыдом, servili non temeranda manu. Так же и в следующей строфе есть благороднейшее улучшение смысла оригинала.

Imperat et lætos, mediis in fletibus, hymnos,

Quosque Sion cecinit, nunc taciturna! modos.

Размышление о меланхолической тишине, которая теперь воцарилась на том священном холме, «некогда звучавшем их песнями», — это дополнительная мысль, силу которой лучше чувствовать, чем можно выразить словами.

Обычный переводчик тонет под энергией своего оригинала: человек гениальный часто возвышается над ним. Гораций, обличая злоупотребление богатством, заставляет простого и честного Офелла так увещевать богатого эпикурейца (Сатиры, 2, кн. 2).

Cur eget indignus quisquam te divite?

Вопрос, к энергии которого было нелегко что-либо добавить, но который получил самое энергичное улучшение от мистера Поупа:

How dar’st thou let one worthy man be poor?

Улучшение иногда очень удачно делается путем замены простого чувства фигурой и метафорой; как в следующем примере из превосходного перевода мистера Мейсона «Искусства живописи» Дю Френуа. В оригинале поэт, рассуждая о достоинствах античных статуй, говорит:

queis posterior nil protulit ætas

Condignum, et non inferius longè, arte modoque.

Это простой факт, при чтении которого читателя поражает не что иное, как истинность утверждения. Заметьте, как в переводе та же истина передана одной из прекраснейших поэтических фигур:

with reluctant gaze

To these the genius of succeeding days

Looks dazzled up, and, as their glories spread,

Hides in his mantle his diminish’d head.

В двух следующих строках Гораций внушает поразительную моральную истину; но фигура, в которой она передана, не имеет никакого достоинства:

Pallida mors æquo pulsat pede pauperum tabernas

Regumque turres.

Малерб придал тому же чувству высокую долю нежности и даже возвышенности:

Le pauvre en sa cabane, où le chaume le couvre,

Est sujet à ses loix;

Et la garde qui veille aux barrieres du Louvre,

N’en défend pas nos rois.[16]

Цицерон пишет Требацию, Ep. ad fam. lib. 7, ep. 17: Tanquam enim syngrapham ad Imperatorem, non epistolam attulisses, sic pecuniâ ablatâ domum redire properabas: nec tibi in mentem veniebat, eos ipsos qui cum syngraphis venissent Alexandriam, nullum adhuc nummum auferre potuisse. Отрывок переведен Мелмотом, кн. 2, п. 12: «Можно было бы подумать, что вы принесли вексель на Цезаря, а не рекомендательное письмо: так как вы, казалось, думали, что вам не остается ничего другого, как получить свои деньги и поспешить домой. Но деньги, мой друг, не так легко приобрести; и я мог бы назвать некоторых из наших знакомых, которые были вынуждены отправиться в Александрию в погоне за ними, не сумев до сих пор получить даже свои законные требования». Выражения «деньги, мой друг, не так легко приобрести» и «я мог бы назвать некоторых из наших знакомых» отсутствуют в оригинале; но они имеют очевидную связь с идеями оригинала: они увеличивают их силу, в то же время придавая легкость и дух всему отрывку.

Я сильно сомневаюсь, оправдана ли столь безграничная вольность, как следующая, принципом придания легкости или духа оригиналу.

В диалоге Лукиана «Тимон» Гнатонид, будучи избитым Тимоном, говорит ему:

Αει φιλοσκῴμμων συ γε· αλλα ποῦ το συμποσιον; ὡς καινον τι σοι ασμα των νεοδιδακτων διθυραμβων ἥκω κομιζων.

«Ты всегда любил пошутить — но где же пир? Ибо я принес тебе новую дифирамбическую песню, которую недавно выучил».

В «Лукиане» Драйдена, «переведенном несколькими выдающимися руками», этот отрывок переведен так: «Ах! Господи, сэр, я вижу, вы все еще сохраняете свой старый веселый нрав; вы очень любите подшучивать и отпускать остроты. Ну, а приготовили ли вы для нас знатный ужин и много восхитительного вдохновляющего кларета? Послушайте, Тимон, у меня есть для вас девственная песня, только что сочиненная, и пахнет гаммой: она заставит ваше сердце танцевать внутри вас, старина. Очень хорошенькая актриса, клянусь Богом, к которой я имею интерес, научила меня ей сегодня утром».

В этом переводе есть и легкость, и живость, но вольность, которую позволил себе переводчик, добавив к идеям оригинала нечто от себя, не знает никаких границ.

Столь же высокая степень рассудительности требуется от переводчика, когда он берет на себя смелость сокращать идеи оригинала.

После того как роковой конь был введен в стены Трои, Вергилий так описывает наступление той ночи, которой суждено было стать свидетельницей гибели города:

Vertitur interea cœlum, et ruit oceano nox,

Involvens umbrâ magnâ terramque polumque,

Myrmidonumque dolos.

Главный эффект, приписываемый ночи в этом описании, и, безусловно, самый интересный — это то, что она скрывает предательство греков. Добавьте к этому красоту, которую картина обретает благодаря сочетанию природных явлений с моральными последствиями. Насколько же непростительным должен казаться мистер Драйден, который в своем переводе полностью опустил Myrmidonumque dolos?

Mean time the rapid heav’ns roll’d down the light,

And on the shaded ocean rush’d the night:

Our men secure, &c.

Огилби, обладая меньшим поэтическим духом, отдал больше справедливости оригиналу:

Meanwhile night rose from sea, whose spreading shade

Hides heaven and earth, and plots the Grecians laid.

Мистер Поуп в своем переводе «Илиады», в сцене прощания Гектора и Андромахи (VI, 466), опустил деталь, касающуюся одежды кормилицы, которую он счел неуместной в картине. Гомер говорит:

Αψ δ’ ὁ παϊς προς κολπον ἐϋζωνοιο τιθηνης

Εκλινθη ἰαχων.

«Мальчик с плачем отпрянул назад в объятия кормилицы, чей стан был изящно опоясан». Мистер Поуп, опустивший эпитет, описывающий стан, навлек на себя порицание мистера Мелмота, который говорит: «Он не коснулся картины той тонкостью кисти, которая украшает оригинал, поскольку совершенно утратил красоту одной из фигур. Хотя герой и его сын призваны привлечь наше основное внимание, Гомер также хотел, чтобы мы бросили взгляд на кормилицу» (Fitzosborne’s Letters, l. 43). Если таково было намерение Гомера, то, на мой взгляд, он проявил в данном случае меньше хорошего вкуса, чем его переводчик, который, как я считаю, весьма уместно вовсе опустил комплимент стану кормилицы. И эта вольность переводчика была вполне допустима, ибо эпитеты Гомера часто являются не чем иным, как простыми заполнителями или дополнительными обозначениями его персонажей. Правда, они всегда значимы для какого-то главного атрибута личности, но часто применяются поэтом в обстоятельствах, где упоминание этого атрибута совершенно нелепо. Мало рассудительности проявил бы переводчик, который удостоил бы Патрокла эпитетом «богоподобный» в то время, когда тот раздувает огонь, чтобы зажарить быка, или наделил бы Агамемнона титулом «царь многих народов» в тот момент, когда он помогает Аяксу с большим куском хребтовой части.

Хотелось бы, чтобы мистер Мелмот, который, безусловно, является одним из лучших английских переводчиков, всегда был столь же щепетилен в сокращении идей своего автора. Цицерон так подписывает одно из своих писем: M. T. C. Terentiæ, et Pater suavissimæ filiæ Tulliolæ, Cicero matri et sorori S. D. (Ep. Fam. l. 14, ep. 18). А другое — таким образом: Tullius Terentiæ, et Pater Tulliolæ, duabus animis suis, et Cicero Matri optimæ, suavissimæ sorori (lib. 14, ep. 14). Почему эти обращения полностью опущены в переводе, а вместо них бедно подставлен сухой заголовок: «Теренции и Туллии» и «Той же самой»? Обращения в этих письмах придают им наибольшую ценность, поскольку они отмечают теплоту сердца автора и силу его супружеских и отцовских чувств.

В одном из писем Плиния, говоря о Регуле, он пишет: Ut ipse mihi dixerit quum consuleret, quam citò sestertium sexcenties impleturus esset, invenisse se exta duplicata, quibus portendi millies et ducenties habiturum (Plin. Ep. l. 2, ep. 20). В переводе Мелмота это звучит так: «Что он однажды сказал мне, когда советовался с предзнаменованиями, чтобы узнать, как скоро он будет стоить шестьдесят миллионов сестерциев, что нашел их столь благоприятными для себя, что они предвещали, будто он будет обладать двойной суммой». Здесь опущена существенная часть оригинальной идеи; не что иное, как то самое обстоятельство, на котором основывалось предзнаменование, а именно: что внутренности жертвенного животного были двойными.

Аналогична этой вольности добавлять или сокращать идеи оригинала та свобода, которую может позволить себе переводчик, исправляя то, что кажется ему небрежным или неточным выражением оригинала, если эта неточность существенно влияет на смысл. Тацит говорит, когда Тиберия умоляли взять на себя управление империей: Ille variè disserebat, de magnitudine imperii, suâ modestiâ (An. l. 1, c. 11). Здесь слово modestiâ употреблено неправильно. Автор не мог иметь в виду, что Тиберий рассуждал перед людьми о своей собственной скромности. Он хотел, чтобы его речь казалась исходящей из скромности, но он не говорил с ними о своей скромности. Д’Аламбер увидел эту неуместность и поэтому хорошо перевел этот отрывок: «Он ответил общими рассуждениями о своих малых способностях и о величии империи».

Подобная неуместность, правда, не влияющая на смысл, но оскорбляющая достоинство повествования, встречается в том отрывке, где Тацит рассказывает, что Август на склоне лет, после смерти Друза, назначил своего сына Германика командовать восемью легионами на Рейне: At, hercule, Germanicum Druso ortum octo apud Rhenum legionibus imposuit (An. l. 1, c. 3). Здесь не было повода для клятвы историка; и хотя, чтобы передать отрывок со строгой точностью, английский переводчик должен был бы сказать: «Август, ей-богу, дал Германику, сыну Друза, командование восемью легионами на Рейне», мы не можем не сказать, что простой факт лучше излагается без такого украшательства.

ГЛАВА IV

О СВОБОДЕ, ДОПУСТИМОЙ В ПОЭТИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ. — РАЗВИТИЕ ПОЭТИЧЕСКОГО ПЕРЕВОДА В АНГЛИИ. — Б. ДЖОНСОН, ХОЛИДЕЙ, СЭНДИС, ФЭНШО, ДРАЙДЕН. — «ОПЫТ О ПЕРЕВЕДЕННЫХ СТИХАХ» РОСКОММОНА. — ГОМЕР ПОУПА.

В предыдущей главе, при рассмотрении вольности, которую позволяют себе переводчики, добавляя или сокращая идеи оригинала, было приведено несколько примеров, когда эта вольность была проявлена уместно как в прозаических произведениях, так и в поэзии. В последней она более допустима. «Я считаю, — говорит сэр Джон Денем, — вульгарной ошибкой при переводе поэтов стремиться быть fidus interpres. Пусть эта забота останется для тех, кто имеет дело с фактами или вопросами веры; но кто бы ни стремился к этому в поэзии, он пытается сделать то, что не требуется, и никогда не выполнит того, к чему стремится; ибо его дело не только переводить язык на язык, но поэзию на поэзию; а поэзия — это дух столь тонкий, что при переливании из одного языка в другой он весь испарится; и если при этой передаче не будет добавлен новый дух, не останется ничего, кроме caput mortuum» (Предисловие Денема ко второй книге «Энеиды» Вергилия).

В поэтическом переводе английские писатели XVI и большей части XVII века, по-видимому, не имели иной заботы, кроме как (по выражению Денема) переводить язык на язык, и полагали свою единственную заслугу в представлении буквального и рабского транскрипта своего оригинала.

Бен Джонсон в своем переводе «Искусства поэзии» Горация не обратил никакого внимания на здравое наставление самой поэмы, которую он переводил:

Nec verbum verbo curabis reddere, fidus

Interpres.

Свидетельством тому служат следующие образцы, которые ярко проиллюстрируют здравые наблюдения Денема.

Mortalia facta peribunt;

Nedum sermonum stet honos et gratia vivax.

Multa renascentur quæ jam cecidere, cadentque

Quæ nunc sunt in honore vocabula, si volet usus,

Quem penes arbitrium est et jus et norma loquendi.

De Art. Poet.

All mortal deeds

Shall perish; so far off it is the state

Or grace of speech should hope a lasting date.

Much phrase that now is dead shall be reviv’d,

And much shall die that now is nobly liv’d,

If custom please, at whose disposing will

The power and rule of speaking resteth still.

B. Jonson.

Interdum tamen et vocem Comœdia tollit,

Iratusque Chremes tumido delitigat ore,

Et Tragicus plerumque dolet sermone pedestri.

Telephus et Peleus, cùm pauper et exul uterque,

Projicit ampullas et sesquipedalia verba,

Si curat cor spectantis tetigisse querela.

De Art. Poet.

Yet sometime doth the Comedy excite,

Her voice, and angry Chremes chafes outright,

With swelling throat, and oft the tragic wight

Complains in humble phrase. Both Telephus

And Peleus, if they seek to heart-strike us,

That are spectators, with their misery,

When they are poor and banish’d must throw by

Their bombard-phrase, and foot-and-half-foot words.

B. Jonson.

Так, в переводах Бена Джонсона из «Од» и «Эподов» Горация, помимо самого рабского следования словам, имитируется даже размер оригинала.

Non me Lucrina juverint conchylia,

Magisve rhombus, aut scari,

Si quos Eois intonata fluctibus

Hyems ad hoc vertat mare:

Non Afra avis descendat in ventrem meum,

Non attagen Ionicus

Jucundior, quam lecta de pinguissimis

Oliva ramis arborum;

Aut herba lapathi prata amantis, et gravi

Malvæ salubres corpori.

Hor. Epod. 2.

Not Lucrine oysters I could then more prize,

Nor turbot, nor bright golden eyes;

If with east floods the winter troubled much

Into our seas send any such:

The Ionian god-wit, nor the ginny-hen

Could not go down my belly then

More sweet than olives that new-gathered be,

From fattest branches of the tree,

Or the herb sorrel that loves meadows still,

Or mallows loosing bodies ill.

B. Jonson.

Такой же жесткой верностью отличается перевод «Ювенала», выполненный Холидеем, писателем большой эрудиции и даже критической остроты, что полностью показывает превосходный комментарий к его автору.

Omnibus in terris quæ sunt a Gadibus usque

Auroram et Gangem, pauci dignoscere possunt

Vera bona, atque illis multum diversa, remotâ

Erroris nebulâ. Quid enim ratione timemus,

Aut cupimus? quid tam dextro pede concipis, ut te

Conatûs non pœniteat, votique peracti.

Evertêre domos totas optantibus ipsis

Dii faciles.

Juv. Sat. 10.

In all the world which between Cadiz lies

And eastern Ganges, few there are so wise

To know true good from feign’d, without all mist

Of Error. For by Reason’s rule what is’t

We fear or wish? What is’t we e’er begun

With foot so right, but we dislik’d it done?

Whole houses th’ easie gods have overthrown

At their fond prayers that did the houses own.

Holiday’s Juvenal.

Однако даже в ту эпоху были писатели, которые проявили лучший вкус в поэтическом переводе. Мэй в своем переводе «Фарсалии» Лукана и Сэндис в «Метаморфозах» Овидия, строго придерживаясь смысла своих авторов и в основном переводя строка в строку, придали своим версиям такую легкость выражения и гармонию чисел, которые приближают их к оригинальному сочинению. Причина в том, что они не пожелали ограничиваться буквальной интерпретацией, а повсюду адаптировали свое выражение к идиоме языка, на котором писали.

Следующий отрывок даст не самое неблагоприятное представление о стиле и манере Мэя. В девятой книге «Фарсалии» Цезарь, находясь в Азии, из любопытства посещает равнину Трои:

Here fruitless trees, old oaks with putrefy’d

And sapless roots, the Trojan houses hide,

And temples of their Gods: all Troy’s o’erspread

With bushes thick, her ruines ruined.

He sees the bridall grove Anchises lodg’d;

Hesione’s rock; the cave where Paris judg’d;

Where nymph Oenone play’d; the place so fam’d

For Ganymedes’ rape; each stone is nam’d.

A little gliding stream, which Xanthus was,

Unknown he past, and in the lofty grass

Securely trode; a Phrygian straight forbid

Him tread on Hector’s dust! (with ruins hid,

The stone retain’d no sacred memory.)

Respect you not great Hector’s tomb, quoth he!

—O great and sacred work of poesy,

That free’st from fate, and giv’st eternity

To mortal wights! But, Cæsar, envy not

Their living names, if Roman Muses aught

May promise thee, while Homer’s honoured

By future times, shall thou, and I, be read:

No age shall us with darke oblivion staine,

But our Pharsalia ever shall remain.

May’s Lucan, b. 9.

Jam silvæ steriles, et putres robore trunci

Assaraci pressere domos, et templa deorum

Jam lassa radice tenent; ac tota teguntur

Pergama dumetis; etiam periere ruinæ.

Aspicit Hesiones scopulos, silvasque latentes

Anchisæ thalamos; quo judex sederit antro;

Unde puer raptus cœlo; quo vertice Nais

Luserit Oenone: nullum est sine nomine saxum.

Inscius in sicco serpentem pulvere rivum

Transierat, qui Xanthus erat; securus in alto

Gramine ponebat gressus: Phryx incola manes

Hectoreos calcare vetat: discussa jacebant

Saxa, nec ullius faciem servantia sacri:

Hectoreas, monstrator ait, non respicis aras?

O sacer, et magnus vatum labor; omnia fato

Eripis, et populis donas mortalibus ævum!

Invidia sacræ, Cæsar, ne tangere famæ:

Nam siquid Latiis fas est promittere Musis,

Quantum Smyrnei durabunt vatis honores,

Venturi me teque legent: Pharsalia nostra

Vivet, et a nullo tenebris damnabitur ævo.

Pharsal. l. 9.

Независимо от превосходства вышеприведенного перевода в полной передаче смысла, силы и духа оригинала, он обладает одной красотой, которой более современные английские поэты полностью пренебрегли или, скорее, намеренно изгнали из своего рифмованного стихосложения; я имею в виду разнообразную гармонию размера, возникающую из изменения места пауз. В современном героическом рифмованном стихе пауза почти неизменно находится в конце двустишия. В старой поэзии смысл продолжается от одного двустишия к другому и завершается в разных частях строки, в зависимости от выбора поэта и завершения его мысли:

A little gliding stream, which Xanthus was,

Unknown he past—and in the lofty grass

Securely trode—a Phrygian straight forbid

Him tread on Hector’s dust—with ruins hid,

The stone retain’d no sacred memory.

Должен быть сильно обделен музыкальным слухом тот, кто не предпочтет разнообразную гармонию вышеприведенных строк равномерному возвращению звука и звенящему размеру следующих:

Here all that does of Xanthus stream remain,

Creeps a small brook along the dusty plain.

While careless and securely on they pass,

The Phrygian guide forbids to press the grass;

This place, he said, for ever sacred keep,

For here the sacred bones of Hector sleep:

Then warns him to observe, where rudely cast,

Disjointed stones lay broken and defac’d.

Rowe’s Lucan.

И все же «Фарсалия» Роу в целом является одним из лучших современных переводов классиков. Хотя иногда многословная и парафрастическая, она в целом верна смыслу оригинала; язык оживлен, стих правилен и мелодичен; и если мы примем во внимание объем работы, она не без оснований характеризуется доктором Джонсоном как «одно из величайших произведений английской поэзии».

Сходный характер с версификацией Мэя, хотя иногда более жесткий по своей структуре, имеет поэзия Сэндиса:

There’s no Alcyone! none, none! she died

Together with her Ceÿx. Silent be

All sounds of comfort. These, these eyes did see

My shipwrack’t Lord. I knew him; and my hands

Thrust forth t’ have held him: but no mortal bands

Could force his stay. A ghost! yet manifest,

My husband’s ghost: which, Oh, but ill express’d

His forme and beautie, late divinely rare!

Now pale and naked, with yet dropping haire:

Here stood the miserable! in this place:

Here, here! (and sought his aërie steps to trace).

Sandys’ Ovid, b. 11.

Nulla est Alcyone, nulla est, ait: occidit una

Cum Ceyce suo; solantia tollite verba:

Naufragus interiit; vidi agnovique, manusque

Ad discedentem, cupiens retinere, tetendi.

Umbra fuit: sed et umbra tamen manifesta, virique

Vera mei: non ille quidem, si quæris, habebat

Assuetos vultus, nec quo prius ore nitebat.

Pallentem, nudumque, et adhuc humente capillo,

Infelix vidi: stetit hoc miserabilis ipso

Ecce loco: (et quærit vestigia siqua supersint).

Metam. l. 11.

В вышеприведенном примере solantia tollite verba переведено с особой удачей: «Silent be all sounds of comfort» («Пусть умолкнут все звуки утешения»); как и эти слова, Nec quo prius ore nitebat, «Which, oh! but ill express’d his forme and beautie» («Что, о! лишь плохо выражало его облик и красоту»). «No mortal bands could force his stay» («Никакие смертные узы не могли принудить его остаться») не имеет строго соответствующего чувства в оригинале. Это удачное расширение, которое показывает, что Сэндис знал, какая свобода позволена поэтическому переводчику, и мог ею воспользоваться.

Со времен Сэндиса, опубликовавшего свой перевод «Метаморфоз» Овидия в 1626 году, по-видимому, не было большого прогресса в искусстве перевода поэзии до эпохи Драйдена: ибо, хотя сэр Джон Денем счел уместным сделать высокий комплимент Фэншо за его перевод «Верного пастуха», назвав его изобретателем «нового и более благородного пути» перевода, мы не находим в этом исполнении ничего, что давало бы ему право на большую похвалу, чем «Метаморфозы» Сэндиса и «Фарсалия» Мэя.

Но именно Драйдену поэтический перевод обязан полным освобождением от своих оков; и, ликуя в своей новой свободе, теперь возникла опасность, что она впадет в крайность распущенности. Последователи Драйдена не видели в его переводах ничего более достойного подражания, чем легкость его поэзии: верность была лишь второстепенной целью, и перевод на некоторое время стал считаться синонимом парафраза. Теперь требовался здравый дух критики, чтобы предписать границы этой растущей вольности и определить, до какой степени поэтический переводчик может присвоить себе характер оригинального писателя. С этой целью Роскоммон написал свой «Опыт о переведенных стихах», в котором он в целом проявил большое критическое суждение; но, действуя, как и все реформаторы, со строгостью, он среди многих превосходных наставлений по этому предмету установил одно правило, которое каждый истинный поэт (а только такие и должны пытаться переводить поэта) должен рассматривать как весьма предвзятое ограничение. После того как он разумно порекомендовал переводчику сначала овладеть смыслом и значением своего автора, а затем подражать его манере и стилю, он предписывает общее правило,

Your author always will the best advise;

Fall when he falls, and when he rises, rise.

Далекий от принятия первой части этой максимы, я считаю долгом поэтического переводчика никогда не позволять своему оригиналу падать. Он должен поддерживать с ним постоянное состязание гениев; он должен следовать за ним в его самых высоких полетах и парить, если может, выше него: и когда он замечает в какое-либо время уменьшение его сил, когда он видит опущенное крыло, он должен поднять его на своих собственных крыльях. Гомер, по мнению лучших критиков, временами опускается ниже самого себя и грешит, вводя низкие образы и детские аллюзии. И все же как восхитительно этот недостаток скрыт или вовсе устранен его переводчиком Поупом. В начале восьмой книги «Илиады» Юпитер представлен в великом величии, созывая совет богов и давая им торжественное поручение соблюдать строгий нейтралитет между греками и троянцами:

Ἠὼς μεν κροκόπεπλος ἐκιδνατο πᾶσαν ἐπ’ αίαν·

Ζευς δε θεῶν ἀγορην ποιησατο τερπικέραυνος,

Ἀκροτάτη κορυφη πολυδειραδος Οὐλυμποιο·

Αὐτὸς δέ σφ’ ἀγόρευε, θεοὶ δ’ ἅμα πάντες ἄκουον·

«Аврора в своем шафрановом одеянии распространила возвращающийся свет по миру, когда Юпитер, наслаждающийся громом, созвал совет богов на самой высокой точке многоглавого Олимпа; и пока он так вещал, все бессмертные слушали с глубоким вниманием». Это очень торжественное начало; но ожидание читателя жалко разочаровывается самой речью, из которой я дам буквальный перевод.

Κέκλυτέ μευ, πάντες τε θεοὶ, πᾶσαὶ τε θέαιναι,

Ὄφρ’ εἴπω, τά με θυμὸς ἐνὶ στήθεσσι κελεύει·

Μήτε τις οὖν θήλεια θεὸς τόγε, μήτε τις ἄρσην

Πειράτω διακέρσαι ἐμὸν ἔπος· ἀλλ’ ἅμα πάντες

Αἰνεῖτ’, ὄφρα τάχιστα τελευτήσω τάδε ἔργα.

Ον δ’ ἂν ἐγὼν ἀπάνευθε θεῶν ἐθέλοντα νοήσω

Ἐλθόντ, ἢ Τρώεσσιν ἀρηγέμεν, ἢ Δαναοῖσι,

Πληγεὶς οὐ κατα κόσμον ἐλευσεται Οὔλυμπόνδε·

Η μιν ἑλὼν ῥίψω ἐς Τάρταρον ἠερόεντα,

Τῆλε μάλ’, ἦχι βάθιστον ὑπο χθονός ἐστι βέρεθρον,

Ἔνθα σιδήρειαί τε πύλαι καὶ χάλκεος οὐδὸς,

Τόσσον ἔνερθ’ Ἀΐδεω, ὅσον οὐρανός ἐστ’ ἀπὸ γαίης·

Γνώσετ’ ἔπειθ’, ὅσον εἰμὶ θεῶν κάρτιστος ἁπάντων.

Εἴ δ’ ἄγε, πειρήσασθε θεοὶ, ἵνα εἴδετε πάντες,

Σειρην χρυσείην ἐξ οὐρανόθεν κρεμάσαντες·

Πάντες δ’ ἐξάπτεσθε θεοὶ, πᾶσαί τε θέαιναι·

Ἀλλ’ οὐκ ἂν ἐρύσαιτ’ ἐξ οὐρανόθεν πεδίονδε

Ζῆν’ ὕπατον μήστωρ’ οὐδ’ εἰ μάλα πολλὰ κάμοιτε.

Ἀλλ’ ὅτε δὴ καὶ ἐγὼ πρόφρων ἐθέλοιμι ἐρύσσαι,

Αὐτῆ κεν γάιῃ ἐρύσαιμ’, αὐτῆ τε θαλάσσῃ·

Σειρην μέν κεν ἔπειτα περὶ ῥίον Οὐλύμποιο

Δησαίμην· τὰ δέ κ’ αὖτε μετήορα πάντα γένοιτο·

Τόσσον ἐγώ περί τ’ εἰμὶ θεῶν, περί τ’ εἴμ’ ἀνθρώπων.

«Слушайте меня, все вы, боги и богини, пока я объявляю вам веления моего сокровенного сердца. Пусть ни мужчина, ни женщина из богов не пытается противоречить тому, что я скажу; но пусть все покорно согласятся, чтобы я мог быстро выполнить свои начинания: ибо кто из вас будет обнаружен отступающим, чтобы оказать помощь троянцам или грекам, вернется на Олимп, отмеченный позорными ранами; или же я схвачу его и низвергну в мрачный Тартар, где есть глубокая темница под землей, с железными воротами и медным порогом, так же далеко под адом, как земля под небесами. Тогда он узнает, насколько я сильнее всех других богов. Но придите теперь и испытайте, чтобы вы все могли убедиться. Подвесьте золотую цепь с небес и повесьте всех за один ее конец, со всем вашим весом, боги и богини вместе: вы никогда не стянете с небес на землю Юпитера, верховного советника, даже если будете напрягаться со всей вашей силой. Но когда я захочу потянуть, я подниму вас всех, вместе с землей и морем, и, прикрепив цепь к вершине Олимпа, буду держать вас всех подвешенными на ней. Настолько я превосхожу и богов, и людей».

Надо признать, что эта речь далеко ниже достоинства Громовержца; что хвастливое бахвальство в ее начале тошнотворно; и что низкая и смехотворная картина представлена всей группой богов и богинь, тянущих за один конец цепи, а Юпитер — за другой. Скрыть эти недостатки в переводе было трудно; но придать хоть какую-то степень достоинства этой речи требовало, безусловно, самых необычайных сил. И все же я сильно ошибаюсь, если мистер Поуп не сделал этого. Я возьму отрывок с самого начала:

Aurora now, fair daughter of the dawn,

Sprinkled with rosy light the dewy lawn,

When Jove conven’d the senate of the skies,

Where high Olympus’ cloudy tops arise.

The fire of Gods his awful silence broke,

The heavens attentive, trembled as he spoke.

Celestial states, immortal gods! give ear;

Hear our decree, and reverence what ye hear;

The fix’d decree, which not all heaven can move;

Thou, fate! fulfil it; and, ye powers! approve!

What God but enters yon forbidden field,

Who yields assistance, or but wills to yield,

Back to the skies with shame he shall be driven,

Gash’d with dishonest wounds, the scorn of Heaven;

Or far, oh far, from steep Olympus thrown,

Low in the dark Tartarean gulph shall groan;

With burning chains fix’d to the brazen floors,

And lock’d by hell’s inexorable doors;

As deep beneath th’ infernal centre hurl’d,

As from that centre to th’ ethereal world.

Let him who tempts me dread those dire abodes;

And know th’ Almighty is the God of gods.

League all your forces then, ye powr’s above,

Join all, and try th’ omnipotence of Jove:

Let down our golden everlasting chain,

Whose strong embrace holds Heav’n, and Earth, and Main:

Strive all, of mortal and immortal birth,

To drag, by this, the Thunderer down to earth:

Ye strive in vain! If I but stretch this hand,

I heave the gods, the ocean, and the land;

I fix the chain to great Olympus’ height,

And the vast world hangs trembling in my sight!

For such I reign, unbounded and above;

And such are men and gods, compar’d to Jove![22]

Было бы бесконечно указывать на все случаи, в которых мистер Поуп улучшил как мысль, так и выражение своего оригинала. Мы часто находим у Гомера, посреди самых поразительных красот, некоторые обстоятельства, которые уменьшают достоинство мысли или описания. В таких случаях хороший вкус переводчика неизменно покрывает недостаток оригинала и часто превращает его в дополнительную красоту. Так, в сравнении в начале третьей книги есть одно обстоятельство, которое оскорбляет хороший вкус.

Ευτ’ ορεος κορυφῆσι Νοτος κατεχευεν ὀμιχλην,

Ποιμεσιν ουτὶ φιλην, κλεπτη δε τε νυκτος αμεινω,

Τὸσσον τις τ’ επιλευσσει, ὅσον τ’ επι λααν ἵησιν·

Ὡς ἂρα των ὓπο ποσσι κονισσαλος ωρνυτ’ αελλης

Ερχομενων· μαλα δ’ ώκα διεπρησσον πεδίοιο.

«Как когда южный ветер изливает густое облако на вершины гор, чья тень неприятна пастухам, но более удобна вору, чем сама ночь, и когда мрак настолько интенсивен, что нельзя видеть дальше, чем можно бросить камень: так поднялась пыль под ногами греков, молча марширующих в битву».

С каким превосходным вкусом переводчик усилил это сравнение и заменил оскорбительное обстоятельство красотой. Ошибка в третьей строке; τοσσον τις τ’ επιλευσσει и т. д., что является низкой идеей по сравнению с той, которую мистер Поуп подставил вместо нее:

Thus from his shaggy wings when Eurus sheds

A night of vapours round the mountain-heads,

Swift-gliding mists the dusky fields invade,

To thieves more grateful than the midnight shade;

While scarce the swains their feeding flocks survey,

Lost and confus’d amidst the thicken’d day:

So wrapt in gath’ring dust the Grecian train,

A moving cloud, swept on and hid the plain.

В девятой книге «Илиады», где Феникс напоминает Ахиллу о заботе, которую он проявлял о нем в младенчестве, в оригинале встречается одно обстоятельство, чрезвычайно низкое и даже отвратительное.

οτε δη σ’ επ εμοισιν εγα γουνασσι καθισας,

Οψου τ’ ασαιμι προταμων, και οινον επισχων.

Πολλακι μοι κατεδευσας επι στηθεσσι χιτωνα,

Οινου αποβλυζων εν νηπιεη αλεγεινῆ.

«Когда я сажал тебя перед своими коленями, я наполнял тебя едой и давал вино, которое ты часто извергал на мою грудь и пачкал мою одежду в своем беспокойном младенчестве». Английский читатель, безусловно, чувствует обязательство перед переводчиком за то, что он полностью опустил этот тошнотворный образ, который вместо того, чтобы усилить картину, сильно принижает ее:

Thy infant breast a like affection show’d,

Still in my arms, an ever pleasing load;

Or at my knee, by Phœnix would’st thou stand,

No food was grateful but from Phœnix hand:

I pass my watchings o’er thy helpless years,

The tender labours, the compliant cares.[23]

Pope.

Но даже самые высокие красоты оригинала получают дополнительный блеск от этого восхитительного переводчика.

Поразительный пример такого рода был отмечен мистером Мелмотом. Это перевод той картины в конце восьмой книги «Илиады», которую Евстафий считал лучшим ночным пейзажем, который можно найти в поэзии:

Ὡς δ’ ὁτ εν ουρανῶ αστρα φαεινην αμφι σεληνην,

Φαίνετ’ ἀριπρεπέα, ὅτε τ’ ἔπλετο νήνεμος αἰθὴρ,

Ἔκ τ’ ἔφανον πᾶσαι σκοπιαί, καὶ πρώονες ἄκροι,

Καὶ νάπαι· οὐρανόθεν δ’ ἄρ’ ὑπεῤῥάγη ἄσπετος αἰθὴρ,

Πάντα δέ τ’ εἴδεται ἄστρα· γέγηθε δέ τε φρένα ποιμήν·

«Как когда блистающая луна появляется на безмятежном своде небес, окруженная прекрасными звездами, когда каждое дыхание воздуха утихло, когда высокие сторожевые башни, холмы и леса отчетливо видны; когда небо кажется открывающимся взору во всем своем безграничном просторе; и когда сердце пастуха радуется внутри него». Как благородно эта картина поднята и улучшена мистером Поупом!

As when the moon, refulgent lamp of night,

O’er heav’n’s clear azure spreads her sacred light:

When not a breath disturbs the deep serene,

And not a cloud o’ercasts the solemn scene;

Around her throne the vivid planets roll,

And stars unnumber’d gild the glowing pole:

O’er the dark trees a yellower verdure shed,

And tip with silver every mountain’s head:

Then shine the vales, the rocks in prospect rise,

A flood of glory bursts from all the skies:

The conscious swains rejoicing in the sight,

Eye the blue vault, and bless the useful light.[25]

Эти отрывки из «Гомера» Поупа дают примеры улучшения переводчиком своего оригинала путем удачного расширения и украшения его образов или путем здравого исправления недостатков; но определить точную степень, до которой могут простираться это расширение, это украшение и эта свобода исправления, требует большого напряжения суждения. Может быть полезно отметить некоторые примеры отсутствия этого суждения.

Всегда является ошибкой, когда переводчик добавляет к настроению оригинального автора то, что не строго соответствует его характерному способу мышления или выражения себя.

Pone sub curru nimium propinqui

Solis, in terrâ domibus negatâ;

Dulce ridentem Lalagen amabo,

Dulce loquentem.

Hor. Od. 22, l. 1.

Так переведено Роскоммоном:

The burning zone, the frozen isles,

Shall hear me sing of Celia’s smiles;

All cold, but in her breast, I will despise,

And dare all heat, but that in Celia’s eyes.

Остроумные идеи в двух последних строках чужды оригиналу; и добавление их совершенно неоправданно, так как они принадлежат к вычурному виду остроумия, примеров которого сочинения Горация не дают.

Столь же ошибочен, следовательно, перевод Коули отрывка в «Оде к Пирре»:

Qui semper vacuam, semper amabilem

Sperat, nescius auræ fallacis.

He sees thee gentle, fair, and gay,

And trusts the faithless April of thy May.

Как и версия того же автора того отрывка, который характеризуется своей прекрасной простотой.

somnus agrestium

Lenis virorum non humiles domos

Fastidit, umbrosamque ripam,

Non zephyris agitata Tempe.

Hor. 3, 1.

Sleep is a god, too proud to wait on palaces,

And yet so humble too, as not to scorn

The meanest country cottages;

This poppy grows among the corn.

The Halcyon Sleep will never build his nest

In any stormy breast:

’Tis not enough that he does find

Clouds and darkness in their mind;

Darkness but half his work will do,

’Tis not enough; he must find quiet too.

Здесь изобилие остроумия и поэтических образов; но все это совершенно противоположно характеру оригинала.

Конгрив виновен в подобной неуместности при переводе

Vides, ut alta stet nive candidum

Soracte: nec jam sustineant onus

Sylvæ laborantes.

Hor. i. 9.

Bless me, ’tis cold! how chill the air!

How naked does the world appear!

Behold the mountain tops around,

As if with fur of ermine crown’d:

And lo! how by degrees,

The universal mantle hides the trees,

In hoary flakes which downward fly,

As if it were the autumn of the sky,

Whose fall of leaf would theirs supply:

Trembling the groves sustain the weight, and bow,

Like aged limbs which feebly go,

Beneath a venerable head of snow.

Ни один автор настоящего гения не заслуживает большего порицания в этом отношении, чем Драйден.

Obsidere alii telis angusta viarum

Oppositi: stat ferri acies mucrone corusco

Stricta parata neci.

Æneis, ii. 322.

Так переведено Драйденом:

To several posts their parties they divide,

Some block the narrow streets, some scour the wide:

The bold they kill, th’ unwary they surprise;

Who fights finds death, and death finds him who flies.

Из этих четырех строк едва ли наберется более четырех слов, которые оправданы оригиналом. «Некоторые блокируют узкие улицы». Даже это ошибочный перевод Obsidere alii telis angusta viarum; но он терпит неудачу по части искажения, а не избыточности. Остальные идеи, составляющие эти четыре строки, являются оригинальной собственностью переводчика; а антитетическое остроумие в заключительной строке далеко ниже целомудренной простоты Вергилия.

Тот же автор, Вергилий, описывая эпидемическое заболевание среди скота, дает следующую прекрасную картину, которая, как справедливо замечает остроумный писатель, обладает всеми достоинствами, которые могут принадлежать описательной поэзии:

Ecce autem duro fumans sub vomere taurus

Concidit, et mixtum spumis vomit ore cruorem,

Extremosque ciet gemitus. It tristis arator,

Mœrentem abjungens fraterna morte juvencum,

Atque opere in medio defixa relinquit aratra.

Которую мистер Драйден переводит так:

The steer who to the yoke was bred to bow,

(Studious of tillage and the crooked plow),

Falls down and dies; and dying, spews a flood

Of foamy madness, mixed with clotted blood.

The clown, who cursing Providence repines,

His mournful fellow from the team disjoins;

With many a groan forsakes his fruitless care,

And in the unfinished furrow leaves the share.

«Я бы обратился к читателю, — говорит доктор Битти, — не разрушил ли Драйден красоту отрывка, принизив очаровательную простоту It tristis arator своим богохульным парафразом». Он, несомненно, разрушил, даже если бы перевод был в остальном безупречен. Но он очень далек от этого. Duro fumans sub vomere не переведено вовсе, и на его место поставлена другая идея. Extremosque ciet gemitus, самая поразительная часть описания, также полностью опущена. «Spews a flood» («Извергает поток») вульгарно и тошнотворно; а «a flood of foamy madness» («поток пенного безумия») — это бессмыслица. Короче говоря, весь отрывок в переводе — это масса ошибок и неуместности.

Простое выражение Jam Procyon furit у Горация (3, 29) так переведено тем же автором:

The Syrian star

Barks from afar,

And with his sultry breath infects the sky.

Этот лай звезды — плохой образец музыки сфер. Драйден из-за пылкости своего воображения и быстроты, с которой он сочинял, часто виновен в подобной неуместности в своем метафорическом языке. Так, в своей версии «De Arte Graphica» Дю Френуа он переводит

Indolis ut vigor inde potens obstrictus hebescat,

«Я также не стал бы гасить огонь жилки, которая жива и обильна».

Следующий отрывок во второй «Георгике» в переводе Делиля является примером порочного вкуса.

Ac dum prima novis adolescit frondibus ætas,

Parcendum teneris: et dum se lætus ad auras

Palmes agit, laxis per purum immissus habenis,

Ipsa acies nondum falce tentanda;—

Quand ses premiers bourgeons s’empresseront d’eclore,

Que l’acier rigoureux n’y touche point encore;

Même lorsque dans l’air, qu’il commence à braver,

Le rejetton moins frêle ose enfin s’elever;

Pardonne à son audace en faveur de son age:—

Выражение оригинала смелое и образное, lætus ad auras, — laxis per purum immissus habenis; но нет ничего, что оскорбляло бы самый целомудренный вкус. Заключительная строка перевода отвратительно жеманна,

Pardonne à son audace en faveur de son age.

Перевод мистера Поупа следующего отрывка «Илиады» заслуживает порицания по той же причине:

Λαοὶ μεν φθινυθουσι περι πτολιν, αιπυ τε τεῖχος,

Μαρναμενοι·

Iliad, 6, 327.

For thee great Ilion’s guardian heroes fall,

Till heaps of dead alone defend the wall.

Этой выдумке о мертвецах, защищающих стены Трои, мистер Поуп обязан исключительно своей заслугой. Оригинал со строгой простотой заявляет, что люди пали, сражаясь перед городом и вокруг стен.

В переводе двух следующих строк из «Послания Сапфо к Фаону» Овидия тот же автор добавил остроту, которая менее предосудительна, потому что она соответствует обычной манере поэта, которого он переводит: однако ее нельзя назвать улучшением оригинала:

“Scribimus, et lachrymis oculi rorantur abortis,

Aspice, quam sit in hoc multa litura loco.”

See while I write, my words are lost in tears,

The less my sense, the more my love appears.

Pope.

Но если авторы, даже обладающие вкусом и гением, временами делают неразумное использование той свободы, которая позволена в переводе поэзии, мы должны ожидать, что она будет действительно жалко злоупотреблена там, где этих талантов явно не хватает. Следующий образец латинской версии «Потерянного рая» — пример всего порочного и оскорбительного в поэтическом переводе.

Primævi cano furta patris, furtumque secutæ

Tristia fata necis, labes ubi prima notavit

Quotquot Adamæo genitos de sanguine vidit

Phœbus ad Hesperias ab Eoo cardine metas;

Quos procul auricomis Paradisi depulit hortis,

Dira cupido atavûm, raptique injuria pomi:

Terrigena donec meliorque et major Adamus,

Amissis meliora bonis, majora reduxit.

Quosque dedit morti lignum inviolabile, mortis

Unicus ille alio rapuit de limine ligno.

Terrenusque licet pereat Paradisus, at ejus

Munere laxa patet Paradisi porta superni:

Hæc œstro stimulata novo mens pandere gestit.

Quis mihi monstret iter? Quis carbasa nostra profundo

Dirigat in dubio?

Gul. Hogæi Paradisus Amissus, l. 1.

Как полностью замаскирован Мильтон в этом переводе! Его величие обменено на низость, а его простота — на напыщенность!

Предыдущие наблюдения, хотя они главным образом касаются первого общего правила перевода, а именно того, которое предписывает полную передачу идей и настроений оригинального произведения, также имеют тесную связь со вторым общим правилом, которое я теперь перейду к рассмотрению.

ГЛАВА V

ВТОРОЕ ОБЩЕЕ ПРАВИЛО: СТИЛЬ И МАНЕРА ПИСЬМА В ПЕРЕВОДЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ТОГО ЖЕ ХАРАКТЕРА, ЧТО И У ОРИГИНАЛА. — ПЕРЕВОДЫ СВЯЩЕННОГО ПИСАНИЯ; — ГОМЕРА И Т. Д. — ЗДРАВЫЙ ВКУС, НЕОБХОДИМЫЙ ДЛЯ РАСПОЗНАВАНИЯ ХАРАКТЕРОВ СТИЛЯ И МАНЕРЫ. — ПРИМЕРЫ НЕУДАЧ В ЭТОМ ОТНОШЕНИИ; — СЕРЬЕЗНОЕ ЗАМЕНЕНО ФОРМАЛЬНЫМ; — ВОЗВЫШЕННОЕ — НАПЫЩЕННЫМ; — ЖИВОЕ — ПЕТУЛЯНТНЫМ; — ПРОСТОЕ — ДЕТСКИМ. — ГОББС, Л’ЭСТРАНЖ, ЭЧАРД И ДР.

Следующим по важности после верной передачи смысла и значения автора является уподобление стиля и манеры письма в переводе стилю и манере оригинала. Это требование хорошего перевода, хотя и второстепенное по важности, труднее достижимо, чем первое; ибо качества, необходимые для справедливого распознавания и счастливого подражания различным характерам стиля и манеры, гораздо более редки, чем способность просто понимать смысл автора. Хороший переводчик должен быть способен сразу обнаружить истинный характер стиля своего автора. Он должен точно установить, к какому классу он принадлежит; к классу ли серьезного, возвышенного, легкого, живого, цветистого и украшенного или простого и непринужденного; и эти характерные качества он должен иметь способность сделать столь же заметными в переводе, как и в оригинале. Если переводчик терпит неудачу в этом распознавании и лишен этой способности, пусть он будет хоть в совершенстве мастером смысла своего автора, он представит его через искажающую среду или часто выставит его в одеянии, которое не подходит его характеру.

Главная характеристика исторического стиля священных писаний — его простота. Этот характер принадлежит, собственно, самому языку. Доктор Кэмпбелл справедливо заметил, что иврит — простой язык: «Что их глаголы не имеют, подобно греческому и латинскому, разнообразия наклонений и времен, и они не изобилуют, подобно современным языкам, вспомогательными глаголами и союзами. Следствие этого в том, что в повествовании они выражают несколькими простыми предложениями, во многом подобно отношениям, используемым в разговоре, то, что в большинстве других языков было бы заключено в одно сложное предложение из трех или четырех членов». Тот же автор приводит в качестве примера этой простоты начало первой главы Книги Бытия, где отчет о действиях Творца в первый день содержится в одиннадцати отдельных предложениях. «1. В начале Бог сотворил небо и землю. 2. И земля была безвидна и пуста. 3. И тьма была над бездною. 4. И Дух Божий носился над водою. 5. И сказал Бог: да будет свет. 6. И стал свет. 7. И увидел Бог свет, что он хорош. 8. И отделил Бог свет от тьмы. 9. И назвал Бог свет днем. 10. А тьму назвал ночью. 11. И был вечер, и было утро, день первый». «Это, — говорит доктор Кэмпбелл, — справедливое представление стиля оригинала. Более совершенного примера простоты структуры мы нигде не можем найти. Предложения просты, существительные не сопровождаются прилагательными, а глаголы — наречиями; никаких синонимов, никаких превосходных степеней, никаких усилий выразить вещи смелым, эмфатическим или необычным образом».

Версия Писания Касталио заслуживает похвалы за элегантную латынь, и он в целом верен смыслу своего оригинала; но он полностью отошел от его стиля и манеры, заменив сложное и цветистое сочинение простым и не украшенным. Его предложения сформированы в длинные и запутанные периоды, в которых многие отдельные члены искусно объединены; и мы наблюдаем постоянное стремление к классической фразеологии и украшенной дикции. В версии Касталио вышеприведенного отрывка из Книги Бытия девять предложений оригинала сведены в один период. 1. Principio creavit Deus cœlum et terram. 2. Quum autem esset terra iners atque rudis, tenebrisque effusum profundum, et divinus spiritus sese super aquas libraret, jussit Deus ut existeret lux, et extitit lux; quam quum videret Deus esse bonam, lucem secrevit a tenebris, et lucem diem, et tenebras noctem appellavit. 3. Ita extitit ex vespere et mane dies primus.

Доктор Битти в своем эссе «О смехе и комическом сочинении» справедливо заметил, что перевод Ветхого Завета Касталио делает большую честь эрудиции этого автора, но не его вкусу. «Вычурность его латыни выдает прискорбную невнимательность к простой величественности его оригинала. В Песни Песней Соломона он принизил великолепие языка и предмета уменьшительными формами, которые, хотя и выражают фамильярную нежность, он должен был знать, лишены достоинства и поэтому неуместны в торжественных случаях». Mea Columbula, ostende mihi tuum vulticulum; fac ut audiam tuam voculam; nam et voculam venustulam, et vulticulum habes lepidulum. — Veni in meos hortulos, sororcula mea sponsa. — Ego dormio, vigilante meo corculo и т. д.

Версия Писания Ариаса Монтануса в некоторых отношениях является контрастом к версии Касталио. Ариас, приняв буквальный способ перевода, вероятно, намеревался дать как можно более верную картину как смысла, так и манеры оригинала. Не учитывая различный дух иврита, греческого и латинского языков в различном значении и важности слов одного и того же первичного смысла; разницу комбинации и конструкции и своеобразие идиом, принадлежащих каждому языку, он обращался с тремя языками так, как если бы они идеально соответствовали во всех этих деталях; и следствие этого в том, что он создал сочинение, которое терпит неудачу в каждом требовании хорошего перевода: оно не передает ни смысла оригинала, ни его манеры и стиля; и оно изобилует варваризмами, солецизмами и грамматической неточностью. В латинском языке два отрицания дают утверждение; но иначе в греческом; они только придают силу отрицанию: χωρις εμου ου δυνασθε ποιειν ουδεν, как переведено Ариасом, sine me non potestis facere nihil, поэтому прямо противоположно смыслу оригинала: И, конечно, нельзя сказать, что этот переводчик отдает справедливость манере и стилю своего автора или пишет с легкостью оригинального сочинения, который вместо ясной мысли, выраженной чистой, правильной и легкой фразеологией, дает нам неясные и непонятные чувства, переданные варварскими терминами и конструкциями, несовместимыми с правилами языка, в котором он их использует. Et nunc dixi vobis ante fieri, ut quum factum fuerit credatis. — Ascendit autem et Joseph a Galilæa in civitatem David, propter esse ipsum ex domo et familia David, describi cum Maria desponsata sibi uxore, existente prægnante. Factum autem in esse eos ibi, impleti sunt dies parere ipsam. — Venerunt ad portam, quæ spontanea aperta est eis, et exeuntes processerunt vicum. — Nunquid aquam prohibere potest quis ad non baptizare hos? — Spectat descendens super se vas quoddam linteum, quatuor initiis vinctum. — Aperiens autem Petrus os, dixit: in veritate deprehendo quia non est personarum acceptor Deus.

Характеристика языка Гомера — сила, соединенная с простотой. Он использует частые образы, аллюзии и сравнения; но он очень редко использует метафорическое выражение. Использование этого стиля, следовательно, в переводе Гомера является оскорблением характера оригинала. Мистер Поуп, хотя и не часто, иногда бывает виновен в этой ошибке; как там, где он называет стрелы Аполлона «пернатыми судьбами» (Илиада, 1, 68), колчан стрел — «запасом летающих судеб» (Одиссея, 22, 136); или вместо того, чтобы сказать, что почва плодородна зерном, — «в волнистом золоте одеты летние долины» (Одиссея, 19, 131); солдат заплакал — «из его глаз потекла нежная роса» (Там же, 11, 486).

Вергилий, описывая кораблекрушение троянцев, говорит:

Apparent rari nantes in gurgite vasto,

Что аббат де Фонтен переводит так: «A peine un petit nombre de ceux qui montoient le vaisseau purent se sauver à la nage» («Едва небольшое число тех, кто был на корабле, смогли спастись вплавь»). Об этом переводе Вольтер справедливо замечает: «C’est traduire Virgile en style de gazette. Où est ce vaste gouffre que peint le poête, gurgite vasto? Où est l’apparent rari nantes? Ce n’est pas ainsi qu’on doit traduire l’Eneide» («Это перевод Вергилия в стиле газеты. Где та обширная бездна, которую рисует поэт, gurgite vasto? Где apparent rari nantes? Не так нужно переводить Энеиду»).

Если мы так справедливо оскорблены, слыша, как Вергилий говорит в стиле «Evening Post» или «Daily Advertiser», что мы должны думать о переводчике, который заставляет торжественного и сентенциозного Тацита выражаться низким уличным жаргоном или на диалекте официантов таверны?

Facile Asinium et Messalam inter Antonium et Augustum bellorum præmiis refertos: Так переведено в версии Тацита мистером Драйденом и несколькими выдающимися руками: «Азиний и Мессала, которые хорошо погрели руки в гражданских войнах между Антонием и Августом». Vinolentiam et libidines usurpans: «Играя в доброго малого». Frustra Arminium præscribi: «Подделывая титул Арминия». Sed Agrippina libertam æmulam, nurum ancillam, aliaque eundem in modum muliebriter fremere: «Но Агриппина не могла вынести, чтобы вольноотпущенница задирала нос перед ней». А другой переводчик говорит: «Но Агриппина не могла вынести, чтобы вольноотпущенница дерзила ей». Сходный характер с этим переводом Тацита имеет перевод Светония, выполненный несколькими джентльменами из Оксфорда, который изобилует такими элегантностями, как следующие: Sestio Gallo, libidinoso et prodigo seni: «Сестий Галл, пресловутый старый весельчак». Jucundissimos et omnium horarum amicos: «Его закадычные друзья и верные карты». Nullam unquam occasionem dedit: «Они никогда не могли найти ни малейшего изъяна в его пальто».

Апострофа Юноны к Трое в ее речи к богам на совете так переведена в версии Горация «Самыми выдающимися руками».

Ilion, Ilion,

Fatalis incestusque judex, &c.

Hor. 3, 3.

O Ilion, Ilion, I with transport view

The fall of all thy wicked, perjur’d crew!

Pallas and I have borne a rankling grudge

To that curst Shepherd, that incestuous judge.

Описание величия Юпитера, содержащееся в следующем отрывке первой книги «Илиады», признано истинным образцом возвышенного. Это архетип, с которого Фидий, как он признавал, создал свою божественную скульптуру Олимпийского Юпитера:

Η, και κυανεησιν επ’ οφρυσι νευσε Κρονιων·

Αμβροσιαι δ’ αρα χαιται επερρωσαντο ανακτος,

Κρατος απ’ αθανατοιο, μεγαν δ’ ελελιξεν Ολυμπον.

He spoke, and awful bends his sable brows,

Shakes his ambrosial curls, and gives the nod,

The stamp of fate, and sanction of the God:

High heaven, with trembling, the dread signal took,

And all Olympus to its centre shook.

Pope.

Конечно, мистер Гоббс из Малмсбери не воспринял никакой части того возвышенного, которое чувствовали Фидий и мистер Поуп, когда он мог так перевести это прекрасное описание:

This said, with his black brows he to her nodded,

Wherewith displayed were his locks divine;

Olympus shook at stirring of his godhead,

And Thetis from it jump’d into the brine.

В переводе «Георгик» мистер Драйден проявил большие поэтические силы. Но Драйден имел мало вкуса к патетическому и никакого понимания естественного языка сердца. Прекрасная простота следующего отрывка полностью ускользнула от его наблюдения, и он был совершенно нечувствителен к его нежности:

Ipse cavâ solans ægrum testudine amorem,

Te, dulcis conjux, te solo in littore secum,

Te veniente die, te decedente canebat.

Virg. Geor. 4.

Th’ unhappy husband, now no more,

Did on his tuneful harp his loss deplore,

And sought his mournful mind with music to restore.

On thee, dear Wife, in deserts all alone,

He call’d, sigh’d, sung; his griefs with day begun,

Nor were they finish’d till the setting sun.

Три глагола, call’d, sigh’d, sung, здесь подставлены с особой неудачностью вместо повторения местоимения; изменение, которое превращает патетическое в смехотворное.

В том же эпизоде поэт сравнивает жалобу Орфея с плачем соловья, лишенного своих птенцов, в тех хорошо известных прекрасных стихах:

Qualis populea mœrens Philomela sub umbra

Amissos queritur fœtus, quos durus arator

Observans nido implumes, detraxit: at illa

Flet noctem, ramoque sedens miserabile carmen

Integrat, et mœstis late loca questibus implet.

Так переведено Делилем:

Telle sur un rameau durant la nuit obscure

Philomele plaintive attendrit la nature,

Accuse en gémissant l’oiseleur inhumain,

Qui, glissant dans son nid une furtive main,

Ravit ces tendres fruits que l’amour fit eclorre,

Et qu’un leger duvet ne couvroit pas encore.

Очевидно, что в этом переводе происходит полное испарение красот оригинала: и причина в том, что французский поэт заменил факты чувствами, а простую патетику — утонченностью. Соловей Делиля растапливает всю природу своей жалобой; обвиняет своими вздохами бесчеловечного птицелова, который просовывает свою воровскую руку в ее гнездо и грабит нежные плоды, высиженные любовью! Как отличается это сентиментальное жеманство от целомудренной простоты Вергилия!

Следующий прекрасный отрывок в шестой книге «Илиады» не был удачно переведен мистером Поупом. Это в сцене прощания между Гектором и Андромахой.

Ως ειπων, αλοχοιο φιλης εν χερσιν εθηκε

Παιδ’ ἑον· ἡ δ’ αρα μιν κηωδει δεξατο κολπω,

Δακρυοεν γελασασα· ποσις δ’ ελεησε νοησας,

Χειρι τε μιν κατερεξεν, επος τ’ εφατ’ εκ τ’ ονομαζε.

He spoke, and fondly gazing on her charms,

Restor’d the pleasing burden to her arms;

Soft on her fragrant breast the babe she laid,

Hush’d to repose, and with a smile survey’d.

The troubled pleasure soon chastis’d by fear,

She mingled with the smile a tender tear.

The soften’d chief with kind compassion view’d,

And dried the falling drops, and thus pursu’d.

Это, надо признать, хорошая поэзия; но ей не хватает трогательной простоты оригинала. Fondly gazing on her charms — pleasing burden — The troubled pleasure soon chastised by fear — это неразумные украшения. Прекрасное выражение Δακρυοεν γελασασα полностью потеряно из-за расширения; а прекрасное обстоятельство, которое так сильно усиливает нежность картины, Χειρι τε μιν κατερεξεν, забыто вовсе.

Но переводчик может распознать общий характер стиля своего автора и все же заметно потерпеть неудачу в подражании ему. Если он не обладает самым правильным вкусом, он будет в постоянной опасности представить преувеличенную картину или карикатуру своего оригинала. Различие между хорошим и плохим письмом часто бывает столь тонким, а различие в оттенках столь чрезвычайно деликатным, что только очень тонкое восприятие может во все времена определить границы. Так, в руках некоторых переводчиков, которые имеют проницательность, чтобы заметить общий характер стиля своего автора, но лишены этой правильности вкуса, серьезный стиль оригинала становится тяжелым и формальным в переводе; возвышенное раздувается в напыщенное, живое вспенивается в петулянтное, а простое и наивное вырождается в детское и безвкусное.

В четвертой речи против Катилины Цицерон, нарисовав самую поразительную картину бедствий своей страны, исходя из предположения, что успех увенчал замыслы заговорщиков, завершает детализацию этим серьезным и торжественным применением:

Quia mihi vehementer hæc videntur misera atque miseranda, idcirca in eos qui ea perficere voluerunt, me severum, vehementemque præbeo. Etenim quæro, si quis paterfamilias, liberis suis a servo interfectis, uxore occisa, incensa domo, supplicium de servo quam acerbissimum sumserit; utrum is clemens ac misericors, an inhumanissimus et crudelissimus esse videatur? Mihi vero importunus ac ferreus, qui non dolore ac cruciatu nocentis, suum dolorem ac cruciatum lenierit.

Как неловко имитируется достойная серьезность оригинала в следующей тяжелой, формальной и безвкусной версии.

«Теперь, поскольку мне эти бедствия кажутся чрезвычайно шокирующими и прискорбными: поэтому я чрезвычайно ревностен и строг в наказании тех, кто стремился их вызвать. Ибо позвольте мне привести случай, что у главы семьи дети были зарезаны, жена убита, дом сожжен рабом, но он не наложил самого строгого из вообразимых наказаний на этого раба: показался бы такой хозяин милосердным и сострадательным, а не скорее монстром жестокости и бесчеловечности? Мне бы этот человек показался человеком кременной жестокой природы, который не стремился бы успокоить свою собственную тоску и мучение тоской и мучением его виновной причины».

Овидий, описывая роковой шторм, в котором погиб Кеик, говорит:

Undarum incursa gravis unda, tonitrubus æther

Fluctibus erigitur, cœlumque æquare videtur

Pontus.

Гипербола, допустимая в поэтическом описании; но которую Драйден преувеличил до самой возмутительной напыщенности:

Now waves on waves ascending scale the skies,

And in the fires above the water fries.

В первой сцене «Амфитриона» Плавта Сосия так замечает о необычной длине ночи:

Neque ego hac nocte longiorem me vidisse censeo,

Nisi item unam, verberatus quam pependi perpetem.

Eam quoque, Ædepol, etiam multo hæc vicit longitudine.

Credo equidem dormire solem atque appotum probe.

Mira sunt, nisi invitavit sese in cœna plusculum.

На что Меркурий отвечает:

Ain vero, verbero? Deos esse tui similes putas?

Ego Pol te istis tuis pro dictis et malefactis, furcifer,

Accipiam, modò sis veni huc: invenies infortunium.

Эчард, который не видел различия между фамильярным и вульгарным, перевел это на истинный диалект улиц:

«Я думаю, никогда не было такой длинной ночи с начала мира, кроме той ночи, когда я получил страппадо и ехал на деревянном коне до утра; и, по моей совести, та была вдвое длиннее. Клянусь, я верю, что Феб играл в доброго малого и тоже спит. Будь я повешен, если он не влип в это и принял немного слишком много этого зелья».

«Мер. Говоришь так, раб? Что, обращаешься с богами, как с собой? Клянусь Юпитером, берегись своего камзола, мошенник, за scandalum magnatum. Подойди тогда, здесь тебе будет мало радости».

«Мер. Accedam, atque hanc appellabo atque supparasitabo patri.» Там же, сц. 3.

«Мер. Я пойду к ней и пощекочу ее, как это сделал мой отец».

«Сосия. Irritabis crabrones.» Там же, акт 2, сц. 2.

«Сосия. Тебе лучше пописать в улей».

Сенека, хотя и не является безупречным писателем, примечателен благородством слога, которое, будучи зачастую соединенным с легкостью, никогда не опускается до низкого или вульгарного. Лестрейндж представил его через столь грубую призму, что его едва можно узнать.

Probatos itaque semper lege, et siquando ad alios divertere libuerit, ad priores redi.—Nihil æque sanitatem impedit quam remediorum crebra mutatio, Ep. 2. — «Всегда выбирай для чтения одобренных авторов, и если когда-нибудь пожелаешь обратиться к другим, возвращайся к первым. Ничто так не препятствует выздоровлению, как частая смена лекарств и пластырей».

Fuit qui diceret, Quid perdis operam? ille quem quæris elatus, combustus est. De benef., lib. 7. c. 21. — «Друг, — говорит некий человек, — можешь не надрываться, ибо тот, кого ты ищешь, умер».

Cum multa in crudelitatem Pisistrati conviva ebrius dixisset. De ira, lib. 3, c. 11. — «Трасипп, будучи пьян, обрушился с бранью на жестокости Писистрата».

Из-за того же недостатка вкуса простая и естественная манера вырождается в ребяческую и безвкусную.

J’ai perdu tout mon bonheur,

J’ai perdu mon serviteur,

Colin me délaisse.

Helas! il a pu changer!

Je voudrois n’y plus songer:

J’y songe sans cesse.

Rousseau, Devin de Village.

I’ve lost my love, I’ve lost my swain;

Colin leaves me with disdain.

Naughty Colin! hateful thought!

To Colinette her Colin’s naught.

I will forget him—that I will!

Ah, t’wont do—I love him still.

ГЛАВА VI

ПРИМЕРЫ ХОРОШЕГО ВКУСА В ПОЭТИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ. — ПЕРЕВОДЫ БОРНА ИЗ МАЛЛЕТА И ПРАЙОРА. — ГЕРЦОГ ДЕ НИВЕРНУА ИЗ ГОРАЦИЯ. — Д-Р ДЖОРТИН ИЗ СИМОНИДА. — ИМИТАЦИЯ ТОГО ЖЕ Д-РА МАРКХЕМА. — М-Р УЭББ ИЗ АНТОЛОГИИ. — ХЬЮЗ ИЗ КЛАВДИАНА. — ФРАГМЕНТЫ ГРЕЧЕСКИХ ДРАМАТУРГОВ В ПЕРЕВОДЕ М-РА КАМБЕРЛЕНДА.

После этих примеров неудачного перевода, вызванного недостатком вкуса у переводчика или отсутствием верного понимания стиля и манеры письма автора, я представлю читателю несколько образцов совершенного перевода, где авторы с тонким вкусом проникли в манеру своих оригиналов и весьма успешно преуспели в ее имитации.

Первый — это начало прекрасной баллады «Вильям и Маргарита» в переводе Винсента Борна.

I

When all was wrapt in dark midnight,

And all were fast asleep,

In glided Margaret’s grimly ghost,

And stood at William’s feet.

II

Her face was like the April morn,

Clad in a wintry-cloud;

And clay-cold was her lily hand,

That held her sable shrowd.

III

So shall the fairest face appear,

When youth and years are flown;

Such is the robe that Kings must wear,

When death has reft their crown.

IV

Her bloom was like the springing flower,

That sips the silver dew;

The rose was budded in her cheek,

And opening to the view.

V

But Love had, like the canker-worm,

Consum’d her early prime;

The rose grew pale and left her cheek,

She died before her time.

I

Omnia nox tenebris, tacitâque involverat umbrâ.

Et fessos homines vinxerat alta quies;

Cùm valvæ patuere, et gressu illapsa silenti,

Thyrsidis ad lectum stabat imago Chloes.

II

Vultus erat, qualis lachrymosi vultus Aprilis,

Cui dubia hyberno conditur imbre dies;

Quaque sepulchralem à pedibus collegit amictum,

Candidior nivibus, frigidiorque manus,

III

Cùmque dies aberunt molles, et læta juventus,

Gloria pallebit, sic Cyparissi tua;

Cùm mors decutiet capiti diademata, regum

Hâc erit in trabeâ conspiciendus honos.

IV

Forma fuit (dum forma fuit) nascentis ad instar

Floris, cui cano gemmula rore tumet;

Et Veneres risere, et subrubuere labella,

Subrubet ut teneris purpura prima rosis.

V

Sed lenta exedit tabes mollemque ruborem,

Et faciles risus, et juvenile decus;

Et rosa paulatim languens, nudata reliquit

Oscula; præripuit mors properata Chloen.

Второй — это небольшое стихотворение Прайора под названием «Хлоя на охоте», которое также переведено на латынь Борном.

Behind her neck her comely tresses tied,

Her ivory quiver graceful by her side,

A-hunting Chloe went; she lost her way,

And through the woods uncertain chanc’d to stray.

Apollo passing by beheld the maid;

And, sister dear, bright Cynthia, turn, he said;

The hunted hind lies close in yonder brake.

Loud Cupid laugh’d, to see the God’s mistake:

And laughing cried, learn better, great Divine,

To know thy kindred, and to honour mine.

Rightly advis’d, far hence thy sister seek,

Or on Meander’s banks, or Latmus’ peak.

But in this nymph, my friend, my sister know;

She draws my arrows, and she bends my bow.

Fair Thames she haunts, and every neighbouring grove,

Sacred to soft recess, and gentle Love.

Go with thy Cynthia, hurl the pointed spear

At the rough boar, or chace the flying deer:

I, and my Chloe, take a nobler aim;

At human hearts we fling, nor ever miss the game.

Forte Chloe, pulchros nodo collecta capillos

Post collum, pharetrâque latus succincta decorâ,

Venatrix ad sylvam ibat; cervumque secuta

Elapsum visu, deserta per avia tendit

Incerta. Errantem nympham conspexit Apollo,

Et, converte tuos, dixit, mea Cynthia, cursus;

En ibi (monstravitque manu) tibi cervus anhelat

Occultus dumo, latebrisque moratur in illis.

Improbus hæc audivit Amor, lepidumque cachinnum

Attollens, poterantne etiam tua numina falli?

Hinc, quæso, bone Phœbe, tuam dignosce sororem,

Et melius venerare meam. Tua Cynthia longè,

Mæandri ad ripas, aut summi in vertice Latmi,

Versatur; nostra est soror hæc, nostra, inquit, amica est.

Hæc nostros promit calamos, arcumque sonantem

Incurvat, Tamumque colens, placidosque recessus

Lucorum, quos alma quies sacravit amori.

Ite per umbrosos saltus, lustrisque vel aprum

Excutite horrentem setis, cervumve fugacem,

Tuque sororque tua, et directo sternite ferro:

Nobilior labor, et divis dignissima cura,

Meque Chloenque manet; nos corda humana ferimus,

Vibrantes certum vulnus nec inutile telum.

Третий образец — это перевод герцогом де Нивернуа диалога Горация с Лидией:

Horace

Plus heureux qu’un monarque au faite des grandeurs,

J’ai vu mes jours dignes d’envie,

Tranquiles, ils couloient au gré de nos ardeurs:

Vous m’aimiez, charmante Lydie.

Lydie

Que mes jours étoient beaux, quand des soins les plus doux

Vous payiez ma flamme sincére!

Venus me regardoit avec des yeux jaloux;

Chloé n’avoit pas sçu vous plaire.

Horace

Par son luth, par sa voix, organe des amours,

Chloé seule me paroit belle:

Si le Destin jaloux veut épargner ses jours,

Je donnerai les miens pour elle.

Lydie

Le jeune Calaïs, plus beau que les amours,

Plait seul à mon ame ravie:

Si le Destin jaloux veut épargner ses jours,

Je donnerai deux fois ma vie.

Horace

Quoi, si mes premiers feux, ranimant leur ardeur,

Etouffoient une amour fatale;

Si, perdant pour jamais tous ses droits sur mon cœur,

Chloé vous laissoit sans rivale——

Lydie

Calaïs est charmant: mais je n’aime que vous,

Ingrat, mon cœur vous justifie;

Heureuse également en des liens si doux,

De perdre ou de passer la vie.[37]

Если что-то и есть несовершенного в этом превосходном переводе, так это последняя строфа, которая не передает счастливую дерзость, procacitas оригинала. Читатель может сравнить с этим прекрасный перевод той же оды епископа Аттербери «Whilst I was fond, and you were kind», который слишком хорошо известен, чтобы приводить его здесь.

Четвертый пример — это перевод д-ром Джортином того прекрасного фрагмента Симонида, сохраненного Дионисием, в котором Даная, брошенная по приказу своего бесчеловечного отца вместе с ребенком на произвол океана, описывается плачущей над своим спящим младенцем.

Ex Dionys. Hal. De Compositione Verborum, c. 26.

Οτε λαρνακι εν δαιδαλεα ανεμος

Βρεμη πνεων, κινηθεισα δε λιμνα

Δειματι ερειπεν· ουτ’ αδιανταισι

Παρειαῖς, αμφι τε Περσεῖ βαλλε

Φιλαν χερα, ειπεν τε· ω τεκνον,

Ὁιον εχω πονον. συ δ’ αυτε γαλαθηνω

Ητορι κνοσσεις εν ατερπει δωματι,

Χαλκεογομφω δε, νυκτιλαμπεῖ,

Κυανεω τε δνοφω· συ δ’ αυαλεαν

Υπερθε τεαν κομαν βαθειαν

Παριοντος κυματος ουκ αλεγεις

Ουδ’ ανεμου φθογγων, πορφυρεα

Κειμενος εν χλανιδι, προσωπον καλον·

Ει δε τοι δεινον το γε δεινον ην

Και μεν εμων ρηματων λεπτον

Υπειχες οὐας. κελομαι, ἑυδε, βρεφος,

Ἑυδετω δε ποντος, ευδετω αμετρον κακον.

Ματαιοβουλια δε τις φανειη

Ζευ πατερ, εκ σεο· ὁτι δη θαρσαλεον

Επος, ευχομαι τεκνοφι δικας μοι.

Nocte sub obscura, verrentibus æquora ventis,

Quum brevis immensa cymba nataret aqua,

Multa gemens Danaë subjecit brachia nato,

Et teneræ lacrymis immaduere genæ.

Tu tamen ut dulci, dixit, pulcherrime, somno

Obrutus, et metuens tristia nulla, jaces!

Quamvis, heu quales cunas tibi concutit unda,

Præbet et incertam pallida luna facem,

Et vehemens flavos everberat aura capillos,

Et prope, subsultans, irrigat ora liquor.

Nate, meam sentis vocem? Nil cernis et audis,

Teque premunt placidi vincula blanda dei;

Nec mihi purpureis effundis blæsa labellis

Murmura, nec notos confugis usque sinus.

Care, quiesce, puer, sævique quiescite fluctus,

Et mea qui pulsas corda, quiesce, dolor.

Cresce puer; matris leni atque ulciscere luctus,

Tuque tuos saltem protege summe Tonans.

Этот восхитительный перевод уступает оригиналу лишь в одном — в размере стиха. Одной из поразительных красот оригинала является легкая и свободная структура стиха, которая почти ничем не отличается от оживленной речи, кроме гармонии слогов; и поэтому в нем больше естественного страстного красноречия, чем передано регулярным размером перевода. То, что эта характеристика оригинала была упущена из виду изобретательным переводчиком, тем более примечательно, что стихотворение фактически цитируется Дионисием как подходящий пример того вида композиции, в котором поэзия приближается к свободе прозы; της εμμελους και εμμετρου συνθεσεως της εχουσης πολλην ὁμοιοτητα προς την πεζην λεξιν. Д-р Маркхем увидел это достоинство оригинала и в той прекрасной имитации стихов Симонида, которую искусный критик [38] назвал гораздо превосходящей оригинал, придал ему полный эффект. Упомянутый отрывок представляет собой обращение матери к своему спящему младенцу, овдовевшей матери, которая только что покинула смертный одр своего мужа.

His conatibus occupata, ocellos

Guttis lucidulis adhuc madentes

Convertit, puerum sopore vinctum

Qua nutrix placido sinu fovebat:

Dormis, inquiit, O miselle, nec te

Vultus exanimes, silentiumque

Per longa atria commovent, nec ullo

Fratrum tangeris, aut meo dolore;

Nec sentis patre destitutus illo

Qui gestans genibusve brachiove

Aut formans lepidam tuam loquelam

Tecum mille modis ineptiebat.

Tu dormis, volitantque qui solebant

Risus in roseis tuis labellis.——

Dormi parvule! nec mali dolores

Qui matrem cruciant tuæ quietis

Rumpant somnia.—Quando, quando tales

Redibunt oculis meis sopores!

Следующий образец, который я приведу, — это перевод прекрасной эпиграммы из «Антологии», которая, как полагает Юниус, описывает картину, упомянутую Плинием [39], на которой изображена раненая мать в предсмертной агонии, в последний раз кормящая грудью своего младенца:

Ελκε τάλαν παρα μητρος ὅν οὐκ ἔτι μαζὸν ἀμελξεις,

Ελκυσον ὑστατιον νᾶμα καταφθιμενης

Ηδη γαρ ξιφέεσσι λιπόπνοος, ἀλλὰ τὰ μητρος

Φιλτρα καὶ εν ἀϊδη παιδοκομειν ἔμαθον.

Так удачно переведено на английский м-ром Уэббом:

Suck, little wretch, while yet thy mother lives,

Suck the last drop her fainting bosom gives!

She dies: her tenderness survives her breath,

And her fond love is provident in death.

Равным по достоинству любому из предыдущих является следующий перевод м-ра Хьюза из Клавдиана.

Ex Epithalamio Honorii & Mariæ.

Cunctatur stupefacta Venus; nunc ora puellæ,

Nunc flavam niveo miratur vertice matrem.

Hæc modo crescenti, plenæ par altera Lunæ:

Assurgit ceu fortè minor sub matre virenti

Laurus; et ingentes ramos, olimque futuras

Promittit jam parva comas: vel flore sub uno

Seu geminæ Pæstana rosæ per jugera regnant.

Hæc largo matura die, saturataque vernis

Roribus indulget spatio: latet altera nodo,

Nec teneris audet foliis admittere soles.

The goddess paus’d; and, held in deep amaze,

Now views the mother’s, now the daughter’s face.

Different in each, yet equal beauty glows;

That, the full moon, and this, the crescent shows,

Thus, rais’d beneath its parent tree is seen

The laurel shoot, while in its early green

Thick sprouting leaves and branches are essay’d,

And all the promise of a future shade.

Or blooming thus, in happy Pæstan fields,

One common stock two lovely roses yields:

Mature by vernal dews, this dares display

Its leaves full-blown, and boldly meets the day

That, folded in its tender nonage lies,

A beauteous bud, nor yet admits the skies.

Следующий отрывок из латинской версии «Мессии» Поупа, сделанной юношей необычайного дарования [40], демонстрирует редкое сочетание легкости, живости и гармонии стиха со строжайшей верностью оригиналу.

Lanigera ut cautè placidus regit agmina pastor,

Aera ut explorat purum, camposque virentes;

Amissas ut quærit oves, moderatur euntûm

Ut gressus, curatque diu, noctuque tuetur;

Ut teneros agnos lenta inter brachia tollit,

Mulcenti pascit palma, gremioque focillat;

Sic genus omne hominum sic complectetur amanti

Pectore, promissus seclo Pater ille futuro.

As the good shepherd tends his fleecy care,

Seeks freshest pasture and the purest air;

Explores the lost, the wandering sheep directs,

By day o’ersees them, and by night protects;

The tender lambs he raises in his arms,

Feeds from his hand, and in his bosom warms:

Thus shall mankind his guardian care engage

The promis’d Father of the future age.

К этим образцам совершенного перевода, в которых не только полностью переданы идеи оригинала, но и весьма удачно имитирована манера, я добавляю следующие восхитительные переводы м-ра Камберленда [41] двух фрагментов из греческих драматургов Тимокла и Дифила, сохраненных Афинеем.

Первый из этих отрывков прекрасно иллюстрирует нравственное назначение трагической драмы:

Nay, my good friend, but hear me! I confess

Man is the child of sorrow, and this world,

In which we breathe, hath cares enough to plague us;

But it hath means withal to soothe these cares:

And he who meditates on others’ woes,

Shall in that meditation lose his own:

Call then the tragic poet to your aid,

Hear him, and take instruction from the stage:

Let Telephus appear; behold a prince,

A spectacle of poverty and pain,

Wretched in both.—And what if you are poor?

Are you a demigod? Are you the son

Of Hercules? Begone! Complain no more.

Doth your mind struggle with distracting thoughts?

Do your wits wander? Are you mad? Alas!

So was Alcmeon, whilst the world ador’d

His father as their God. Your eyes are dim;

What then? The eyes of Œdipus were dark,

Totally dark. You mourn a son; he’s dead;

Turn to the tale of Niobe for comfort,

And match your loss with hers. You’re lame of foot;

Compare it with the foot of Philoctetes,

And make no more complaint. But you are old,

Old and unfortunate; consult Oëneus;

Hear what a king endur’d, and learn content.

Sum up your miseries, number up your sighs,

The tragic stage shall give you tear for tear,

And wash out all afflictions but its own.[42]

Следующий фрагмент из Дифила дает весьма благоприятное представление о духе диалога в том, что называют Новой комедией греков, или той, что возникла после эпохи Александра Великого. В этот период Дифил и Менандр были одними из самых ярких светил.

We have a notable good law at Corinth,

Where, if an idle fellow outruns reason,

Feasting and junketting at furious cost,

The sumptuary proctor calls upon him,

And thus begins to sift him.—You live well,

But have you well to live? You squander freely,

Have you the wherewithal? Have you the fund

For these outgoings? If you have, go on!

If you have not, we’ll stop you in good time,

Before you outrun honesty; for he

Who lives we know not how, must live by plunder;

Either he picks a purse, or robs a house,

Or is accomplice with some knavish gang,

Or thrusts himself in crowds, to play th’ informer,

And put his perjur’d evidence to sale:

This a well-order’d city will not suffer;

Such vermin we expel.—“And you do wisely:

But what is that to me?”—Why, this it is:

Here we behold you every day at work,

Living, forsooth! not as your neighbours live,

But richly, royally, ye gods!—Why man,

We cannot get a fish for love or money,

You swallow the whole produce of the sea:

You’ve driv’n our citizens to brouze on cabbage;

A sprig of parsley sets them all a-fighting,

As at the Isthmian games: If hare or partridge,

Or but a simple thrush comes to the market,

Quick, at a word, you snap him: By the Gods!

Hunt Athens through, you shall not find a feather

But in your kitchen; and for wine, ’tis gold—

Not to be purchas’d.—We may drink the ditches.[43]

Равными по достоинству этим двум последним образцам является большая часть тех переводов фрагментов греческих драматургов, которые представил м-р Камберленд. Литературный мир в большом долгу перед этим изобретательным писателем за его превосходный обзор развития драматического искусства у греков и за коллекцию, которую он составил из остатков более чем пятидесяти их комедиографов [44].

ГЛАВА VII

ОГРАНИЧЕНИЕ ПРАВИЛА КАСАТЕЛЬНО ИМИТАЦИИ СТИЛЯ. — ЭТА ИМИТАЦИЯ ДОЛЖНА РЕГУЛИРОВАТЬСЯ ГЕНИЕМ ЯЗЫКОВ. — ЛАТИНСКИЙ ЯЗЫК ДОПУСКАЕТ БОЛЬШУЮ КРАТКОСТЬ ВЫРАЖЕНИЯ, ЧЕМ АНГЛИЙСКИЙ; — КАК И ФРАНЦУЗСКИЙ. — ЛАТИНСКИЙ И ГРЕЧЕСКИЙ ДОПУСКАЮТ БОЛЬШИЕ ИНВЕРСИИ, ЧЕМ АНГЛИЙСКИЙ, — И СВОБОДНЕЕ ДОПУСКАЮТ ЭЛЛИПСИС.

Правило, предписывающее переводчику имитацию стиля автора оригинала, требует нескольких ограничений.

1. Эта имитация всегда должна регулироваться природой или гением языков оригинала и перевода.

Латинский язык допускает краткость, которую невозможно успешно имитировать в английском.

Цицерон пишет Требацию (кн. 7, посл. 17):

In Britanniam te profectum non esse gaudeo, quod et tu labore caruisti, et ego te de rebus illis non audiam.

Невозможно перевести это на английский с равной краткостью и в то же время полностью отдать должное смыслу. Мелмот, следовательно, проявил большое суждение, пожертвовав имитацией стиля ради совершенной передачи смысла. «Я рад, как ради себя, так и ради вас, что вы не сопровождали Цезаря в Британию; поскольку это не только избавило вас от тягот весьма неприятного путешествия, но и меня — от необходимости быть постоянным слушателем ваших удивительных подвигов». Melm. Cic. Lett. b. 2, l. 12.

Плиний Минуциану, кн. 3, посл. 9, говорит в конце своего письма: Temerè dixi—Succurrit quod præterieram, et quidem serò: sed quanquam preposterè reddetur. Facit hoc Homerus, multique illius exemplo. Est alioqui perdecorum: a me tamen non ideo fiet. Несомненно, можно перевести этот отрывок на английский с лаконичностью, почти равной оригиналу; но в этом эксперименте мы должны пожертвовать всей его легкостью и духом. «Я сказал это опрометчиво — я припоминаю упущение — правда, несколько поздновато. Теперь оно будет восполнено, хотя и несколько некстати. Гомер делает так, и многие последовали его примеру. Кроме того, это не лишено изящества; но не по этой причине я так поступлю». Давайте отметим, как м-р Мелмот, благодаря удачному распространению, сохранил дух и легкость, хотя и пожертвовал краткостью оригинала. «Но, вспомнив, я обнаружил, что должен взять назад последнее слово; ибо я замечаю, правда, несколько поздновато, что упустил существенное обстоятельство. Однако я упомяну о нем здесь, хотя и несколько не к месту. В этом у меня есть авторитет Гомера и нескольких других великих имен, чтобы поддержать меня; и критики скажут вам, что эта нерегулярная манера имеет свои прелести: но, честное слово, это прелесть, которую я вовсе не имел в виду».

Пример подобной краткости выражения, которая не допускает имитации в английском, встречается в другом письме Цицерона Требацию, Ep. l. 7, 14.

Chrysippus Vettius, Cyri architecti libertus, fecit, ut te non immemorem putarem mei. Valde jam lautus es qui gravere literas ad me dare, homini præsertim domestico. Quod si scribere oblitus es, minus multi jam te advocato causâ cadent. Sin nostri oblitus es, dabo operam ut isthuc veniam antequam planè ex animo tuo effluo.

Переводя этот отрывок, м-р Мелмот проявил равное суждение. Не пытаясь имитировать краткость оригинала, которую он считал невозможной, он увидел, что характерными чертами отрывка являются легкость и живость; и их он весьма удачно передал в своем переводе.

«Если бы не любезности, которые вы передали мне через Хрисиппа, вольноотпущенника архитектора Кира, я бы вообразил, что больше не занимаю места в ваших мыслях. Но, конечно, вы стали самым невыносимым светским щеголем, раз не смогли вынести тяготы написания мне письма, когда у вас была возможность сделать это через человека, которого, вы знаете, я считаю почти членом своей семьи. Возможно, однако, вы забыли, как пользоваться пером: и тем лучше, скажу я вам, для ваших клиентов, поскольку они не проиграют больше дел из-за его ошибок. Но если только я сам ускользнул из вашей памяти, я должен постараться освежить ее визитом, прежде чем я буду стерт из вашей памяти без всякой надежды на воспоминание».

Бесчисленные примеры подобного проявления суждения и хорошего вкуса можно найти в превосходном переводе Тацита м-ром Мерфи. После смерти Германика, отравленного, как подозревали, Пизоном при молчаливом одобрении Тиберия, общественность громко требовала правосудия над предполагаемым убийцей, и дело было торжественно рассмотрено в римском Сенате. Пизон, предвидя приговор против себя, решил предупредить свою судьбу добровольной смертью. Сенат постановил, что его фамильное имя должно быть предано вечному забвению, а его брат Марк должен быть изгнан из страны на десять лет; но в знак уважения к просьбам императрицы они даровали полное прощение Планцине, его вдове. Тацит продолжает рассказывать, что этот приговор сената был изменен Тиберием: Multa ex ea sententia mitigata sunt a principe; «ne nomen Pisonis fastis eximeretur, quando M. Antonii, qui bellum patriæ fecisset, Juli Antonii, qui domum Augusti violasset, manerent;» et M. Pisonem ignominiæ exemit, concessitque ei paterna bona; satis firmus, ut sæpe memoravi, adversus pecuniam; et tum pudore absolutæ Plancinæ placabilior. Atque idem cum Valerius Messalinus signum aureum in æde Martis Ultoris, Cæcina Severus aram ultioni statuendam censuissent, prohibuit: ob externas ea victorias sacrari dictitans, domestica mala tristitia operienda. An. l. 3, c. 18.

Таким образом, необходимо распространенный и переведенный с легкостью оригинального сочинения м-ром Мерфи:

«Этот приговор во многих деталях был смягчен Тиберием. Фамильное имя, сказал он, не должно быть предано забвению, пока имя Марка Антония, который выступил с оружием против своей страны, а также имя Юлия Антония, который своими интригами обесчестил дом Августа, все еще существуют и фигурируют в римских анналах. Марк Пизон был оставлен во владении своими гражданскими достоинствами и состоянием отца. Алчность, как уже отмечалось, не была страстью Тиберия. В этом случае позор, вызванный пристрастием, проявленным к Планцине, смягчил его нрав и сделал его более склонным проявить милосердие к сыну. Валерий Мессалин предложил воздвигнуть золотую статую в храме Марса Мстителя. Цецина Север предложил воздвигнуть алтарь Мщения. Оба эти предложения были отклонены императором. Принцип, на котором он настаивал, заключался в том, что общественные памятники, сколь бы уместными они ни были в случаях иностранных завоеваний, не подходят к нынешнему моменту. Домашнее бедствие должно быть оплакано и как можно скорее предано забвению».

Заключение той же главы дает еще более поразительный пример такого же необходимого и удачного распространения переводчиком.

Addiderat Messalinus, Tiberio et Augustæ, et Antoniæ, et Agrippinæ, Drusoque, ob vindictam Germanici grates agendas, omiseratque Claudii mentionem; et Messalinum quidem L. Asprenas senatu coram percunctatus est, an prudens præterîsset? Actum demum nomen Claudii adscriptum est. Mihi quanto plura recentium, seu veterum revolvo, tanto magis ludibria rerum mortalium cunctis in negotiis obversantur; quippe fama, spe, veneratione potius omnes destinabantur imperio, quam quem futurum principem fortuna in occulto tenebat.

«Мессалин добавил к своему предложению благодарность Тиберию и Ливии, Антонии, Агриппине и Друзу за их рвение в привлечении к правосудию врагов Германика. Имя Клавдия не было упомянуто. Луций Аспренат пожелал узнать, было ли это упущение преднамеренным. Следствием этого стало то, что Клавдий был включен в голосование. В таком случае невозможно не остановиться на мгновение, чтобы сделать размышление, которое естественно вытекает из предмета. Когда мы пересматриваем то, что происходило в мире, не очевидно ли, что во всех сделках, будь то древние или современные, какая-то странная прихоть судьбы превращает всю человеческую мудрость в шутку? В рассматриваемом моменте Клавдий так мало фигурировал на сцене общественных дел, что в Риме едва ли нашелся человек, который не казался бы, по голосу славы и желаниям народа, предназначенным для верховной власти, скорее, чем та самая особа, которую судьба в тот миг лелеяла в безвестности, чтобы сделать его в будущем хозяином римского мира».

Точно так же в следующем отрывке мы должны восхититься суждением переводчика, отказавшегося от всякой попытки соперничать с краткостью оригинала, поскольку он знал, что ее нельзя достичь без жертвы как легкостью, так и ясностью:

Is finis fuit ulciscenda Germanici morte, non modo apud illos homines qui tum agebant, etiam secutis temporibus vario rumore jactata; adeo maxima quæque ambigua sunt, dum alii quoquo modo audita pro compertis habent; alii vera in contrarium vertunt; et gliscit utrumque posteritate. An. l. 3, c. 19.

«Таким образом закончилось расследование смерти Германика; предмет, который был по-разному представлен не только людьми того времени, но и всеми последующими писателями. Он остается до сего часа проблемой истории. Облако навсегда висит над самыми важными сделками; в то время как, с одной стороны, легковерие принимает за факт слух дня; а с другой — политики искажают и маскируют истину: между обеими сторонами два разных отчета переходят из века в век и набирают силу у потомства».

Французский язык допускает краткость выражения, более соответствующую латинскому: и этому Д’Аламбер дал много удачных примеров в своих переводах из Тацита.

Quod si vita suppeditet, principatum divi Nervæ et imperium Trajani, uberiorem, securioremque materiam senectuti seposui: rarâ temporum felicitate, ubi sentire quæ velis, et quæ sentias dicere licet, Praef. ad Hist. «Si les dieux m’accordent des jours, je destine à l’occupation et à la consolation de ma vieillesse, l’histoire interessante et tranquille de Nerva et de Trajan; tems heureux et rares, où l’on est libre de penser et de parler».

И с равной, возможно, превосходящей удачей тот же отрывок переведен Руссо: «Que s’il me reste assez de vie, je réserve pour ma vieillesse la riche et paisible matiere des regnes de Nerva et de Trajan: rares et heureux tems, où l’on peut penser librement, et dire ce que l’on pense».

Но Д’Аламбер, из слишком искреннего желания имитировать лаконичность своего оригинала, иногда оставлял смысл несовершенным. Пример этого встречается в отрывке, процитированном ранее, An. l. 1, c. 2. Cum cæteri nobilium, quanto quis servitio promptior, opibus et honoribus extollerentur: переводчик, слишком усердный в краткости, не передал полную идею своего автора, «Le reste des nobles trouvoit dans les richesses et dans les honneurs la récompense de l’esclavage». Omnium consensu capax imperii nisi imperasset, Tac. Hist. 1, 49. «Digne de l’empire au jugement de tout le monde tant qu’il ne regna pas». Это не идея автора; ибо Тацит не хочет сказать, что Гальба считался достойным империи, пока не достиг ее; но что весь мир счел бы его достойным империи, если бы он никогда ее не достиг.

2. Латинский и греческий языки допускают инверсии, которые несовместимы с гением английского языка.

М-р Гордон, неразумно стремясь к имитации латинской конструкции, придал варварский вид своему переводу Тацита: «Палласу, который был объявлен Клавдием изобретателем этой схемы, украшения преторства и триста семьдесят пять тысяч крон были присуждены Бареасом Сораном, консулом назначенным», An. b. 12. — «Все еще можно видеть римские знамена в германских рощах, там, мною, повешенные», An. lib. 1. «Естественно жестоким был дух Арминия, и теперь, из-за плена его жены и из-за судьбы его ребенка, обреченного на рабство, хотя еще не рожденного, разъяренный даже до безумия». Ib. «Но он, чем более пылкими он находил чувства солдат и чем большей была ненависть его дяди, тем более намереваясь достичь решительной победы, взвешивал в себе все методы» и т. д. Ib. lib. 2.

Так, м-р Макферсон в своем переводе Гомера (работа в остальном ценная, как содержащая совершеннейшую передачу смысла своего автора) в целом принял инвертированную конструкцию, которая несовместима с гением английского языка. «Тлеполем, потомок Геркулеса, — храбрый в битве и великий в оружии, девять кораблей повел к Трое, великодушными родосцами наполненных. Те, кто жил на Родосе, разделенные на три народа, — кто держал Линдос, Ялис и белый Камир, видели его издалека. — Их предводителем в оружии был Тлеполем, прославленный копьем», Il. l. 2. — «Герои начали резню. — Александр первым воина убил. — Через шею, мимо шлема прошла сталь. — Ифиноя, сына Дексия, через плечо он пронзил — на землю упал вождь в своей крови», Ib. l. 7. «Не несправедливо мы Гектором восхищаемся; несравненный в метании копья; чтобы прорвать линию битвы, смелый», Ib. l. 5. «Ни за обеты невыплаченные не свирепствует Аполлон; ни за торжественную жертву отказанную», Ib. l. 1.

3. Английский язык не лишен эллиптического способа выражения; но он не допускает его в той же степени, что и латинский. Тацит говорит, Trepida civitas incusare Tiberium, вместо trepida civitas incepit incusare Tiberium. Мы не можем сказать по-английски: «Испуганный город обвинить Тиберия»: И даже как Гордон перевел эти слова, эллипсис слишком силен для английского языка; «отсюда против Тиберия много жалоб».

Εννημαρ μεν ανα στρατὸν ωκετο κῆλα θεοῖο.

Il. l. 1, l. 53.

«Девять дней стрелы бога летели через армию». Эллиптическая краткость перевода этого стиха м-ром Макферсоном не имеет аналогов в оригинале; и она не соответствует английской идиоме:

“Nine days rush the shafts of the God.”

ГЛАВА VIII

МОЖНО ЛИ ХОРОШО ПЕРЕВЕСТИ ПОЭМУ НА ПРОЗУ

Из всех предыдущих наблюдений относительно имитации стиля мы можем вывести это правило: переводчик должен всегда представлять себе, каким образом автор оригинала выразил бы себя, если бы он писал на языке перевода.

Это правило ведет к исследованию и, вероятно, к решению вопроса, который допускал некоторые споры: можно ли хорошо перевести поэму на прозу?

Существуют определенные виды поэзии, главное достоинство которых заключается в сладости и мелодичности стихосложения. Очевидно, что сама сущность их должна погибнуть при переводе на прозу. Что мы нашли бы в следующих прекрасных строках, если бы их лишили мелодии стиха?

She said, and melting as in tears she lay,

In a soft silver stream dissolved away.

The silver stream her virgin coldness keeps,

For ever murmurs, and for ever weeps;

Still bears the name the hapless virgin bore,

And bathes the forest where she rang’d before.

Pope’s Windsor Forest.

Но большая часть красоты любой регулярной поэмы заключается в мелодичности ее стихов. Осознавая эту истину, многие прозаические переводчики поэзии пытались придать своей прозе своего рода размер, который удаляет ее от природы обычного языка. Если этот размер единообразен и его возвращение регулярно, композиция перестает быть прозой, а становится белым стихом. Если он не единообразен и не возвращается регулярно на слух, композиция будет более негармоничной, чем если бы размером полностью пренебрегли. Сильным примером этого является перевод «Илиады» м-ром Макферсоном.

Но не только размером поэзия отличается от прозы. Она отличается характером своих мыслей и чувств, а также природой того языка, в который они облечены [45]. Смелость фигур, роскошь образов, частое использование метафор, быстрота перехода, свобода отступлений; все это не только допустимо в поэзии, но для многих ее видов — существенно. Но они совершенно не подходят к характеру прозы. Когда они видны в прозаическом переводе, они кажутся нелепыми и неуместными, потому что их никогда не находят в оригинальной прозаической композиции.

В противовес этим замечаниям можно привести примеры поэм, изначально написанных прозой, как «Телемак» Фенелона. Но на это мы ответим, что Фенелон, сочиняя своего «Телемака», разумно принял не более характеристик поэзии, чем те, которые можно было безопасно придать прозаической композиции. Его хороший вкус предписал ему определенные границы, которые он не был обязан нарушать. Но переводчик не оставлен с подобной свободой суждения: он должен следовать по стопам своего оригинала. Эпическая поэма Фенелона имеет очень отличный характер от «Илиады», «Энеиды» или «Освобожденного Иерусалима». Французский автор в ведении своей басни редко переступал границы исторической вероятности; он скупо предавался использованию эпической машинерии; и в его языке есть целомудрие и трезвость, сильно отличающиеся от пылкого энтузиазма, который характеризует дикцию упомянутых нами поэм: мы не находим ничего в «Телемаке» от Os magna sonaturum.

Трудность перевода поэзии на прозу различна по своей степени в зависимости от природы или вида поэмы. Дидактическая поэзия, главное достоинство которой состоит в детализации регулярной системы или в рациональных предписаниях, которые вытекают друг из друга в связной цепи мыслей, очевидно, меньше всего пострадает от перевода на прозу. Но каждый дидактический поэт разумно обогащает свою работу такими украшениями, которые не строго привязаны к его предмету. В прозаическом переводе такой поэмы все, что строго систематично или предписательно, может быть передано с уместностью; все остальное, что относится к украшению, окажется неуместным и не к месту. У нас есть убедительное доказательство этого в переводе Драйденом ценной поэмы Дю Френуа «De Arte Graphica». Дидактические части поэмы переведены с подобающей уместностью; но посреди этих практических инструкций по искусству живописи насколько нелепыми кажутся в прозе такие отрывки, как следующие?

«То, что поэты сочли недостойным своих перьев, художники сочли недостойным своих кистей. Ибо оба эти искусства, чтобы продвинуть священные почести религии, возвысили себя до небес; и, найдя свободный доступ во дворец самого Юпитера, наслаждались видом и беседой Богов, чье грозное величие они наблюдают и чьи веления они сообщают человечеству, которое в то же время они вдохновляют тем небесным пламенем, которое так славно сияет в их работах».

«Помимо всего этого, вы должны выразить движения духов и чувства или страсти, чей центр — сердце. Это то, в чем состоит величайшая трудность. Немногие есть те, на кого Юпитер смотрит благосклонным оком в этом начинании».

«И как эта часть (Искусство Колорита), которую мы можем назвать высшим совершенством Живописи, есть обманчивая красота, но при этом успокаивающая и приятная; так она была обвинена в том, что добывает любовников для своей сестры (Дизайна) и хитро вовлекает нас в восхищение ею».

Но существуют определенные виды поэзии, о достоинствах которых невозможно передать малейшее представление в прозаическом переводе. Такова лирическая поэзия, где допустима большая степень нерегулярности мысли и более необузданная избыточность фантазии, чем в любом другом виде композиции. Попытка, следовательно, перевода лирической поэмы на прозу — самое абсурдное из всех начинаний; ибо те самые характеристики оригинала, которые существенны для него и которые составляют его высочайшие красоты, если перенесены в прозаический перевод, становятся непростительными пятнами. Экскурсивный размах чувств и игра фантазии, которыми мы восхищаемся в оригинале, вырождаются в переводе в простой бред и неуместность. Этому перевод Горация в прозе, сделанный Смартом, дает доказательства на каждой странице.

Мы можем, безусловно, из вышеприведенных наблюдений заключить, что невозможно отдать полную справедливость любому виду поэтической композиции в прозаическом переводе; другими словами, что никто, кроме поэта, не может перевести поэта.

ГЛАВА IX

ТРЕТЬЕ ОБЩЕЕ ПРАВИЛО — ПЕРЕВОД ДОЛЖЕН ИМЕТЬ ВСЮ ЛЕГКОСТЬ ОРИГИНАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ. — ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ ТРУДНОСТЬ В СОБЛЮДЕНИИ ЭТОГО ПРАВИЛА. — КОНТРАСТНЫЕ ПРИМЕРЫ УСПЕХА И НЕУДАЧИ. — О НЕОБХОДИМОСТИ ИНОГДА ЖЕРТВОВАТЬ ОДНИМ ПРАВИЛОМ РАДИ ДРУГОГО

Остается теперь рассмотреть третий общий закон перевода.

Для того чтобы достоинство оригинальной работы могло быть так полно передано, чтобы произвести свой полный эффект, необходимо не только чтобы перевод содержал совершенный транскрипт чувств оригинала и представлял также сходство его стиля и манеры; но чтобы перевод имел всю легкость оригинальной композиции.

Когда мы рассматриваем те ограничения, в которых переводчик оказывается неизбежно заключенным в отношении чувств и манеры своего оригинала, вскоре станет ясно, что это последнее требование включает самую трудную часть его задачи [46]. Тому, кто ходит в путах, нелегко проявить вид грации и свободы. Трудно даже капитальному художнику сохранить в копии картины всю легкость и дух оригинала; однако художник использует точно те же цвета и не имеет другой заботы, кроме как верно имитировать прикосновение и манеру картины, которая перед ним. Если оригинал легок и грациозен, копия будет иметь те же качества в той мере, в какой имитация верна и совершенна. Задача переводчика очень отличается: он использует не те же цвета, что оригинал, но от него требуется придать своей картине ту же силу и эффект. Ему не позволено копировать прикосновения оригинала, однако требуется, своими собственными прикосновениями, произвести совершенное сходство. Чем больше он изучает скрупулезную имитацию, тем меньше его копия будет отражать легкость и дух оригинала. Как же тогда переводчик совершит этот трудный союз легкости с верностью? Используя смелое выражение, он должен принять саму душу своего автора, которая должна говорить через его собственные органы.

Перейдем к иллюстрированию этого третьего правила перевода, которое касается достижения легкости стиля, примерами как успеха, так и неудачи.

Фамильярный стиль эпистолярной переписки редко достижим даже в оригинальной композиции. Он состоит в деликатном посредничестве между совершенной свободой обычного разговора и регулярностью письменной диссертации или повествования. Чрезвычайно трудно достичь этого деликатного посредничества в переводе; потому что у писателя нет ни свободы выбора в чувствах, ни в способе их выражения. М-р Мелмот кажется мне великим образцом в этом отношении. Его переводы Посланий Цицерона и Плиния имеют всю легкость оригиналов, в то время как они представляют в целом очень верный транскрипт смысла его автора.

«Конечно, мой друг, ваши курьеры — это набор самых бессовестных парней. Не то чтобы они причинили мне какое-то особое оскорбление; но так как они никогда не приносят мне письма, когда прибывают сюда, справедливо ли, что они всегда требуют его от меня, когда возвращаются?» Melmoth, Cic. Ep. 10, 20.

Præposteros habes tabellarios; etsi me quidem non offendunt. Sed tamen cum a me discedunt, flagitant litteras, cum ad me veniunt, nullas afferunt. Cic. Ep. l. 15, ep. 17.

«Разве не более достойно вашего могучего честолюбия быть смешанным с вашими учеными братьями в Риме, чем стоять единственным великим чудом мудрости среди кучки жалких провинциалов?» Melmoth, Cic. Ep. 2, 23.

Velim—ibi malis esse ubi aliquo numero sis, quam isthic ubi solus sapere videare. Cic. Ep. l. 1, ep. 10.

«Короче говоря, я ясно вижу, что ваши финансы не в процветающем положении, и я ожидаю услышать то же самое обо всех ваших соседях; так что голод, мой друг, самый грозный голод, должен быть вашей судьбой, если вы не позаботитесь о нем в должное время. И так как вы были вынуждены продать свою лошадь, садитесь на мула (единственное животное, кажется, принадлежащее вам, которое вы еще не принесли в жертву своему столу), и немедленно отправляйтесь в Рим. Чтобы поощрить вас сделать это, вы будете удостоены чести сидеть на стуле с подушкой рядом с моим и сидеть вторым великим педагогом в моей знаменитой школе».

Video te bona perdidisse: spero idem isthuc familiares tuos. Actum igitur de te est, nisi provides. Potes mulo isto quem tibi reliquum dicis esse (quando cantherium comedisti) Romam pervehi. Sella tibi erit in ludo, tanquam hypodidascalo; proxima eam pulvinus sequetur. Cic. Ep. l. 9, ep. 18.

«Разве вы не приятный смертный, чтобы расспрашивать меня о судьбе тех поместий, которые вы упоминаете, когда Бальб только что перед этим нанес вам визит?» Melmoth, Cic. Ep. 8, 24.

Non tu homo ridiculus es, qui cum Balbus noster apud te fuerit, ex me quæras quid de istis municipiis et agris futurum putem? Cic. Ep. 9, 17.

«А теперь я поднял ваши ожидания относительно этой пьесы, я сомневаюсь, что вы будете разочарованы, когда она попадет в ваши руки. Тем временем, однако, вы можете ожидать ее как нечто, что вам понравится: И кто знает, может быть, и понравится?» Plin. Ep. 8, 3.

Erexi expectationem tuam; quam vereor ne destituat oratio in manus sumpta. Interim tamen, tanquam placituram, et fortasse placebit, expecta. Plin. Ep. 8, 3.

«Я соглашаюсь взяться за дело, которое вы так настойчиво рекомендуете мне; но как бы славно и почетно оно ни было, я не буду вашим адвокатом без гонорара. Возможно ли, скажете вы, чтобы мой друг Плиний был таким корыстным? По правде говоря, это так; и я настаиваю на вознаграждении, которое сделает мне больше чести, чем самое бескорыстное покровительство».

Impense petis ut agam causam pertinentem ad curam tuam, pulchram alioquin et famosam. Faciam, sed non gratis. Qui fieri potest (inquis) ut non gratis tu? Potest: exigam enim mercedem honestiorem gratuito patrocinio. Plin. Ep. 8, 3.

К этим примерам легкости эпистолярной переписки я добавляю отрывок из одной из речей Цицерона, который еще в более фамильярном тоне: «Некий механик — Как его имя? — О, я обязан вам за то, что вы помогли мне вспомнить его: Да, я имею в виду Поликлета».

Artificem—quemnam? Recte admones. Polycletum esse ducebant. Cicero, Orat. 2, in Verrem.

В предыдущих примерах из м-ра Мелмота слова английского перевода, которые выделены курсивом, — это те, которые, по моему мнению, придают ему легкость оригинальной композиции.

Но в то время как переводчик таким образом стремится передать в свою работу всю легкость оригинала, требуется самый правильный вкус, чтобы предотвратить вырождение этой легкости в распущенность. Я, рассматривая имитацию стиля и манеры, привел несколько примеров отсутствия этого вкуса. Самым распущенным из всех переводчиков был м-р Томас Браун, шутливой памяти, в чьих переводах из Лукиана мы имеем самую совершенную легкость; но это легкость Биллингсгейта и Уоппинга. Я противопоставлю несколько отрывков его перевода этого автора отрывкам другого переводчика, который дал верный транскрипт смысла своего оригинала, но из-за чрезмерно щепетильной верности немного проиграл в плане легкости.

Гнатон. «Что теперь! Тимон, ты бьешь меня? Свидетельствую, Геркулес! О мне, о мне! Но я вызову тебя в Ареопаг за это. Тимон. Постой немного, и ты сможешь обвинить меня в убийстве» [47]. Francklin’s Lucian.

Гнатон. «Будь он проклят! какой удар он мне нанес! За что это, старый Трутовик? Свидетельствую, Геркулес, что он ударил меня. Я уверяю тебя, я заставлю тебя раскаяться в этом ударе. Я подам на тебя иск и привлеку тебя coram nobis за нападение и побои». Тимон. «Делай, ты проклятый сутенер закона, делай; но если ты задержишься хоть на минуту дольше, я превращу тебя в кашу. Я заставлю твои кости греметь в тебе, как три синих боба в синем пузыре. Уходи, вонючка, иначе я заставлю тебя изменить свой иск и меня обвинят в непредумышленном убийстве». Тимон, Trans. by Brown in Dryden’s Lucian.

«В целом, самый совершенный характер; мы увидим сейчас, со всей его скромностью, какой крик он поднимет». Francklin’s Lucian, Timon [48].

«В конце концов, он человек, который знает мир лучше любого другого, и чрезвычайно хорошо знаком со всей Энциклопедией злодейства; настоящий, тщательно проработанный законченный негодяй, и хотя он кажется таким скромным сейчас, что вы подумали бы, что масло не растает у него во рту, однако я скоро заставлю его открыть свои трубы и реветь, как преследуемый медведь». Dryden’s Lucian, Timon.

«Он меняет свое имя и вместо Биррии, Дромо или Тибия теперь берет имя Мегакла, или Мегабиза, или Протарха, оставляя остальных ожидающих разинутыми и смотрящими друг на друга в молчаливой печали». Francklin’s Lucian, Timon [49].

«Сразу он меняет свое имя, так что негодяй, который мгновение назад не имел другого титула в доме, кроме как, ты сукин сын, ты дворняга, рожденная в трюме, ты мерзавец, теперь должен называться его светлостью, его превосходительством и Бог знает чем еще. Лучшее в этом то, что этот гриб сбивает спесь со всех этих парней» и т. д. Dryden’s Lucian, Timon.

Из этих контрастных образцов мы можем решить, что один перевод Лукиана ошибается, возможно, так же сильно в плане сдержанности, как другой — в плане распущенности. Предыдущие примеры из Мелмота указывают, на мой взгляд, на верную середину свободного и одухотворенного перевода, для достижения которой требуется самый правильный вкус.

Если порядок, в котором я классифицировал три общих закона перевода, является их верным и естественным расположением, что, я думаю, вряд ли будет отрицаться, то из этого следует, что во всех случаях, когда необходимо принести в жертву один из этих законов другому, должно быть уделено должное внимание их рангу и сравнительной важности. Различный гений языков оригинала и перевода часто будет делать необходимым отступление от манеры оригинала, чтобы передать верную картину смысла; но было бы крайне нелепо отступать в любом случае от смысла ради имитации манеры. Столь же неуместно было бы жертвовать смыслом или манерой оригинала, если их можно сохранить в соответствии с чистотой выражения, ради воображаемой легкости или превосходящей грациозности композиции. Последнее — это ошибка французских переводов Д’Аланкура, автора в остальном очень высокого достоинства. Его версии восхитительны, пока мы воздерживаемся от сравнения их с оригиналами; они — модели легкости, элегантности и ясности; но он рассматривал эти качества как первичные требования перевода, и как смысл, так и манера его оригиналов приносятся в жертву, без колебаний, ради их достижения [50].

ГЛАВА X

ЛЕГЧЕ ДОСТИЧЬ ЛЕГКОСТИ ОРИГИНАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ В ПОЭТИЧЕСКОМ, ЧЕМ В ПРОЗАИЧЕСКОМ ПЕРЕВОДЕ. — ЛИРИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ ДОПУСКАЕТ НАИБОЛЬШУЮ СВОБОДУ ПЕРЕВОДА. — ПРИМЕРЫ, ОТЛИЧАЮЩИЕ ПАРАФРАЗ ОТ ПЕРЕВОДА, — ИЗ ДРАЙДЕНА, ЛОУТА, ФОНТЕНЕЛЯ, ПРАЙОРА, АНГИЛЛАРЫ, ХЬЮЗА.

Возможно, покажется парадоксальным утверждение, что придать поэтическому переводу всю легкость оригинального сочинения менее трудно, чем придать ту же степень легкости переводу прозаическому. И все же истинность этого утверждения будет легко признана, если согласиться с тем наблюдением, которое я ранее пытался проиллюстрировать, а именно: поэтическому переводчику позволена большая свобода в дополнении, сокращении и украшении оригинала, нежели переводчику прозы. Ибо без некоторой доли этой свободы не может быть легкости слога; и там, где допустима наибольшая свобода, эта легкость будет наиболее заметна, поскольку достичь ее менее трудно.

По той же причине среди различных видов поэтических сочинений лирический жанр — это тот, который допускает наибольшую свободу в переводе, поскольку свобода как мысли, так и выражения соответствует его характеру. Однако даже в этом, самом свободном из всех видов перевода, мы должны остерегаться своеволия; и, возможно, тем более, что мы склонны убеждать себя в том, что здесь требуется меньше осторожности. Трудность, безусловно, заключается в том, чтобы при такой допустимой свободе определить, что следует считать своеволием в поэтическом переводе. Умеренная свобода дополнять и сокращать идеи оригинала была предоставлена переводчику прозы; но позволительно ли даже переводчику лирического стихотворения добавлять новые образы и новые мысли к тем, что есть в оригинале, или усиливать чувства иллюстрациями, которых нет в оригинале? Поскольку границы между свободным переводом и парафразом легче ощутить, чем четко определить, вместо того чтобы давать общий ответ на этот вопрос, я считаю более безопасным высказать свое мнение на конкретных примерах.

Доктор Лоут адаптировал к современным ему временам и адресовал своим соотечественникам весьма благородное подражание 6-й оде третьей книги Горация: Delicta majorum immeritus lues и т. д. Большая часть этого сочинения носит характер пародии; но в версии следующей строфы, пожалуй, лишь незначительно превышена та мера свободы, которая может быть позволена переводчику лирического поэта:

Motus doceri gaudet Ionicos

Matura virgo, et fingitur artubus

Jam nunc, et incestos amores

De tenero meditatur ungui.

The ripening maid is vers’d in every dangerous art,

That ill adorns the form, while it corrupts the heart;

Practis’d to dress, to dance, to play,

In wanton mask to lead the way,

To move the pliant limbs, to roll the luring eye;

With Folly’s gayest partizans to vie

In empty noise and vain expence;

To celebrate with flaunting air

The midnight revels of the fair;

Studious of every praise, but virtue, truth, and sense.

Здесь переводчик не добавил никаких новых образов или иллюстраций; но в двух частях строфы он придал моральное звучание, которого нет в оригинале: «То дурно украшает облик, развращая сердце» и «Стремясь к любой похвале, кроме добродетели, истины и здравого смысла». Эти морализаторские строки, несомненно, являются весьма значительным улучшением оригинала; но мне кажется, что они, пусть и очень незначительно, преступают свободу, дозволенную поэтическому переводчику.

В том прекрасном переводе 29-й оды третьей книги Горация, выполненном Драйденом, который в целом является парафрастическим, версия двух следующих строф не содержит большего своеволия, чем то, что можно оправдать:

Fortuna sævo læto negotio, et

Ludum insolentem ludere pertinax,

Transmutat incertos honores,

Nunc mihi, nunc alii benigna.

Laudo manentem: si celeres quatit

Pennas, resigno quæ dedit: et mea

Virtute me involvo, probamque

Pauperiem sine dote quæro.

Fortune, who with malicious joy

Does man, her slave, oppress,

Proud of her office to destroy,

Is seldom pleas’d to bless.

Still various and inconstant still,

But with an inclination to be ill,

Promotes, degrades, delights in strife,

And makes a lottery of life.

I can enjoy her while she’s kind;

But when she dances in the wind,

And shakes her wings, and will not stay,

I puff the prostitute away:

The little or the much she gave is quietly resign’d;

Content with poverty, my soul I arm,

And Virtue, though in rags, will keep me warm.

Знаменитые стихи Адриана, обращенные к своей душе, были переведены и переложены многими различными авторами.

Animula, vagula, blandula,

Hospes, comesque corporis!

Quæ nunc abibis in loca,

Pallidula, frigida, nudula,

Nec ut soles dabis joca?

Казобоном.

Ερασμιον ψυχαριον,

Ξενη και εταιρη σωματος,

Ποι νυν ταλαιν ελευσεαι,

Αμενης, γοερατε και σκια,

Ουδ’ ὁια παρος τρυφησεαι;

За исключением четвертой строки, где есть небольшая замена эпитетов, это можно назвать точным переводом, передающим как смысл, так и манеру оригинала.

Фонтенелем.

Ma petite ame, ma mignonne,

Tu t’en vas donc, ma fille, et Dieu sache ou tu vas.

Tu pars seulette, nue, et tremblotante, helas!

Que deviendra ton humeur folichonne?

Que deviendront tant de jolis ébats?

Французский перевод еще более верен оригиналу и в равной степени с предыдущим передает его дух и манеру.

Следующие стихи Прайора, безусловно, значительно превосходят оригинал благодаря весьма рассудительному и удачному расширению чувств (которые теряют многое из своего воздействия в латинском тексте из-за чрезмерной сжатости); и, на мой взгляд, они не выходят за рамки свободы поэтического перевода.

Poor little pretty flutt’ring thing,

Must we no longer live together?

And do’st thou prune thy trembling wing,

To take thy flight, thou know’st not whither?

The hum’rous vein, the pleasing folly,

Lies all neglected, all forgot;

And pensive, wav’ring, melancholy,

Thou dread’st and hop’st thou know’st not what.

«Умирающий христианин своей душе» мистера Поупа, который создан по образцу стихов Адриана, сохраняет так мало мыслей оригинала и подставляет на их место ряд столь иных чувств, что его нельзя назвать даже парафразом, он скорее подпадает под определение подражания.

Итальянская версия Овидия в октавах, выполненная Ангилларой, является произведением с большими поэтическими достоинствами; но едва ли в какой-либо части ее можно рассматривать как перевод оригинала. Она почти полностью парафрастична. В истории Пирама и Фисбы простые идеи, изложенные в этих двух строках,

Tempore crevit amor: tædæ quoque jure coïssent;

Sed vetuere patres quod non potuere vetare,

являются предметом следующего парафраза, который столь же прекрасен по своему сочинению, сколь безграничен в своей свободе расширения.

Era l’amor cresciuto à poco à poco

Secondo erano in lor cresciuti gli anni:

E dove prima era trastullo, e gioco,

Scherzi, corrucci, e fanciulleschi inganni,

Quando fur giunti a quella età di foco

Dove comincian gli amorosi affanni

Che l’alma nostra ha si leggiadro il manto

E che la Donna e’l huom s’amano tanto;

Era tanto l’amor, tanto il desire,

Tanta la fiamma, onde ciascun ardea:

Che l’uno e l’altro si vedea morire,

Se pietoso Himeneo non gli giungea.

E tanto era maggior d’ambi il martire,

Quanto il voler de l’un l’altro scorge.

Ben ambo de le nozze eran contenti,

Ma no’l soffriro i loro empi parenti.

Eran fra i padri lor pochi anni avanti

Nata una troppo cruda inimicitia:

E quanto amore, e fè s’hebber gli amanti,

Tanto regnò ne’ padri odiò e malitia.

Gli huomini della terra piu prestanti,

Tentar pur di ridurli in amicitia;

E vi s’affaticar piu volte assai;

Ma non vi sepper via ritrovar mai.

Quei padri, che fra lor fur si infedeli

Vetaro à la fanciulla, e al giovinetto,

A due si belli amanti, e si fedeli

Che non dier luogo al desiato affetto:

Ahi padri irragionevoli e crudeli,[51]

Perche togliete lor tanto diletto;

S’ogn’un di loro il suo desio corregge

Con la terrena, e la celeste legge?

O sfortunati padri, ove tendete,

Qual ve gli fa destin tener disgiunti?

Perche vetate, quel che non potete?

Che gli animi saran sempre congiunti?

Ahi, che sara di voi, se gli vedrete

Per lo vostro rigor restar defunti?

Ahi, che co’ vostri non sani consigli

Procurate la morte a’ vostri figli!

В следующем стихотворении мистера Хьюза, которое автор назвал подражанием 16-й оде второй книги Горация, большая часть сочинения является точным и превосходным переводом, в то время как остальное — свободный парафраз или комментарий к оригиналу. Я отмечу курсивом все, что считаю парафрастическим: остальное — точный перевод, в котором автор не позволил себе больше свободы, чем было необходимо, чтобы придать стихотворению легкий вид оригинального сочинения.

I

Indulgent Quiet! Pow’r serene,

Mother of Peace, and Joy, and Love,

O say, thou calm, propitious Queen,

Say, in what solitary grove,

Within what hollow rock, or winding cell,

By human eyes unseen,

Like some retreated Druid dost thou dwell?

And why, illusive Goddess! why,

When we thy mansion would surround,

Why dost thou lead us through enchanted ground,

To mock our vain research, and from our wishes fly.

II

The wand’ring sailors, pale with fear,

For thee the gods implore,

When the tempestuous sea runs high

And when through all the dark, benighted sky

No friendly moon or stars appear,

To guide their steerage to the shore:

For thee the weary soldier prays,

Furious in fight the sons of Thrace,

And Medes, that wear majestic by their side

A full-charg’d quiver’s decent pride,

Gladly with thee would pass inglorious days,

Renounce the warrior’s tempting praise,

And buy thee, if thou might’st be sold,

With gems, and purple vests, and stores of plunder’d gold.

III

But neither boundless wealth, nor guards that wait

Around the Consul’s honour’d gate,

Nor antichambers with attendants fill’d,

The mind’s unhappy tumults can abate,

Or banish sullen cares, that fly

Across the gilded rooms of state,

And their foul nests like swallows build

Close to the palace-roofs and towers that pierce the sky?

Much less will Nature’s modest wants supply:

And happier lives the homely swain,

Who in some cottage, far from noise,

His few paternal goods enjoys;

Nor knows the sordid lust of gain,

Nor with Fear’s tormenting pain

His hovering sleeps destroys.

IV

Vain man! that in a narrow space

At endless game projects the darting spear!

For short is life’s uncertain race;

Then why, capricious mortal! why

Dost thou for happiness repair

To distant climates and a foreign air?

Fool! from thyself thou canst not fly,

Thyself the source of all thy care:

So flies the wounded stag, provoked with pain,

Bounds o’er the spacious downs in vain;

The feather’d torment sticks within his side,

And from the smarting wound a purple tide

Marks all his way with blood, and dies the grassy plain.

V

But swifter far is execrable Care

Than stags, or winds, that through the skies

Thick-driving snows and gather’d tempests bear;

Pursuing Care the sailing ship out-flies.

Climbs the tall vessel’s painted sides;

Nor leaves arm’d squadrons in the field,

But with the marching horseman rides,

And dwells alike in courts and camps, and makes all places yield.

VI

Then, since no state’s completely blest,

Let’s learn the bitter to allay

With gentle mirth, and, wisely gay,

Enjoy at least the present day,

And leave to Fate the rest.

Nor with vain fear of ills to come

Anticipate th’ appointed doom.

Soon did Achilles quit the stage;

The hero fell by sudden death;

While Tithon to a tedious, wasting age

Drew his protracted breath.

And thus, old partial Time, my friend,

Perhaps unask’d, to worthless me

Those hours of lengthen’d life may lend,

Which he’ll refuse to thee.

VII

Thee shining wealth, and plenteous joys surround,

And all thy fruitful fields around

Unnumber’d herds of cattle stray;

Thy harness’d steeds with sprightly voice,

Make neighbouring vales and hills rejoice,

While smoothly thy gay chariot flies o’er the swift-measur’d way.

To me the stars with less profusion kind,

An humble fortune have assign’d,

And no untuneful Lyric vein,

But a sincere contented mind

That can the vile, malignant crowd disdain.[52]

ГЛАВА XI

О ПЕРЕВОДЕ ИДИОМАТИЧЕСКИХ ВЫРАЖЕНИЙ. ПРИМЕРЫ ИЗ КОТТОНА, ЭЧАРДА, СТЕРНА. НЕРАЗУМНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ИДИОМ ПРИ ПЕРЕВОДЕ, КОТОРЫЕ НЕ СООТВЕТСТВУЮТ ЭПОХЕ ИЛИ СТРАНЕ ОРИГИНАЛА. ИДИОМАТИЧЕСКИЕ ВЫРАЖЕНИЯ, ИНОГДА НЕПОДДАЮЩИЕСЯ ПЕРЕВОДУ.

В то время как переводчик стремится придать своей работе всю легкость оригинального сочинения, главная трудность, с которой ему предстоит столкнуться, обнаружится в переводе идиом или тех оборотов речи, которые не принадлежат к универсальной грамматике, но для которых каждый язык имеет свои собственные, исключительно ему присущие. Легко понять, что, когда я говорю о трудности перевода идиом, я не имею в виду те общие способы расположения или построения, которые регулируют весь язык и которые могут быть не общими для него и других языков: как, например, постановка прилагательного всегда перед существительным в английском, тогда как во французском и латинском оно чаще всего ставится после него; использование причастия в английском, где в других языках используется настоящее время, например, he is writing, scribit, il écrit; использование предлога to перед инфинитивом в английском, где французы используют предлог de или of. Эти выражения, которые можно назвать общими идиомами языка, быстро понимаются и с величайшей легкостью заменяются параллельными идиомами. В отношении них переводчик никогда не может ошибиться, если только не из манерности или по выбору. Например, переводя французскую фразу Il profita d’un avis, он может по моде выбрать сказать, в нарушение английской конструкции, he profited of an advice; или, под прикрытием поэтической вольности, он может решить привить идиому одного языка другому, как это сделал мистер Макферсон, когда говорит: «Him to the strength of Hercules, the lovely Astyochea bore»; Ον τεκεν Αστυοχεια, βιη Ηρακληειη· Il. lib. 2, l. 165. Но не в отношении таких идиоматических конструкций переводчик когда-либо столкнется с трудностями. Трудности возникают при переводе тех специфических идиоматических выражений, каждое из которых имеет свою собственную коллекцию в языке; выражений, которые обычно носят фамильярный характер и чаще всего встречаются в разговоре или в том роде письма, который приближается к легкости разговора.

Перевод совершенен, когда переводчик находит в своем языке идиоматическое выражение, соответствующее выражению оригинала. Монтень (Ess. l. 1, c. 29) говорит о Галлионе: «Lequel ayant été envoyé en exil en l’isle de Lesbos, on fut averti à Rome, qu’il s’y donnoit du bon temps, et que ce qu’on lui avoit enjoint pour peine, lui tournoit à commodité». Трудность перевода этого предложения заключается в идиоматической фразе «qu’il s’y donnoit du bon temps». Коттон, найдя параллельную идиому в английском, перевел этот отрывок с подобающей легкостью и живостью: «Как это случилось с одним Галлионом, который, будучи отправлен в изгнание на остров Лесбос, вскоре получил известие в Риме, что he there lived as merry as the day was long; и что то, что было предписано ему в качестве епитимьи, обернулось его величайшим удовольствием и удовлетворением». Так же и в другом отрывке того же автора (Essais, l. 1, c. 29): «Si j’eusse été chef de part, j’eusse prins autre voye plus naturelle». «Had I rul’d the roast, I should have taken another and more natural course». Так же и (Ess. l. 1, c. 25): «Mais d’y enfoncer plus avant, et de m’être rongé les ongles à l’étude d’Aristote, monarche de la doctrine moderne». «But, to dive farther than that, and to have cudgell’d my brains in the study of Aristotle, the monarch of all modern learning». Так же и в следующих отрывках из Теренция, переведенных Эчардом: «Credo manibus pedibusque obnixè omnia facturum», Andr. act 1. «I know he’ll be at it tooth and nail». «Herus, quantum audio, uxore excidit», Andr. act 2. «For aught I perceive, my poor master may go whistle for a wife».

Точно так же следующие разговорные фразы допускают совершенный перевод соответствующими идиомами. Rem acu tetigisti, «You have hit the nail upon the head». Mihi isthic nec seritur nec repitur, Plaut. «That’s no bread and butter of mine». Omnem jecit aleam, «It was neck or nothing with him». Τι προς τ’ αλφιτα; Aristoph. Nub. «Will that make the pot boil?»

Пожалуй, невозможно привести более удачный пример перевода соответствующими идиомами, чем тот, который Стерн дал в переводе «Сказки о Славкенбергиусе». «Nihil me pœnitet hujus nasi, quoth Pamphagus; that is, My nose has been the making of me». «Nec est cur pœniteat; that is, How the deuce should such a nose fail?» Tristram Shandy, vol. 3, ch. 7. «Miles peregrini in faciem suspexit. Dî boni, nova forma nasi! The centinel look’d up into the stranger’s face.—Never saw such a nose in his life!» Ibid.

Поскольку ничто так не способствует легкости и живости сочинения, как удачное использование идиоматических выражений, ничто так не склонно доводить переводчика, обладающего умеренным владением своим языком, до своевольной крайности. Эчард, чьи переводы Теренция и Плавта в целом имеют большие достоинства, крайне заслуживает порицания за свое невоздержанное использование идиоматических выражений. В первом акте «Андрии» Дав говорит сам с собой:

Enimvero, Dave, nihil loci est segnitiæ neque socordiæ.

Quantum intellexi senis sententiam de nuptiis:

Quæ si non astu providentur, me aut herum pessundabunt;

Nec quid agam certum est, Pamphilumne adjutem an auscultem seni.

Terent. Andr. act 1, sc. 3.

Перевод этого отрывка Эчардом демонстрирует оттенок вульгарной дерзости, который весьма противоположен сдержанной простоте оригинала.

«Ну, серьезно, бедный Дэви, самое время пошевелить ногами и перестать дремать; по крайней мере, если можно угадать смысл старика по его бормотанию. Если эти мозги не выручат меня в трудную минуту, то Пильгарлик или его хозяин точно пропали: и пусть меня повесят как собаку, если я знаю, какую сторону принять; помочь ли моему молодому хозяину или заигрывать с его отцом».

Используя идиоматические выражения, переводчик часто забывает как о стране своего автора, так и об эпохе, в которую он писал; и, заставляя грека или римлянина говорить по-французски или по-английски, он невольно вкладывает в его уста аллюзии на нравы современной Франции или Англии. Это, используя выражение, заимствованное из живописи, можно назвать преступлением против костюма. Пословичная фраза βατραχω ὑδωρ у Феокрита имеет сходное значение с английской пословицей to carry coals to Newcastle; но было бы грубой непристойностью использовать это выражение при переводе античного классика. Цицерон в своей речи за Архия говорит: «Persona quæ propter otium et studium minime in judiciis periculisque versata est». М. Патру перевел это так: «Un homme que ses études et ses livres ont éloigné du commerce du Palais». Пале, или Старый дворец королей Франции, правда, является местом, где собирались парижский парламент и главные суды для решения дел; но столь же абсурдно заставлять Цицерона говорить о своих выступлениях в Пале, как и о его защите в Вестминстер-холле. В этом отношении Эчард наиболее печально известен: мы находим на каждой странице его переводов Теренция и Плавта самую несообразную мешанину античных и современных нравов. Он говорит о «Лорде-главном судье Афин», Jam tu autem nobis Præturam geris? Pl. Epid. act 1, sc. 1, и говорит: «I will send him to Bridewell with his skin stripped over his ears», Hominem irrigatum plagis pistori dabo, Ibid. sc. 3. «I must expect to beat hemp in Bridewell all the days of my life», Molendum mihi est usque in pistrina, Ter. Phormio, act 2. «He looks as grave as an alderman», Tristis severitas inest in vultû, Ibid. Andria, act 5. — Тот же автор заставляет древних языческих римлян и греков произносить британские и христианские клятвы; такие как «Fore George, Blood and ounds, Gadzookers, ’Sbuddikins, By the Lord Harry!» Они также хорошо начитаны в книгах как Ветхого, так и Нового Завета: «Good b’ye, Sir Solomon», говорит Грип Трахалиону, Salve, Thales! Pl. Rudens, act 4, sc. 3; и Сосия так подтверждает свою личность Меркурию: «By Jove I am he, and ’tis as true as the gospel», Per Jovem juro, med esse, neque me falsum dicere, Pl. Amphit. act 1, sc. 1. Те же древние в переводе мистера Эчарда близко знакомы с современным изобретением пороха; «Had we but a mortar now to play upon them under the covert way, one bomb would make them scamper», Fundam tibi nunc nimis vellem dari, ut tu illos procul hinc ex oculto cæderes, facerent fugam, Ter. Eun. act 4. И так как их солдаты ругаются и сражаются, то они должны пить как современные люди: «This god can’t afford one brandy-shop in all his dominions», Ne thermopolium quidem ullum ille instruit, Pl. Rud. act 2, sc. 9. В той же комедии Плавт, который писал за 180 лет до Христа, намекает на битву при Ла-Хог, состоявшуюся в 1692 году н. э. «I’ll be as great as a king», говорит Грип, «I’ll have a Royal Sun for pleasure, like the king of France, and sail about from port to port», Navibus magnis mercaturam faciam, Pl. Rud. act 4, sc. 2.

В латинских стихах Питкерна мы отмечаем необычайную удачу в облечении картин современных нравов в классическую фразеологию. В фамильярной поэзии и в произведениях остроумного или юмористического характера это часто дает очень удачный эффект и усиливает комизм чувства или юмор картины. Но пристрастие Питкерна к языку Горация, Овидия и Лукреция иногда приводило его к грубому нарушению приличий и законов хорошего вкуса. В переводе Псалма нас шокирует, когда мы обнаруживаем, что к Всевышнему обращаются с эпитетами языческого божества, а его атрибуты воспеваются на языке и с аллюзиями, свойственными языческой мифологии. Так, в переводе 104-го Псалма каждый должен почувствовать вопиющую неуместность следующих выражений:

Dexteram invictam canimus, Jovemque

Qui triumphatis, hominum et Deorum

Præsidet regnis.

Quam tuæ virtus tremefecit orbem

Juppiter dextræ.

Et manus ventis tua Dædaleas

Assuit alas.

facilesque leges

Rebus imponis, quibus antra parent

Æoli.

Proluit siccam pluvialis æther

Barbam, et arentes humeros Atlantis.

Que fovet tellus, fluviumque regnum

Tethyos.

Juppiter carmen mihi semper.

Juppiter solus mihi rex.

В полном переводе Псалмов Джонстоном мы не находим ни одного примера подобной неуместности. А в восхитительной версии Бьюкенена есть (насколько мне известно) только два отрывка, которые заслуживают порицания по этой причине. Один из них — начало 4-го Псалма:

O Pater, O hominum Divûmque æterna potestas!

что является первой строкой речи Венеры к Юпитеру в 10-й книге «Энеиды»: а другой — начало 82-го Псалма, где две целые строки, с изменением одного слога, заимствованы у Горация:

Regum timendorum in proprios greges,

Reges in ipsos imperium est Jovæ.

В последнем примере поэт, вероятно, рассудил, что замена Jovis на Jovæ снимает все возражения; а Раддиман попытался оправдать Divûm из предыдущего отрывка, применив его к святым или ангелам: но даже если бы существовало достаточное оправдание для обоих этих слов, неуместность все равно остается; ибо ассоциированные идеи немедленно возникают в уме, и мы справедливо оскорблены буквальным заимствованием обращения к Юпитеру в гимне Творцу.

Если переводчик обязан в целом придерживаться верности нравам эпохи и страны, к которой принадлежит его оригинал, есть некоторые случаи, в которых он сочтет необходимым принести небольшую жертву нравам своих современных читателей. Древние при выражении негодования или презрения использовали много эпитетов и наименований, которые звучат крайне шокирующе для наших более утонченных ушей, потому что мы никогда не слышим их употребляемыми иначе, как самыми низкими и деградировавшими слоями населения. Подобным рассуждением мы должны прийти к выводу, что эти выражения не передавали таких низких или шокирующих идей древним, поскольку мы находим их используемыми самыми достойными и возвышенными персонажами. В 19-й книге «Одиссеи» Меланто, одна из служанок Пенелопы, излив свою желчь на Одиссея и обращаясь с ним как с наглым нищим, который проник во дворец в качестве шпиона, получает такой резкий выговор от Королевы:

Παντως θαρσαλεη κυον αδδεες, ουτι με ληθεις

Ερδουσα μεγα εργον, ὁ ση κεφαλη αναμαξεις.

Эти бранные эпитеты в буквальном переводе звучали бы крайне оскорбительно из уст περιφρων Πηνελοπεια, которую поэт изобразил как образец женского достоинства и благопристойности. Такой перевод, следовательно, передавая картину, отличную от той, что намеревался создать поэт, был бы в действительности вреден для его смысла. Об этом роде утонченности мистер Гоббс не имел представления; и поэтому он дает эпитеты в их подлинной чистоте и простоте:

Bold bitch, said she, I know what deeds you’ve done,

Which thou shalt one day pay for with thy head.

Мы не можем, однако, не заметить, что мистер Поуп на самом деле был более верен смыслу своего оригинала, приспособив выражения говорящей к тому характеру, который современный читатель должен представлять себе принадлежащим ей:

Loquacious insolent, she cries, forbear!

Thy head shall pay the forfeit of thy tongue.

Переводчик часто будет встречать идиоматические фразы у автора оригинала, для которых нельзя найти соответствующую идиому на языке перевода. Поскольку буквальный перевод таких фраз не может быть допущен, единственный выход — выразить смысл простым и легким языком. Цицерон в одном из своих писем к Папирию Пету говорит: «Veni igitur, si vires, et disce jam προλεγομενας quas quæris; etsi sus Minervam», Ep. ad Fam. 9, 18. Идиоматическая фраза si vires допускает совершенный перевод соответствующей идиомой; но та, что встречается в последней части предложения, etsi sus Minervam, не может быть переведена ни соответствующей идиомой, ни буквально. Мистер Мелмот так удачно выразил смысл всего отрывка: «If you have any spirit then, fly hither, and learn from our elegant bills of fare how to refine your own; though, to do your talents justice, this is a sort of knowledge in which you are much superior to your instructors». Плиний в одном из своих посланий к Кальвизию так обращается к нему: «Assem para, et accipe auream fabulam: fabulas immo: nam me priorum nova admonuit», lib. 2, ep. 20. К этому выражению, assem para и т. д., которое является пословичным способом речи, у нас нет ничего соответствующего в английском. Перевод фразы буквально имел бы слабый эффект: «Give me a penny, and take a golden story, or a story worth gold». Мистер Мелмот передал смысл простым языком: «Are you inclined to hear a story? or, if you please, two or three? for one brings to my mind another».

Но этот ресурс, перевода идиоматической фразы простым языком, должен отказать, когда достоинство отрывка, подлежащего переводу, на самом деле заключается в том выражении, которое является идиоматическим. Это часто будет встречаться в эпиграммах, многие из которых поэтому не поддаются переводу: так, в следующей эпиграмме остроумие заключается в идиоматической фразе и теряется на любом другом языке, где не встречается та же самая точная идиома:

О жалких подражаниях «Хромому бесу» Лесажа:

Le Diable Boiteux est aimable;

Le Sage y triomphe aujourdhui;

Tout ce qu’on a fait après lui

N’a pas valu le Diable.

Мы говорим по-английски «’Tis not worth a fig» или «’tis not worth a farthing»; но мы не можем сказать, как французы, «’Tis not worth the devil»; и поэтому эпиграмма не может быть переведена на английский.

Несколько того же рода следующие строки Маро в его «Epitre au Roi», где достоинство заключается в комической наивности последней строки, которая является идиоматической и не имеет строго соответствующего выражения в английском:

J’avois un jour un valet de Gascogne,

Gourmand, yvrogne, et assuré menteur,

Pipeur, larron, jureur, blasphémateur,

Sentant la hart de cent pas à la ronde:

Au demeurant le meilleur filz du monde.

Хотя у нас есть идиомы в английском, которые почти похожи на эту, у нас нет ни одной, которая обладала бы той же наивностью, и поэтому никакой справедливости не может быть отдано этому отрывку никаким английским переводом.

Точно так же мне кажется невозможным передать в любом переводе наивность следующего замечания о причудливых трудах этимологов: «Monsieur, — dans l’Etymologie il faut compter les voyelles pour rien, et les consonnes pour peu de chose».

ГЛАВА XII

ТРУДНОСТЬ ПЕРЕВОДА «ДОНА КИХОТА» ИЗ-ЗА ЕГО ИДИОМАТИЧЕСКОЙ ФРАЗЕОЛОГИИ. О ЛУЧШИХ ПЕРЕВОДАХ ЭТОГО РОМАНА. СРАВНЕНИЕ ПЕРЕВОДА МОТТЁ С ПЕРЕВОДОМ СМОЛЛЕТА.

Пожалуй, нет книги, которой было бы труднее воздать должное в переводе, чем «Дон Кихот» Сервантеса. Эта трудность проистекает из чрезвычайной частоты его идиоматических выражений. Поскольку испанский язык сам по себе в высшей степени идиоматичен, даже повествовательная часть книги трудна по этой причине; но разговорная часть старательно наполнена идиомами, так как один из главных персонажей постоянно выражается пословицами. На это произведение существует много английских переводов, выполненных, как можно предположить, с разной степенью достоинства. Два лучших из них, на мой взгляд, — это переводы Моттё и Смоллета, оба из которых были писателями, исключительно хорошо квалифицированными для задачи, за которую они взялись. Не будет неуместным для целей этого Эссе, если я сделаю здесь краткую сравнительную оценку достоинств этих переводов.

Смоллет унаследовал от природы сильное чувство комического, большой запас оригинального юмора и счастливую гибкость таланта, благодаря которой он мог приспособить свой стиль почти к любому виду письма. Он мог попеременно принимать торжественный, живой, саркастический, бурлескный и вульгарный тона. К этим качествам он присоединил изобретательный гений и энергичное воображение. Поскольку он обладал талантами, равными сочинению оригинальных произведений того же рода, что и роман Сервантеса, то, пожалуй, невозможно представить писателя, более полностью квалифицированного для создания совершенного перевода этого романа.

Моттё, не обладая большими способностями как оригинальный писатель, кажется мне наделенным сильным восприятием смешного в человеческом характере; верным распознаванием слабостей и глупостей человечества. Он также, по-видимому, обладал большим владением различными стилями, которые приспособлены к выражению как серьезного бурлеска, так и низкого юмора. Уступая Смоллету в изобретательном гении, он, кажется, сравнялся с ним в каждом качестве, которое было существенно необходимо переводчику «Дона Кихота». Можно поэтому предположить, что состязание между ними будет почти равным, а вопрос о предпочтении — очень трудным для решения. Так бы оно и было, если бы Смоллет полагался на свои собственные силы и уделил своей задаче то время и труд, которых требовали объем и трудность работы: но Смоллет слишком часто писал в таких обстоятельствах, что спешка была его главной целью. Он нашел под рукой различные английские переводы, которые, как он решил, могли избавить его от труда нового сочинения. Джарвис мог верно передать ему смысл автора; и нужно было только отполировать его шероховатости и облегчить его тяжелую и неуклюжую фразеологию. Чтобы соперничать с Моттё, Смоллет счел необходимым надеть доспехи Джарвиса. Этот автор намеренно избегал на протяжении всей своей работы малейшего совпадения выражений с Моттё, которого с равной самонадеянностью и несправедливостью он обвиняет в своем предисловии в том, что тот «взял свою версию полностью из французского». Мы находим, следовательно, как в переводе Джарвиса, так и в переводе Смоллета, который является немногим более чем улучшенным изданием первого, что существует обдуманное отвержение фразеологии Моттё. Теперь, Моттё, хотя он часто допускал слишком большую вольность, как в добавлении к идеям своего оригинала, так и в сокращении их, в целом обладает очень высокой степенью достоинства как переводчик. В принятии соответствующих идиом он был исключительно удачлив, и, поскольку в них нет большой широты, он в целом занял подходящие фразы; так что последующий переводчик, который действовал по правилу неизменного отвержения его фразеологии, должен был, в целом, изменить к худшему. Таково, я сказал, было правило, установленное Джарвисом и его переписчиком и улучшателем Смоллетом, который, таким образом абсурдно отвергая то, что его собственное суждение и вкус должны были одобрить, создал сочинение, решительно уступающее в целом сочинению Моттё. В то время как я обосновываю мнение, которое я сейчас высказал, сравнивая несколько отрывков обоих переводов, я охотно отдам должное исполнению Смоллета везде, где я обнаружу, что есть реальное превосходство над работой его переводчика-соперника.

После неудачного столкновения Дона Кихота с янгуэсскими погонщиками, в котором Рыцарь, Санчо и Росинант были все самым прискорбным образом избиты, его верный оруженосец кладет своего господина поперек осла и ведет его к ближайшей гостинице, где для него готовится жалкая постель на чердаке. Сервантес затем продолжает следующим образом:

En esta maldita cama se accostó Don Quixote: y luego la ventera y su hija le emplastáron de arriba abaxo, alumbrandoles Maritornes: que asi se llamaba la Asturiana. Y como al vizmalle, viese la ventera tan acardenalado á partes á Don Quixote, dixo que aquello mas parecian golpes que caida. No fuéron golpes, dixo Sancho, sino que la peña tenia muchos picos y tropezones, y que cada uno habia hecho su cardinal, y tambien le dixo: haga vuestra merced, señora, de manera que queden algunas estopas, que no faltará quien las haya menester, que tambien me duelen á mí un poco los lomos. Desa manera, respondió la ventera, tambien debistes vos de caer? No caí, dico Sancho Panza, sino que del sobresalto que tome de ver caer á mí amo, de tal manera me duele á mí el cuerpo, que me parece que me han dado mil palos.

Перевод Моттё

«На эту проклятую постель был уложен Рыцарь, чтобы дать отдых своему избитому телу; и тотчас хозяйка и ее дочь помазали и облепили его пластырями с головы до ног, пока Мариторнес (ибо так звали астурийскую девку) держала свечу. Хозяйка, пока она мазала его, удивляясь, видя его всего в синяках, сказала: «Мне кажется, эти шишки больше похожи на побои, чем на падение». «Это были не побои, госпожа, уверяю вас, — сказал Санчо, — но скала имела не знаю сколько острых концов и выступов, и каждый из них дал моему господину знак своей любезности. И кстати, милостивая государыня, — продолжал он, — я прошу вас, приберегите немного той же пакли и мази и для меня, ибо я не знаю, что такое с моей спиной, но мне кажется, что я тоже главным образом нуждаюсь в небольшой смазке». «Что, полагаю, вы тоже упали?» — спросила хозяйка. «Не я, — сказал Санчо, — но сам испуг, который я испытал, видя, как мой господин падает со скалы, так подействовал на мое тело, что я весь болю, как будто меня жестоко избили».

Перевод Смоллета

«На эту жалкую постель Дон Кихот, уложившись, был помазан с головы до ног доброй женщиной и ее дочерью, в то время как Мариторнес (таково было имя астурийки) стояла рядом, держа свет. Хозяйка, в процессе своего применения, заметив, что все тело Рыцаря черно-синее, заметила, что эти следы скорее кажутся последствиями избиения, чем падения; но Санчо утверждал, что она ошибается и что рассматриваемые следы были вызваны выступами и углами скал, среди которых он упал. «И теперь, когда я думаю об этом, — сказал он, — прошу вас, мадам, устройте дела так, чтобы оставить немного вашей мази, ибо она понадобится, уверяю вас: мои собственные поясницы сейчас не в лучшем состоянии». «Что, вы тоже упали?» — сказала она. «Не могу сказать, что упал, — ответил оруженосец, — но я был так заражен, видя, как падает мой господин, что все мое тело болит, как будто меня избили без милосердия».

Из этих двух переводов едва ли можно отрицать, что перевод Моттё и легче по стилю, и более убедительно передает юмор диалога в оригинале. Несколько противопоставленных фраз ясно покажут превосходство первого.

Моттё. «На эту проклятую постель был уложен Рыцарь, чтобы дать отдых своему избитому телу».

Смоллет. «На эту жалкую постель Дон Кихот, уложившись».

Моттё. «Пока Мариторнес (ибо так звали астурийскую девку) держала свечу».

Смоллет. «Пока Мариторнес (таково было имя астурийки) стояла рядом, держа свет».

Моттё. «Хозяйка, пока она мазала его».

Смоллет. «Хозяйка, в процессе своего применения».

Моттё. «Мне кажется, сказала она, эти шишки больше похожи на побои, чем на падение».

Смоллет. «Заметила, что эти следы скорее кажутся последствиями избиения, чем падения».

Моттё. «Это были не побои, госпожа, уверяю вас, — сказал Санчо».

Смоллет. «Но Санчо утверждал, что она ошибается».

Моттё. «И кстати, милостивая государыня, — продолжал он, — я прошу вас, приберегите немного той же пакли и мази и для меня, ибо я не знаю, что такое с моей спиной, но мне кажется, что я тоже главным образом нуждаюсь в небольшой смазке».

Смоллет. «И теперь, когда я думаю об этом, — сказал он, — прошу вас, мадам, устройте дела так, чтобы оставить немного вашей мази, ибо она понадобится, уверяю вас: мои собственные поясницы сейчас не в лучшем состоянии».

Моттё. «Что, полагаю, вы тоже упали? — спросила хозяйка. — Не я, — сказал Санчо, — но сам испуг...» и т. д.

Смоллет. «Что, вы тоже упали? — сказала она. — Не могу сказать, что упал, — ответил оруженосец; — но я был так заражен...» и т. д.

В переводе Моттё вышеприведенных отрывков не только больше легкости выражения и силы юмора, чем в переводе Смоллета, но и большая верность оригиналу. В одной части, no fueron golpes, Смоллет ненадлежащим образом заменил первое лицо на третье, или разговорный стиль на повествовательный, что существенно ослабляет дух отрывка. Cada uno habia hecho su cardenal наиболее удачно переведено Моттё: «every one of them gave him a token of its kindness»; но в версии Смоллета этот энергичный член предложения испаряется вовсе. Algunas estopas передано более верно Моттё, чем Смоллетом. В последней части отрывка, когда хозяйка насмешливо говорит Санчо: Desa manera tambien debistes vos de caer?, оруженосец, нетерпеливый стереть этот хитрый намек на правдивость своей истории, поспешно отвечает: No cai. Этому Моттё отдал должное: «Not I, quoth Sancho». Но Смоллет, вместо лукавой дерзости, которую автор намеревался отметить этим ответом, придает ответу оруженосца кроткий извиняющийся вид: «I can’t say I did, answered the squire». Don Quix. par. 1, cap. 16.

Дон Кихот и Санчо, путешествуя ночью через пустынную долину, слышат одновременно сочетание самых ужасных звуков: рев водопадов, лязг цепей и громкие удары, повторяющиеся через равные промежутки времени; все это убеждает Рыцаря, что его мужество сейчас будет испытано в самом опасном приключении. Под этим впечатлением он поздравляет себя с бессмертной славой, которую он вот-вот приобретет, и, размахивая копьем, так обращается к Санчо, чьи суставы дрожат от страха:

Asi que aprieta un poco las cinchas a Rocinante, y quédate a Dios, y asperame aqui hasta tres dias, no mas, en los quales si no volviere, puedes tú volverte á nuestra aldea, y desde allí, por hacerme merced y buena obra, irás al Toboso, donde dirás al incomparable señora mia Dulcinea, que su cautivo caballero murió por acometer cosas, que le hiciesen digno de poder llamarse suyo. Don Quix. par. 1, cap. 20.

Перевод Моттё

«Давай, подтяни подпруги Росинанта, а затем пусть Провидение хранит тебя: ты можешь подождать меня здесь; но если я не вернусь через три дня, возвращайся в нашу деревню, а оттуда, ради меня, в Тобосо, где ты скажешь моей несравненной даме Дульсинее, что ее верный рыцарь пал жертвой любви и чести, пока он пытался совершить вещи, которые могли бы сделать его достойным называться ее обожателем».

Перевод Смоллета

«Поэтому подтяни подпруги Росинанта, поручи себя Богу и жди меня в этом месте, три дня самое большее; в течение которых, если я не вернусь, ты можешь вернуться в нашу деревню и, как последнюю милость и услугу, оказанную мне, отправляйся оттуда в Тобосо и сообщи моей несравненной госпоже Дульсинее, что ее плененный рыцарь умер, пытаясь совершить вещи, которые могли бы сделать его достойным называться ее возлюбленным».

При сравнении этих двух переводов, перевод Смоллета кажется мне лучше сохранившим комическую торжественность оригинала. Это особенно заметно в начале предложения, где есть самое юмористическое сочетание двух советов, весьма противоположных по своей природе: поручить себя Богу и подтянуть подпруги Росинанта. В просьбе «and as the last favour and service done to me, go from thence to Toboso» переводы Смоллета и Моттё, пожалуй, почти равны по степени торжественности, но простота оригинала лучше сохранена Смоллетом.

Санчо, после тщетных попыток отговорить своего господина от участия в этом опасном приключении, пользуется темнотой, чтобы связать ноги Росинанта вместе и тем самым помешать ему сдвинуться с места; что сделав, чтобы отвлечь нетерпение Рыцаря под этим предполагаемым очарованием, он начинает рассказывать ему, в своей обычной манере деревенского шутовства, длинную историю про козу и быка, которая начинается так: «Erase que se era, el bien que viniere para todos sea, y el mal para quien lo fuere á buscar; y advierta vuestra merced, señor mio, que el principio que los antiguos dieron a sus consejas, no fue así como quiera, que fue una sentencia de Caton Zonzorino Romano que dice, y el mal para quien lo fuere á buscar». Ibid.

В этом отрывке главные трудности, которые возникают у переводчика, — это, во-первых, начало, которое, по-видимому, является обычным прологом к детской сказке среди испанцев, который поэтому должен быть переведен соответствующей фразеологией на английский; и, во-вторых, ошибка Caton Zonzorino. Оба эти момента, я думаю, наиболее удачно схвачены Моттё. «In the days of yore, when it was as it was, good betide us all, and evil to him that evil seeks. And here, Sir, you are to take notice, that they of old did not begin their tales in an ordinary way; for ’twas a saying of a wise man, whom they call’d Cato the Roman Tonsor, that said, Evil to him that evil seeks». Смоллет так переводит этот отрывок: «There was, so there was; the good that shall fall betide us all; and he that seeks evil may meet with the devil. Your worship may take notice, that the beginning of the ancient tales is not just what came into the head of the teller: no, they always began with some saying of Cato, the censor of Rome, like this, of “He that seeks evil may meet with the devil”».

Начало истории, переведенное таким образом, не имеет ни смысла само по себе, ни сходства с обычным предисловием глупой сказки. Вместо Caton Zonzorino, ошибки, которая оправдывает упоминание Катона таким невежественным клоуном, как Санчо, мы находим ошибку, исправленную Смоллетом, и Катона, отмеченного его собственным эпитетом Цензора. Это явная неуместность последнего переводчика, для которой не может быть названа никакая другая причина, кроме той, что его предшественник занял ошибку Cato the Tonsor, которая, хотя и не является переводом Zonzorino (полуслепой), была все же очень удачным параллелизмом.

В ходе той же истории про козу и быка Санчо продолжает так: «Asi que, yendo dias y viniendo dias, el diablo que no duerme y que todo lo añasca, hizo de manera, que el amor que el pastor tenia á su pastora se volviese en omecillo y mala voluntad, y la causa fué segun malas lenguas, una cierta cantidad de zelillos que ella le dió, tales que pasaban de la raya, y llegaban á lo vedado, y fue tanto lo que el pastor la aborreció de alli adelante, que por on verla se quiso ausentar de aquella tierra, é irse donde sus ojos no la viesen jamas: la Toralva, que se vió desdeñada del Lope, luego le quiso bien mas que nunca le habla querido». Ibid.

Перевод Моттё

«Ну, но, как вы знаете, дни приходят и уходят, и время и солома делают мушмулу спелой; так случилось, что после нескольких дней приходов и уходов дьявол, который редко спит в канаве, но сует свой нос в каждый пирог, так устроил, что пастух поссорился со своей возлюбленной, до такой степени, что любовь, которую он питал к ней, превратилась в неприязнь и дурную волю; и причиной было, по слухам некоторых вредных сплетников, которые не питали доброй воли ни к одной из сторон, то, что пастух считал ее не лучше, чем она должна быть, немного распущенной и т. д. Вследствие этого, будучи в глубокой хандре из-за этого и теперь горько ненавидя ее, он решил покинуть ту землю, чтобы уйти с ее глаз: ибо теперь, как у каждой собаки бывает свой день, девка, видя, что он больше не ухаживает за ней, а скорее воротит от нее нос и избегает ее, начала любить его и обожать как никого другого».

Полагаю, будет признано, что вышеприведенный перевод не только передает полный смысл и дух оригинала, но и значительно выигрывает в плане юмора. Когда Смоллет взялся за перевод этого отрывка, он, должно быть, остро ощутил тяжесть закона, который сам на себя наложил, — неизменно отвергать выражения Моттё, который в данном случае оказался исключительно удачлив. Поэтому нас не удивит, если мы обнаружим, что новый переводчик здесь потерпел неудачу столь же заметную, сколь значительным был успех его предшественника.

Перевод Смоллета

«И вот, со временем, дьявол, который никогда не спит, но любит совать свой нос в каждое дело, устроил все так, что любовь пастуха к пастушке сменилась злобой и смертельной ненавистью; а причиной тому, по словам злых языков, послужило некое количество мелких ревностей, которыми она его одаривала, переходя все границы. И столь велико было отвращение, которое пастух к ней питал, что, дабы не видеть ее, он решил покинуть свою страну и отправиться туда, где никогда больше не встретит ее. Торальва же, видя, что Лопе ее презирает, полюбила его еще сильнее».

Смоллет, осознавая, что в вышеприведенном отрывке Моттё дал наилучший из возможных вольных переводов и что он опередил его в выборе соответствующих идиом, по-видимому, поставил себе целью жестко придерживаться самой буквы оригинала. Единственная английская идиома, являющаяся плагиатом у Моттё, «wants to have a finger in every pye» (любит совать свой нос в каждое дело), по-видимому, была заимствована по абсолютной необходимости: испанская фраза не поддавалась буквальному переводу, а другой идиомы, кроме той, что уже использовал Моттё, найти не удалось.

Из-за непреклонного следования тому же закону — неизменно отвергать фразеологию Моттё — мы находим на каждой странице этого нового перевода бесчисленные изменения к худшему:

Se que no mira de mal ojo á la mochacha.

«Я заметил, что он поглядывает на девчонку с нежностью». Моттё.

«Я вижу, что она ему не противна». Смоллет.

Teresa me pusieron en el bautismo, nombre mondo y escueto, sin anadiduras, ni cortopizas, ni arrequives de Dones ni Donas.

«Меня окрестили просто Терезой, без всяких выкрутасов, без прибавлений вроде «госпожа» или «ваша милость»». Моттё.

«Терезой меня окрестили, имя чистое и простое, без добавок, украшений и вышивки в виде «дон» или «донна»». Смоллет.

Sigue tu cuenta, Sancho.

«Продолжай свой рассказ, Санчо». Моттё.

«Следуй своему рассказу, Санчо». Смоллет.

Yo confieso que he andado algo risueño en demasía.

«Признаюсь, я зашел слишком далеко в своих шутках». Моттё.

«Вижу, я немного переборщил со своим весельем». Смоллет.

De mis viñas vengo, no se nada, no soy amigo de saber vidas agenas.

«Я не сую свой нос в чужие дела; это не мой хлеб с маслом: каждый за себя, а Бог за всех, говорю я». Моттё.

«Я возделываю свой виноградник и ничего не знаю о твоем. Я никогда не вмешиваюсь в чужие дела». Смоллет.

Y advierta que ya tengo edad para dar consejos. Quien bien tiene, y mal escoge, por bien que se enoja, no se venga. [61]

«Послушайте, хозяин, у меня в бороде достаточно волос, чтобы давать советы: кто не хочет, когда может, тот не сможет, когда захочет». Моттё.

«Заметьте, я уже в том возрасте, чтобы давать добрые советы. Кто видит благо, но зла не избегает, тот пусть пеняет на свою глупость». Смоллет. Вместо того чтобы подобрать соответствующую пословицу, как это сделал Моттё, Смоллет в данном случае, как и во многих других, предпочитает сочинить пословицу сам, давая буквальный перевод оригинала в виде своего рода собачьей рифмы.

Vive Roque, que es la señora nuestra amo mas ligera que un alcotan, y que puede enseñar al mas diestro Cordobes o Mexicano.

«Клянусь святым Роке, — сказал Санчо, — наша госпожа легка, как угорь. Будь я проклят, если не думаю, что она могла бы научить лучшего жокея в Кордове или Мексике держаться в седле». Моттё.

«Клянусь святым Роке, — воскликнул Санчо, — моя госпожа легка, как сокол [62], и может научить самого искусного наездника ездить верхом». Смоллет.

Глава, повествующая о кукольном представлении, хорошо переведена и Моттё, и Смоллетом. Но речь мальчика, объясняющего сюжет пьесы в переводе Моттё, кажется несколько более соответствующей фразеологии, обычно используемой в таких случаях: «А теперь, господа, обратите внимание на того персонажа, который выглядывает вон там, с короной на голове и скипетром в руке: это император Карл Великий. — Посмотрите, как император поворачивается к нему спиной. — Неужели вы не видите того мавра? — Послушайте, какой звонкий поцелуй он запечатлел на ее милых губках, — и посмотрите, как она плюется и вытирает рот рукавом своей белой сорочки. Посмотрите, как она убивается и рвет на себе волосы от ярости, словно они виноваты в этом оскорблении. — А теперь обратите внимание, какой шум и гам поднялся». Моттё. Этот жаргон кажется мне более характерным для говорящего, чем следующий: «А тот персонаж, который сейчас появляется с короной на голове и скипетром в руке, — это император Карл Великий. — Посмотрите, как император разворачивается и уходит. — Неужели вы не видите того мавра? — А теперь посмотрите, как он запечатлевает поцелуй прямо посреди ее губ, и с какой жадностью она плюется и вытирает их рукавом своей сорочки, громко сетуя и разрывая от гнева свои прекрасные волосы, как будто они были виновны в этом преступлении» [63].

В той же сцене кукольного представления отрывки из старой мавританской баллады переведены Моттё с соответствующей наивностью выражения, превзойти которую, как мне кажется, невозможно:

Jugando está á las tablas Don Gayféros,

Que y a de Melisendra está olvidado.

Now Gayferos the live-long day,

Oh, errant shame! at draughts doth play;

And, as at court most husbands do,

Forgets his lady fair and true. Motteux.

Now Gayferos at tables playing,

Of Melisendra thinks no more. Smollet.

Caballero, si á Francia ides,

Por Gayféros preguntad.

Quoth Melisendra, if perchance,

Sir Traveller, you go for France,

For pity’s sake, ask, when you’re there,

For Gayferos, my husband dear. Motteux.

Sir Knight, if you to France do go,

For Gayferos inquire. Smollet.

Как жалко выглядит новый переводчик в вышеприведенном сравнении! А ведь Смоллет был хорошим поэтом, и большинство стихотворных переводов, разбросанных по этой работе, выполнены мастерски. Именно в этом отношении Моттё позволил себе наибольшую вольность. Он весьма самонадеянно изуродовал поэзию Сервантеса, опустив многие целые строфы из крупных произведений и полностью подавив некоторые из мелких: тем не менее перевод тех частей, которые он сохранил, обладает большими поэтическими достоинствами; и, в частности, те стихи, которые носят более серьезный характер, на мой взгляд, превосходят стихи его соперника. Песня в первом томе, которая в оригинале называется «Cancion de Grisostomo», а у Моттё — «The Despairing Lover» («Отчаявшийся любовник»), сильно сокращена путем исключения более чем половины строф оригинала; но перевод, насколько он выполнен, весьма поэтичен. Перевод этой песни Смоллетом, хотя и уступает как стихотворение, в целом, пожалуй, более ценен, поскольку он более полон. Однако есть лишь один отрывок, в котором он ведет с Моттё почти равную борьбу:

O thou, whose cruelty and hate,

The tortures of my breast proclaim,

Behold, how willingly to fate

I offer this devoted frame.

If thou, when I am past all pain,

Shouldst think my fall deserves a tear,

Let not one single drop distain

Those eyes, so killing and so clear.

No! rather let thy mirth display

The joys that in thy bosom flow:

Ah! need I bid that heart be gay,

Which always triumph’d in my woe. Smollet.

Следует признать, что в этих строках много достоинств и что последняя строфа, в частности, необычайно красива и изящна. И все же, на мой взгляд, в соответствующих стихах Моттё присутствует такая же поэтическая жилка и больше страсти:

O thou, by whose destructive hate

I’m hurry’d to this doleful fate,

When I’m no more, thy pity spare!

I dread thy tears; oh, spare them then—

But, oh! I rave, I was too vain—

My death can never cost a tear! Motteux.

В песне Карденио удачно сочетаются нежность выражения и остроумная мысль; версификация также имеет своеобразную структуру, где вторая строка является эхом первой. Эта песня была переведена в соответствующем размере и Моттё, и Смоллетом, но последним — с гораздо меньшим мастерством.

ПЕСНЯ КАРДЕНИО

I

Quien menoscaba mis bienes?

Desdenes.

Y quien aumenta mis duelos?

Los Zelos.

Y quien prueba mi paciencia?

Ausencia.

De ese modo en mi dolencia,

Ningun remedio se alcanza;

Pues me matan la Esperanza,

Desdenes, Zelos, y Ausencia.

II

Quien me causa este dolor?

Amor.

Y quien mi gloria repuna?

Fortuna.

Y quien consiente mi duelo?

El Cielo.

De ese modo yo rezelo,

Morir deste mal extraño,

Pues se aunan en mì daño

Amor, Fortuna, y el Cielo.

III

Quien mejorará mi suerte?

La Muerte.

Y el bien de amor, quien le alcanza?

Mudanza.

Y sus malos quien los cura?

Locura.

De ese modo no es cordura

Querer curar la pasion;

Quando los remedios son

Muerte, Mudanza, y Locura.

ПЕСНЯ КАРДЕНИО в переводе Моттё

I

What makes me languish and complain?

O, ’tis Disdain!

What yet more fiercely tortures me?

’Tis Jealousy.

How have I my patience lost?

By Absence crost.

Then Hope, farewell, there’s no relief;

I sink beneath oppressing grief;

Nor can a wretch, without despair,

Scorn, Jealousy, and Absence, bear.

II

What in my breast this anguish drove?

Intruding Love.

Who could such mighty ills create?

Blind Fortune’s hate.

What cruel powers my fate approve?

The Powers above.

Then let me bear, and cease to moan;

’Tis glorious thus to be undone:

When these invade, who dares oppose?

Heaven, Love, and Fortune are my foes.

III

Where shall I find a speedy cure?

Oh! Death is sure.

No milder means to set me free?

Inconstancy.

Can nothing else my pains assuage?

Distracting Rage.

What, die or change? Lucinda lose?

O let me rather madness chuse!

But judge, ye gods, what we endure,

When death or madness are a cure!

В последних четырех строках Моттё обошелся с мыслью оригинала более вольно, чем это позволительно переводчику. Однако следует признать, что он значительно ее улучшил.

ПЕСНЯ КАРДЕНИО в переводе Смоллета

I

Ah! what inspires my woful strain?

Unkind Disdain!

Ah! what augments my misery?

Fell Jealousy!

Or say what hath my patience worn?

An absent lover’s scorn!

The torments then that I endure

No mortal remedy can cure:

For every languid hope is slain

By Absence, Jealousy, Disdain.

II

From Love, my unrelenting foe,

These sorrows flow:

My infant glory’s overthrown

By Fortune’s frown.

Confirm’d in this my wretched state

By the decrees of Fate,

In death alone I hope release

From this compounded dire disease,

Whose cruel pangs to aggravate,

Fortune and Love conspire with Fate!

III

Ah! what will mitigate my doom?

The silent tomb.

Ah! what retrieve departed joy?

Inconstancy!

Or say, can ought but frenzy bear

This tempest of despair!

All other efforts then are vain

To cure this soul-tormenting pain,

That owns no other remedy

Than madness, death, inconstancy.

«Муки, которые я терплю, — никакое смертное средство не излечит». Кто когда-либо слышал о «смертном средстве»? Или кто мог ожидать, что оно его вылечит? В следующей строке эпитет «вялый» (languid) неуместно применен к Надежде; ибо «вялая» или «увядающая» надежда уже умирала и не нуждалась в столь мощном сонме убийц, чтобы «убить» ее, как Отсутствие, Ревность и Презрение. Короче говоря, последний перевод кажется мне в целом гораздо менее ценным, чем первый. Я заметил, что Моттё превосходит своего соперника главным образом в переводе тех стихотворений, которые носят более серьезный характер. Но, возможно, его можно упрекнуть в том, что он придал слишком много серьезности стихотворениям, разбросанным по этой работе, так же как Смоллет заслуживает порицания за обратное — за то, что придал им слишком много бурлескного оттенка. В песне, которую Дон Кихот сочинил во время покаяния в Сьерра-Морене, начинающейся со слов «Arboles, Yerbas y Plantas», каждая строфа которой заканчивается словами «Del Toboso», автор намеревался сделать произведение вполне характерным для своего героя — нелепой смесью серьезности и абсурда. В переводе Моттё, пожалуй, слишком много серьезности, но Смоллет превратил произведение в сплошной бурлеск. То же замечание применимо к песне Антонио, начинающейся со слов «Yo sé, Olalla, que me adoras», и ко многим другим стихотворениям.

В целом я склонен полагать, что версия Моттё — безусловно, лучшая из всех, что мы видели до сих пор, в переводе романа Сервантеса; и если бы она была исправлена в своих вольных сокращениях и дополнениях, а также в некоторых других деталях, которые я отметил в ходе этого сравнения, мы не пожелали бы ничего лучшего в плане перевода.

ГЛАВА XIII

ДРУГИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ КОМПОЗИЦИИ, ЗАТРУДНЯЮЩИЕ ПЕРЕВОД. — УСТАРЕВШИЕ ТЕРМИНЫ — НОВЫЕ ТЕРМИНЫ — VERBA ARDENTIA. — ПРОСТОТА МЫСЛИ И ВЫРАЖЕНИЯ — В ПРОЗЕ — В ПОЭЗИИ. — НАИВНОСТЬ В ПОСЛЕДНЕЙ. — ШОЛЬЁ — ПАРНЕЛЛ — ЛАФОНТЕН. — РЯД МЕЛКИХ РАЗЛИЧИЙ, ОБОЗНАЧЕННЫХ ХАРАКТЕРНЫМИ ТЕРМИНАМИ. — СТРАДА. — ЦВЕТИСТЫЙ СТИЛЬ И НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ ВЫРАЖЕНИЙ. — «ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ» ПЛИНИЯ.

В двух предыдущих главах я довольно подробно рассмотрел то, что считал главной трудностью в переводе, — замену идиом. В этой главе я коснусь нескольких других характеристик композиции, которые, по мере их присутствия в оригинальных произведениях, значительно увеличивают трудность воздания им должного в переводе.

1. Поэты во всех языках обладают присущей только им свободой использовать способ выражения, весьма далекий от дикции прозы и тем более от обычной речи. В рамках этой свободы им свойственно использовать устаревшие термины, изобретать новые и применять пылкую и восторженную фразеологию, или то, что Цицерон называет Verba ardentia. Отдать должное этим особенностям в переводе, приняв схожие термины и фразы, окажется чрезвычайно сложным; однако без такой ассимиляции перевод не представляет собой точной копии оригинала. Потребовалось бы немалое мастерство, чтобы передать на другой язык мысли следующих отрывков в аналогичном стиле фразеологии:

Устаревшие термины:

For Nature crescent doth not grow alone

In thews and bulk; but as this temple waxes,

The inward service of the mind and soul

Grows wide withal. Perhaps he loves thee now,

And now no soil nor cautel doth besmirch

The virtue of his will.

Shak. Hamlet, act 1.

Новые термины:

So over many a tract

Of heaven they march’d, and many a province wide,

Tenfold the length of this terrene: at last

Far in th’ horizon to the north appear’d

From skirt to skirt a fiery region, stretcht

In battailous aspect, and nearer view

Bristl’d with upright beams innumerable

Of rigid spears, and helmets throng’d, and shields

Various with boastful argument pourtrayed.

Paradise Lost, b. 6.

All come to this? the hearts

That spaniel’d me at heels, to whom I gave

Their wishes, do discandy.

Shak. Ant. & Cleop. act 4, sc. 10.

Пылкая фразеология, или Verba ardentia:

Poor naked wretches, wheresoe’er ye are,

That bide the pelting of this pitiless storm,

How shall your houseless heads, and unfed sides,

Your loop’d and window’d raggedness defend you

From seasons such as these? Oh, I have ta’en

Too little care of this: Take physic, pomp!

Expose thyself to feel what wretches feel,

That thou may’st shake the superflux to them,

And show the heavens more just.

Shak. K. Lear.

Tremble, thou wretch,

That hast within thee undivulged crimes,

Unwhipt of justice! Hide thee, thou bloody hand;

Thou perjure, and thou simular of virtue,

That art incestuous! Caitiff, shake to pieces,

That under covert and convenient seeming

Hast practis’d on man’s life! Close pent up guilts,

Rive your concealing continents, and ask

Those dreadful summoners grace.

Ibid.

Can any mortal mixture of Earth’s mould,

Breathe such divine, enchanting ravishment?

Sure something holy lodges in that breast,

And with these raptures moves the vocal air

To testify his hidden residence:

How sweetly did they float upon the wings

Of silence, through the empty-vaulted night;

At every fall smoothing the raven down

Of darkness till it smil’d: I have oft heard,

Amidst the flow’ry-kirtled Naiades,

My mother Circe, with the Sirens three,

Culling their potent herbs and baleful drugs,

Who, as they sung, would take the poison’d soul

And lap it in Elysium.——

But such a sacred, and home-felt delight,

Such sober certainty of waking bliss,

I never heard till now.

Milton’s Comus.

2. Нет ничего сложнее, чем успешно имитировать в переводе тот вид композиции, который передает точные, простые и естественные мысли в ясных, непринужденных и идеально подходящих терминах; и который отвергает все те aucupia sermonis, те lenocinia verborum, которые составляют то, что правильно называется цветистым стилем. Гораздо легче имитировать в переводе тот вид композиции (при условии, что он хоть сколько-нибудь понятен) [64], который является блестящим и риторическим, который использует частые антитезы, аллюзии, сравнения, метафоры, чем дать идеальную копию точных, уместных и естественных чувств, облеченных в чистый и простой язык: ибо первые характеристики сильны и заметны, а потому легко уловимы; тогда как последние не имеют поразительных достоинств, их ценность ускользает от общего наблюдения и различима лишь для самого правильного и утонченного вкуса.

Было бы трудно приблизиться к прекрасной простоте выражения следующих отрывков в любом переводе.

«В те весенние времена года, когда воздух спокоен и приятен, было бы оскорблением и угрюмостью по отношению к Природе не выйти, чтобы увидеть ее богатства и разделить ее радость с небом и землей». Мильтон, «Трактат о воспитании».

«Могу ли я быть способным к таким великим ожиданиям, о которых те животные ничего не знают (будучи в этом отношении гораздо счастливее меня, если мы должны умереть одинаково), только для того, чтобы в конце концов разочароваться? Поставленный так, прямо на границе другого, лучшего мира, и питаемый надеждами проникнуть в него и насладиться им, только для того, чтобы появиться здесь ненадолго, а затем быть изгнанным и полностью поглощенным? Должен ли я тогда, когда прощаюсь с этими прогулками, когда закрываю эти веки, и вон те синие просторы и вся эта сцена темнеют для меня и гаснут; должен ли я тогда служить лишь для того, чтобы превратиться в пыль, смешанную с прахом этих стад и растений, или с этой грязью под моими ногами? Был ли я поставлен так высоко над ними в жизни, только для того, чтобы сравняться с ними в смерти?» Уолластон, «Религия природы», раздел ix.

3. Сочетание точных и тонких чувств с простотой выражения встречается в поэтической композиции реже, чем в прозе; потому что энтузиазм поэзии побуждает скорее к тому, что блестяще, чем к тому, что точно, и всегда ведет к облечению своих концепций в тот вид фигурального языка, который очень далек от простоты. Естественно, поэтому, заключить, что в тех немногих случаях, когда в поэзии встречается утонченная простота мысли и выражения, трудность передачи того же характера в переводе будет велика пропорционально трудности достижения ее в оригинале. К этому характеру относятся следующие прекрасные отрывки из Шольё:

Fontenay, lieu délicieux

Où je vis d’abord la lumiere,

Bientot au bout de ma carriere,

Chez toi je joindrai mes ayeux.

Muses, qui dans ce lieu champêtre

Avec soin me fites nourir,

Beaux arbres, qui m’avez vu naitre,

Bientot vous me verrez mourir.

Les louanges de la vie champêtre.

Je touche aux derniers instans

De mes plus belles années,

Et déja de mon printems

Toutes les fleurs sont fanées.

Je ne vois, et n’envisage

Pour mon arriere saison,

Que le malheur d’etre sage,

Et l’inutile avantage

De connoitre la raison.

Autrefois mon ignorance

Me fournissoit des plaisirs;

Les erreurs de l’espérance

Faisoient naitre mes désirs.

A present l’experience

M’apprend que la jouissance

De nos biens les plus parfaits

Ne vaut pas l’impatience

Ni l’ardeur de nos souhaits.

La Fortune à ma jeunesse

Offrit l’éclat des grandeurs;

Comme un autre avec souplesse

J’aurois brigué ses faveurs.

Mais sur le peu de mérite

De ceux qu’elle a bien traités,

J’eus honte de la poursuite

De ses aveugles bontés;

Et je passai, quoique donne

D’éclat, et pourpre, et couronne,

Du mépris de la personne,

Au mépris des dignités.[65]

Poesies diverses de Chaulieu, p. 44.

4. Вышеприведенные примеры демонстрируют вид композиции, который, объединяя точные и естественные чувства с простотой выражения, сохраняет в то же время значительную долю возвышенности и достоинства. Но существует другой вид композиции, который, обладая тем же сочетанием естественных чувств с простотой выражения, существенно отличается от предыдущего тем, что всегда в значительной степени причастен комическому юмору. Это тот род письма, который французы характеризуют термином «naif» и для которого у нас нет идеально соответствующего выражения в английском языке. «Le naif», — говорит Фонтенель, — «есть нюанс низкого».

В следующей басне Федра есть наивность, которую, я думаю, почти невозможно передать в любом переводе:

Inops potentem dum vult imitari, perit.

In prato quædam rana conspexit bovem;

Et tacta invidiâ tantæ magnitudinis

Rugosam inflavit pellem: tum natos suos

Interrogavit, an bove esset latior.

Illi negarunt. Rursus intendit cutem

Majore nisu, et simili quæsivit modo

Quis major esset? Illi dixerunt, bovem.

Novissimè indignata, dum vult validius

Inflare sese, rupto jacuit corpore.

Было бы чрезвычайно трудно достичь в любом переводе лаконичной краткости, с которой рассказана эта история. Нет ни одного слова, которое можно было бы назвать лишним; и все же нет ничего недостающего для завершения эффекта картины. Серьезность повествования, примененная для описания действия самого совершенного абсурда; самодовольные, но тревожные вопросы и унизительная сухость ответов — все это служит примером деликатного вида юмора, который нелегко передать соответствующими терминами на другом языке. Лафонтен был более других пригоден для этой попытки. Он видел достоинства оригинала и пытался соперничать с ними; но даже Лафонтен потерпел неудачу.

Une Grenouille vit un boeuf

Qui lui sembla de belle taille.

Elle, qui n’etoit pas grosse en tout comme un oeuf,

Envieuse s’étend, et s’enfle, et se travaille

Pour égaler l’animal en grosseur;

Disant, Regardez bien ma soeur,

Est ce assez, dites moi, n’y suis-je pas encore?

Nenni. M’y voila donc? Point du tout. M’y voila

Vous n’en approchez point. La chetive pecore

S’enfla si bien qu’elle creva.

Le monde est plein de gens qui ne sont pas plus sages,

Tout bourgeois veut batir comme les grands seigneurs;

Tout prince a des ambassadeurs,

Tout marquis veut avoir des pages.

Но сам Лафонтен, когда он оригинален, столь же неподражаем. Источник той наивности, которая является характеристикой его басен, был остроумно раскрыт Мармонтелем: «Это не поэт, который воображает, это не рассказчик, который шутит; это свидетель, присутствующий при действии, и который хочет сделать вас самих присутствующими. Он делает все возможное с самой искренней верой в мире, чтобы убедить вас; и именно все эти усилия, именно та серьезность, с которой он смешивает величайшие вещи с самыми малыми; важность, которую он придает детским играм; интерес, который он проявляет к кролику и ласке, — все это заставляет нас каждую минуту восклицать: «Добрый человек!» Так говорили о нем в обществе. Его характер лишь перешел в его басни. Именно из глубины этого характера проистекли эти столь естественные обороты, эти столь наивные выражения, эти столь верные образы».

Потребовались бы самые необыкновенные способности, чтобы воздать должное в переводе естественному и легкому юмору, который характеризует диалог в следующей басне:

Les animaux malades de la Peste.

Un mal qui répand la terreur,

Mal que le ciel en sa fureur

Inventa pour punir les crimes de la terre,

La peste, (puis qu’il faut l’apeller par son nom),

Capable d’enrichir en un jour L’Acheron,

Faisoit aux animaux la guerre.

Ils ne mouroient pas tous, mais tous etoient frappés.

On n’en voyoit point d’occupés

A chercher le soûtien d’une mourante vie;

Nul mets n’excitoit leur envie.

Ni loups ni renards n’épioient

La douce et l’innocente proye.

Les tourterelles se fuyoient;

Plus d’amour, partant plus de joye.

Le Lion tint conseil, et dit, Mes chers amis,

Je crois que le ciel a permis

Pour nos pechés cette infortune:

Que le plus coupable de nous

Se sacrifie aux traits du céleste courroux;

Peut-être il obtiendra la guérison commune.

L’histoire nous apprend qu’en de tels accidents,

On fait de pareils dévoûements:

Ne nous flattons donc point, voions sans indulgence

L’état de notre conscience.

Pour moi, satisfaisant mes appetits gloutons

J’ai dévoré force moutons;

Que m’avoient-ils fait? Nulle offense:

Même il m’est arrivé quelquefois de manger le Berger.

Je me dévoûrai donc, s’il le faut; mais je pense

Qu’il est bon que chacun s’accuse ainsi que moi;

Car on doit souhaiter, selon toute justice,

Que le plus coupable périsse.

Sire, dit le Renard, vous êtes trop bon roi;

Vos scrupules font voir trop de délicatesse;

Eh bien, manger moutons, canaille, sotte espece,

Est-ce un péchê? Non, non: Vous leur fites, seigneur,

En les croquant beaucoup d’honneur:

Et quant au Berger, l’on peut dire

Qu’il etoit digne de tous maux,

Etant de ces gens-là qui sur les animaux

Se font un chimérique empire.

Ainsi dit le Renard, et flatteurs d’applaudir.

On n’osa trop approfondir

Du Tigre, ni de l’Ours, ni des autres puissances

Les moins pardonnables offenses.

Tous les gens querelleurs, jusqu’aux simples mâtins

Au dire de chacun, etoient de petits saints.

L’âne vint à son tour, et dit, J’ai souvenance

Qu’en un pré de moines passant,

La faim, l’occasion, l’herbe tendre, et je pense

Quelque diable aussi me poussant,

Je tondis de ce pré la largeur de ma langue:

Je n’en avois nul droit, puisqu’il faut parler net.

À ces mots on cria haro sur le baudet:

Un loup quelque peu clerc prouva par sa harangue

Qu’il falloit dévoüer ce maudit animal,

Ce pelé, ce galeux, d’ou venoit tout leur mal.

Sa peccadille fut jugee un cas pendable;

Manger l’herbe d’autrui, quel crime abominable!

Rien que la mort n’etoit capable

D’expier son forfait, on le lui fit bien voir.

Selon que vous serez puissant ou misérable,

Les jugements de cour vous rendront blanc ou noir.

5. Не найдется более трудных для перевода произведений, чем те описания, в которых ряд мелких различий отмечен характерными терминами, каждый из которых специфически подходит к предмету, но многие из них настолько близки по значению или настолько приближаются друг к другу, что могут быть ясно поняты только теми, кто обладает самыми критическими знаниями языка оригинала и весьма компетентным мастерством в рассматриваемом предмете. Я всегда считал «Состязание музыканта и соловья» Страды произведением, которое почти бросает вызов искусству переводчика. Читатель легко поймет крайнюю трудность передачи полного, отчетливого и соответствующего значения тех выражений, которые выделены курсивом.

Jam Sol a medio pronus deflexerat orbe,

Mitius e radiis vibrans crinalibus ignem:

Cum fidicen propter Tiberina fluenta, sonanti

Lenibat plectro curas, æstumque levabat,

Ilice defensus nigra, scenaque virenti.

Audiit hunc hospes sylvæ philomela propinquæ,

Musa loci, nemoris Siren, innoxia Siren;

Et prope succedens stetit abdita frondibus, altè

Accipiens sonitum, secumque remurmurat, et quos

Ille modos variat digitis, hæc gutture reddit.

Sensit se fidicen philomela imitante referri,

Et placuit ludum volucri dare; plenius ergo

Explorat citharam, tentamentumque futuræ

Præbeat ut pugnæ, percurrit protinus omnes

Impulsu pernice fides. Nec segnius illa

Mille per excurrens variæ discrimina vocis,

Venturi specimen præfert argutula cantûs.

Tunc fidicen per fila movens trepidantia dextram,

Nunc contemnenti similis diverberat ungue,

Depectitque pari chordas et simplice ductu:

Nunc carptim replicat, digitisque micantibus urget,

Fila minutatim, celerique repercutit ictu.

Mox silet. Illa modis totidem respondet, et artem

Arte refert. Nunc, ceu rudis aut incerta canendi,

Projicit in longum, nulloque plicatile flexu,

Carmen init simili serie, jugique tenore

Præbet iter liquidum labenti e pectore voci:

Nunc cæsim variat, modulisque canora minutis

Delibrat vocem, tremuloque reciprocat ore.

Miratur fidicen parvis è faucibus ire

Tam varium, tam dulce melos: majoraque tentans,

Alternat mira arte fides; dum torquet acutas

Inciditque, graves operoso verbere pulsat,

Permiscetque simul certantia rauca sonoris;

Ceu resides in bella viros clangore lacessat.

Hoc etiam philomela canit: dumque ore liquenti

Vibrat acuta sonum, modulisque interplicat æquis;

Ex inopinato gravis intonat, et leve murmur

Turbinat introrsus, alternantique sonore,

Clarat et infuscat, ceu martia classica pulset.

Scilicet erubuit fidicen, iraque calente,

Aut non hoc, inquit, referes, citharistia sylvæ,

Aut fractâ cedam citharâ. Nec plura locutus,

Non imitabilibus plectrum concentibus urget.

Namque manu per fila volat, simul hos, simul illos

Explorat numeros, chordâque laborat in omni;

Et strepit et tinnit, crescitque superbius, et se

Multiplicat relegens, plenoque choreumate plaudit.

Tum stetit expectans si quid paret æmula contra.

Illa autem, quanquam vox dudum exercita fauces

Asperat, impatiens vinci, simul advocat omnes

Necquicquam vires: nam dum discrimina tanta

Reddere tot fidium nativa et simplice tentat

Voce, canaliculisque imitari grandia parvis,

Impar magnanimis ausis, imparque dolori,

Deficit, et vitam summo in certamine linquens,

Victoris cadit in plectrum, par nacta sepulchrum.

Тот, кто попытался бы перевести это самое искусное произведение, dum tentat discrimina tanta reddere, вероятно, подобно соловью, обнаружил бы себя impar magnanimis ausis [66].

Здесь следует заметить, что Страда не обладает достоинством оригинальности в этом характерном описании песни соловья. Он нашел его у Плиния, причем с еще большей амплитудой и разнообразием различий. Он, кажется, даже взял у этого автора намек на свою басню: «Digna miratu avis. Primum, tanta vox tam parvo in corpusculo, tam pertinax spiritus. Deinde in una perfecta musicæ scientia modulatus editur sonus; et nunc continuo spiritu trahitur in longum, nunc variatur inflexo, nunc distinguitur conciso, copulatur intorto, promittitur revocato, infuscatur ex inopinato: interdum et secum ipse murmurat, plenus, gravis, acutus, creber, extentus; ubi visum est vibrans, summus, medius, imus. Breviterque omnia tam parvulis in faucibus, quæ tot exquisitis tibiarum tormentis ars hominum excogitavit.—Certant inter se, palamque animosa contentio est. Victa morte finit sæpe vitam, spiritu prius deficiente quam cantu». Plin. Nat. Hist. lib. 10, c. 29.

Пожалуй, было бы еще труднее дать идеальный перевод этого отрывка из Плиния, чем басни Страды. Попытка, однако, была предпринята старым английским автором Филемоном Холландом; и любопытно отметить необычайные ухищрения, к которым он был вынужден прибегнуть в поисках соответствующих выражений:

Explorat numeros, chordaque laborat in omni.

«Конечно, эту птицу нельзя ставить на последнее место среди тех, что заслуживают восхищения; ибо разве не чудо, что столь громкий и ясный голос исходит из столь маленького тельца? Разве не странно, что она так долго держит дыхание и продолжает с ним, как она это делает? Более того, она одна в своей песне соблюдает время и меру, она поднимается и опускается в своей ноте точно по правилам музыки и идеальной гармонии; в один момент, на одном дыхании, она тянет свою мелодию долго и протяжно; в другой момент она трепещет и уносится прочь так же быстро в своих бегущих пассажах: иногда она делает остановки и короткие срезы в своих нотах; в другой раз она набирает воздух и поет подголосок к основной мелодии: она снова переводит дыхание, и тогда вы услышите ее в ее подхватах и делениях: вскоре, внезапно, прежде чем человек успеет подумать, она заглушает свой голос так, что его едва можно услышать; время от времени она, кажется, записывает про себя, а затем разражается, чтобы спеть по своей воле. В сумме, она варьирует и меняет свой голос на все лады: в один момент полна своих длинных, долгих, кратких, полукратных и минимальных нот; в другой момент — в своих четвертях, восьмых, шестнадцатых и тридцать вторых: ибо в одно время вы услышите ее голос полным и громким, в другое время — таким же низким; и вскоре пронзительным и высоким; густым и коротким, когда ей угодно; снова протянутым на досуге, когда она расположена; а затем (если ей так угодно) она поднимается и взмывает вверх, как будто с духовым органом. Таким образом, она меняется от одного к другому и поет все партии: дискант, альт и бас. В заключение, нет ни одной дудки или инструмента, придуманного со всем искусством и хитростью человека, который мог бы дать больше музыки, чем эта милая птичка из своего маленького горлышка. — Они соревнуются, кто лучше, и один трудится, чтобы превзойти другого в разнообразии песни и долгой выносливости; да, и очевидно, что они соревнуются всерьез со всей своей волей и силой: ибо часто та, которая хуже и не способна выстоять с другой, умирает от этого, и скорее отдает свой жизненный дух, чем прекращает свою песню».

Рассмотрение вышеприведенного отрывка в оригинале приводит к следующему замечанию.

5. Нет такого вида письма, который было бы так трудно перевести, как тот, где характер стиля цветист, а выражение, следовательно, расплывчато и имеет неопределенное значение. Естественная история Плиния дает бесчисленные примеры этого недостатка; и поэтому она всегда будет считаться одной из самых трудных для перевода работ. Короткая глава будет здесь проанализирована в качестве поучительного образца.

Lib. 11, Cap. 2.

In magnis siquidem corporibus, aut certe majoribus, facilis officina sequaci materia fuit. In his tam parvis atque tam nullis, quæ ratio, quanta vis, quam inextricabilis perfectio! Ubi tot sensus collocavit in culice? Et sunt alia dictu minora. Sed ubi visum in eo prætendit? Ubi gustatum applicavit? Ubi odoratum inseruit? Ubi vero truculentam illam et portione maximam vocem ingeneravit? Qua subtilitate pennas adnexuit? Prælongavit pedum crura? disposuit jejunam caveam, uti alvum? Avidam sanguinis et potissimum humani sitim accendit? Telum vero perfodiendo tergori, quo spiculavit ingenio? Atque ut in capaci, cum cerni non possit exilitas, ita reciproca geminavit arte, ut fodiendo acuminatum, pariter sorbendoque fistulosum esset. Quos teredini ad perforanda robora cum sono teste dentes affixit? Potissimumque e ligno cibatum fecit? Sed turrigeros elephantorum miramur humeros, taurorumque colla, et truces in sublime jactus, tigrium rapinas, leonum jubas; cùm rerum natura nusquam magis quam in minimis tota sit. Quapropter quæso, ne hæc legentes, quoniam ex his spernunt multa, etiam relata fastidio damnent, cùm in contemplatione naturæ, nihil possit videri supervacuum.

Хотя после прочтения всей этой главы мы не испытываем затруднений в понимании ее общего смысла, однако, когда она разбирается по частям, мы обнаружим, что чрезвычайно трудно дать точное толкование, а тем более элегантный перевод ее отдельных предложений. Последнее, действительно, можно считать невозможным без использования таких вольностей, которые сделают версию скорее парафразом, чем переводом. «In magnis siquidem corporibus, aut certe majoribus, facilis officina sequaci materiæ fuit». Значение термина «magnus», который сам по себе неопределен, в этом предложении становится еще более таковым из-за его противопоставления «major»; и читатель совершенно не знает, обозначаются ли в этих двух классах животных, «magni» и «majores», самыми крупными животными первым термином или вторым. Если бы противопоставление было между «magnus» и «maximus» или «major» и «maximus», не могло бы быть ни малейшей двусмысленности. «Facilis officina sequaci materiæ fuit». «Officina» — это мастерская, где художник упражняет свое ремесло; но ни один автор, кроме самого Плиния, никогда не использовал его для обозначения труда художника. С подобной неточностью выражения, которая, однако, оправдана общим употреблением, французы используют «cuisine» для обозначения как места, где готовится пища, так и искусства ее приготовления. «Sequax materia» означает податливые материалы, а потому легко поддающиеся обработке; но термин «sequax» не может быть применен с какой-либо уместностью к таким материалам, которые легко поддаются обработке из-за их величины или обилия. «Tam parvis» легко понять, но «tam nullis» либо не имеет вообще никакого значения, либо очень неясное. «Inextricabilis perfectio». Это не совершенство — быть неразрешимым; ибо значение «inextricable» — запутанный, озадаченный и сбитый с толку. «Ubi tot sensus collocavit in culice?» Каково значение вопроса «ubi»? Означает ли он, в какой части тела комара? Я полагаю, он не может означать ничего другого: и если так, то вопрос абсурден; ибо все чувства комара не помещены ни в одну часть его тела, так же как и чувства человека. «Dictu minora». Этими словами автор намеревался передать значение «alia etiam minora possunt dici»; но значение, которое он фактически передал, — «Sunt alia minora quam quæ dici possunt», что ложно и гиперболично; ибо нет такого насекомого, которое было бы настолько малым, что нельзя было бы найти слов для передачи идеи о его размере. «Portione maximam vocem ingeneravit». Что такое «portione maximam»? Только из контекста мы догадываемся, что автор имел в виду «maximam ratione portionis», т.е. «magnitudinis insecti»; ибо ни употребление, ни аналогия языка не оправдывают такое выражение, как «vocem maximam portione». Если утверждается, что «portio» здесь используется для обозначения силы или интенсивности голоса и является синонимом в этом месте «vis», «ενεργεια», мы можем смело утверждать, что такое использование термина является вольным, неуместным и не оправданным обычаем. «Jejunam caveam uti alvum»; «голодная полость для живота»: но разве желудок всех животных не является голодной полостью, так же как и у комара? «Capaci cum cernere non potest exilitas». «Capax» неправильно противопоставляется «exilis» и не может быть переведен иначе, как в смысле «magnus». «Reciproca geminavit arte» не поддается никакому переводу, который передал бы надлежащий смысл слов «удвоенный с взаимным искусством». Автор имел в виду «приспособленный для двойной функции». «Cum sono teste» угадывается из контекста как означающее «uti sonus testatur». «Cum rerum natura nusquam magis quam in minimis tota sit». Это очень неясное выражение простой мысли: «Мудрость и сила Провидения, или Природы, никогда не бывают более заметны, чем в самых малых телах». «Ex his spernunt multa». Значение «ex his» неопределенно, а потому неясно: мы можем лишь предположить, что оно означает «ex rebus hujusmodi», а не «ex his quæ diximus»; ибо этот смысл зарезервирован для «relata».

По этому образцу мы можем судить о трудности создания точного перевода «Естественной истории» Плиния.

ГЛАВА XIV

О БУРЛЕСКНОМ ПЕРЕВОДЕ. — ТРАВЕСТИ И ПАРОДИЯ. — «ВЕРГИЛИЙ НАИЗНАНКУ» СКАРРОНА. — ДРУГОЙ ВИД ШУТОЧНОГО ПЕРЕВОДА.

В предыдущей главе, рассматривая перевод идиоматических выражений, мы осудили использование в переводе таких идиом, которые не соответствуют эпохе или стране оригинала. Существует, однако, один вид перевода, в котором это нарушение костюма не только безупречно, но и кажется существенным для природы композиции: я имею в виду бурлескный перевод, или Травести. Этот вид письма в значительной степени причастен к оригинальной композиции; и поэтому его нельзя измерять законами серьезного перевода. Он не передает ни точной картины чувств, ни верного представления о стиле и манере оригинала; но находит удовольствие в демонстрации нелепой карикатуры на то и другое. Он отображает преувеличенное и гротескное сходство и возбуждает наши смехотворные эмоции несоответствующим сочетанием достоинства и низости, мудрости и абсурда. Это сочетание в равной степени составляет основу Травести и Шуточной Пародии, от которой она отличается лишь тем, что принимает иной язык, нежели оригинал. Чтобы мимикрия была понятна, необходимо, чтобы писатель выбрал для упражнения своих талантов произведение, которое хорошо известно и имеет большую репутацию. Заслуженная эта репутация или несправедливая, произведение может в равной степени быть предметом бурлескной имитации. Если оно было предметом общей, но незаслуженной похвалы, то Пародия или Травести является справедливой сатирой на ложный вкус автора оригинала и его поклонников, и нам приятно видеть, как и то, и другое становится объектом справедливой кары. «Репетиция», «Том Тамб» и «Хрононхотонтологос», которые демонстрируют шуточные пародии на отрывки из любимых драматических писателей того времени, содержат много справедливой и полезной критики. Если оригинал является произведением реального совершенства, Травести или Пародия ничего не отнимает от его достоинств и не лишает автора ни малейшей части его справедливой похвалы [67]. Мы смеемся над сочетанием достоинства и низости; но первое остается исключительной собственностью оригинала, второе принадлежит исключительно копии. Мы отдаем должное мимическим способностям имитатора и радуемся, видя, как остроумно он может извлечь предмет веселья и насмешки из того, что является серьезным, достойным, патетическим или возвышенным.

В описании игр в 5-й «Энеиде» Вергилий повсюду поддерживает достоинство эпического повествования. Его персонажи — герои, их действия соответствуют этому характеру, и мы чувствуем, что наши страсти серьезно заинтересованы в исходе различных состязаний. Те же сцены в травести Скаррона до крайности нелепы. Его герои носят те же имена, они вовлечены в те же действия, они даже имеют гротескное сходство по характеру со своими прототипами; но они обладают всей низостью, грубостью и вульгарностью обычных призовых бойцов, извозчиков, жокеев и лодочников.

Medio Gyas in gurgite victor

Rectorem navis compellat voce Menœtem;

Quo tantum mihi dexter abis? huc dirige cursum,

Littus ama, et lævas stringat sine palmula cautes;

Altum alii teneant. Dixit: sed cæca Menœtes

Saxa timens, proram pelagi detorquet ad undas.

Quo diversus abis? iterum pete saxa, Menœte,

Cum clamore Gyas revocabat.

Gyas, qui croit que son pilote,

Comme un vieil fou qu’il est, radote,

De ce qu’en mer il s’elargit,

Aussi fort qu’un lion rugit;

Et s’ecrie, écumant de rage,

Serre, serre donc le rivage,

Fils de putain de Ménétus,

Serre, ou bien nous somme victus:

Serre donc, serre à la pareille:

Ménétus fit la sourde oreille,

Et s’éloigne toujours du bord,

Et si pourtant il n’a pas tort:

Habile qu’il est, il redoute

Certains rocs, ou l’on ne voit goute—

Lors Gyas se met en furie,

Et de rechef crie et recrie,

Vieil coyon, pilote enragé,

Mes ennemis t’ont ils gagé

Pour m’oter l’honneur de la sorte?

Serre, ou que le diable t’emporte,

Serre le bord, ame de chien:

Mais au diable, s’il en fait rien.

У Вергилия призы соответствуют достоинству лиц, состязающихся за них:

Munera principio ante oculos, circoque locantur

In medio: sacri tripodes, viridesque coronæ,

Et palmæ, pretium victoribus; armaque, et ostro

Perfusæ vestes, argenti aurique talenta.

У Скаррона призы приспособлены к состязающимся сторонам с равной уместностью:

Maitre Eneas faisant le sage, &c.

Fit apporter une marmitte,

C’etoit un des prix destinés,

Deux pourpoints fort bien galonnés

Moitié filet et moitié soye,

Un sifflet contrefaisant l’oye,

Un engin pour casser des noix,

Vingt et quatre assiettes de bois,

Qu’Eneas allant au fourrage

Avoit trouvé dans le bagage

Du vénérable Agamemnon:

Certain auteur a dit que non,

Comptant la chose d’autre sorte,

Mais ici fort peu nous importe:

Une toque de velous gras,

Un engin à prendre des rats,

Ouvrage du grand Aristandre,

Qui savoit bien les rats prendre

En plus de cinquante façons,

Et meme en donnoit des leçons:

Deux tasses d’etain émaillées,

Deux pantoufles despareillées,

Dont l’une fut au grand Hector,

Toutes deux de peau de castor—

Et plusieurs autres nippes rares, &c.

Но этот вид композиции нравится только в коротком образце. Мы не можем вынести растянутую работу в Травести. Несоответствующее сочетание достоинства и низости вызывает смех главным образом из-за своей неожиданности. «Вергилий» Коттона и Скаррона развлекает лишь несколько страниц: композиция вскоре становится утомительной, а в конце концов и отвратительной. Мы смеемся над коротким представлением шутовства; но мы не можем терпеть человека, который, обладая хорошими талантами, постоянно дурачится.

Существует вид шуточного стихотворного перевода, который не является по своей природе Травести и который, по-видимому, регулируется всеми законами серьезного перевода. Он применяется к шуточному оригиналу, и его цель — не высмеивать, а представить его с максимальной точностью. Для этой цели даже метрическая строфа тщательно имитируется. Шуточный эффект усиливается, когда строфа своеобразна по своей структуре и переносится с современного языка на древний; как в переводе доктора Олдрича известной песни,

A soldier and a sailor,

A tinker and a tailor,

Once had a doubtful strife, Sir,

To make a maid a wife, Sir,

Whose name was buxom Joan, &c.

Miles et navigator,

Sartor et ærator,

Jamdudum litigabant,

De pulchra quam amabant,

Nomen cui est Joanna, &c.

К тому же виду перевода относится шуточная композиция под названием «Ebrii Barnabæ Itinerarium», или «Журнал пьяного Барнаби»:

O Faustule, dic amico,

Quo in loco, quo in vico,

Sive campo, sive tecto,

Sine linteo, sine lecto;

Propinasti queis tabernis,

An in terris, an Avernis.

Little Fausty, tell thy true heart,

In what region, coast, or new part,

Field or fold, thou hast been bousing,

Without linen, bedding, housing;

In what tavern, pray thee, show us,

Here on earth, or else below us:

И причудливый, хотя и серьезный перевод «Чеви-Чейза»:

Vivat Rex noster nobilis,

Omnis in tuto sit;

Venatus olim flebilis

Chevino luco fit.

God prosper long our noble King,

Our lives and safeties all:

A woful hunting once there did

In Chevy-chace befal, &c.

ГЛАВА XV

ГЕНИЙ ПЕРЕВОДЧИКА ДОЛЖЕН БЫТЬ РОДСТВЕНЕН ГЕНИЮ АВТОРА ОРИГИНАЛА. — ЛУЧШИЕ ПЕРЕВОДЧИКИ БЛИСТАЛИ В ОРИГИНАЛЬНОЙ КОМПОЗИЦИИ ТОГО ЖЕ РОДА, ЧТО И ТА, КОТОРУЮ ОНИ ПЕРЕВОДИЛИ. — О ПЕРЕВОДАХ ВОЛЬТЕРА ИЗ ШЕКСПИРА. — ОБ ОСОБОМ ХАРАКТЕРЕ ОСТРОУМИЯ ВОЛЬТЕРА. — ЕГО ПЕРЕВОД ИЗ «ГУДИБРАСА». — ПРЕВОСХОДНЫЙ АНОНИМНЫЙ ФРАНЦУЗСКИЙ ПЕРЕВОД «ГУДИБРАСА». — ПЕРЕВОД РАБЛЕ УРКУАРТА И МОТТЁ.

Из рассмотрения тех общих правил перевода, которые я пытался проиллюстрировать в предыдущем эссе, будет не неестественным выводом утверждать, что только тот идеально подготовлен к обязанностям переводчика, кто обладает гением, родственным гению автора оригинала. Я не намерен доводить это положение до утверждения, что для того, чтобы дать идеальный перевод произведений Цицерона, человек должен быть таким же великим оратором или обладать таким же философским гением; но он должен иметь ум, способный распознать все достоинства своего оригинала, с острым восприятием следить за всем его рассуждением и с теплотой и энергией чувств входить во все красоты его композиции. Таким образом, мы будем неизменно наблюдать, что лучшими переводчиками были те писатели, которые сочиняли оригинальные произведения того же рода, что и те, которые они переводили. Изуродованная версия, которая дошла до нас от «Тимея» Платона в переводе Цицерона, является мастерской композицией, которая, по мнению лучших судей, соперничает с достоинствами оригинала. Подобная похвала не может быть воздана тем фрагментам «Явлений» Арата, переведенным в стихах тем же автором; ибо поэтические таланты Цицерона не были выдающимися: но кто может усомниться, что если бы время сохранило нам его версии речей Демосфена и Эсхина, мы бы обнаружили, что они обладают самыми выдающимися достоинствами?

Мы заметили в предыдущей части этого эссе, что поэтический перевод менее подвержен ограничениям, чем перевод прозы, и допускает больше свободы оригинальной композиции. Из этого следует, что для того, чтобы пользоваться этой свободой с уместностью, переводчик должен обладать талантом оригинальной композиции в поэзии; и поэтому в этом виде перевода обладание гением, родственным гению автора, более существенно необходимо, чем в любом другом. Мы знаем замечание Денхэма о том, что тонкий дух поэзии полностью испаряется при переливании с одного языка на другой и что, если переводчик сам не вложит новый или оригинальный дух, не останется ничего, кроме caput mortuum. Лучшими переводчиками поэзии, следовательно, были те, кто подтвердил свои таланты в оригинальной поэтической композиции. Драйден, Поуп, Аддисон, Роу, Тикелл, Питт, Уортон, Мейсон и Мерфи занимают столь же высокое место в списке оригинальных поэтов, как и в списке переводчиков поэзии.

Но поскольку поэтическая композиция разнообразна по своему роду, а характеры различных видов поэзии чрезвычайно различны и часто противоположны по своей природе, совершенно очевидно, что обладание талантами, адекватными одному виду перевода, как и одному виду оригинальной поэзии, не означает способности преуспеть в других видах, характер которых иной. Более того, можно заметить, что поскольку существуют определенные виды поэтической композиции, как, например, драматическая, которые, хотя и имеют один и тот же общий характер во всех народах, будут принимать сильный оттенок различия от нравов страны или своеобразного гения народа; так будет обнаружено, что поэт, выдающийся как оригинальный автор в своей собственной стране, может заметно потерпеть неудачу, пытаясь передать через перевод идею о достоинствах иностранного произведения, которое окрашено национальным гением страны, его породившей. У нас есть яркий пример этого в переводах из Шекспира, сделанных Вольтером; в которых французский поэт, сам выдающийся в драматической композиции, намеревался передать своим соотечественникам верную идею о нашем самом знаменитом авторе в том же отделе. Но Шекспир и Вольтер, хотя, возможно, и родственные друг другу в некоторых великих чертах ума, были широко различимы даже природой в характерах своего поэтического гения; и это естественное различие было еще более ощутимо усилено общим тоном нравов, «цветом и модой» мысли их соответствующих стран. Вольтер в своем эссе «sur la Tragédie Angloise» выбрал знаменитый монолог из трагедии «Гамлет», «Быть или не быть», как один из тех поразительных отрывков, которые лучше всего иллюстрируют гений Шекспира и которые, по словам французского автора, «demandent grace pour toutes ses fautes». Можно, следовательно, предположить, что переводчик в данном случае старался, насколько это было в его силах, не только принять дух своего автора, но и представить его как можно более благоприятно своим соотечественникам. И все же, как удивительно он его метаморфизировал, как жалко изуродовал! В оригинале мы имеем идеальную картину глубоко взволнованного ума, дающего волю своим чувствам в прерывистых вспышках речи и на языке, который ясно указывает, что говорящий рассуждает исключительно со своим собственным умом, а не с каким-либо слушателем. В переводе мы имеем формальную и связную речь, в которой, по-видимому, автор, оскорбленный резкой манерой оригинала и считая эти нерегулярные вспышки выражения неподходящими для той точности, которая требуется в абстрактном рассуждении, исправил, как он думал, эти недостатки оригинала и придал единство, силу и точность этому философскому аргументу.

Demeure, il faut choisir, et passer à l’instant

De la vie à la mort, ou de l’être au néant.

Dieux justes, s’il en est, éclairez mon courage.

Faut-il vieillir courbé sous la main qui m’outrage,

Supporter, ou finir mon malheur et mon sort?

Que suis-je? qui m’arrête? et qu’est ce que la mort?

C’est la fin de nos maux, c’est mon unique azile;

Apres de longs transports, c’est un sommeil tranquile.

On s’endort et tout meurt; mais un affreux reveil,

Doit succéder peut-être aux douceurs du sommeil.

On nous menace; on dit que cette courte vie

De tourmens éternels est aussitôt suivie.

O mort! moment fatale! affreuse éternité!

Tout cœur à ton seul nom se glace épouvanté.

Eh! qui pourrait sans toi supporter cette vie?

De nos prêtres menteurs bénir l’hypocrisie?

D’une indigne maitresse encenser les erreurs?

Ramper sous un ministre, adorer ses hauteurs?

Et montrer les langueurs de son âme abattue,

A des amis ingrats qui detournent la vue?

La mort serait trop douce en ces extrémités.

Mais le scrupule parle, et nous crie, arrêtez.

Il defend à nos mains cet heureux homicide,

Et d’un héros guerrier, fait un Chrétien timide.[68]

Помимо общего недостатка, уже отмеченного, замены формального и связного рассуждения на беглый ход мысли и резкие переходы оригинала, Вольтер в этом отрывке, из-за вольности своего парафраза, позволил некоторым из самых поразительных красот, как мысли, так и выражения, полностью ускользнуть; в то время как он добавил, с непростительной вольностью, несколько своих собственных идей, не только не связанных с оригиналом, но и диссонирующих с общим направлением мыслей говорящего и чуждых его характеру. Принимая собственный стиль критики Вольтера на переводы аббата де Фонтена, мы можем спросить его: «Где мы находим в этом переводе монолога Гамлета,

“The slings and arrows of outrageous fortune——

To take arms against a sea of troubles——

The heart-ache, and the thousand natural shocks

That flesh is heir to——

Perchance to dream; ay, there’s the rub——

The whips and scorns of time——

The law’s delay, the insolence of office——

The spurns—that patient merit from th’ unworthy takes——

That undiscover’d country, from whose bourne

No traveller returns——?”

Можно ли сказать, что Вольтер, который опустил в этом коротком отрывке все вышеперечисленные поразительные особенности мысли и выражения, сделал перевод из Шекспира?

Но в обмен на то, что он сократил у своего автора, он сделал щедрое добавление нескольких новых и оригинальных идей своих собственных. Гамлет, чей характер у Шекспира демонстрирует самые сильные впечатления религии, который чувствует эти впечатления даже до степени суеверия, которое влияет на его поведение в самых важных требованиях и делает его слабым и нерешительным, предстает в переводе г-на Вольтера законченным скептиком и вольнодумцем. В течение нескольких строк он выражает свое сомнение в существовании Бога; он обращается со священниками как с лжецами и лицемерами, а христианскую религию — как с системой, которая унижает человеческую природу и делает трусом героя:

Dieux justes! S’il en est——

De nos prêtres menteurs bénir l’hypocrisie——

Et d’un héros guerrier, fait un Chrêtien timide——

Теперь, кто дал г-ну Вольтеру право таким образом превращать благочестивого и суеверного Гамлета в современного «philosophe» и «Esprit fort»? Хотел ли французский автор этой трансмутацией передать своим соотечественникам благоприятную идею о нашем английском барде, мы не можем претендовать сказать; но мы можем, по крайней мере, утверждать, что он не передал верную [69].

Но что помешало переводчику, который заявляет, что хотел дать верную идею о достоинствах своего оригинала, осуществить то, что он хотел? Не незнание языка; ибо Вольтер, хотя и не великий критик в английском языке, все же обладал компетентным знанием его; и изменение, которое он преподнес читателю, не было непроизвольным или следствием невежества. Также это не было недостатком гения или поэтических талантов; ибо Вольтер, безусловно, один из лучших поэтов и одно из величайших украшений драмы. Но это было оригинальное различие его гения и гения Шекспира, усиленное общим противопоставлением национального характера французов и англичан. Его ум, привыкший связывать все идеи драматической возвышенности или красоты с регулярным дизайном и идеальной симметрией композиции, не мог постичь это сочетание великого и прекрасного с нерегулярностью структуры и частичной диспропорцией. Он был способен, действительно, различить некоторые черты величия в этой колоссальной статуе; но грубость частей и отсутствие блеска во всей фигуре преобладали над общим впечатлением ее грандиозности и представляли ее целиком его глазу как чудовищное произведение.

Гений Вольтера был ближе к гению Драйдена, Уоллера, Аддисона и Поупа, нежели к гению Шекспира; поэтому он гораздо успешнее справился с переводом отдельных отрывков из произведений этих поэтов, чем с теми, что он пытался перевести из нашего великого мастера драмы.

Вольтер обладал значительной долей остроумия, но особого рода, присущего только ему одному, которое, как мне кажется, до сих пор не было проанализировано. Мне представляется, что оно является результатом острых философских дарований, сильного духа сатиры и самого блестящего воображения. Поскольку всякое остроумие заключается в неожиданных сочетаниях, то своеобразный союз философской мысли с живой фантазией, что является весьма редким сочетанием, по-видимому, в целом составляет основу остроумия Вольтера. Это совсем иной род остроумия, нежели тот, что связан с юмором, который проявляется в представлении странных, экстравагантных, но естественных взглядов на человеческий характер и который составляет сущность комического произведения. Романы Вольтера не имеют иной цели, кроме как проиллюстрировать определенные философские доктрины или разоблачить определенные философские заблуждения; они не являются картинами жизни или нравов, а персонажи, фигурирующие в них, — это чистые порождения воображения, вымышленные существа, в которых нет ничего естественного и которые не действуют и не рассуждают подобно обычным людям. Таким образом, Вольтер, обладая большим остроумием, по-видимому, не имел таланта к юмористическим произведениям. Если таков характер его самобытного гения, мы можем предположить, что он был не способен справедливо оценить в произведениях других то, чем не обладал сам. Мы можем также справедливо заключить, что он должен был потерпеть неудачу, пытаясь передать в переводе верное представление о достоинствах произведения, одним из главных компонентов которого является то качество, которого ему самому недоставало. Приведу тому убедительный пример.

В поэме «Гудибрас» мы находим замечательное сочетание остроумия с юмором; и нелегко сказать, какое из этих качеств преобладает в произведении. Доказательством того, что юмор является важнейшим компонентом, служит то, что неподражаемый Хогарт рассказал всю историю поэмы в серии характерных гравюр: живопись вполне способна передать юмор, но не может дать никакого представления об остроумии. Вольтер попытался дать своим соотечественникам образец этой своеобразной поэмы в переводе; но в этом эксперименте, по его словам, он счел необходимым сократить первые четыреста строк до немногим более восьмидесяти строк перевода. Истина заключается в том, что, либо не чувствуя этой части достоинств оригинала, либо сознавая свою неспособность дать о ней верное представление, он опустил все, что составляет юмор картины, и сосредоточился исключительно на остроумии произведения. В оригинале мы находим описание фигуры, одежды и снаряжения сэра Гудибраса, которое в высшей степени юмористично и которое передает воображению столь же полную картину, как и характерные офорты Хогарта. В переводе Вольтера все, что мы узнаем из тех подробностей, которые рисуют героя, — это то, что он носил усы и ездил с парой пистолетов.

Даже остроумие оригинала, пройдя через перегонный куб Вольтера, в значительной мере изменило свою природу и уподобилось тому, что свойственно самому переводчику. Остроумие Батлера более концентрированно, более заострено и выражено меньшим количеством слов, чем остроумие Вольтера. Поэтому переводчик, хотя и претендует на то, что сократил четыреста стихов до восьмидесяти, в действительности достиг этого путем урезания остроумия оригинала, а не его концентрации: ибо, когда мы сравниваем какой-либо конкретный отрывок или остроту, мы обнаруживаем, что в переводе больше расплывчатости, чем в оригинале. Так, Батлер говорит,

The difference was so small, his brain

Outweigh’d his rage but half a grain;

Which made some take him for a tool

That knaves do work with, call’d a fool.

Таким образом, расширено Вольтером и в то же время несовершенно переведено.

Mais malgré sa grande eloquence,

Et son mérite, et sa prudence,

Il passa chez quelques savans

Pour être un de ces instrumens

Dont les fripons avec addresse

Savent user sans dire mot,

Et qu’ils tournent avec souplesse;

Cet instrument s’appelle un sot.

Точно так же знаменитое сравнение Тальякоцци теряет из-за пространности переводчика значительную часть своего духа.

So learned Taliacotius from

The brawny part of porter’s bum

Cut supplemental noses, which

Would last as long as parent breech;

But, when the date of nock was out,

Off dropt the sympathetic snout.

Ainsi Taliacotius,

Grand Esculape d’Etrurie,

Répara tous les nez perdus

Par une nouvelle industrie:

Il vous prenoit adroitement

Un morceau du cul d’un pauvre homme,

L’appliquoit au nez proprement;

Enfin il arrivait qu’en somme,

Tout juste à la mort du prêteur

Tombait le nez de l’emprunteur,

Et souvent dans la même bière,

Par justice et par bon accord,

On remettait au gré du mort

Le nez auprès de son derriere.

Следует признать, что, несмотря на дополнительное острословие переводчика, содержащееся в последних четырех строках, сравнение в целом очень много теряет из-за своей расплывчатости. Следующий анонимный латинский перевод этого сравнения обладает гораздо большими достоинствами, поскольку при равной краткости выражения он передает весь дух оригинала.

Sic adscititios nasos de clune torosi

Vectoris doctâ secuit Talicotius arte,

Qui potuere parent durando æquare parentem:

At postquam fato clunis computruit, ipsum

Unâ sympathicum cœpit tabescere rostrum.

С этими переводами можно сравнить следующий, взятый из полного перевода поэмы «Гудибрас», весьма примечательного произведения, с достоинствами которого (поскольку книга менее известна, чем того заслуживает) я рад воспользоваться этой возможностью, чтобы познакомить английского читателя:

Ainsi Talicot d’une fesse

Savoit tailler avec addresse

Nez tous neufs, qui ne risquoient rien

Tant que le cul se portoit bien;

Mais si le cul perdoit la vie,

Le nez tomboit par sympathie.

В одной детали этого отрывка ни один перевод не может сравниться с оригиналом: это та дополнительная шутливость, которая проистекает из структуры стихов, где первая строка совершенно неожиданно заканчивается предлогом, а третья — местоимением, и оба они являются рифмующимися слогами в двух двустишиях:

So learned Taliacotius from, &c.

Cut supplemental noses, which, &c.

Возможно, было невозможно имитировать это в переводе; но если оставить это обстоятельство в стороне, достоинство последнего французского варианта кажется мне очень близким к оригиналу.

Автор этого перевода поэмы «Гудибрас», очевидно, человек выдающихся способностей, по-видимому, был наделен необычайной долей скромности. Он представляет свою работу публике с величайшей неуверенностью и в коротком предисловии смиренно просит извинения за дерзость, которую ему могут приписать за попытку сделать то, что прославленный Вольтер объявил одной из самых трудных задач. И все же эту задачу он выполнил весьма мастерски. Несколько образцов покажут высокие достоинства этой работы и ясно докажут, что переводчик обладал тем существенным требованием для своего предприятия — родственным гением с гением своего великого оригинала.

Религия Гудибраса описана следующим образом:

For his religion, it was fit

To match his learning and his wit:

’Twas Presbyterian true blue;

For he was of that stubborn crew

Of errant saints, whom all men grant

To be the true church-militant:

Such as do build their faith upon

The holy text of pike and gun;

Decide all controversies by

Infallible artillery;

And prove their doctrine orthodox,

By apostolic blows and knocks.

Canto 1.

Sa réligion au genie

Et sçavoir étoit assortie;

Il étoit franc Presbyterien,

Et de sa secte le soutien,

Secte, qui justement se vante

D’être l’Eglise militante;

Qui de sa foi vous rend raison

Par la bouche de son canon,

Dont le boulet et feu terrible

Montre bien qu’elle est infallible,

Et sa doctrine prouve à tous

Orthodoxe, à force de coups.

В следующем отрывке хитроумные рассуждения оригинала удачно соперничают с переводом:

For Hudibras wore but one spur,

As wisely knowing could he stir

To active trot one side of’s horse,

The other would not hang an a—se.

Car Hudibras avec raison

Ne se chaussoit qu’un éperon,

Ayant preuve démonstrative

Qu’un coté marchant, l’autre arrive.

Язык сэра Гудибраса описан как странный жаргон, состоящий из английского, греческого и латинского языков,

Which made some think when he did gabble

They’d heard three labourers of Babel,

Or Cerberus himself pronounce

A leash of languages at once.

Трудно было отдать должное в переводе метафоре Цербера, переводя «связка языков» (leash of languages): это, однако, весьма удачно выполнено с помощью параллельного острословия:

Ce qui pouvoit bien faire accroire

Quand il parloit à l’auditoire,

D’entendre encore le bruit mortel

De trois ouvriers de Babel,

Ou Cerbere aux ames errantes

Japper trois langues différentes.

Остроумие следующего отрывка полностью передано, возможно, даже усилено в переводе:

For he by geometric scale

Could take the size of pots of ale;

Resolve by sines and tangents straight

If bread or butter wanted weight;

And wisely tell what hour o’ th’ day

The clock does strike, by algebra.

En géometre raffiné

Un pot de bierre il eut jaugé;

Par tangente et sinus sur l’heure

Trouvé le poids de pain ou beurre,

Et par algebre eut dit aussi

A quelle heure il sonne midi.

Последний образец, который я приведу из этой работы, — это консультация Гудибраса с юристом, в которой рыцарь предлагает привлечь Сидрофеля к ответственности за нанесение побоев:

Quoth he, there is one Sidrophel

Whom I have cudgell’d—“Very well.”—

And now he brags t’have beaten me.

“Better and better still, quoth he.”—

And vows to stick me to the wall

Where’er he meets me—“Best of all.”—

’Tis true, the knave has taken’s oath

That I robb’d him—“Well done, in troth.”—

When h’ has confessed he stole my cloak,

And pick’d my fob, and what he took,

Which was the cause that made me bang him

And take my goods again—“Marry, hang him.”

——“Sir,” quoth the lawyer, “not to flatter ye,

You have as good and fair a battery

As heart can wish, and need not shame

The proudest man alive to claim:

For if they’ve us’d you as you say;

Marry, quoth I, God give you joy:

I would it were my case, I’d give

More than I’ll say, or you believe.”

Il est, dit-il, de par le monde

Un Sidrophel, que Dieu confonde,

Que j’ai rossé des mieux. “Fort bien”—

Et maintenant il dit, le chien,

Qu’il m’a battu.—“Bien mieux encore.”—

Et jure, afin qu’on ne l’ignore,

Que s’il me trouve il me tuera—

“Le meilleur de tout le voila”—

Il est vrai que ce misérable

A fait serment au préalable

Que moi je l’ai dévalisé—

“C’est fort bien fait, en vérité”—

Tandis que lui-meme il confesse,

Qu’il m’a volé dans une presse,

Mon manteau, mon gousset vuidé;

Et c’est pourquoi je l’ai rossé;

Puis mes effets j’ai sçu reprendre—

“Oui da,” dit-il, “il faut le pendre.”

——Dit l’avocat, “sans flatterie,

Vous avez, Monsieur, batterie

Aussi bonne qu’on puisse avoir;

Vous devez vous en prévaloir.

S’ils vous ont traité de la sorte,

Comme votre recit le porte,

Je vous en fais mon compliment;

Je voudrais pour bien de l’argent,

Et plus que vous ne sauriez croire,

Qu’il m’arrivât pareille histoire.”

Этих образцов достаточно, чтобы показать, насколько полно этот переводчик проник в дух своего оригинала и тем самым преуспел в передаче своим соотечественникам весьма совершенного представления об одном из тех произведений, которые наиболее сильно окрашены особенностями национального характера и которые поэтому требовали исключительного совпадения талантов переводчика с талантами автора оригинала.

Если англичане и могут похвастаться чем-то подобным в переводе с французского, где переводчик дал равное доказательство родственного гения своему оригиналу и столь же успешно выполнил задачу равной трудности, то это перевод Рабле, начатый сэром Томасом Урквартом, законченный мистером Моттё и, наконец, пересмотренный и исправленный мистером Озеллом. Трудность перевода этого произведения проистекает не столько из его устаревшего стиля, сколько из фразеологии, свойственной автору, которую он, по-видимому, намеренно сделал неясной, чтобы скрыть ту сатиру, которую он направляет как против гражданского управления, так и против церковной политики своей страны. Такова намеренная неясность этой сатиры, что лишь немногие из самых ученых и проницательных среди его собственных соотечественников претендовали на то, чтобы понимать Рабле в оригинале. История английского перевода этого произведения сама по себе является доказательством его очень высоких достоинств. Первые три книги были переведены сэром Томасом Урквартом, но только две из них были опубликованы при его жизни. Мистер Моттё, француз по рождению, но чье долгое пребывание в Англии дало ему равное владение обоими языками, переиздал работу Уркварта и добавил оставшиеся три книги, переведенные им самим. В этой публикации он признает превосходство работы своего предшественника, которого он объявляет полным мастером французского языка и обладавшим знаниями и фантазией, равными задаче, за которую он взялся. Он добавляет, что сохранил в своем переводе «самый стиль и дух своего оригинала»; и, наконец, «что английские читатели теперь могут понимать этого автора на своем собственном языке лучше, чем многие французы могут сделать это на своем». Работа, таким образом завершенная на английском языке, была подхвачена мистером Озеллом, человеком значительных литературных способностей, обладавшим необычайными знаниями как древних, так и современных языков. О достоинствах перевода никто не мог быть лучшим судьей, и им он дал самое сильное свидетельство, приняв его полностью в своем новом издании и ограничив свое собственное предприятие исключительно исправлением текста Уркварта и Моттё, к которому он добавил перевод примечаний М. Дю Ша, который, как сообщает нам мистер Озелл, потратил сорок лет на составление аннотаций к оригинальному произведению. Английская версия Рабле, таким образом улучшенная, может считаться в своем нынешнем виде одним из самых совершенных образцов искусства перевода. Лучшие критики обоих языков засвидетельствовали его верную передачу смысла и удачную имитацию стиля оригинала; и каждый английский читатель признает, что он обладает всей легкостью оригинального сочинения. Если я воздержался от иллюстрации каких-либо правил или предписаний предыдущего Эссе на примере этой работы, то моими причинами были та неясность, которую я уже отметил, что делало ее менее подходящей для целей такой иллюстрации, и тот сильный налет распущенности, который характеризует все произведение.

ПРИЛОЖЕНИЕ

№ I

Строфы из баллады Тикелла «Колин и Люси»

Перевод Ле Мьера

Cheres compagnes, je vous laisse;

Une voix semble m’apeller,

Une main que je vois sans cesse

Me fait signe de m’en aller.

L’ingrat que j’avois cru sincere

Me fait mourir, si jeune encor:

Une plus riche a sçu lui plaire:

Moi qui l’aimois, voila mon sort!

Ah Colin! ah! que vas tu faire?

Rends moi mon bien, rends-moi ta foi;

Et toi que son cœur me préfère

De ses baisers détourne toi.

Dès le matin en épousée

À l’église il te conduira;

Mais homme faux, fille abusée,

Songez que Lucy sera là.

Filles, portez-moi vers ma fosse;

Que l’ingrat me rencontre alors,

Lui, dans son bel habit de noce,

Et Lucy sous le drap des morts.

I hear a voice you cannot hear,

Which says I must not stay;

I see a hand you cannot see,

Which beckons me away.

By a false heart, and broken vows,

In early youth I die;

Am I to blame, because his bride

Is thrice as rich as I?

Ah Colin, give not her thy vows,

Vows due to me alone;

Nor thou, fond maid, receive his kiss,

Nor think him all thy own.

To-morrow in the church to wed,

Impatient both prepare,

But know, fond maid, and know, false man,

That Lucy will be there.

There bear my corse, ye comrades, bear,

The bridegroom blithe to meet;

He in his wedding-trim so gay,

I in my winding-sheet.

№ II

Ода V первой книги Горация

Перевод Мильтона

Quis multa gracilis и т. д.

What slender youth, bedew’d with liquid odours,

Courts thee on roses in some pleasant cave?

Pyrrha, for whom bind’st thou

In wreaths thy golden hair,

Plain in thy neatness? O how oft shall he

On faith and changed Gods complain, and seas

Rough with black winds, and storms

Unwonted, shall admire.

Who now enjoys thee credulous, all gold,

Who always vacant, always amiable,

Hopes thee; of flattering gales

Unmindful? Hapless they

To whom thou untry’d seem’st fair. Me in my vow’d

Picture the sacred wall declares t’have hung

My dank and dropping weeds

To the stern God of sea.

№ III

Начало VIII книги «Илиады»

Перевод Т. Гоббса

The morning now was quite display’d, and Jove

Upon Olympus’ highest top was set;

And all the Gods and Goddesses above,

By his command, were there together met.

And Jupiter unto them speaking, said,

You Gods all, and you Goddesses, d’ye hear!

Let none of you the Greeks or Trojans aid:

I cannot do my work for you: forbear!

For whomsoever I assisting see

The Argives or the Trojans, be it known,

He wounded shall return, and laught at be,

Or headlong into Tartarus be thrown;

Into the deepest pit of Tartarus,

Shut in with gates of brass, as much below

The common hell, as ’tis from hell to us.

But if you will my power by trial know,

Put now into my hand a chain of gold,

And let one end thereof lie on the plain,

And all you Gods and Goddesses take hold,

You shall not move me, howsoe’er you strain

At th’ other end, if I my strength put to ’t,

I’ll pull you Gods and Goddesses to me,

Do what you can, and earth and sea to boot,

And let you hang there till my power you see.

The Gods were out of countenance at this,

And to such mighty words durst not reply, &c.

№ IV

Весьма ученый и изобретательный друг, которому я обязан некоторыми весьма справедливыми замечаниями, которыми я воспользовался в предыдущем Эссе, предоставил мне следующее острое и, как мне кажется, удовлетворительное объяснение отрывка из Тацита, чрезвычайно неясного самого по себе и относительно смысла которого комментаторы не пришли к согласию. «Тацит, желая сказать: "Что Домициан, желая быть великим и, действительно, единственным объектом в империи, и чтобы никто не появлялся с каким-либо блеском в ней, кроме него самого, был чрезвычайно ревнив к той великой репутации, которую Агрикола приобрел своим военным искусством", выражается так:

В «Жизни Агриколы», гл. 39

«Id sibi maxime formidolosum, privati hominis nomen suprà principis attolli. Frustra studia fori, et civilium artium decus in silentium acta, si militarem gloriam alius occuparet: et cætera utcunque facilius dissimulari, ducis boni imperatoriam virtutem esse». Что Гордон переводит так: «Ужасно превыше всего было для него то, что имя частного человека должно быть возвышено над именем Принца. Напрасно он изгнал с публичных трибуналов все занятия популярным красноречием и славой, напрасно подавил известность всякого гражданского достижения, если кто-либо другой, кроме него самого, обладал славой превосходства в войне: Да, как бы он ни скрывал всякое другое отвращение, все же к особе Императора должным образом относились добродетель и похвала быть великим полководцем».

«Этот перевод очень хорош до слов "гражданское достижение", но то, что следует далее, не является, на мой взгляд, смыслом слов Тацита, которые я бы перевел так:

«"Если кто-либо другой, кроме него самого, станет великим объектом в империи, каким неизбежно должен быть человек, обладающий военной славой. Ибо как бы он ни скрывал ценность превосходства любого другого рода и даже не выказывал презрения к нему, все же он не мог не признать, что искусство войны и таланты великого полководца были украшением самого Императорского достоинства"».

«Домициан не претендовал на какое-либо искусство в войне; и поэтому слово "alius" никогда не могло быть предназначено для выражения конкурента ему в нем».

СНОСКИ

[1] Vertere Græca in Latinum, veteres nostri oratores optimum judicabant. Id se Lucius Crassus, in illis Ciceronis de oratore libris, dicit factitasse. Id Cicero suâ ipse personâ frequentissimè præcipit. Quin etiam libros Platonis atque Xenophontis edidit, hoc genere translatos. Id Messalæ placuit, multæque sunt ab eo scriptæ ad hunc modum orationes (Quinctil. Inst. Orat. l. 10, c. 5).

Utile imprimis, ut multi præcipiunt, vel ex Græco in Latinum, vel ex Latino vertere in Græcum: quo genere exercitationis, proprietas splendorque verborum, copia figurarum, vis explicandi, præterea imitatione optimorum, similia inveniendi facultas paratur: simul quæ legentem fefellissent, transferentem fugere non possunt (Plin. Epist. l. 7, ep. 7).

[2] От переводов Цицерона остались некоторые фрагменты «Экономики» Ксенофонта, «Тимея» Платона и часть поэтической версии «Явлений» Арата.

[3] Когда было опубликовано первое издание этого Эссе, автор еще не видел нового перевода Евангелий доктора Кэмпбелла, весьма обстоятельной и ученой работы, в одном из предварительных диссертаций к которой этот изобретательный писатель специально рассматривал «О главных вещах, на которые следует обратить внимание при переводе». Общие законы искусства, кратко изложенные в первой части этой диссертации, индивидуально совпадают с теми, что содержатся в этом Эссе; обстоятельство, которое, независимо от того удовлетворения, которое всегда возникает от обнаружения того, что наши мнения подтверждаются согласным суждением лиц, обладающих выдающейся изобретательностью и вкусом, дает сильное предположение, что эти мнения основаны на природе и здравом смысле. Другая работа на ту же тему также ускользнула от внимания автора, когда он впервые опубликовал это Эссе; элегантная поэма о переводе мистера Франклина, изобретательного переводчика Софокла и Лукиана. Это, однако, скорее апология искусства и оправдание его справедливого места в шкале литературы, чем дидактическая работа, объясняющая его принципы. Но прежде всего автор должен сожалеть, что, несмотря на свои самые усердные исследования, ему еще не посчастливилось встретить работу знаменитого писателя, специально посвященную теме перевода, трактат М. Юэ, епископа Авраншского, «De optimo genere interpretandi»; о доктринах которого, однако, он имеет некоторое представление из довольно полного извлечения его работы в «Dictionnaire Encyclopédique de Grammaire et Litterature», статья «Traduction».

[4] Основываясь на этом принципе, который он отнюдь не доказал, что расположение греческого и латинского языков есть порядок природы и что современные языки никогда не должны отклоняться от этого порядка, кроме как ради смысла, ясности или гармонии; он переходит к изложению таких правил, как следующие: что периоды перевода должны соответствовать во всех своих частях периодам оригинала — что их порядок и даже их длина должны быть одинаковыми — что все союзы должны быть скрупулезно сохранены, как являющиеся суставами или сочленениями членов — что все наречия должны быть расположены рядом с глаголом и т. д. Можно с уверенностью утверждать, что переводчик, который попытается приспособиться к этим правилам, даже с дозволенной лицензией жертвования смыслом, ясностью и гармонией, создаст в целом весьма жалкое произведение, которое будет далеко от того, чтобы отражать верную картину своего оригинала.

[5]

Such is our pride, our folly, or our fate,

That few, but such as cannot write, translate.

Denham to Sir R. Fanshaw.

hands impure dispense

The sacred streams of ancient eloquence;

Pedants assume the task for scholars fit,

And blockheads rise interpreters of wit.

Translation by Francklin.

[6] Batteux de la Construction Oratoire, par. 2, ch. 4. Таково же, по-видимому, мнение М. Юэ: «Optimum ergo illum esse dico interpretandi modum, quum auctoris sententiæ primum, deinde ipsis etiam, si ita fert utriusque linguæ facultas, verbis arctissimè adhæret interpres, et nativum postremo auctoris characterem, quoad ejus fieri potest, adumbrat; idque unum studet, ut nulla cum detractione imminutum, nullo additamento auctum, sed integrum, suique omni ex parte simillimum, perquam fideliter exhibeat.—Universè ergo verbum, de verbo exprimendum, et vocum etiam collocationem retinendam esse pronuncio, id modo per linguæ qua utitur interpres facultatem liceat» (Huet de Interpretatione, lib. 1).

[7] Дом Венсан Тюилье.

[8] Mémoires militaires de M. Guischardt.

[9] Д-р Джордж Кэмпбелл, «Предварительные диссертации к новому переводу Евангелий».

[10] Cic. de Fin. l. 2.

[11] Cic. Tusc. Quæst. l. 4.

[12] Trans. of Royal Soc. of Edin. vol. 3.

[13] Превосходный перевод Тацита мистером Мерфи еще не появился, когда было опубликовано первое издание этого Эссе.

[14] Мистер Гордон перевел слова «ad tempus» как «в неотложных обстоятельствах», а мистер Мерфи — «только в внезапных обстоятельствах». Этот смысл, следовательно, вероятно, оправдан хорошими авторитетами. Но это, очевидно, не смысл автора в этом отрывке, как достаточно указывает контекст.

[15] Существует французский перевод этой баллады Ле Мьера, который, хотя и не во всех отношениях равен переводу Борна, все же обладает большой долей нежной простоты оригинала. См. несколько строф в Приложении, № I.

[16] Из современной аллюзии, «barrieres du Louvre», этот отрывок, строго говоря, подпадает под описание имитации, а не перевода. См. postea, ch. xi.

[17] В поэтических произведениях Мильтона мы находим много благородных имитаций отдельных отрывков древних классиков; но нет ничего, что можно было бы назвать переводом, кроме английской версии «Оды к Пирре» Горация; которую, вероятно, автор задумывал как причудливый эксперимент эффекта строгого соответствия в английском языке как выражению, так и размеру латинского. См. это своеобразное произведение в Приложении, № 2.

[18]

That servile path thou nobly dost decline,

Of tracing word by word, and line by line.

A new and nobler way thou dost pursue,

To make translations and translators too:

They but preserve the ashes, thou the flame;

True to his sense, but truer to his fame.

Denham to Sir R. Fanshaw.

[19] Одним из лучших отрывков перевода Фэншоу «Верного пастуха» является знаменитое обращение к весне —

Spring, the year’s youth, fair mother of new flowers,

New leaves, new loves, drawn by the winged hours,

Thou art return’d; but the felicity

Thou brought’st me last is not return’d with thee.

Thou art return’d; but nought returns with thee,

Save my lost joy’s regretful memory.

Thou art the self-same thing thou wert before,

As fair and jocund: but I am no more

The thing I was, so gracious in her sight,

Who is heaven’s masterpiece and earth’s delight.

O bitter sweets of love! far worse it is

To lose than never to have tasted bliss.

O Primavera gioventu del anno,

Bella madre di fiori,

D’herbe novelle, e di novelli amori:

Tu torni ben, ma teco,

Non tornano i sereni,

E fortunati dì de le mie gioie!

Tu torni ben, tu torni,

Ma teco altro non torna

Che del perduto mio caro tesoro

La rimembranza misera e dolente.

Tu quella se’ tu quella,

Ch’eri pur dianzi vezzosa e bella.

Ma non son io già quel ch’un tempo fui,

Sì caro a gli occhi altrui.

O dolcezze amarissime d’amore!

Quanto è più duro perdervi, che mai

Non v’haver ò provate, ò possedute!

Pastor Fido, act 3, sc. 1.

В тех частях английской версии, которые отмечены курсивом, есть некоторая попытка к свободе перевода; но это свобода, о которой Сэндис и Мэй задолго до этого дали много более удачных образцов.

[20] Я рад найти это мнение, за которое меня порицали некоторые критики, поддержанным таким уважаемым авторитетом, как М. Делиль; чей перевод «Георгик» Вергилия, хотя и заслуживающий порицания (как я замечу) в некоторых деталях, в целом является очень прекрасным исполнением: «Il faut etre quelquefois superieur à son original, précisément parce qu’on lui est très-inférieur». Delille Disc. Prelim. à la Trad. des Georgiques. Того же мнения придерживается элегантный автор поэмы о переводе.

Unless an author like a mistress warms,

How shall we hide his faults, or taste his charms?

How all his modest, latent beauties find;

How trace each lovelier feature of the mind;

Soften each blemish, and each grace improve,

And treat him with the dignity of love?

Francklin.

[21] Свидетельствует попытка переводчика недюжинных способностей.

Pulchra mari, crocea surgens in veste, per omnes

Fundebat sese terras Aurora: deorum

Summo concilium cœlo regnator habebat.

Cuncta silent: Solio ex alto sic Jupiter orsus.

Huc aures cuncti, mentesque advertite vestras,

Dîque Deæque, loquar dum quæ fert corde voluntas,

Dicta probate omnes; neve hinc præcidere quisquam

Speret posse aliquid, seu mas seu fœmina. Siquis

Auxilio veniens, dura inter prælia, Troas

Juverit, aut Danaos, fœde remeabit Olympum

Saucius: arreptumve obscura in Tartara longè

Demittam ipse manu jaciens; immane barathrum

Altè ubi sub terram vasto descendit hiatu,

Orcum infra, quantum jacet infra sidera tellus:

Ære solum, æterno ferri stant robore portæ.

Quam cunctis melior sim Dîs, tum denique discet.

Quin agite, atque meas jam nunc cognoscite vires,

Ingentem heic auro e solido religate catenam,

Deinde manus cuncti validas adhibete, trahentes

Ad terram: non ulla fuat vis tanta, laborque,

Cœlesti qui sede Jovem deducere possit.

Ast ego vos, terramque et magni cœrula ponti

Stagna traham, dextra attollens, et vertice Olympi

Suspendam: vacuo pendebunt aëre cuncta.

Tantum supra homines mea vis, et numina supra est.

Ilias Lat. vers. express. a Raym. Cunighio, Rom. 1776.

[22] См. перевод этого отрывка Гоббсом в истинном духе «Bathos». Приложение, № III.

[23] Подобный пример хорошего вкуса встречается в следующем переводе эпиграммы Марциала, где нескромность оригинала восхитительно исправлена, а смысл в то же время полностью сохранен:

Vis fieri liber? mentiris, Maxime, non vis:

Sed fieri si vis, hac ratione potes.

Liber eris, cœnare foris, si, Maxime, nolis:

Veientana tuam si domat uva sitim:

Si ridere potes miseri Chrysendeta Cinnæ:

Contentus nostrâ si potes esse togâ.

Si plebeia Venus gemino tibi vincitur asse:

Si tua non rectus tecta subire potes:

Hæc tibi si vis est, si mentis tanta potestas,

Liberior Partho vivere rege potes.

Mart. lib. 2, ep. 53.

Non, d’etre libre, cher Paulin,

Vous n’avez jamais eu l’envie;

Entre nous, votre train de vie

N’en est point du tout le chemin.

Il vous faut grand’chere, bon vin,

Grand jeu, nombreuse compagnie,

Maitresse fringante et jolie,

Et robe du drap le plus fin.

Il faudrait aimer, au contraire,

Vin commun, petit ordinaire,

Habit simple, un ou deux amis;

Jamais de jeu, point d’Amarante:

Voyez si le parti vous tente,

La liberté n’est qu’à ce prix.

[24] Fitzosborne’s Letters, l. 19.

[25] Таким образом, также переведено с большой красотой поэзии и достаточной верностью оригиналу:

Ut lunam circa fulgent cum lucida pulchro

Astra choro, nusquam cœlo dum nubila, nusquam

Aerios turbant ventorum flamina campos;

Apparent speculæ, nemoroso et vertice montes

Frondiferi et saltus; late se fulgidus æther

Pandit in immensum, penitusque abstrusa remoto

Signa polo produnt longe sese omnia; gaudet

Visa tuens, hæretque immoto lumine pastor.

Ilias Lat. vers. a Raym. Cunighio, Rom. 1776.

[26] Д-р Битти, «Диссертация о поэзии и музыке», стр. 357. 4to. ed.

[27] «Письма» Фитцосборна, 43.

[28] Забавно наблюдать самомнение этого автора и тот комплимент, который, как он воображает, он делает вкусу своего покровителя, восхваляя это жалкое сочинение: «Adeo tibi placuit, ut quædam etiam in melius mutasse tibi visus fuerim» («Оно настолько пришлось тебе по вкусу, что мне показалось, будто я даже кое-что улучшил»). С подобным высокомерием и нелепостью он приписывает Мильтону лишь материал поэмы, присваивая себе всю заслугу ее структуры: «Miltonus Paradisum Amissum invenerat; ergo Miltoni hìc lana est, at mea tela tamen» («Мильтон нашел „Потерянный рай“; следовательно, шерсть здесь Мильтонова, но ткань — моя»).

[29] Третья предварительная диссертация к новому переводу четырех Евангелий.

[30] «Его манерность, подражающая стилю некоторых поэтов и ораторов, преобразила авторов, которых он переводил, и лишила их почтенных признаков древности, которые столь удивительно им подходят и которые, служа внутренним свидетельством их подлинности, рекомендуют их сочинения серьезным и рассудительным читателям. Тогда как, будучи облаченными в этот новый наряд, никто не заподозрил бы в них евреев; и все же (как справедливо заметили некоторые критики), искусству Касталио не удалось придать им вид римлян». 10-я предварительная диссертация д-ра Кэмпбелла.

[31] Д-р Кэмпбелл, 10-я предв. дисс., часть 2.

[32] Язык этого нелепого произведения, «Письма темных людей» (Epistolæ obscurorum virorum), является подражанием, и отнюдь не преувеличенным, стилю перевода Священного Писания Ариаса Монтануса. «Vos bene audivistis qualiter Papa habuit unum magnum animal quod vocatum fuit Elephas; et habuit ipsum in magno honore, et valde amavit illud. Nunc igitur debetis scire, quod tale animal est mortuum. Et quando fuit infirmum, tunc Papa fuit in magna tristitia, et vocavit medicos plures, et dixit eis: Si est possibile, sanate mihi Elephas. Tunc fecerunt magnam diligentiam, et viderunt ei urinam, et dederunt ei unam purgationem quæ constat quinque centum aureos, sed tamen non potuerunt Elephas facere merdare, et sic est mortuum; et Papa dolet multum super Elephas; quia fuit mirabile animal, habens longum rostrum in magna quantitate.—Ast ego non curabo ista mundana negotia, quæ afferunt perditionem animæ. Valete» («Вы хорошо слышали, как у Папы было одно большое животное, которое называлось слоном; и он держал его в большом почете и очень любил его. Теперь же вы должны знать, что такое животное умерло. И когда оно заболело, Папа был в великой печали и позвал многих врачей и сказал им: если возможно, исцелите мне слона. Тогда они проявили большое усердие, осмотрели его мочу и дали ему слабительное, которое стоило пятьсот золотых, но все же не смогли заставить слона испражниться, и так он умер; и Папа очень скорбит о слоне, ибо это было удивительное животное, имевшее длинный хобот в большом количестве. — Но я не буду заботиться об этих мирских делах, которые приносят погибель душе. Прощайте»).

[33] Лондон, 1691.

[34]

Sectantem levia nervi

Deficiunt animique: professus grandia turget:

Serpit humi tutus nimium timidusque procellæ.

In vitium ducit culpæ fuga, si caret arte.

Hor. Ep. ad. Pis.

[35] «Орации М. Т. Цицерона», переведенные на английский язык, с историческими и критическими примечаниями. Дублин, 1766.

[36] Эчард здесь неверно понял смысл автора. Ему следовало сказать: «Клянусь совестью, эта ночь вдвое длиннее той».

[37]

Hor. Donec gratus eram tibi,

Nec quisquam potior brachia candidæ

Cervici juvenis dabat;

Persarum vigui rege beatior.

Lyd. Donec non aliam magis

Arsisti, neque erat Lydia post Chloen;

Multi Lydia nominis

Romanâ vigui clarior Iliâ.

Hor. Me nunc Thressa Chloe regit,

Dulceis docta modos, et citharæ sciens;

Pro qua non metuam mori,

Si parcent animæ fata superstiti.

Lyd. Me torret face mutuâ

Thurini Calaïs filius Ornithi;

Pro quo bis patiar mori,

Si parcent puero fata superstiti.

Hor. Quid, si prisca redit Venus,

Diductosque jugo cogit aheneo?

Si flava excutitur Chloe,

Rejectæque patet janua Lydiæ?

Lyd. Quamquam sidere pulchrior

Ille est, tu levior cortice, et improbo

Iracundior Hadriâ;

Tecum vivere amem, tecum obeam libens.

Hor. l. 3, Od. 9.

[38] Д-р Уортон.

[39] «Hujus (viz. Aristidis) pictura est, oppido capto, ad matris morientis e vulnere mammam adrepens infans; intelligiturque sentire mater et timere, ne emortuo lacte sanguinem infans lambat» («На картине этого [Аристида] изображен младенец, подползающий к груди умирающей от раны матери после взятия города; подразумевается, что мать чувствует это и боится, как бы младенец не начал сосать кровь вместо молока»). Плиний, «Естественная история», кн. 35, гл. 10. — Если эпиграмма была написана на сюжет этой картины, то представление Плиния о выразительности живописи несколько более утонченное, чем у эпиграмматиста, хотя, безусловно, не столь естественное. Поскольку сложное чувство никогда не может быть ясно выражено в живописи, вполне вероятно, что одна и та же картина могла навести разных наблюдателей на несколько разные мысли.

[40] Дж. Г. Битти, сын ученого и изобретательного д-ра Битти из Абердина, молодой человек, который не оправдал надежд, возлагавшихся на его великие таланты, из-за ранней смерти. В нем автор «Менестреля» увидел воплощение своего Эдвина.

[41] «Наблюдатель» (Observer), том 4, стр. 115, и том 5, стр. 145.

[42] Оригинал фрагмента Тимокла:

Ω ταν, ἂκουσον ην τι σοι μέλλω λέγειν.

Ανθρωπός ἐστι ζῶον ἐπίπονον φύσει,

Καὶ πολλὰ λυπῆρ’ ὁ βίος ἐν ἑαυτω φέρει.

Παραψυχὰς ουν φροντίδων ανευρατον

Ταυτας· ὁ γὰρ νοῦς των ἰδίων λήθην λαβὼν

Πρὸς ἀλλοτριῳ τε ψυχαγωγηθεὶς πάθει,

Μεθ’ ἡδονῆς ἀπῆλθε παιδευθεὶς ἃμα.

Τοὺς γὰρ τραγῳδοὺς πρῶτον εἰ βούλει σκόπει,

Ὡς ὠφελοῦσί παντας· ὁ μὲν γὰρ ὤν πένης

Πτωχότερον αὑτου καταμαθὼν τὸν Τήλεφον

Γενόμενον, ἤδη την πενίαν ῥᾶον φέρει.

Ο νοσῶν δὲ μανικῶς, Αλκμαίων’ εσκεψατο.

Οφθαλμιᾶ τις; εἰσὶ Φινεῖδαι τυφλοί.

Τέθνηκε τω παῖς; η Νιόβη κεκούφικε.

Χωλός τις ἐστι, τὸν Φιλοκτήτην ὁρᾷ.

Γέρων τὶς ἀτυχεῖ; κατέμαθε τὸν ΟΙνέα.

Απαντα γὰρ τὰ μείζον’ ἤ πέπονθέ τις

Ατυχήματ’ ἄλλοις γεγονότ’ ἐννοούμενος,

Τὰς αὐτὸς αὑτοῦ συμφορὰς ῥᾷον φέρει.

Таким образом, в буквальном переводе Далешампиуса:

Hem amice, nunc ausculta quod dicturus sum tibi.

Animal naturâ laboriosum homo est.

Tristia vita secum affert plurima:

Itaque curarum hæc adinvenit solatia:

Mentem enim suorum malorum oblitam,

Alienorum casuum reputatio consolatur,

Indéque fit ea læta, et erudita ad sapientiam.

Tragicos enim primùm, si libet, considera,

Quàm prosint omnibus. Qui eget,

Pauperiorem se fuisse Telephum

Cùm intelligit, leniùs fert inopiam.

Insaniâ qui ægrotat, de Alcmeone is cogitet.

Lippus est aliquis, Phinea cœcum is contempletur.

Obiit tibi filius, dolorem levabit exemplum Niobes.

Claudicat quispiam, Philocteten is respicito.

Miser est senex aliquis, in Oeneum is intuetor.

Omnia namque graviora quàm patiatur

Infortunia quivis animadvertens in aliis cùm deprehenderit,

Suas calamitates luget minùs.

[43] Оригинал фрагмента Дифила:

Τοιοῦτο νόμιμόν ἐστὶ βέλτιστ’ ενθαδε

Κορίνθίοις, ἵν’ ἐαν τιν’ ὀψωνοῦντ’ ἀεὶ

Λαμπρῶς ὁρωμεν, τοῦτον ἀνακρινείν πόθεν

Ζῇ, καὶ τί ποιῶν. κᾂν μεν οὐσίαν εχῃ

Ης αἱ προσοδοι λυουσι τ’ ἀναλώματὰ,

Εᾶν ἀπολαύειν. ἤδε τοῦτον τὸν βίον.

Εαν δ’ ὑπέρ την οὐσίαν δαπανῶν τύχῃ,

Απεῖπον αὐτῶ τοῦτο μὴ ποιεῖν ἔτι.

Ος ἂν δὲ μή πείθητ’, ἐπέβαλον ζημίαν.

Εάν δὲ μηδε ὁτιοῦν ἔχων ζῇ πολυτελῶς,

Τῷ δημιῳ παρέδωκαν αὐτον. Ηράκλεις.

ΟΥκ ἐνδέχεται γὰρ ζῇν ἂνευ κακοῦ τινὸς

Τοῦτον. συνίης; ἀλλ’ ἀναγκαίως ἔχει

Ηλοποδυτεῖν τὰς νύκτας, ἢ τοιχωρυχεῖν,

Η τῶν ποιουντων ταῦτα κοινωνεῖν τισιν.

Η συκοφαντεῖν κατ’ ἀγορὰν, ἢ μαρτυρεῖν

Ψευδῆ, τοιοῦτων ἐκκαθαίρομεν γενος.

Ορθῶς γε νὴ Δί’, ἀλλὰ δὴ τί τοῦτ’ ἐμοί;

Ορῶμεν ὀψωνοῦνθ’ ἑκάστης ἡμέρας,

ΟΥχι μετριως βέλτιστέ σ’, ἀλλ’ ὑπερηφάνως.

ΟΥκ ἔστιν ἰχθυηρὸν ὑπὸ σοῦ μεταλαβεῖν.

Συνηκας ἡμῶν εἰς τὰ λάχανα την πόλιν,

Περὶ τῶν σελινων μαχόμεθ’ ὥσπερ Ισθμίοις.

Λαγώς τις εἰσελήλυθ’. ευθὺς ἥρπακας.

Πέρδικα δ’ ἢ κιχλην; καὶ νὴ Δί’ οὐκ ἔτι

Εστιν δἰ ὑμᾶς οὐδὲ πετομενην ἰδεῖν,

Τὸν ξενικὸν οἶνον ἐπιτετίμηκας πολύ.

Таким образом, в переводе Далешампиуса:

A. Talis istic lex est, ô vir optime,

Corinthiis: si quem obsonantem semper

Splendidiùs aspexerint, illum ut interrogent

Unde vivat, quidnam agat: quòd si facultates illi sunt

Quarum ad eum sumptum reditus sufficiat,

Eo vitæ luxu permittunt frui:

Sin amplius impendat quàm pro re sua,

Ne id porrò faciat interdicitur.

Si non pareat, mulctâ quidem plectitur.

Si sumptuosè vivit qui nihil prorsus habet,

Traditur puniendus carnifici.

B. Proh Hercules.

A. Quod enim scias, fieri minimè potest

Ut qui eo est ingenio, non vivat improbè: itaque necessum

Vel noctu grassantem obvios spoliare, vel effractarium, parietem suffodere,

Vel his se furibus adjungere socium,

Aut delatorem et quadruplatorem esse in foro: aut falsum

Testari: à talium hominum genere purgatur civitas.

B. Rectè, per Jovem: sed ad me quid hoc attinet?

A. Nos te videmus obsonantem quotidie

Haud mediocriter, vir optime, sed fastuosè, et magnificè,

Ne pisciculum quidem habere licet caussâ tuâ:

Cives nostros commisisti, pugnaturos de oleribus:

De apio dimicamus tanquam in Isthmiis.

Si lepus accessit, eum extemplo rapis.

Perdicem, ac turdum ne volantem quidem

Propter vos, ita me Juppiter amet, nobis jam videre licet,

Peregrini multùm auxistis vini pretium.

[44] Следует пожалеть, что г-н Камберленд не опубликовал оригинальные фрагменты вместе со своими переводами или не дал специальных ссылок на авторов, у которых он их взял, и на ту часть их работ, где они находятся. Читателю, желающему сравнить переводы с оригиналами, придется потратить немало труда, разыскивая их наугад в трудах Афинея, Климента Александрийского, Стобея и других.

[45] «C’est en quoi consiste le grand art de la Poësie, de dire figurément presque tout ce qu’elle dit» («В этом и состоит великое искусство поэзии: говорить фигурально почти обо всем, что она говорит»). Рапен, «Размышления о поэтике в целом», § 29.

[46] «Когда речь идет о том, чтобы передать на другом языке вещи, мысли, выражения, обороты, тона произведения; вещи такими, как они есть, ничего не добавляя, не убавляя и не перемещая; мысли в их красках, степенях, нюансах; обороты, которые придают речи огонь, дух и жизнь; выражения естественные, фигуральные, сильные, богатые, изящные, деликатные и т. д. — и все это по модели, которая властно повелевает и требует, чтобы ей повиновались с непринужденным видом, — для хорошего перевода требуется, если не столько же гения, то по крайней мере столько же вкуса, сколько и для сочинительства. Возможно, даже больше. Автор, который сочиняет, ведомый лишь своего рода инстинктом, всегда свободным, и своим материалом, который предлагает ему идеи, которые он может принять или отвергнуть по своему усмотрению, является абсолютным хозяином своих мыслей и выражений: если мысль ему не подходит или если выражение не подходит к мысли, он может отбросить и то, и другое; „quæ desperat tractata nitescere posse, relinquit“ (оставляет то, что, как он отчаивается, может засиять при обработке). Переводчик не является хозяином ничего; он обязан повсюду следовать за своим автором и приспосабливаться ко всем его вариациям с бесконечной гибкостью. Судите сами по разнообразию тонов, которые неизбежно встречаются в одной и той же теме, и тем более в одном и том же жанре. — Какое же представление следует иметь о переводе, выполненном успешно?» — Батте, «Ораторское построение», пар. 2.

[47] «ГН. Что это? Ты бьешь меня, Тимон? Я свидетельствую! О Геракл! Увы, увы. Я вызываю тебя в Ареопаг по обвинению в нанесении ран. ТИМ. И если ты хоть немного промедлишь, то вскоре вызовешь меня по обвинению в убийстве». Лукиан, «Тимон».

[48] «И в целом, вещь премудрая, во всех отношениях точная и многообразно совершенная; посему, будучи добродетельным, он вскоре будет оплакивать это». Лукиан, «Тимон».

[49] «Вместо прежнего Пиррия, или Дромона, или Тибия, переименованный в Мегакла, Мегабиза или Протарха, оставив тех, кто тщетно разинув рот смотрел друг на друга, и т. д.». Лукиан, «Тимон».

[50] Однако следующее оправдание д’Абланкура своего собственного перевода Тацита содержит много справедливых наблюдений, из которых, при должном смягчении той крайней свободы, за которую он ратует, любой переводчик может извлечь большую пользу.

О Таците он замечает следующее: «Поскольку он часто рассматривает вещи под каким-то чуждым углом, он иногда оставляет свои повествования незавершенными, что порождает неясность в его трудах, помимо множества ошибок, которые там встречаются, и малого света, который остался у нас относительно большинства вещей, там изложенных. Поэтому не стоит удивляться, если его так трудно переводить, поскольку его трудно даже понять. Кроме того, он привык смешивать в одном периоде, а иногда и в одном выражении различные мысли, которые никак не связаны друг с другом и часть которых приходится терять, как в произведениях, которые мы полируем, чтобы иметь возможность выразить остальное, не оскорбляя деликатности нашего языка и точности рассуждения. Ибо к моему французскому языку нет такого же уважения, как к его латыни; и мне не простили бы вещей, которыми часто восхищаются у него и, если можно так выразиться, которые почитают. Во всем остальном я следовал за ним шаг за шагом, скорее как раб, чем как спутник; хотя, возможно, я мог бы позволить себе больше свободы, поскольку перевожу не отрывок, а книгу, все части которой должны быть объединены вместе и как бы слиты в одно тело. Кроме того, разнообразие, которое существует в языках, столь велико, как в построении и форме периодов, так и в фигурах и других украшениях, что приходится постоянно менять тон и облик, если не хочешь создать чудовищное тело, подобное телу обычных переводов, которые либо мертвы и вялы, либо смутны и запутаны, без всякого порядка и изящества. Поэтому нужно остерегаться, чтобы не заставить автора потерять грацию из-за чрезмерной щепетильности и чтобы, боясь не сохранить ему верность в чем-то одном, не стать неверным ему во всем: главным образом, когда создаешь произведение, которое должно заменить оригинал, а не работаешь для того, чтобы помочь молодым людям понять греческий или латинский языки. Ибо известно, что смелые выражения не являются точными, потому что точность — враг величия, как это видно в живописи и письме; но смелость штриха восполняет этот недостаток, и они кажутся более прекрасными в таком виде, чем если бы они были более правильными. Кроме того, трудно быть очень точным в переводе автора, который сам таковым не является. Часто приходится добавлять что-то к его мысли, чтобы прояснить ее; иногда нужно отсечь часть, чтобы дать свет всему остальному. Однако это приводит к тому, что лучшие переводы кажутся наименее верными; и один критик нашего времени заметил две тысячи ошибок в „Плутархе“ Амио, а другой почти столько же в переводах Эразма; возможно, потому, что не знают, что разнообразие языков и стилей вынуждает прибегать к совершенно иным приемам, ибо красноречие — вещь столь тонкая, что иногда достаточно одного слога, чтобы его испортить. Ибо в остальном нет никакой вероятности, что два столь великих человека ошиблись в столь многих местах, хотя и не удивительно, что можно ошибиться в каком-то одном. Но не каждый способен судить о переводе, хотя каждый приписывает себе это знание; и здесь, как и везде, максимой Аристотеля должна служить правилом: каждому следует верить в его искусстве».

[51] Поразительное сходство с этим прекрасным восклицанием «Ahi padri irragionevoli» («О, неразумные отцы») обнаруживается в начале «Романа об Алексисе и Алис» Монкрифа, баллады, которую французы справедливо считают образцом нежности и элегантной простоты.

Pourquoi rompre leur mariage,

Mechans parens?

Ils auroient fait si bon menage

A tous momens!

Que sert d’avoir bagues et dentelle

Pour se parer?

Ah! la richesse la plus belle

Est de s’aimer.

Quand on a commencé la vie

Disant ainsi:

Oui, vous serez toujours ma mie,

Vous mon ami:

Quand l’age augmente encor l’envie

De s’entreunir,

Qu’avec un autre on nous marie

Vaut mieux mourir.

[52]

Otium divos rogat in patenti

Prensus Ægeo, simul atra nubes

Condidit Lunam, neque certa fulgent

Sidera nautis.

Otium bello furiosa Thrace,

Otium Medi pharetrâ decori,

Grosphe, non gemmis, neque purpurâ ve-

nale, nec auro.

Non enim gazæ, neque Consularis

Summovet lictor miseros tumultus

Mentis, et curas laqueata circum

Tecta volantes.

Vivitur parvo bene, cui paternum

Splendet in mensâ tenui salinum:

Nec leves somnos Timor aut Cupido

Sordidus aufert.

Quid brevi fortes jaculamur ævo

Multa? quid terras alio calentes

Sole mutamus? Patriæ quis exul,

Se quoque fugit?

Scandit æratas vitiosa naves

Cura, nec turmas equitum relinquit,

Ocyor cervis, et agente nimbos

Ocyor Euro.

Lætus in præsens animus, quod ultra est

Oderit curare; et amara lento

Temperat risu. Nihil est ab omni

Parte beatum.

Abstulit clarum cita mors Achillem:

Longa Tithonum minuit senectus:

Et mihi forsan, tibi quod negârit,

Porriget hora.

Te greges centum, Siculæque circum

Mugiunt vaccæ: tibi tollit hinnitum

Apta quadrigis equa: te bis Afro

Murice tinctæ.

Vestiunt lanæ: mihi parva rura, et

Spiritum Graiæ tenuem Camœnæ

Parca non mendax dedit, et malignum

Spernere vulgus.

Hor. Od. 2, 16.

[53] Существует, однако, очень распространенная ошибка переводчиков с французского на английский, проистекающая либо из невежества, либо из невнимательности к общему строю двух языков. В повествовании или описании прошлых действий французы часто используют настоящее время вместо прошедшего: «Deux jeunes nobles Mexicains jettent leurs armes, et viennent à lui comme déserteurs. Ils mettent un genouil à terre dans la posture des supplians; ils le saisissent, et s’élancent de la platforme.—Cortez s’en débarasse, et se retient à la balustrade. Les deux jeunes nobles périssent sans avoir exécuté leur généreuse entreprise» («Два молодых знатных мексиканца бросают оружие и подходят к нему как дезертиры. Они опускаются на колено в позе просителей; они хватают его и бросаются с платформы. — Кортес освобождается от них и удерживается за балюстраду. Оба молодых дворянина погибают, не осуществив своего благородного замысла»). Давайте понаблюдаем за неловким эффектом подобного использования настоящего времени в английском языке: «Two young Mexicans of noble birth throw away their arms and come to him as deserters. They kneel in the posture of suppliants; they seise him, and throw themselves from the platform.—Cortez disengages himself from their grasp, and keeps hold of the ballustrade. The noble Mexicans perish without accomplishing their generous design» («Два молодых мексиканца благородного происхождения бросают свое оружие и подходят к нему как дезертиры. Они встают на колени в позе просителей; они хватают его и бросаются с платформы. — Кортес высвобождается из их хватки и удерживается за балюстраду. Благородные мексиканцы погибают, не осуществив своего великодушного замысла»). Точно так же использование настоящего времени вместо прошедшего очень распространено в греческом языке, и мы часто отмечаем ту же неуместность в английских переводах с этого языка. «After the death of Darius, and the accession of Artaxerxes, Tissaphernes accuses Cyrus to his brother of treason: Artaxerxes gives credit to the accusation, and orders Cyrus to be apprehended, with a design to put him to death; but his mother having saved him by her intercession, sends him back to his government» («После смерти Дария и воцарения Артаксеркса Тиссаферн обвиняет Кира перед его братом в измене: Артаксеркс верит обвинению и приказывает схватить Кира с намерением предать его смерти; но его мать, спасшая его своим заступничеством, отправляет его обратно в его наместничество»). Спелман, «Ксенофонт». В оригинале эти глаголы стоят в настоящем времени: διαβαλλει, πειθεται, συλλαμβανει, αποπεμπει. Но такое использование настоящего времени в повествовании противоречит духу английского языка. Поэты усвоили его; и у них оно допустимо, потому что их цель — изобразить сцены как присутствующие перед глазами; ut pictura poesis (поэзия как живопись); но все, на что может претендовать прозаическое повествование, — это оживленное описание вещей прошлых: если оно заходит дальше, оно вторгается в область поэзии. В одном случае, однако, такое использование настоящего времени встречается у лучших английских историков, а именно в кратких заголовках или содержании глав. «Lambert Simnel invades England.—Perkin Warbeck is avowed by the Duchess of Burgundy—he returns to Scotland—he is taken prisoner—and executed» («Ламберт Симнел вторгается в Англию. — Перкин Уорбек признан герцогиней Бургундской — он возвращается в Шотландию — он взят в плен — и казнен»). Юм. Но это происходит благодаря эллипсису, что настоящее время начинает так использоваться. Полное предложение выглядело бы так: «Эта глава повествует о том, как Ламберт Симнел вторгается в Англию, как Перкин Уорбек признан герцогиней Бургундской» и т. д.

[54] Удивительно, что эта ошибка встречает одобрение даже у такого рассудительного критика, как Денем. В предисловии к своему переводу второй книги «Энеиды» он говорит: «Поскольку речь — это одежда наших мыслей, существуют определенные наряды и способы выражения, которые меняются со временем; мода на нашу одежду не более подвержена изменениям, чем мода на нашу речь: и я думаю, что Тацит имеет в виду именно это, когда говорит „Sermonem temporis istius auribus accommodatum“ (речь, приспособленную к слуху того времени), ибо удовольствие от перемены столь же необходимо любопытству уха, как и глаза: и поэтому, если Вергилий должен непременно говорить по-английски, было бы уместно, чтобы он говорил не только как человек этой нации, но и как человек этой эпохи». Мнение переводчика подтверждается его практикой.

Infandum, Regina, jubes renovare dolorem.

“Madam, when you command us to review

Our fate, you make our old wounds bleed anew.”

О таком переводе можно с полным правом сказать словами Франклина:

Thus Greece and Rome, in modern dress array’d,

Is but antiquity in masquerade.

[55] Современный оттенок следующего предложения, однако, не неприятен: Антифон спрашивает Херею, где он заказал ужин; тот отвечает: «Apud libertum Discum» («У вольноотпущенника Диска»). Эчард с удачной фамильярностью говорит: «У старого Гарри Платтера». Теренций, «Евнух», акт 3, сц. 5.

[56] Намек на корабль французского адмирала «Le Soleil Royal» («Королевское солнце»), разбитый и выведенный из строя Расселом.

[57] В переводе, опубликованном Моттё, на титульном листе заявлено, что это работа нескольких рук; но поскольку из них г-н Моттё был главным, а также пересматривал и исправлял части, переведенные другими, которые, впрочем, у нас нет возможности отличить от его собственных, я буду в следующем сравнении говорить о нем как об авторе всей работы.

[58] Единственный французский перевод «Дон Кихота», который я когда-либо видел, — это тот, к которому Лесажем добавлено продолжение приключений Рыцаря в двух дополнительных томах. Этот перевод выдержал бесчисленное количество изданий и поэтому, полагаю, является лучшим; возможно, даже единственным, за исключением очень старой версии, которая упоминается в предисловии как совершенно буквальная и очень архаичная по стилю. Поэтому следует предположить, что, когда Джарвис обвиняет Моттё в том, что тот взял свою версию целиком из французского, он имеет в виду упомянутый выше перевод, к которому Лесаж дал дополнение. Если это так, мы можем с уверенностью утверждать, что Джарвис нанес Моттё величайшую несправедливость. При сравнении его перевода с французским обнаруживается столь абсолютное и полное расхождение, что не возникает ни малейшего подозрения, что он когда-либо видел ту версию. Пусть любой отрывок будет сравнен ad aperturam libri (при открытии книги); как, например, следующий:

«De simples huttes tenoient lieu de maisons, et de palais aux habitants de la terre; les arbes se defaisant d’eux-memes de leurs écorces, leur fournissoient de quoi couvrir leurs cabanes, et se garantir de l’intempérie des saisons» («Простые хижины заменяли дома и дворцы жителям земли; деревья, сами сбрасывая свою кору, предоставляли им средства покрыть свои лачуги и защититься от непогоды времен года»).

«The tough and strenuous cork-trees did of themselves, and without other art than their native liberality, dismiss and impart their broad, light bark, which served to cover those lowly huts, propped up with rough-hewn stakes, that were first built as a shelter against the inclemencies of the air» («Крепкие и сильные пробковые деревья сами по себе, без иного искусства, кроме своей природной щедрости, сбрасывали и дарили свою широкую, легкую кору, которая служила для покрытия тех низких хижин, подпертых грубо обтесанными кольями, что были построены прежде всего как убежище от суровости воздуха»). — Моттё.

«La beaute n’étoit point un avantage dangereux aux jeunes filles; elles alloient librement partout, etalant sans artifice et sans dessein tous les présents que leur avoit fait la Nature, sans se cacher davantage, qu’autant que l’honnêteté commune à tous les siecles l’a toujours demandé» («Красота вовсе не была опасным преимуществом для молодых девушек; они свободно ходили повсюду, выставляя без умысла и без цели все дары, которые сделала им Природа, не скрываясь более, чем того всегда требовала честность, общая для всех веков»).

«Then was the time, when innocent beautiful young shepherdesses went tripping over the hills and vales, their lovely hair sometimes plaited, sometimes loose and flowing, clad in no other vestment but what was necessary to cover decently what modesty would always have concealed» («То было время, когда невинные прекрасные юные пастушки бегали по холмам и долинам, их прелестные волосы были то заплетены, то распущены и струились, одетые не в иное одеяние, кроме того, что было необходимо, чтобы пристойно прикрыть то, что скромность всегда предпочла бы скрыть»). — Моттё.

Не думаю, что кто-то станет утверждать, что эта версия Моттё несет хоть какие-то следы копирования с французского, который является весьма вольным и парафрастическим. Но когда мы добавим оригинал, мы увидим, что он дал очень точный и легкий перевод с испанского.

Los valientes alcornoques despedian de sí sin otro artificio que el de su cortesia, sus anchas y livianas cortezas, sin que se commençaron á cubrir las casas, sobre rusticas, estacas sustentadas, no mas que para defensa de las inclemencias del cielo.

Entonces sí, que andaban las simples y hermosas zagalejas de valle en valle, y de otero en otero, en trenza y en cabello, sin mas vestidos de aquellos que eran menester para cubrir honestamente lo que la honestidad quiere.

[59] Возможно, здесь задумывалась пародия на знаменитую эпитафию Симонида храбрым спартанцам, павшим при Фермопилах:

Ω ξειν, αγγειλον Λακεδαιμονιοις, οτι τηδε

Κειμεθα, τοις κεινων ρημασι πειθομενοι.

«О путник, передай весть в Лакедемон, что мы пали здесь, доказывая свою покорность ее законам». Это, как можно заметить, может быть переведено или, по крайней мере, близко имитировано самыми словами Сервантеса: «diras—que su caballero murio por acometer cosas, que le hiciesen digno de poder llamarse suyo» («скажешь... что его рыцарь погиб, совершая дела, которые сделали его достойным называться его рыцарем»).

[60] Одно выражение опущено, так как оно немного слишком грубое.

[61] Так оно стоит во всех изданиях Королевской академии Мадрида; хотя в издании лорда Картерета последняя часть пословицы приведена так, по-видимому, с большей уместностью: «del mal que le viene no se enoje» («пусть не сердится на зло, которое его постигает»).

[62] «Mas ligera que un alcotan» («Легче сокола») переведено Смоллетом более буквально, чем Моттё; но если Смоллет кичился верностью, почему было опущено «Cordobes o Mexicano» («Кордовец или мексиканец»)?

[63] Смоллет здесь неверно понял смысл оригинала: «como si ellos tuvieran la culpa del maleficio» («как будто они были виноваты в колдовстве»): она не винила волосы в том, что они виновны в проступке или оскорблении, но в том, что они были причиной проступка мавра, или, как правильно перевел Моттё, «этого оскорбления». В другой части той же главы Смоллет также неверно понял смысл оригинала. Когда мальчик замечает, что мавры не соблюдают много формальностей или церемоний в своих судебных процессах, Дон Кихот противоречит ему и говорит, что всегда должен быть регулярный процесс и допрос свидетелей для доказательства фактов: «para sacar una verdad en limpio menester son muchas pruebas y repruebas» («чтобы докопаться до истины, нужны многие доказательства и опровержения»). Смоллет применяет это замечание Рыцаря к длинной истории мальчика и переводит отрывок так: «Не требуется столько доказательств и опровержений, чтобы вывести истину на свет». В обоих этих отрывках Смоллет отошел от своего прототипа, Джарвиса.

[64] Я добавляю это уточнение не без причины, так как намерен впоследствии привести пример вида цветистого письма, который трудно перевести, потому что его смысл невозможно уловить с точностью.

[65] Следующий перевод этих стихов Парнеллом является одновременно доказательством того, что этот превосходный поэт чувствовал характерное достоинство оригинала и что он был не в состоянии полностью его достичь.

My change arrives; the change I meet

Before I thought it nigh;

My spring, my years of pleasure fleet,

And all their beauties die.

In age I search, and only find

A poor unfruitful gain,

Grave wisdom stalking slow behind,

Oppress’d with loads of pain.

My ignorance could once beguile,

And fancied joys inspire;

My errors cherish’d hope to smile

On newly born desire.

But now experience shews the bliss

For which I fondly sought,

Not worth the long impatient wish

And ardour of the thought.

My youth met fortune fair array’d,

In all her pomp she shone,

And might perhaps have well essay’d

To make her gifts my own.

But when I saw the blessings show’r

On some unworthy mind,

I left the chace, and own’d the power

Was justly painted blind.

I pass’d the glories which adorn

The splendid courts of kings,

And while the persons mov’d my scorn,

I rose to scorn the things.

В этом переводе, который имеет достоинство верной передачи смысла оригинала с большой долей его простоты выражения, следующая двустишие является весьма ошибочным отклонением от этого характера стиля.

My errors cherish’d hope to smile

On newly born desire.

[66] Попытка, однако, была сделана. В небольшом томе под названием «Poeticæ Prolusiones», преподобного Т. Бэнкрофта, напечатанном в Честере в 1788 году, есть версия «Fidicinis et Philomelæ certamen» («Состязание лютниста и соловья»), которая понравится каждому читателю со вкусом, если он воздержится от сравнения ее с оригиналом; а в стихах Паттисона, изобретательного автора «Послания Абеляра к Элоизе», есть басня под названием «Соловей и пастух», имитированная со Страды. Но оба эти произведения служат лишь для того, чтобы убедить нас, что точный перевод этого сочинения — вещь почти невозможная.

[67] Случайные изъяны хорошего писателя, однако, являются справедливым предметом для критики; и травести или бурлескная пародия на них понравится благодаря справедливости сатиры: как следующая нелепая версия отрывка из 5-й «Энеиды», которая является одним из немногих примеров дурного вкуса у самого целомудренного из латинских поэтов:

——Oculos telumque tetendit.

——He cock’d his eye and gun.

[68]

To be, or not to be, that is the question:—

Whether ’tis better in the mind to suffer

The slings and arrows of outrageous fortune;

Or to take arms against a sea of troubles,

And by opposing end them? To die;—to sleep;

No more?—And by a sleep, to say we end

The heart-ache, and the thousand natural shocks

That flesh is heir to;—’tis a consummation

Devoutly to be wish’d. To die;—to sleep;—

To sleep! perchance to dream;—ay, there’s the rub;

For in that sleep of death what dreams may come,

When we have shuffled off this mortal coil,

Must give us pause: There’s the respect,

That makes calamity of so long life:

For who would bear the whips and scorns of time,

The oppressor’s wrong, the proud man’s contumely,

The pangs of despised love, the law’s delay,

The insolence of office, and the spurns

That patient merit of the unworthy takes,

When he himself might his quietus make

With a bare bodkin? who would fardels bear,

To groan and sweat under a weary life;

But that the dread of something after death—

That undiscover’d country, from whose bourne

No traveller returns—puzzles the will;

And makes us rather bear those ills we have,

Than fly to others that we know not of?

Thus conscience does make cowards of us all, &c.

Hamlet, act 3, sc. 1.

[69] Другие идеи, добавленные переводчиком, таковы:

Que suis-je——Qui m’arrête?——

On nous menace, on dit que cette courte vie, &c.

——Affreuse éternité!

Tout cœur à ton seul nom se glace épouvanté——

A des amis ingrats qui detournent la vue——

В «Эссе о сочинениях и гении Шекспира», которое является одним из лучших критических произведений на английском языке, читатель найдет много примеров подобного искажения и преднамеренного принижения нашего великого драматического поэта в претенциозных переводах Вольтера.

[70] «Pour faire connoitre l’esprit de ce poëme, unique en son genre, il faut retrancher les trois quarts de tout passage qu’on veut traduire; car ce Butler ne finit jamais. J’ai donc réduit à environ quatre-vingt vers les quatre cent premiers vers d’Hudibras, pour éviter la prolixité» («Чтобы дать представление о духе этой поэмы, уникальной в своем роде, нужно вычеркнуть три четверти любого отрывка, который хочешь перевести; ибо этот Батлер никогда не заканчивает. Поэтому я сократил до восьмидесяти стихов первые четыреста стихов „Гудибраса“, чтобы избежать многословия»). Вольтер, «Философские мелочи», соч., том 15. Женевское изд., 4-й формат.

[71] Я недавно узнал, что автором этого перевода был полковник Таунли, английский джентльмен, который получил образование во Франции и долгое время находился на французской службе, и который таким образом приобрел самое глубокое знание обоих языков.

[72] Джеймс Эдгар, эсквайр, комиссар таможни, Эдинбург.

УКАЗАТЕЛЬ

A

Ablancourt, his translations excellent, 120

——, his just observations on translation, 120

Adrian, his Address to his Soul, 126

Alembert, D’, quoted, 13

——, his translations from Tacitus, 15 et seq. 34

Alis et Alexis, romance, 129

Aldrich, Dr., his translation of a humorous song, 202

Ambiguous expressions, how to be translated, 17

Ancient translation, few specimens of, existing at present, 4

Anguillara, beautiful passage from his translation of Ovid’s Metamorphoses, 128

Anthologia, translation of an epigram from, by Webb, 88

Aratus, Phenomena of, translated by Cicero, 2

Arias Montanus, his version of the Scriptures, 67

Atterbury, his translation of Horace’s dialogue with Lydia, 85

B

Barnaby, Ebrii Barnabæ Itinerarium, 202

Batteux, Abbé, remarks on the art of translation, 3, 4, 112

Beattie, Dr., his remark on a passage of Dryden, 58;

his remark on Castalio, 66

Beattie, J. H., his translation of Pope’s Messiah quoted, 90

Bible, translations of, 64 et seq. See Castalio, Arias Montanus

Bourne, Vincent, his translation of Colin and Lucy, 23;

of William and Margaret, 80;

of Chloe hunting, 82

Brown, Thomas, his translations from Lucian, 118

Buchanan, his version of the Psalms, 145

Burlesque translation, 197 et seq.

Батлер. См. «Гудибрас»

C

Campbell, Dr., preliminary dissertation to a new translation of the Gospels, 3, cited 64 et seq.

Casaubon, his translation of Adrian’s Address to his Soul, 126

Castalio, his version of the Scriptures, 65

Сервантес. См. «Дон Кихот»

Chaulieu, his beautiful Ode on Fontenai quoted, 181

Chevy-chace, whimsical translation of, 203

Cicero had cultivated the art of translation, 1;

translated Plato’s Timæus, Xenophon’s Œconomics, and the Phenomena of Aratus, 2

——, epistles of, translated by Melmoth, 17, 28, 32

Claudian, translation from, by Hughes, 89

Colin and Lucy, translated by Bourne, 23;

Ле Мьера, см. Приложение, № 1

Colloquial phrases, 135 et seq.

Congreve, translation from Horace cited, 57

Cotton, his translation of Montaigne cited, 138;

his Virgil travesty, 201

Cowley, translation from Horace cited, 56

Cumberland, Mr., his excellent translations of fragments of the ancient Greek dramatists, 90 et seq.

Cunighius, his translation of the Iliad cited, 49, 55

D

Definition or description of a good translation, 8

Delille, or De Lille, his opinion as to the liberty allowed in poetical translation, 46;

his translation of the Georgics cited, 61, 73

Denham, his opinion of the liberty allowed in translating poetry, 35;

his compliment to Fanshaw, 43

Descriptions, containing a series of minute distinctions, extremely difficult to be translated, 188

Diphilus, fragment of, translated by Mr. Cumberland, 91

Don Quixote, difficulty of translating that romance, 150;

comparison of the translations of, by Motteux and Smollet, 151 et seq.

Dryden improved poetical translation, 44;

his translation of Lucian’s dialogues, 29, 118;

his translation of Virgil cited, 30, 57, 58, 72;

his translation of Du Fresnoy on painting, 59, 110;

his translations from Horace, 59, 125;

his translation of Tacitus, 70;

translation from Ovid’s Metamorphoses, 76

Duclos, a just observation of, 14

Du Fresnoy’s Art of Painting admirably translated by Mr. Mason, 27;

translation of, by Dryden, 59, 110

E

Echard, his translation of Plautus cited, 77, 143 et seq.

——, his translation of Terence cited, 138, 140, 143 et seq.

Ellipsis more freely admitted in Latin than in English, 105

Epigrams sometimes incapable of translation, 147

Epigram from Martial well translated, 53

Epistolæ obscurorum virorum, 68

Epithets used by Homer, sometimes mere expletives, 31

F

Fanshaw praised as a translator by Denham, 43;

his translation of Pastor Fido cited, 44

Fenelon’s Telemachus, 108

Festus de verborum significatione, 13

Florid writing, 179, 192

Folard, his commentary on Polybius erroneous from his ignorance of the Greek language, 11

Fontaine, La, his character as a fabulist drawn by Marmontel, 185

——, his fables cited, 184, 188

Fontaines, Abbé des, his translation of Virgil, 69

Fontenelle, his translation of Adrian’s Address to his Soul, 127

Френуа. См. Дю Френуа.

G

Girard, Synonymes François, 14

Gordon’s Tacitus cited, 19, 104;

his injudicious imitation of the Latin construction, 19, 104

Greek language admits of inversions which are inconsistent with the genius of the English, 104

Guischardt has demonstrated the errors in Folard’s commentary on Polybius, 11

H

Hobbes, his translation of Homer cited, 50, 71, 146

Hogæus, Paradisus Amissus Miltoni cited, 61

Holland’s translation of Pliny cited, 191

Homer, his epithets frequently mere expletives, 32

Homer, characteristics of his style, 69

——, Pope’s translation of the Iliad cited, 25, 31, 46 et seq., 60, 71, 73 (see Cunighius, Hobbes);

Mr. Pope departs sometimes from the character of Homer’s style, 69;

translation of the Odyssey cited, 146;

Macpherson’s Homer cited, 105, 108

Гораций, цитируемые переводы. См. Джонсон, Роскоммон, Драйден, Конгрив, Ниверне, Хьюз

Hudibras, remarkable combination of wit and humour in that poem, 213;

Voltaire has attempted to translate some passages of that poem, 214 et seq.;

excellent French translation of that poem cited, 215

Hughes’s translation from Claudian cited, 89;

ditto from Horace, 130

I

Ideas superadded to the original by the translator—examples of, from Bourne, 23;

from Pope’s Homer, 25;

from his imitations of Horace, 27;

from Johnston’s version of the Psalms, 25;

from Mason’s Du Fresnoy on Painting, 27;

from Malherbe, 28;

from Melmoth’s Cicero’s Epistles, 27;

from Dryden’s Lucian, 29

Ideas retrenched from the original by the translator—examples of, from Dryden’s Virgil, 30;

from Pope’s Iliad, 31;

from Melmoth’s Cicero’s Epistles, 32, 33

Свобода добавлять к идеям оригинала или сокращать их более допустима в поэтическом, чем в прозаическом переводе, 35;

and in lyric poetry more than any other, 123

Idiomatic phrases, how to be translated, 135;

the translation is perfect, when corresponding idioms are employed, 137;

examples from Cotton’s translation of Montaigne, from Echard, Sterne, 138 et seq.;

licentiousness in the translation of idioms, 140;

examples, 141;

translator’s resource when no corresponding idioms are to be found, 147

«Илиада». См. Гомер

Isidorus Hispalensis, Origines, 13

J

Jonson, Ben, translation from Horace, 36 et seq.

Johnston, Arthur, his translation of the Psalms, 25, 144

Jortin, Dr., translation from Simonides, 85

Juvenal, translation of, by Holiday cited, 38

L

Latin language admits of a brevity of expression which cannot be successfully imitated in English, 96;

it admits of inversions, which are inconsistent with the genius of the English, 104;

admits of ellipsis more freely than the English, 105

L’Estrange, his translations from Seneca cited, 78

Lowth, Dr., his imitation of an ode of Horace, 124

Лукан. См. Мэй, Роу.

Lucian, Francklin’s translation of, cited, 118 et seq.;

Dryden’s, Brown’s, &c., 117 et seq.

M

Macpherson’s translation of the Iliad, 105, 108

Malherbe cited, 28

Markham, Dr., his imitation of Simonides, 87

Mason’s translation of Du Fresnoy’s Art of Painting, 27

May, his translation of Lucan, 39 et seq.;

compared with Rowe’s, 41

Melmoth, one of the best of the English translators, 32, 114 et seq.;

his translation of Cicero’s Epistles cited, 17, 28, 32, 96, 98, 114, 147;

his translation of Pliny’s Epistles cited, 33, 97, 116, 117, 147;

his unjust censure of a passage in Mr. Pope’s version of the Iliad, 31

Milton, his translation of Horace’s Ode to Pyrrha, 43, App. No. 2

——, a passage from his tractate on education difficult to be translated with corresponding simplicity, 179;

his Paradise Lost cited, 177 (see Hogæus);

his Comus cited, 178

Moncrif, his ballad of Alexis et Alis, 129

Montaigne, Cotton’s translation of, cited, 138

Motteux, his translation of Don Quixote compared with that of Smollet, 151 et seq.;

his translation of Rabelais, 222

Murphy, his translation of Tacitus cited, 17, 19, 99 et seq.

N

Naïveté, in what it consists, 183, 185;

the fables of Phædrus are remarkable for this character, 183;

as are those of La Fontaine, 184, 185;

naïveté of particular phrases very difficult to be imitated in a translation, 149

Nivernois, Duc de, his translation of Horace’s dialogue with Lydia, 83

Nonius, de Proprietate Sermonum, 13

O

Овидий. См. Сэндис, Драйден, Ангиллара

Ozell, his edition of Urquhart and Motteux translation of Rabelais, 223

P

Paraphrase, examples of, as distinguished from translation, 124, 127, 128 et seq.

Parnell, his translation of Chaulieu’s verses on Fontenai, 181

Phædrus, his fables cited, 183

Pitcairne, Dr., his Latin poetry characterised, 143

Pitt, eminent as a translator, 206

Плавт. См. Эчард

Pliny the Elder, his description of the Nightingale, 190;

analysis of a chapter of his Natural History, 190

Плиний Младший, его «Письма». См. Мелмот

Поэма, можно ли ее хорошо перевести прозой, гл. 8

Poetical translation, liberty allowed to it, 35 et seq.

——, progress of poetical translation in England, 36 et seq.

Poetry, characteristics essential to it, 108;

didactic poetry is the most capable of a prose translation, 109;

lyric poetry incapable of a prose translation, 111;

lyric poetry admits of the greatest liberty in translation, 123

Polybius erroneously understood by Folard, 10

Поуп. См. Гомер.

His translation of Sappho’s Epistle to Phaon cited, 61;

his Dying Christian to his Soul, 127

Popma, Ausonius, de Differentiis Verborum, 13

Prior, his Chloe Hunting translated by Bourne, 82

Q

Quinctilian recommends the practice of translation, 1

Quixote, Don, comparison of Motteux’s translation of, with Smollet’s, 151 et seq.

R

Рабле, превосходно переведенный Уркартом и Моттё, гл. 15

Roscommon’s Essay on translated verse, 45;

a precept of his, with regard to poetical translation, controverted, 45;

translation from Horace cited, 55

Rousseau, Devin de Village cited, 79;

his translations from Tacitus cited, 103

Rowe’s Lucan cited, 41

S

Sandys, his character as a translator of poetry, 42;

his translation of Ovid cited, 42

Scarron’s burlesque translation of Virgil cited, 200

Сенека. См. Л’Эстранж

Shakespeare, translations from, by Voltaire, 209 et seq.;

his phraseology difficult to be imitated in a translation, 177, 178

Simonides, fragment of, translated by Jortin, 85;

imitated by Dr. Markham, 87

Simplicity of thought and expression difficult to be imitated in a translation, 179

Smart’s prose translation of Horace, 111

Spelman’s Xenophon cited, 136

Sterne’s Slawkenbergius’s Tale cited, 139

Strada’s Contest of the Musician and Nightingale, extreme difficulty of translating it, 187

Style and manner of the original to be imitated in the translation, 63 et seq.;

a just taste requisite for the discernment of those characters, 74;

limitations of the rule regarding the imitation of style, 96 et seq.

T

Тацит. См. Д’Абланкур, Д’Аламбер, Гордон, Мерфи, Драйден, Руссо.

Difficulty of translating that author, 120

Telemachus, a poem in prose, 108

Теренций. См. Эчард

Tickell’s ballad of Lucy and Colin, translated by Bourne, 23;

переведенный Ле Мьером, Приложение, № 1

Timocles, fragment of, translated by Cumberland, 90

Townley, Colonel, his translation of Hudibras, 218

Translation, art of, very little cultivated, 1;

ancient translations, few specimens of, existing, 2 et seq.;

reasons why the art is at a low ebb among the moderns, 5;

description or definition of a good translation, 7, 8;

laws of translation, 9;

первый общий закон: «Перевод должен давать полное воспроизведение идей оригинала», 10 и сл.;

второй общий закон: «Стиль и манера письма в переводе должны быть того же характера, что и в оригинале», 63 и сл.;

specimens of good poetical translations, 80 et seq.;

третье общее правило: «Перевод должен обладать всей легкостью оригинального сочинения», 112 и сл.;

переводчик должен всегда представлять себе, каким образом выразил бы себя автор оригинала, если бы он писал на языке перевода, 107;

licentious translation, 117;

the best translators have shone in original composition of the same species, 206

Travesty or burlesque translation, 197 et seq.;

Scarron’s and Cotton’s Virgil Travesty, 200, 202

U

Urquhart, Sir Thomas, his excellent translation of Rabelais, 222

V

Varro, de Lingua Latina, 13

Вергилий. См. Драйден, Делиль, Фонтен.

Example of false taste in a passage of Virgil, 199

Voltaire, his remark on the Abbé des Fontaines’s translation of Virgil, 69;

his translations from Shakespeare very faulty, 207;

character of the wit of Voltaire, 212;

he had no talent for humorous composition, 213 et seq.;

character of his novels, 213

W

Warton, eminent as a poetical translator, 206

Wollaston’s Religion of Nature, passage from, difficult to be translated, 180

X

Xenophon’s Œconomics translated by Cicero, 1, 2;

Spelman’s Xenophon cited, 136

Ричард Клэй и сыновья, Лимитед, БРЕД-СТРИТ-ХИЛЛ, Е.С., И БАНГИ, САФФОЛК.