[Примечание составителя: Данное издание основано на https://archive.org/details/essayoncharacte00guiz/page/1]

Эссе о характере и влиянии Вашингтона на революцию в Соединенных Штатах Америки.

М. Гизо.

Перевод с французского. Третье издание. Нью-Йорк. Издательство Джеймса Миллера (преемник C. S. Francis & Co.), 522 Бродвей. 1868.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1840 году Джеймсом Манро и Ко в канцелярии окружного суда округа Массачусетс.

Предисловие переводчика.

Настоящее эссе представляет собой перевод введения, написанного М. Гизо к французской версии «Жизни Вашингтона» Спаркса и избранным фрагментам «Сочинений» Вашингтона, недавно вышедшим в Париже в шести томах формата октаво. М. Гизо хорошо известен не только как автор многих ценных исторических трудов, но и как практический государственный деятель, а потому обладает особыми качествами, позволяющими оценить характер Вашингтона и его притязания на благодарность своей страны и восхищение человечества. Эссе не может не вызвать интереса у каждого соотечественника того прославленного мужа, который является его предметом. Это работа, примечательная тем знанием нашей истории, которое она демонстрирует, своей великой политической мудростью, возвышенным моральным тоном и справедливой проницательностью в отношении характера Вашингтона. Каждый американский гражданин должен быть глубоко удовлетворен тем, что его собственное почитание имени Вашингтона подтверждается этой беспристрастной данью уважения со стороны иностранца, столь выдающегося в литературе и политике, как М. Гизо. В Европе никогда не писали о нем ничего столь точного, справедливого и глубокого; это послужит оправданию и укреплению того восхищения, которое было оказано ему в зарубежных странах не меньше, чем в его собственной.

Джордж С. Хиллард.

Объявление французских издателей.

Ни одно иностранное событие, происходившее на расстоянии, никогда не вызывало во Франции столь живого сочувствия, как революция в Соединенных Штатах Америки. Ни один великий человек, будучи иностранцем, никогда не был в этой стране объектом всеобщего восхищения в такой степени, как Вашингтон. Он пользовался аплодисментами как двора, так и народа, как старого режима, так и новой нации. При жизни Людовик XVI осыпал его знаками уважения, а после его смерти Наполеон распорядился о проведении государственного траура и произнесении надгробной речи. [Сноска 1]

[Сноска 1: «Бонапарт оказал необычные почести имени Вашингтона вскоре после того, как известие о его смерти стало известно во Франции. Какими мотивами он руководствовался, выяснять нет нужды. Во всяком случае, как сам поступок, так и манера его исполнения весьма примечательны, если рассматривать их в связи с его последующей карьерой. Он был тогда Первым консулом. 9 февраля он издал следующий приказ по армии: «Вашингтон мертв! Этот великий человек боролся против тирании; он установил свободу своей страны. Его память всегда будет дорога французскому народу, как и всем свободным людям двух миров, и особенно французским солдатам, которые, подобно ему и американским солдатам, сражались за свободу и равенство». Первый консул также приказал, чтобы в течение десяти дней на всех знаменах и флагах по всей Республике был приспущен черный креп. В тот же день на Марсовом поле состоялась пышная церемония, и трофеи, привезенные армией из Египта, были выставлены с большой помпой. Сразу после окончания этой церемонии надгробная речь в честь Вашингтона (Eloge Funèbre de Washington) была произнесена М. де Фонтаном в Доме инвалидов, который тогда назывался Храмом Марса. Присутствовали Первый консул и все гражданские и военные власти столицы». — Спаркс, «Жизнь Вашингтона», стр. 531, 532, примечание.]

Прошло уже сорок лет с тех пор, как этот великий человек покоится, пользуясь его собственным выражением, «в обителях покоя» в Маунт-Верноне, рядом со своими отцами. Но его страна недавно воздвигла ему благороднейший из памятников, опубликовав его «Сочинения», состоящие из его писем, речей и посланий, включающие то, что было написано и сказано им в разгар его активной деятельности, и образующие, по сути, его живой образ и подлинную историю его жизни.

Это, по правде говоря, его «Сочинения». Вашингтон с исключительной тщательностью сохранял либо черновик, либо точную копию каждого письма, которое он писал, будь то как государственный деятель или как частное лицо, и касались ли они его собственных дел, управления и возделывания его ферм или интересов государства.

В период с 1783 по 1787 год, находясь в отставке в Маунт-Верноне, он систематизировал первую часть этой переписки, содержащую, среди прочего, все, что было написано им во время войны за независимость; а перед смертью он завещал все свои бумаги, вместе со своим поместьем в Маунт-Верноне, своему племяннику Бушроду Вашингтону, который в течение тридцати лет был одним из судей Верховного суда Соединенных Штатов. Вся коллекция, включающая письма, написанные самим Вашингтоном, и те, что были адресованы ему, насчитывала более двухсот томов ин-фолио.

Конгресс Соединенных Штатов недавно приобрел эти драгоценные бумаги и распорядился поместить их в национальные архивы. Умелый редактор, г-н Спаркс, уже хорошо известный своими важными историческими трудами и, в особенности, редактированием «Дипломатической переписки Соединенных Штатов во время войны за независимость» (напечатанной в Бостоне в двенадцати томах октаво), изучил эти бумаги и сделал из них выборки и выписки. Семья Вашингтона, его выжившие друзья и различные просвещенные и выдающиеся лица содействовали его усилиям в выполнении этой патриотической задачи. Г-н Спаркс не ограничился сбором материалов, уже столь обширных, которые были в его распоряжении; он путешествовал по Америке и Европе, и государственные и частные коллекции Франции и Англии были щедро открыты для него. Он разыскал и собрал со всех сторон документы, необходимые для иллюстрации и завершения этой подлинной биографии великого человека, которая является историей младенческих лет великого народа; и результатом этого труда, выполненного во всех его частях со скрупулезной верностью, патриотизмом и любовью к предмету, стала работа в двенадцати больших томах октаво, украшенная портретами, гравюрами и факсимиле под названием «Сочинения Джорджа Вашингтона».

Работа разделена на несколько частей.

Первый том содержит «Жизнь Вашингтона», написанную г-ном Спарксом.

Второй том, озаглавленный «Часть первая», содержит официальные и частные письма Вашингтона до Американской революции (с 9 марта 1754 года по 31 мая 1775 года). Официальные письма относятся к войне 1754–1758 годов между Францией и Англией за обладание территориями, лежащими к западу от английских колоний.

Третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой и восьмой тома (составляющие вторую часть) включают переписку и различные документы, относящиеся к Американской революции и войне за независимость (с 16 июня 1775 года по 23 декабря 1783 года).

Девятый том (составляющий третью часть) состоит из частных писем, написанных Вашингтоном с конца 1783 года до весны 1789 года, в промежутке между его возвращением в Маунт-Вернон после Версальского мира и его вступлением в должность президента Соединенных Штатов (с 28 декабря 1783 года по 14 апреля 1789 года).

Десятый и одиннадцатый тома (составляющие четвертую часть) включают официальную и частную переписку Вашингтона с момента его вступления в должность президента до конца его жизни (с 5 мая 1789 года по 12 декабря 1799 года).

Двенадцатый том (составляющий пятую часть) содержит документы и послания, адресованные Вашингтоном Конгрессу в качестве президента Соединенных Штатов, а также его прокламации и обращения к американскому народу в целом или к отдельным классам граждан.

Каждый том завершается приложением, в котором редактор собрал множество исторических документов, представляющих большой интерес и, как правило, до сих пор не опубликованных, которые иллюстрируют основные события того периода и наиболее важные части жизни и характера Вашингтона.

Наконец, многочисленные и точные примечания, разбросанные по всей работе, дают всю информацию, необходимую для полного понимания писем и инцидентов, к которым они относятся.

Рассматриваемое в целом и в деталях, в своем литературном исполнении и во внешней форме, издание достойно великого имени, которому оно посвящено.

В 1838 году, когда работа была только что завершена, американский редактор, желая, чтобы Вашингтон был так же хорошо известен во Франции, как и в своей собственной стране, обратился к М. Гизо с просьбой сделать из обширной переписки выборку тех частей, которые, как казалось, наиболее способны пробудить интерес у французской публики, и проконтролировать их публикацию на французском языке. М. Гизо сделал эту выборку, руководствуясь принципом включения, прежде всего: во-первых, писем, касающихся отношений Франции и Соединенных Штатов в тот период и той выдающейся роли, которую наша страна сыграла в этом великом событии; во-вторых, тех, которые развивают политические взгляды Вашингтона на формирование конституции и организацию правительства Соединенных Штатов — взгляды, полные ценных наставлений; в-третьих, тех, которые выявляют в самом ясном свете характер, склад ума и манеры великого человека, от которого они исходили.

Чтобы полностью выполнить почетную задачу, за которую он взялся, М. Гизо пожелал представить свои собственные взгляды на характер Вашингтона и его влияние на революцию, которая основала Соединенные Штаты Америки; и они содержатся во введении, которое предваряет наше издание.

Мы не пожалели усилий, чтобы сделать его внешний вид достойным внутренней ценности его содержания. Мы обязаны любезности генерала Касса, министра Соединенных Штатов во Франции, за самую полезную помощь и информацию; и он предоставил их с добротой, столь просвещенной и столь щедрой, что мы считаем своим долгом публично выразить ему нашу признательность.

Характер и влияние Вашингтона.

Две трудные и важные обязанности возложены на человека и могут составлять его истинную славу: переносить несчастья и смиряться с ними с твердостью; верить в добро и доверяться ему с непоколебимой уверенностью.

Существует зрелище не менее благородное и назидательное, чем зрелище добродетельного человека, борющегося с невзгодами; это зрелище добродетельного человека во главе правого дела, дающего уверенность в его торжестве.

Если когда-либо и существовало справедливое дело, заслуживающее успеха, то это было дело английских колоний в их борьбе за то, чтобы стать Соединенными Штатами Америки. В их случае открытому восстанию предшествовало сопротивление. Это сопротивление основывалось на историческом праве и на фактах, на естественном праве и на мнениях.

Почетное отличие Англии состоит в том, что она дала своим колониям в их младенчестве зарождающийся принцип их свободы. Почти все они, либо во время своего основания, либо вскоре после него, получили хартии, которые даровали колонистам права метрополии. И эти хартии не были просто обманчивой формой, мертвой буквой, ибо они либо устанавливали, либо признавали те мощные институты, которые побуждали колонистов защищать свои свободы и контролировать власть путем ее разделения; такие как введение налогов путем голосования, выборы основных общественных органов, суд присяжных и право собираться и обсуждать дела, представляющие общий интерес.

Таким образом, история этих колоний есть не что иное, как практическое и усердное развитие духа свободы, расширяющегося под защитным влиянием законов и традиций страны. Такова, в самом деле, была история самой Англии.

Еще более поразительное сходство проявляется в том факте, что колонии Америки, по крайней мере большая часть из них и самые значительные среди них, либо были основаны, либо получили свой основной прирост именно в тот период, когда Англия готовилась выдержать или уже выдерживала те смелые конфликты против притязаний абсолютной власти, которые должны были даровать ей почетное отличие — дать миру первый пример великой нации, свободной и хорошо управляемой.

С 1578 по 1704 год, при Елизавете, Якове I, Карле I, Долгом парламенте, Кромвеле, Карле II, Якове II, Вильгельме III и королеве Анне, хартии Вирджинии, Массачусетса, Мэриленда, Каролины и Нью-Йорка были одна за другой признаны, оспорены, ограничены, расширены, утрачены, возвращены; непрестанно подвергаясь тем борьбе и тем превратностям, которые являются условием, более того, самой сущностью свободы; ибо именно победа, а не мир, является тем, на что свободные сообщества могут претендовать.

В то же время, наряду со своими законными правами, колонисты имели и религиозную веру. Они хотели быть свободными не только как англичане, но и как христиане; и их вера была им дороже, чем их хартии. В самом деле, эти хартии были в их глазах не более чем проявлением и образом, пусть и несовершенным, великого закона Божьего — Евангелия. Их права не были бы утрачены, даже если бы они были лишены своих хартий. В своем восторженном состоянии духа, поддерживаемые божественной милостью, они возвели бы эти права к источнику, высшему и недоступному для всякой человеческой власти; ибо они лелеяли чувства более возвышенные, чем даже сами институты, за которыми они так чутко следили.

Хорошо известно, что в XVIII веке человеческий разум, движимый накоплением богатства, ростом населения и увеличением всех форм социальной власти, а также своей собственной стремительной и самопроизвольной активностью, предпринял попытку завоевания мира. Политическая наука во всех ее формах пробудилась к новой и энергичной жизни; как и, в еще большей степени, дух философии, гордый, неудовлетворенный, стремящийся проникнуть во все и все регулировать. Английская Америка разделила это великое движение, но безмятежно и беспристрастно; подчиняясь своей внутренней склонности, а не бросаясь на новые и неизведанные пути. Философские мнения сочетались там с религиозной верой, триумфы разума — с наследием веры, а права человека — с правами христианина.

Благородное зрелище предстает перед нами, когда мы видим союз исторического и рационального права, традиций и мнений. Нация в таком случае выигрывает как в благоразумии, так и в энергии. Когда освященные временем и уважаемые истины управляют человеком, не порабощая его, сдерживают его в то же самое время, когда поддерживают его, он может двигаться вперед и вверх, не рискуя быть унесенным стремительным полетом собственного духа, чтобы вскоре либо разбиться о неизвестные препятствия, либо постепенно погрузиться в вялую и парализующую бездеятельность. И когда, благодаря дальнейшему союзу, еще более прекрасному и спасительному, религиозная вера неразрывно связана в самом сознании человека с общим прогрессом мнений, а свобода разума — с твердыми убеждениями веры, — именно тогда народ может довериться самым смелым институтам. Ибо религиозная вера в неисчислимой степени способствует мудрому управлению человеческими делами. Чтобы должным образом выполнить обязанность, возложенную на него в этой жизни, человек должен созерцать ее с более высокой точки зрения; если его разум находится лишь на одном уровне с задачей, которую он выполняет, он вскоре опустится ниже ее и станет неспособен выполнить ее достойным образом.

Таково было счастливое состояние как человека, так и общества в английских колониях, когда в духе высокомерной агрессии Англия предприняла попытку контролировать их судьбы и их предназначение без их собственного согласия. Эта агрессия не была беспрецедентной и не была полностью произвольной; она также опиралась на исторические основания и могла претендовать на поддержку некоторым правом.

Великая проблема политической науки состоит в том, чтобы привести различные силы общества в гармонию, назначив каждой ее сферу и степень активности; гармонию, никогда не гарантированную и всегда подверженную нарушению, но которая, тем не менее, может быть произведена даже из элементов самой борьбы до той степени, которой настоятельно требует общественная безопасность. Не привилегия государств в их младенчестве достигать этого результата. Не то чтобы какая-либо существенная сила была в них абсолютно проигнорирована и уничтожена; напротив, все силы находятся в полной активности; но они проявляются в запутанном виде, каждая сама по себе, без необходимой связи или какой-либо справедливой пропорции, и таким образом, чтобы вызвать не борьбу, ведущую к гармонии, а беспорядок, который делает войну неизбежной.

В младенчестве английских колоний обнаруживаются три различные силы, бок о бок с их свободами и освященные теми же хартиями: корона, собственники-основатели, будь то компании или частные лица, и метрополия. Корона — в силу монархического принципа и с его традициями, унаследованными от Церкви и Империи. Собственники-основатели, которым была дарована территория, — в силу феодального принципа, который придает значительную часть суверенитета праву собственности на землю. Метрополия — в силу колониального принципа, который во все периоды и среди всех народов, благодаря естественной связи между фактами и мнениями, давал метрополии большое влияние на население, происходящее из ее лона.

С самого начала, как в ходе событий, так и в хартиях, существовала большая путаница между этими различными силами, поочередно возвышаемыми или подавляемыми, объединенными или разделенными, иногда защищавшими друг от друга колонистов и их привилегии, а иногда нападавшими на них сообща. В ходе этих запутанных изменений принимались всевозможные предлоги и цитировались факты всех видов в оправдание и поддержку либо их действий, либо их притязаний.

В середине XVII века, когда монархический принцип был свергнут в Англии в лице Карла I, можно было на мгновение предположить, что колонии воспользуются этим, чтобы полностью освободиться от его контроля. На самом деле некоторые из них, особенно Массачусетс, заселенный суровыми пуританами, проявили готовность, если не разорвать все связи, которые связывали их с метрополией, то, по крайней мере, управлять собой самостоятельно и по своим собственным законам. Но Долгий парламент, в силу колониального принципа и в силу прав короны, которые он унаследовал, поддерживал с умеренностью верховенство Великобритании. Кромвель, унаследовавший власть Долгого парламента, осуществлял ее более поразительным образом и, благодаря разумному и решительному принципу защиты, предотвращал или подавлял в колониях, как роялистских, так и пуританских, всякое слабое стремление к независимости.

Это была для него легкая задача. Колонии в этот период были слабыми и разделенными. Вирджиния в 1640 году насчитывала не более трех или четырех тысяч жителей, а в 1660 году — едва ли тридцать тысяч. [Сноска 2]

[Сноска 2: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», издание 1805 года, том I, стр. 76. Бэнкрофт, «История Соединенных Штатов», том I, стр. 210, 232, 265.]

Мэриленд насчитывал самое большее двенадцать тысяч. В этих двух провинциях роялистская партия имела перевес и с радостью встретила Реставрацию. В Массачусетсе, с другой стороны, преобладало республиканское чувство; беглые цареубийцы Гофф и Уолли нашли там благосклонность и защиту; и когда местное правительство было вынуждено провозгласить Карла II королем, они запретили в то же время все шумные собрания, все виды веселья и даже питье за здоровье короля. В то время не было ни морального единства, ни физической силы, необходимых для основания государства.

После 1688 года, когда Англия окончательно обрела свободное правительство, колонии лишь в малой степени ощутили его преимущества. Хартии, которые Карл II и Яков II либо отобрали, либо урезали, были лишь несовершенно и частично возвращены им. Преобладала та же путаница, возникали те же столкновения между различными силами. Большая часть губернаторов, прибывавших из Европы, временно наделенных прерогативами и притязаниями королевской власти, демонстрировали их с большим высокомерием, чем силой, в управлении, как правило, непоследовательном, раздражающем, редко успешном, часто отмеченном алчной эгоистичностью и откладыванием интересов общества ради мелких личных ссор.

Более того, отныне колониям приходилось иметь дело не только с короной, но с короной и метрополией вместе. Их настоящим сувереном был уже не король, а король и народ Великобритании, представленные и смешанные вместе в Парламенте. И Парламент смотрел на колонии почти теми же глазами и придерживался в отношении них почти того же языка, какой недавно использовался по отношению к самому Парламенту теми королями, которых он впоследствии победил. Аристократический сенат — самый неуступчивый из хозяев. Каждый его член обладает верховной властью, и никто не несет ответственности за ее осуществление.

Тем временем колонии быстро росли в численности населения, в богатстве, в силе внутренне и в значении внешне. Вместо нескольких малоизвестных поселений, занятых исключительно своими собственными делами и едва способных поддерживать свое собственное существование, теперь формировался народ, чье сельское хозяйство, торговля, предприимчивый дух и относительное положение по отношению к другим государствам давали им место и вес среди людей. Метрополия, неспособная управлять ими хорошо, не имела ни досуга, ни злой воли, чтобы угнетать их абсолютно. Она досаждала и раздражала их, не сдерживая их рост.

И умы людей расширялись, а сердца возвышались вместе с растущим состоянием страны. По удивительному закону Провидения существует таинственная связь между общим состоянием страны и состоянием чувств среди граждан; определенная, хотя и не очевидная, связь единства, которая соединяет их рост и их судьбы и которая заставляет фермера на своих полях, купца в своей конторе, даже ремесленника в своей мастерской становиться более уверенными и воодушевленными по мере того, как общество, в лоне которого они живут, расширяется и укрепляется. Еще в 1692 году Генеральный суд Массачусетса принял резолюцию: «что никакой налог не должен взиматься с подданных Его Величества в колониях без согласия губернатора и Совета, а также представителей, собранных в Генеральном суде». [Сноска 3]

[Сноска 3: Стори, «Комментарии к Конституции», том I, стр. 62.]

В 1704 году законодательное собрание Нью-Йорка сделало аналогичную декларацию. [Сноска 4]

[Сноска 4: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», том II, стр. 17.]

Правительство Великобритании отвергало их, иногда своим молчанием, а иногда своими мерами, которые всегда были несколько косвенными и сдержанными. Колонисты в свою очередь часто молчали и не настаивали на доведении своих принципов до крайних последствий. Но сами принципы распространялись среди колониального общества в то же время, когда увеличивались ресурсы, которые были предназначены в будущем быть посвященными их службе и обеспечить их триумф.

Таким образом, когда настал тот день, когда Георг III и его Парламент, скорее в духе гордости и чтобы предотвратить утрату абсолютной власти из-за долгого неиспользования, нежели чтобы извлечь какую-либо выгоду из ее осуществления, предприняли попытку обложить колонии налогами без их согласия, мощная, многочисленная и восторженная партия — национальная партия — немедленно возникла, готовая сопротивляться во имя права и национальной чести.

Это был действительно вопрос права и чести, а не интереса или физического благополучия. Налоги были легкими и не налагали никакого бремени на колонистов. Но они принадлежали к тому классу людей, которые наиболее остро чувствуют обиды, затрагивающие только разум, и которые не могут найти покоя, пока честь не удовлетворена. «Ибо, сэр, против чего мы боремся? Против уплаты пошлины в три пенса за фунт чая, потому что это обременительно? Нет; это только право, которое мы все время оспаривали». [Сноска 5] Таков был в начале ссоры язык самого Вашингтона, и таково было общественное мнение — мнение, основанное на здравой политике, а также на моральном чувстве, и проявляющее столько же суждения, сколько и добродетели.

[Сноска 5: Вашингтон — Брайану Фэрфаксу. «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 392.]

Поучительное зрелище предстает нашему созерцанию в количестве общественных ассоциаций, которые в то время были сформированы в колониях: ассоциации, местные или общие, случайные или постоянные; палаты бюргеров и представителей, конвенты, комитеты и конгрессы. Люди самых разных характеров и наклонностей встречались там; одни, полные уважения и привязанности к метрополии, другие, пылко преданные той американской стране, которая росла на их глазах и трудом их собственных рук; первые, встревоженные и подавленные, вторые, уверенные и восторженные, но все движимые и объединенные одним и тем же возвышенным чувством и одной и той же решимостью сопротивляться; давая свободнейшее выражение своим различным взглядам и мнениям, без того, чтобы это вызывало какое-либо глубокое или постоянное разделение; напротив, уважая друг в друге права свободы, обсуждая вместе великий вопрос страны с той добросовестной целью, тем духом справедливости и осмотрительности, которые давали им уверенность в успехе и уменьшали цену его приобретения. В июне 1775 года первый Конгресс, собравшийся в Филадельфии, принял меры к публикации торжественной декларации с целью оправдания взятия в руки оружия. Два члена, один из Вирджинии и один из Пенсильвании, были частью комитета, которому было поручено составить ее. «Я подготовил, — рассказывает сам г-н Джефферсон, — проект декларации, порученной нам. Он был слишком сильным для г-на Дикинсона. Он все еще сохранял надежду на примирение с метрополией и не желал, чтобы она была уменьшена оскорбительными заявлениями. Он был таким честным человеком и таким способным, что ему очень потакали даже те, кто не мог разделить его сомнения. Поэтому мы попросили его взять бумагу и придать ей форму, которую он мог бы одобрить. Он сделал это; подготовив совершенно новое заявление и сохранив из прежнего только последние четыре абзаца и половину предыдущего. Мы одобрили и представили его Конгрессу, который принял его. Конгресс дал явное доказательство своего снисхождения к г-ну Дикинсону и своего большого желания не идти слишком быстро для какой-либо уважаемой части нашего состава, позволив ему составить их вторую петицию королю в соответствии с его собственными идеями и приняв ее почти без поправок. Отвращение к ее смирению было всеобщим; и восторг г-на Дикинсона по поводу ее принятия был единственным обстоятельством, которое примирило их с ней. Голосование было принято, хотя дальнейшие замечания по нему были не по порядку, он не мог удержаться от того, чтобы встать и выразить свое удовлетворение, и заключил словами: «В бумаге есть только одно слово, г-н президент, которое я не одобряю, и это слово «Конгресс»; на что Бенджамин Харрисон встал и сказал: «В бумаге есть только одно слово, г-н президент, которое я одобряю, и это слово «Конгресс»». [Сноска 6]

[Сноска 6: «Мемуары» Джефферсона, том I, стр. 9, 10.]

Такое единодушие чувств посреди столь большой свободы не было недолговечной мудростью, счастливым влиянием первого порыва энтузиазма. В течение почти десяти лет, которые занял великий спор, люди, наиболее непохожие, которые были ранжированы под знаменами одной и той же национальной партии, молодые и старые, восторженные и спокойные, продолжали действовать таким образом сообща, причем одна часть была достаточно мудрой, а другая достаточно твердой, чтобы предотвратить разрыв. И когда сорок шесть лет спустя [Сноска 7], приняв участие в жестокой борьбе между партиями, которым дала жизнь американская свобода, будучи сам главой победившей партии, г-н Джефферсон вновь вызвал воспоминания своей юности, мы можем быть уверены, что не без смешанных чувств боли и удовольствия он возвращался к этим благородным примерам умеренности и справедливости.

[Сноска 7: Г-н Джефферсон написал свои «Мемуары» в 1821 году.]

Восстание, сопротивление установленной власти и предприятие по формированию нового правительства — это вопросы огромной важности для людей, подобных этим, для всех людей здравого смысла и добродетели. Те, у кого больше предвидения, никогда не рассчитывают весь его масштаб. Самые смелые содрогнулись бы в своих сердцах, если бы могли предвидеть все опасности этого начинания. Независимость не была преднамеренной целью, даже не желанием колоний. Несколько смелых и проницательных умов либо видели, что она придет, либо выражали свое желание ее, после того как период сопротивления в формах закона прошел. Но американский народ не стремился к ней и не побуждал своих лидеров предъявлять на нее права. «Несмотря на все, что вы, американцы, говорите о своей лояльности, — заметил прославленный лорд Камден, в то время г-н Пратт, — я знаю, что однажды вы сбросите свою зависимость от этой страны; и, несмотря на вашу хвастливую привязанность к ней, вы провозгласите независимость». Франклин ответил: «Никакая такая идея не живет в умах американцев; и никакая такая идея никогда не придет им в голову, если вы грубо не оскорбите их». «Очень верно, — ответил г-н Пратт, — это одна из главных причин, которые, как я вижу, произойдут и приведут к этому событию». [Сноска 8]

[Сноска 8: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 496.]

Лорд Камден был прав в своих предположениях. Английская Америка была грубо оскорблена; и все же в 1774 и даже в 1775 году, едва ли за год до декларации независимости, и когда она становилась неизбежной, Вашингтон и Джефферсон писали так: «Хотя вас учат, я говорю, верить, что народ Массачусетса мятежен, стремится к независимости и тому подобное, позвольте мне, мой добрый друг, сказать вам, что вы обмануты, грубо обмануты... Я могу объявить как факт, что не является желанием или интересом этого правительства или любого другого на этом континенте, отдельно или коллективно, стремиться к независимости; но на это вы можете, в то же время, положиться, что никто из них никогда не смирится с потерей тех ценных прав и привилегий, которые существенны для счастья каждого свободного государства и без которых жизнь, свобода и собственность становятся совершенно незащищенными». [Сноска 9]

 [Footnote 9: Letter to Robert Mackenzie, 9 October, 1774;
 Washington's Writings, Vol. II. p. 400.]

«Поверьте мне, дорогой сэр, в Британской империи нет человека, который более сердечно любил бы союз с Великобританией, чем я. Но клянусь Богом, который создал меня, я перестану существовать, прежде чем уступлю связи на таких условиях, какие предлагает Британский парламент, и в этом, я думаю, я выражаю чувства Америки. Нам не нужно ни побуждения, ни силы, чтобы провозгласить и утвердить отделение. Только воля — вот чего не хватает, и она растет быстрыми темпами под заботливой рукой нашего короля». [Сноска 10]

[Сноска 10: Письмо г-ну Рэндольфу, 29 ноября 1775 года; «Мемуары и переписка» Джефферсона, том I, стр. 153.]

Георг III, по сути, приверженный курсу, которому он следовал, и действуя под влиянием страстного упрямства, воодушевлял и поддерживал своих министров и Парламент в борьбе. Тщетно ему постоянно представлялись новые петиции, всегда лояльные и уважительные без неискренности; тщетно его имя вверялось милости и защите Божьей в богослужениях, согласно обычному обычаю. Он не обращал внимания ни на молитвы, которые возносились к нему, ни на те, которые возносились к Небесам от его имени; и по его приказу война продолжалась, без способностей, без энергичных и хорошо скоординированных усилий, но с тем жестким и высокомерным упрямством, которое разрушает в сердце всякую привязанность, а также надежду.

Очевидно, настал день, когда власть утратила свое право на лояльное повиновение; и когда народ был призван защитить себя силой, больше не находя в установленном порядке вещей ни безопасности, ни убежища. Такой момент — страшный, полный неизвестных событий; такой, который никакая человеческая проницательность не может предсказать и никакое человеческое правительство не может контролировать, но который, тем не менее, иногда приходит, неся на себе отпечаток, поставленный рукой Божьей. Если бы борьба, которая начинается в такой момент, была абсолютно запретной; если бы в таинственной точке, в которой она возникает, эта великая социальная обязанность не давила даже на головы тех, кто отрицает ее существование, человеческий род, давно и полностью павший под иго, утратил бы всякое достоинство, а также всякое счастье.

Не было недостатка и в другом условии, также существенном для законного характера восстания английских колоний. У них был разумный шанс на успех.

Никакая энергичная рука в то время не управляла общественными делами в Англии. Кабинет лорда Норта не был примечателен талантом или великодушием чувств. Единственный выдающийся человек в стране, лорд Чатем, был в оппозиции.

Времена крайней тирании прошли. Проскрипции, судебные и военные жестокости, общее и систематическое опустошение страны; все те ужасные меры, те мучительные страдания, которые незадолго до этого в сердце Европы, в деле столь же справедливом, были причинены голландцам, не были бы допущены в XVIII веке зрителями американского состязания и, по правде говоря, никогда не приходили в голову тем, кто был наиболее яростно вовлечен в него. Напротив, была сформирована мощная партия, и красноречивые голоса постоянно возвышались в самом Британском парламенте в поддержку колоний и их прав. В этом слава и отличие представительного правительства, что оно обеспечивает каждому делу своих защитников и вносит даже на арену политики те защиты, которые были установлены для святилища законов.

Европа, более того, не могла быть пассивным зрителем такой борьбы. Две великие державы, Франция и Испания, имели серьезные потери и недавние обиды в самой Америке, чтобы отомстить Англии. Две державы, чье величие было недавнего роста, Россия и Пруссия, проявили в пользу либеральных мнений симпатию, которая была просвещенной, хотя и немного показной, и показали себя готовыми воспользоваться случаем, чтобы дискредитировать Англию или нанести ей вред во имя самой свободы. Республика, некогда славная и грозная, все еще богатая и уважаемая, Голландия, не могла не помочь Америке против своего древнего соперника своим капиталом и своим кредитом. Наконец, среди держав низшего ранга все те, чье положение делало морское господство Англии ненавистным или вредным для них, не могли не испытывать к новому государству добрую волю; робкую, возможно, и без немедленного эффекта, но все же полезную и обнадеживающую.

По редчайшей удаче, в то время все объединилось и действовало сообща в пользу восставших колоний. Их дело было справедливым, их сила уже великой, а их характеры отмечены благоразумием и моралью. На их собственной почве законы и нравы, старые факты и современные мнения объединились, поддерживая и воодушевляя их в их цели. Великие союзы готовились для них в Европе. Даже в советах враждебной метрополии они имели мощную поддержку. Никогда в истории человеческих обществ никакое новое и оспариваемое право не получало столько благосклонности и не вступало в борьбу с таким количеством шансов на успех.

И все же сколькими препятствиями было встречено это начинание! Каких усилий и жертв оно стоило поколению, которому было поручено выполнить его! Сколько раз оно казалось, и действительно было, на грани полного поражения!

В самой стране, среди народа, с виду и иногда на самом деле столь единодушного, независимость, как только была провозглашена, вскоре встретила многочисленных и активных противников. В 1775 году, едва прозвучали первые выстрелы при Лексингтоне, как в разгар всеобщего энтузиазма рота коннектикутских войск потребовалась в Нью-Йорке, чтобы поддержать республиканскую партию против тори или лоялистов — имя, которое сторонники метрополии гордо приняли. [Сноска 11] В 1775 году Нью-Йорк отправил важные припасы английской армии под командованием генерала Гейджа. [Сноска 12]

[Сноска 11: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», том II, стр. 187.]

[Сноска 12: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», том II, стр. 229.]

В 1776 году, когда генерал Хау прибыл к берегам той же провинции, толпа жителей выразила свою радость, возобновила присягу на верность короне и взялась за оружие от ее имени. [Сноска 13] Чувство было таким же в Нью-Джерси, и лоялистские корпуса, набранные в этих двух провинциях, по численности равнялись контингентам, предоставленным ими республиканским армиям. [Сноска 14] Посреди этого населения сам Вашингтон не был в безопасности; был сформирован заговор, чтобы выдать его англичанам, и некоторые члены его собственной охраны оказались вовлечены в него. [Сноска 15]

[Сноска 13: Там же, том II, стр. 381.]

[Сноска 14: Там же, том III, стр. 47. Спаркс, «Жизнь Вашингтона», том I, стр. 261.]

[Сноска 15: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», том II, стр. 364.]

Мэриленд и Джорджия были разделены. В Северной и Южной Каролине, в 1776 и 1779 годах, два лоялистских полка, один из пятнадцатисот, а другой из семисот человек, были сформированы за несколько дней. Против этих внутренних враждебных действий Конгресс и местные правительства использовали поначалу крайнюю умеренность; сплачивая друзей независимости, не беспокоя себя ее противниками; не требуя ничего от тех, кто отказался бы; повсюду прилагая усилия посредством писаний, переписки, ассоциаций и отправки комиссаров в сомнительные округа, чтобы укрепить их умы, устранить их сомнения и продемонстрировать им справедливость их дела и необходимость шагов, которые они предприняли. Ибо, как правило, партия лоялистов основывалась на искренних и благородных чувствах: верности, привязанности, благодарности, уважении к традиции и любви к установленному порядку; и из таких чувств она черпала свою силу. Некоторое время правительство довольствовалось тем, что следило за этой партией и держало ее в узде; в некоторых округах они даже вступали в договор с ней, чтобы обеспечить ее нейтралитет. Но ход событий, неизбежность опасности, острая нужда в помощи и раздражение страстей вскоре привели к более строгому курсу. Аресты и изгнания стали частыми. Тюрьмы были переполнены. Началась конфискация имущества. Местные комитеты общественной безопасности распоряжались свободой своих сограждан на основании общеизвестности. Народное насилие, более чем в одном случае, было добавлено к произвольным строгостям магистратов. Один печатник в Нью-Йорке был предан делу лоялистов; отряд всадников, прибывших из Коннектикута для этой цели, сломал его прессы и унес его шрифты. [Сноска 16] Дух ненависти и мести был пробужден. В Джорджии и Южной Каролине, на западной границе Коннектикута и Пенсильвании, борьба между двумя партиями была отмечена жестокостью. Несмотря на законный характер дела, несмотря на добродетельную мудрость его лидеров, молодая республика переживала ужасы гражданской войны.

[Сноска 16: Маршалл, «Жизнь Вашингтона», том II, стр. 240.]

Зло и опасности, еще более серьезные, каждый день возникали из самой национальной партии. Мотивы, которые привели к восстанию, были чистыми; слишком чистыми, чтобы существовать долгое время, по крайней мере среди масс, с несовершенствами человечества. Когда к народу взывали во имя прав, которые нужно поддерживать, и чести, которую нужно спасать, первым импульсом был всеобщий. Но, как бы велика ни была милость Провидения в таких великих предприятиях, труд тяжел, успех медлен, и большинство людей вскоре истощаются от усталости или нетерпения. Колонисты не брались за оружие, чтобы спастись от какой-либо жестокой тирании; у них не было, как у их предков, бегущих из Англии, первых привилегий жизни, которые нужно было вернуть: личной безопасности и религиозной терпимости. Они больше не стимулировались никаким неотложным личным мотивом; не было социальных трофеев, которые нужно было делить, никаких старых и глубоко укоренившихся страстей, которые нужно было удовлетворять. Состязание затягивалось, не создавая в тысячах уединенных семей тех мощных интересов, тех грубых, но сильных связей, которые в нашей старой и жестокой Европе так часто придавали революциям их силу и их несчастье. Каждый день, почти каждый шаг к успеху, напротив, требовал новых усилий и новых жертв. «Я верю, или, по крайней мере, надеюсь, — писал Вашингтон, — что у нас осталось достаточно гражданской добродетели, чтобы отказать себе во всем, кроме самых необходимых жизненных потребностей, чтобы достичь этой цели». [Сноска 17]

[Сноска 17: Письмо Брайану Фэрфаксу; «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 395.]

Возвышенная надежда, та, которая заслуживала того, чтобы быть вознагражденной, как это и произошло, триумфом дела, но которая не могла поднять до своей собственной высокой высоты все то население, чья свободная и согласная поддержка была условием, и, по сути, единственным средством успеха. Подавленность, теплохладность, бездеятельность, желание избежать трудов и расходов вскоре стали основным злом, насущной опасностью, против которой лидерам приходилось постоянно бороться. По правде говоря, именно среди лидеров, в первых рядах партии, поддерживались энтузиазм и преданность. В других случаях подобных событий импульс к упорству и самопожертвованию исходил от народа. В Америке именно независимые и просвещенные классы были вынуждены воодушевлять и поддерживать народ в великом состязании, в котором они участвовали ради своей страны. В рядах гражданской жизни магистраты, богатые плантаторы, ведущие купцы, а в армии офицеры всегда показывали себя наиболее пылкими и наиболее твердыми; от них исходили как пример, так и совет, и народ в целом следовал за ними с трудом, вместо того чтобы подталкивать их. «Не берите в офицеры никого, кроме джентльменов», — была рекомендация Вашингтона после того, как война длилась три года. [Сноска 18] Настолько полно он был научен опытом, что они повсюду были преданы делу независимости и готовы рискнуть всем и вытерпеть все, чтобы обеспечить его успех.

[Сноска 18: В его инструкциях полковнику Джорджу Бэйлору от 9 января 1777 г.; «Сочинения Вашингтона», том IV, стр. 269.]

Они также были единственными людьми, которые, по крайней мере за свой собственный счет, могли нести расходы по ведению войны, поскольку государство не обеспечивало их ничем. Пожалуй, ни одна армия никогда не жила в более жалких условиях, чем американская. Почти постоянно уступая противнику в численности; подвергаясь периодическому и, в некотором роде, узаконенному дезертирству; призванная совершать марши, разбивать лагеря и сражаться на территории огромной протяженности, малонаселенной, местами необработанной, через обширные болота и дикие леса, без продовольственных складов, часто не имея денег на их покупку и не имея полномочий на их реквизицию; вынужденная при ведении войны обращаться с жителями, уважать их и их собственность так, словно это были войска гарнизона в мирное время, — эта армия была подвержена великим нуждам и стала жертвой неслыханных страданий. «В течение нескольких дней, — писал Вашингтон в 1777 году, — в лагере царил почти голод. Часть армии неделю оставалась без какого-либо мяса, а остальные — три или четыре дня. Солдаты наги и голодают». ... «Мы видим господ, порицающих решение уйти на зимние квартиры; как будто они думают, что солдаты сделаны из дерева или камня и одинаково нечувствительны к морозу и снегу; и, более того, как будто они считают легко осуществимым для уступающей в силах армии, находящейся в описанных мною невыгодных условиях, удерживать превосходящую ее, во всех отношениях хорошо оснащенную и обеспеченную для зимней кампании армию внутри города Филадельфии, и защищать от грабежей и разорения штаты Пенсильвания и Джерси».

«Я могу заверить этих господ, что гораздо легче и менее мучительно составлять протесты в уютной комнате у хорошего камина, чем занимать холодный, продуваемый ветрами холм и спать под морозом и снегом без одежды и одеял. Я сверх всякой меры сочувствую бедным солдатам и от всей души жалею о тех страданиях, которые я не в силах ни облегчить, ни предотвратить». [Сноска 19]

[Сноска 19: «Сочинения Вашингтона», том V, стр. 199, 200.]

Конгресс, к которому он обращался, мог сделать едва ли больше, чем он сам. Не обладая силой, необходимой для обеспечения исполнения своих приказов; не имея полномочий принимать какие-либо законы по вопросам налогов; будучи вынужденным указывать на нужды страны и просить тринадцать штатов Конфедерации обеспечить их перед лицом истощенного народа, разоренной торговли и обесцененной бумажной валюты, — это собрание, хотя и твердое и благоразумное, часто не могло сделать ничего, кроме как адресовать новые просьбы штатам и наделять Вашингтона новыми полномочиями, поручая ему добиваться от местных правительств подкреплений, денег, провизии и всего необходимого для ведения войны.

Вашингтон принял это трудное поручение и вскоре обнаружил новое препятствие, которое нужно было преодолеть, новую опасность, которую нужно было устранить. Никакие узы союза, никакая центральная власть до сих пор не объединяли колонии. Поскольку каждая из них была основана и управлялась отдельно, каждая сама заботилась о своей безопасности, своих общественных работах, своих самых пустяковых, как и самых важных делах, они приобрели привычки к изоляции и почти к соперничеству, которые подозрительная метрополия старалась поощрять. В их отношениях друг с другом даже честолюбие и желание завоеваний проникали внутрь, как если бы штаты были чужими друг другу; самые могущественные из них иногда пытались поглотить соседние поселения или лишить их власти; и в своих самых важных интересах, защите своих границ от дикарей, они часто следовали эгоистичному курсу политики и взаимно бросали друг друга на произвол судьбы.

Это была сложнейшая задача — объединить в одну систему элементы, которые до сих пор были разделены, не удерживая их вместе силой, и, оставляя их свободными, побудить их действовать согласованно под руководством одной и той же власти. Чувства отдельных лиц, не меньше чем общественные институты, страсти, как и законы, противились этому результату. Колонии не доверяли друг другу. Все они ревниво относились к власти Конгресса, нового и неиспытанного соперника местных собраний; они еще более ревниво относились к армии, которую считали одновременно опасной для независимости штатов и для свободы граждан. В этом пункте новые и просвещенные мнения были едины с народными чувствами. Опасность постоянных армий и необходимость в свободных странах постоянно сопротивляться и уменьшать их власть, их влияние и заразительность их нравов были одними из любимых максим восемнадцатого века. Нигде, пожалуй, эта максима не была принята более широко или более горячо, чем в колониях Америки. В лоне национальной партии те, кто был наиболее пылким, наиболее твердо решившим вести борьбу энергично и до конца, были также самыми чуткими друзьями гражданской свободы; то есть это были люди, которые смотрели на армию, военный дух, военную дисциплину самым враждебным и подозрительным взглядом. Таким образом, препятствия встречались именно там, где было естественно искать и ожидать найти средства к успеху.

И в самой этой армии, объекте столь большого недоверия, царил самый независимый и демократический дух. Все приказы подлежали обсуждению. Каждая рота претендовала на привилегию действовать по своему усмотрению и для своего собственного удобства. Войска разных штатов не желали подчиняться никому, кроме своих собственных генералов, а солдаты — никому, кроме офицеров, иногда непосредственно выбранных, а всегда, по крайней мере, одобренных ими самими. И на следующий день после поражения, которое необходимо было исправить, или победы, которую нужно было развить, целые полки распадались и уходили домой, так как невозможно было убедить их подождать хотя бы несколько дней прибытия своих сменщиков.

Мучительное сомнение, смешанное с опасением, возникает в уме при созерцании многих и суровых страданий, которыми сопровождается ход самой справедливой революции, и многих опасных случайностей, которым подвержена революция, наилучшим образом подготовленная к успеху. Но это сомнение опрометчиво и несправедливо. Человек из гордости слеп в своих уверенных ожиданиях, а из слабости — не менее слеп в своем отчаянии. Самая справедливая и успешная революция выявляет зло, физическое и моральное, всегда великое, которое скрыто в каждом человеческом обществе. Но добро не погибает в этом испытании, ни в нечестивой связи, которую оно вынуждено таким образом образовать; как бы несовершенное и разбавленное, оно сохраняет свою силу, так же как и свои права; если оно является ведущим принципом в людях, оно рано или поздно восторжествует и в событиях, и орудия для достижения его победы никогда не иссякнут.

Пусть народ Соединенных Штатов вечно хранит в уважительной и благодарной памяти ведущих людей того поколения, которое добилось их независимости и основало их правительство! Франклин, Адамс, Гамильтон, Джефферсон, Мэдисон, Джей, Генри, Мейсон, Грин, Нокс, Моррис, Пинкни, Клинтон, Трамбулл, Ратледж; перечислить их всех было бы невозможно; ибо в то время, когда началась борьба, в каждой колонии и почти в каждом округе каждой колонии были люди, уже почитаемые своими согражданами, уже хорошо известные защитой общественной свободы, влиятельные благодаря своей собственности, таланту или характеру; верные древним добродетелям, но дружелюбные к современным улучшениям; чувствительные к блестящим преимуществам цивилизации, но привязанные к простоте нравов; высокоморальные в своих чувствах, но скромные в своих помыслах, одновременно честолюбивые и благоразумные в своих патриотических порывах; люди редких дарований, которые ожидали многого от человечества, не претендуя на слишком многое от самих себя, и которые рисковали ради своей страны гораздо большим, чем могли получить от нее даже после ее триумфа.

Именно этим людям, с Божьей помощью и при поддержке народа, был обязан успех дела. Среди них Вашингтон был главным.

Будучи еще молодым, поистине очень молодым, он стал объектом больших ожиданий. Служа офицером милиции в некоторых экспедициях на западную границу Вирджинии против французов и индейцев, он произвел одинаковое впечатление на своих начальников и своих товарищей, английских губернаторов и американский народ. Первые писали в Лондон, чтобы рекомендовать его благосклонности короля. [Сноска 20] Последние, собравшись в своих церквях, чтобы призвать благословение Божие на свое оружие, с восторгом слушали красноречивого проповедника Сэмюэля Дэвиса, который, восхваляя мужество вирджинцев, воскликнул: «В качестве замечательного примера этого я могу указать публике на того героического юношу, полковника Вашингтона, о котором я не могу не надеяться, что Провидение до сих пор столь знаменательным образом сохранило его для какой-то важной службы своей стране». [Сноска 21]

[Сноска 20: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 97.]

[Сноска 21: 17 августа 1755 г. «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 89.]

Рассказывают также, что пятнадцать лет спустя, во время путешествия, которое Вашингтон совершил на Запад, когда он был на берегах Огайо, старый индеец во главе своего племени попросил увидеть его и сказал ему, что в битве при Мононгахиле он несколько раз стрелял в него из своего ружья и приказывал своим воинам делать то же самое; но, к их великому удивлению, их пули не возымели действия. Убежденный, что Вашингтон находится под защитой Великого Духа, он перестал стрелять в него и теперь пришел засвидетельствовать свое почтение человеку, который, по особой милости Небес, никогда не сможет погибнуть в битве.

Люди любят думать, что Провидение позволило им проникнуть в свои тайные замыслы. Анекдот о старом вожде стал популярен в Америке и послужил сюжетом для драмы под названием «Индейское пророчество». [Сноска 22]

[Сноска 22: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 475.]

Никогда, пожалуй, это смутное ожидание, эта преждевременная уверенность в судьбе, я едва осмеливаюсь сказать — в предопределении, какого-либо человека не были более естественными, чем в случае с Вашингтоном; ибо никогда не было человека, который казался бы и который действительно был бы с юности и в своих ранних действиях более последовательным в своей будущей карьере и более приспособленным к делу, в котором ему суждено было добиться успеха.

Он был плантатором по наследству и склонности, преданным тем сельскохозяйственным интересам, привычкам и образу жизни, которые составляли главную силу американского общества. Пятьдесят лет спустя Джефферсон, чтобы оправдать свою уверенность в чисто демократической организации этого общества, сказал: «Оно не может обмануть нас, пока мы остаемся добродетельными, и я думаю, что мы останемся такими, пока сельское хозяйство является нашей главной целью». [Сноска 23]

[Сноска 23: «Эдинбургское обозрение», июль 1830 г., стр. 498.]

С двадцатилетнего возраста Вашингтон считал сельское хозяйство своим основным занятием, хорошо знакомясь с преобладающим настроением и сочувствуя добродетельным и простым привычкам своей страны. Путешествия, охота, съемка отдаленных участков земли, общение, дружеское или враждебное, с индейцами на границе — таковы были развлечения его юности. Он был того смелого и выносливого темперамента, который находит удовольствие в тех приключениях и опасностях, с которыми человеку приходится сталкиваться в обширной и дикой стране. Он обладал той силой тела, настойчивостью и присутствием духа, которые обеспечивают успех.

В этом отношении, в начале своего жизненного пути, он чувствовал слегка самонадеянную степень уверенности в себе. Он пишет губернатору Динвидди: «Что касается меня, я могу ответить, что у меня достаточно выносливая конституция, чтобы встретить и перенести самые суровые испытания, и, льщу себя надеждой, решимость противостоять тому, на что осмелится любой человек». [Сноска 24]

[Сноска 24: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 29.]

Для такого духа война была более подходящим занятием, чем охота или путешествия. Как только представилась возможность, он ухватился за это занятие с тем пылом, который в ранний период жизни обнаруживает не столько способности человека, сколько его вкус. Говорят, что в 1754 году, когда Георг II слушал чтение депеши, переданной губернатором Вирджинии, в которой Вашингтон, тогда молодой майор, заканчивал описание своей первой битвы словами: «Я слышал свист пуль, и, поверьте мне, в этом звуке есть что-то очаровательное», король заметил: «Он не сказал бы так, если бы привык слышать их часто». Вашингтон был того же мнения, что и король; ибо, когда майор вирджинской милиции стал главнокомандующим Соединенных Штатов, кто-то спросил его, правда ли, что он когда-то выразил такое мнение, на что он ответил: «Если я так и сказал, то это было, когда я был молод». [Сноска 25]

[Сноска 25: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 39.]

Но его юношеский пыл, который был одновременно серьезным и спокойным, обладал авторитетом, присущим более зрелому возрасту. С того самого момента, как он выбрал военную профессию, он находил удовольствие, гораздо большее, чем в возбуждении битвы, в том благородном упражнении разума и воли, вооруженных властью для достижения достойной цели, в том мощном сочетании человеческого действия и удачи, которое зажигает и вдохновляет как самые возвышенные, так и самые простые умы. Рожденный в первом ряду колониального общества, обученный в государственных школах среди своих соотечественников, он естественно занял место во главе их; ибо он был одновременно их превосходящим и их равным; сформированный теми же привычками, искусный в тех же упражнениях; чуждый, как и они, всякой изысканной учености, без всяких претензий на научные знания, не требуя ничего для себя и проявляя только на государственной службе то влияние, которое всегда сопутствует рассудительному и проницательному уму, а также спокойному и энергичному характеру, находящемуся в бескорыстном положении.

В 1754 году он только появлялся в обществе и начинал свою военную карьеру. Это молодой офицер двадцати двух лет, который командует батальонами милиции и ведет переписку с представителем короля Англии. Ни в одном из этих отношений он не чувствует никакого смущения. Он любит своих соратников; он уважает короля и губернатора; но ни привязанность, ни уважение не меняют независимости его суждений или его поведения. Благодаря удивительной, инстинктивной силе действия и командования, он видит и понимает, какими средствами и на каких условиях должен быть достигнут успех в предприятии, которое он предпринял от имени своего короля и своей страны. И эти условия он навязывает, на этих средствах он настаивает; от солдат он требует всего, что может быть достигнуто дисциплиной, оперативностью и активностью на службе; от губернатора — чтобы тот выполнял свой долг в отношении жалованья солдат, снабжения и выбора офицеров. В каждом случае, направляются ли его слова или мнения вышестоящему лицу, которому он отчитывается, или спускаются к подчиненным под его командованием, они одинаково точны, практичны и решительны, одинаково отмечены тем авторитетом, который истина и необходимость даруют человеку, выступающему от их имени. С этого момента Вашингтон — ведущий американец своего времени, верный и выдающийся представитель своей страны, человек, который лучше всех поймет и лучше всех послужит ей, будет ли он призван сражаться или вести переговоры за нее, защищать или управлять ею.

Не только исход открыл это. Его современники предвидели это. Полковник Фэрфакс, его первый покровитель, писал ему в 1756 году: «Ваше доброе здоровье и удача — тост за каждым столом». [Сноска 26] В 1759 году, впервые избранный в Палату бюргеров в Вирджинии, в тот момент, когда он занимал свое место в Палате, спикер, мистер Робинсон, в теплых и оживленных выражениях выразил ему благодарность Палаты за услуги, которые он оказал своей стране. Вашингтон поднялся, чтобы выразить признательность за столь выдающуюся честь; но таково было его смущение, что он не мог произнести ни слова; он покраснел, запнулся и задрожал. Спикер сразу пришел ему на помощь и сказал: «Садитесь, мистер Вашингтон; ваша скромность равна вашей доблести, и это превосходит силу любого языка, которым я владею». [Сноска 27]

[Сноска 26: «Сочинения Вашингтона», том II, стр. 145.]

[Сноска 27: «Жизнь Вашингтона» Спаркса, том I, стр. 107.]

Наконец, в 1774 году, накануне великой борьбы, после разделения первого Конгресса, созванного с целью подготовки к ней, Патрик Генри ответил тем, кто спрашивал его, кто был первым человеком в Конгрессе: «Если вы говорите о красноречии, то мистер Ратледж из Южной Каролины — величайший оратор; но если вы говорите о солидных знаниях и здравом суждении, то полковник Вашингтон, несомненно, величайший человек на этом этаже». [Сноска 28]

[Сноска 28: «Жизнь Вашингтона» Спаркса, том I, стр. 107.]

Однако, не говоря уже о красноречии, Вашингтон не обладал теми блестящими и необычайными качествами, которые поражают воображение людей с первого взгляда. Он не принадлежал к классу людей яркого гения, которые жаждут возможности проявить себя, движимы великими мыслями или великими страстями и распространяют вокруг себя богатство своей собственной натуры, прежде чем какой-либо внешний случай или необходимость потребуют его применения. Свободный от всякого внутреннего беспокойства, побуждений и гордости честолюбия, Вашингтон не искал возможностей отличиться и никогда не стремился к восхищению мира. Этот дух, столь решительный, это сердце, столь возвышенное, были глубоко спокойны и скромны. Способный подняться до уровня самой высокой судьбы, он мог бы прожить в неведении о своей истинной силе, не страдая от этого, и найти в возделывании своих поместий удовлетворительное применение тем энергичным способностям, которые должны были оказаться равными задаче командования армиями и основания правительства.

Но когда представилась возможность, когда возникла необходимость, без усилий с его стороны, без всякого удивления со стороны других, более того, как мы только что видели, в соответствии с их ожиданиями, благоразумный плантатор предстал великим человеком. Он обладал в замечательной степени теми двумя качествами, которые в активной жизни делают людей способными на великие дела. Он мог твердо полагаться на свои собственные взгляды и решительно действовать в соответствии с ними, не боясь взять на себя ответственность.

Именно слабость убеждений всегда ведет к слабости поведения; ибо человек черпает свои мотивы из своих собственных мыслей больше, чем из любого другого источника. С того момента, как началась ссора, Вашингтон был убежден, что дело его страны справедливо и что успех должен обязательно последовать за столь справедливым делом в стране, уже столь могущественной. Девять лет должны были пройти в войне, чтобы добиться независимости, и десять лет в политических дискуссиях, чтобы сформировать систему правления. Препятствия, неудачи, вражда, предательство, ошибки, общественное безразличие, личные антипатии — все это обременяло прогресс Вашингтона в течение этого долгого периода. Но его вера и надежда ни на мгновение не были поколеблены. В самые мрачные часы, когда он был вынужден бороться с печалью, которая висела над его собственным духом, он говорит: «Я не могу не надеяться и верить, что здравый смысл народа в конечном итоге возьмет верх над его предрассудками. ... Я не верю, что Провидение сделало так много ни для чего. ... Великий Правитель вселенной вел нас слишком долго и слишком далеко по дороге к счастью и славе, чтобы оставить нас посреди нее. Из-за глупости и неправильного поведения, проистекающих из множества причин, мы можем время от времени сбиваться с пути; но я надеюсь и верю, что здравого смысла и добродетели осталось достаточно, чтобы вернуться на правильный путь, прежде чем мы будем полностью потеряны». [Сноска 29]

[Сноска 29: «Сочинения Вашингтона», том IX, стр. 5, 383, 392.]

И в более поздний период, когда та самая Франция, которая так хорошо поддерживала его во время войны, создала для него затруднения и опасности, более грозные, чем война; когда Европа, потрясенная до основания, тяжело давила на его мысли и смущала его ум, не меньше, чем Америка, он все еще продолжал надеяться и верить. «Скорость национальных революций кажется не менее удивительной, чем их масштаб. В чем они закончатся, известно только Великому Правителю событий; и, полагаясь на его мудрость и доброту, мы можем безопасно доверить исход ему, не утруждая себя поисками того, что находится за пределами человеческого понимания; заботясь лишь о том, чтобы выполнять отведенные нам роли таким образом, который одобряют разум и наша собственная совесть». [Сноска 30]

[Сноска 30: Там же, том X, стр. 331.]

Та же сила убеждения, та же верность собственному суждению, которую он проявлял в своей оценке вещей вообще, сопутствовала ему в практическом ведении дел. Обладая умом удивительной свободы, скорее в силу здравости своих взглядов, чем их плодовитости и разнообразия, он никогда не получал свои мнения из вторых рук и не принимал их из каких-либо предрассудков; но в каждом случае он формировал их сам, путем простого наблюдения или внимательного изучения фактов, не поддаваясь никаким предубеждениям или предвзятости, всегда лично знакомясь с фактической истиной.

Таким образом, когда он исследовал, размышлял и принимал решение, ничто не беспокоило его; он не позволял себе быть ввергнутым в состояние постоянного сомнения и нерешительности ни мнениями других, ни любовью к аплодисментам, ни страхом перед оппозицией. Он доверял Богу и самому себе. «Если бы какая-либо власть на земле могла, или Великая Сила свыше захотела, установить стандарт непогрешимости в политических мнениях, нет существа, населяющего земной шар, которое прибегло бы к нему с большей готовностью, чем я, пока я остаюсь слугой общества. Но поскольку я до сих пор не нашел лучшего проводника, чем честные намерения и тщательное исследование, я буду придерживаться этих максим, пока несу дозор». [Сноска 31]

[Сноска 31: «Сочинения Вашингтона», том XI, стр. 71.]

К этому сильному и независимому пониманию он присоединил великое мужество, всегда готовое действовать по убеждению и бесстрашное перед последствиями. «Что я восхищаюсь в Христофоре Колумбе, — сказал Тюрго, — так это не то, что он открыл новый мир, а то, что он отправился искать его, веря в свое мнение». Будь то случай великого или малого значения, были ли последствия близкими или отдаленными, Вашингтон, однажды убедившись, никогда не колебался двигаться вперед, веря в свое убеждение. Можно было бы сделать вывод из его твердой и спокойной решимости, что для него было естественно действовать решительно и брать на себя ответственность — верный признак гения, рожденного командовать; удивительная сила, когда она соединена с добросовестным бескорыстием.

В списке великих людей, если есть те, кто сиял более ослепительным блеском, нет никого, кто был бы подвергнут более полному испытанию, в войне и в гражданском управлении; сопротивляясь королю, в деле свободы, и народу, в деле законной власти; начиная революцию и заканчивая ее. С первого момента его задача была ясно видна во всем своем объеме и всей своей трудности. Чтобы вести войну, ему нужно было не просто создать армию. Для этой работы, всегда столь трудной, самой созидательной силы не хватало. У Соединенных Штатов не было ни правительства, ни армии. Конгресс, простой призрак, чье единство было только на словах, не имел ни авторитета, ни власти, ни мужества и ничего не делал. Вашингтон был вынужден из своего лагеря не только постоянно обращаться с просьбами, но и предлагать меры к принятию, указывать Конгрессу, какой курс им следует проводить, если они хотят предотвратить превращение как их самих, так и армии в пустое имя. Его письма читались, пока они были на сессии, и служили предметом их дебатов; дебатов, характеризующихся неопытностью, робостью и недоверием. Они довольствовались видимостью и обещаниями. Они посылали послания местным правительствам. Они выражали опасения по поводу военной власти. Вашингтон отвечал уважительно, подчинялся, а затем настаивал; демонстрировал обманчивость видимости и необходимость реальной силы, чтобы дать ему содержание власти, имя которой он носил, и обеспечить армии успех, которого от нее ожидали. Храбрые и умные люди, преданные делу, не были в дефиците в этом собрании, столь мало опытном в искусстве управления. Некоторые из них ездили в лагерь, исследовали все сами, имели интервью с Вашингтоном и привозили с собой, по возвращении, вес своих собственных наблюдений и его советов. Собрание постепенно становилось мудрее и смелее, и обретало уверенность в себе и в своем генерале. Они принимали меры и наделяли его полномочиями, которые были необходимы. Затем он вступал в переписку и переговоры с местными правительствами, законодательными органами, комитетами, магистратами и частными гражданами; представляя факты перед их глазами; взывая к их здравому смыслу и их патриотизму; используя для государственной службы свои личные дружеские связи; благоразумно обходясь с демократическими сомнениями и чувствительностью тщеславия; сохраняя свое собственное достоинство; говоря, как подобает его высокому положению, но без нанесения обиды и с убедительной умеренностью; хотя мудро внимательный к человеческой слабости, будучи наделенным силой, в чрезвычайной степени, влиять на людей благородными чувствами и истиной.

И когда он преуспел, когда Конгресс сначала, а затем различные штаты предоставили ему необходимые средства для создания армии, его задача не была закончена; дело войны еще не началось; армии не существовало. Здесь тоже он был ограничен полной неопытностью, тем же отсутствием единства, той же страстью к индивидуальной независимости, тем же конфликтом между патриотическими целями и дезорганизующими импульсами. Здесь тоже он был вынужден приводить разрозненные элементы в гармонию; удерживать вместе те, которые были постоянно готовы разделиться; просвещать, убеждать, побуждать; использовать личное влияние; и, не подвергая опасности свое достоинство или свою власть, получить моральную верность, полную и свободную поддержку, как офицеров, так и солдат. Только тогда Вашингтон мог действовать как генерал и обратить свое внимание на войну. Или, скорее, именно во время войны, посреди ее сцен, ее опасностей и ее рисков, он был постоянно вынужден возобновлять, как в стране, так и в самой армии, эту работу организации и управления.

Его военные способности подвергались сомнению. Он не проявил, это правда, тех поразительных проявлений их, которые в Европе принесли славу великим полководцам. Действуя с небольшой армией на огромном пространстве, великие маневры и великие битвы были ему неизбежно неизвестны. Но его превосходство, признанное и провозглашенное его товарищами, продолжение войны в течение девяти лет и ее окончательный успех также должны быть приняты как доказательства его заслуг и могут вполне оправдать его репутацию. Его личная храбрость была рыцарской, даже до безрассудства, и он не раз предавался этому порыву таким образом, что это было больно созерцать. Не раз американская милиция, охваченная ужасом, обращалась в бегство, и храбрые офицеры жертвовали своими жизнями, чтобы вселить мужество в своих солдат. В 1776 году, в подобном случае, Вашингтон с негодованием упорствовал в том, чтобы оставаться на поле битвы, стараясь остановить беглецов своим примером и даже своей рукой. «Мы совершили, — писал генерал Грин на следующий день, — жалкое, беспорядочное отступление из Нью-Йорка из-за беспорядочного поведения милиции. Бригады Феллоуса и Парсонса убежали от примерно пятидесяти человек и оставили его Превосходительство на земле в восьмидесяти ярдах от врага, настолько раздосадованного позорным поведением войск, что он искал смерти, а не жизни». [Сноска 32]

[Сноска 32: «Сочинения Вашингтона», том IV, стр. 94.]

Не раз также, когда возможность казалась благоприятной, он проявлял смелость генерала, так же как и бесстрашие человека. Его называли американским Фабием, говоря, что искусство избегать битвы, сбивать с толку врага и выигрывать время было его талантом, так же как и его вкусом. В 1775 году, перед Бостоном, в начале войны, этот Фабий хотел положить ей конец внезапной атакой на английскую армию, которую он льстил себя надеждой уничтожить. Три последовательных военных совета заставили его отказаться от своего замысла, но не поколебали его убеждения, и он выразил горькое сожаление по поводу результата. [Сноска 33] В 1776 году, в штате Нью-Йорк, когда погода была чрезвычайно холодной, посреди отступления, с войсками, наполовину распущенными, большая часть которых готовилась покинуть его и вернуться в свои дома, Вашингтон внезапно занял наступательную позицию, атаковал один за другим, при Трентоне и Принстоне, различные корпуса английской армии и выиграл две битвы за восемь часов.

[Сноска 33: «Сочинения Вашингтона», том III, стр. 82, 127, 259, 287, 290, 291, 292, 297.]

Более того, он понимал то, что было даже гораздо более высоким и гораздо более трудным искусством, чем искусство ведения войны; он знал, как контролировать и направлять ее. Война была для него лишь средством, всегда подчиненным главной и конечной цели — успеху дела, независимости страны. Когда в 1798 году перспектива возможной войны между Соединенными Штатами и Францией нарушила покой Маунт-Вернона, хотя он уже приближался к старости и любил свое уединение, он так писал мистеру Адамсу, своему преемнику в управлении республикой.

«Мне было не трудно заметить, что если мы вступим в серьезный конфликт с Францией, характер войны будет существенно отличаться от последней, в которой мы участвовали. В последней планом для нас были время, осторожность и изматывание врага, пока мы не сможем быть лучше обеспечены оружием и другими средствами и не будем иметь лучше обученные войска для ее ведения. Но если мы будем вовлечены в конфликт с первой, их следует атаковать на каждом шагу». [Сноска 34]

[Сноска 34: «Сочинения Вашингтона», том XI, стр. 309.]

Эта система активной и агрессивной войны, которую в возрасте шестидесяти шести лет он предложил принять, была той, которую двадцать два года назад, в расцвете сил, ни советы некоторых генералов, его друзей, ни клевета некоторых других, его врагов, ни жалобы штатов, которые были разорены врагом, ни народный шум, ни желание славы, ни рекомендации самого Конгресса не смогли побудить его следовать.

«Я знаю, в каком несчастном положении я нахожусь; я знаю, что от меня многого ожидают; я знаю, что без людей, без оружия, без боеприпасов, без чего-либо пригодного для размещения солдата, мало что можно сделать; и, что самое унизительное, я знаю, что не могу оправдаться перед миром, не обнажив свою собственную слабость и не навредив делу, чего я делать не намерен. ... Мое собственное положение временами настолько тягостно для меня, что, если бы я не заботился об общественном благе больше, чем о своем собственном спокойствии, я бы уже давно поставил все на карту». [Сноска 35]

[Сноска 35: «Сочинения Вашингтона», том III, стр. 284.]

Он упорствовал в этом курсе в течение девяти лет. Только когда затяжной характер борьбы и всеобщее безразличие вызывали чувство разочарования, граничащее с апатией, он решил нанести удар, пойти на какой-то блестящий риск, чтобы дать стране осознать присутствие своей армии и облегчить сердца людей от некоторых их опасений. Именно так в 1777 году он провел битву при Джермантауне. И когда посреди неудач, перенесенных с героическим терпением, его спросили, что он будет делать, если враг продолжит наступать, если Филадельфия, например, будет взята, он ответил: «Мы отступим за реку Саскуэханну, а оттуда, если потребуется, к Аллеганским горам». [Сноска 36]

[Сноска 36: «Вашингтон» Спаркса, том I, стр. 221.]

Помимо этого патриотического спокойствия и терпения, он проявлял то же качество в другой форме, еще более достойной похвалы. Он видел без огорчения и дурного настроения успехи своих подчиненных в командовании. Более того, когда государственная служба делала это целесообразным, он щедро предоставлял им средства и возможность их достижения. Бескорыстие, достойное всякой похвалы, редко встречающееся в величайших умах; столь же мудрое, сколь и благородное, посреди завистливых тенденций демократического общества; и которое, возможно, нам позволено надеяться, сопровождалось в его случае глубоким и спокойным сознанием своего превосходства и славы, которая последует за ним.

Когда горизонт был темным, когда повторяющиеся неудачи и череда несчастий, казалось, ставили под сомнение способности главнокомандующего и порождали беспорядки, интриги и враждебные инсинуации, мощный голос быстро поднимался в его защиту — голос армии, которая осыпала Вашингтона свидетельствами привязанного уважения и поставила его вне досягаемости жалоб и враждебных нападок.

Зимой 1777 и 1778 годов, пока армия была лагерем в Вэлли-Фордж, подвергаясь самым суровым лишениям, некоторые беспокойные и коварные духи организовали против Вашингтона заговор значительного масштаба, который проник даже в сам Конгресс. Он противопоставил себя ему со строгой откровенностью, говоря без оговорок и без осторожной неискренности все, что он думал о своих противниках, и позволяя своему поведению говорить самому за себя. Такой курс в такой момент означал ставить многое на карту. Но общественное уважение, которым он пользовался, было столь глубоким, друзья Вашингтона — лорд Стирлинг, Лафайет, Грин, Нокс, Патрик Генри, Генри Лоуренс — поддерживали его столь горячо, движение мнений в армии было столь решительным, что он победил почти не защищаясь. Главный зачинщик этого заговора, ирландец по имени Конуэй, после подачи в отставку продолжал распространять против него самые оскорбительные обвинения. Генерал Кэдваладер возмутился этим поведением; дуэль стала следствием; и Конуэй, тяжело раненный и считая, что он близок к смерти, написал следующее Вашингтону.

«Я обнаруживаю, что едва могу держать перо в течение нескольких минут, и пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить свою искреннюю скорбь за то, что сделал, написал или сказал что-либо неприятное Вашему Превосходительству. Моя карьера скоро закончится; поэтому справедливость и истина побуждают меня заявить о своих последних чувствах. Вы, в моих глазах, великий и добрый человек. Пусть вы долго будете наслаждаться любовью, почитанием и уважением этих штатов, чьи свободы вы отстояли своими добродетелями». [Сноска 37]

[Сноска 37: «Сочинения Вашингтона», том V, стр. 517.]

В 1779 году офицеры одного полка из Нью-Джерси, не полностью оплачиваемые, обремененные долгами, заключенными на службе, обеспокоенные своими будущими перспективами и перспективами своих семей, сделали официальное заявление законодательному органу этого штата, что они уйдут в отставку в полном составе, если с ними не будут обращаться лучше. Вашингтон крайне осудил их и потребовал от них отозвать свое заявление; но они упорствовали в своем курсе. «Это было и остается нашим решением — маршировать с нашим полком и выполнять обязанности офицеров, пока у законодательного органа не будет разумного времени назначить других, но не дольше. Мы просим позволения заверить Ваше Превосходительство, что мы имеем высочайшее представление о ваших способностях и добродетелях; что выполнение ваших приказов всегда доставляло нам удовольствие; что мы любим службу и любим нашу страну; но когда эта страна становится настолько потерянной для добродетели и справедливости, что забывает поддерживать своих слуг, тогда становится их долгом уйти с ее службы». [Сноска 38]

[Сноска 38: «Жизнь Вашингтона» Маршалла, том IV, стр. 47.]

Таким образом, уважение к Вашингтону проявлялось заметно даже в кликах, сформированных против него, и было смешано с самим неповиновением.

В состоянии бедствия и дезорганизации, в которое постоянно впадала американская армия, личное влияние Вашингтона, привязанность, которую питали к нему, желание подражать его примеру, страх потерять его уважение или даже причинить ему боль, заслуживают того, чтобы быть перечисленными среди главных причин, которые удерживали многих людей, как офицеров, так и солдат, на своих постах, зажигали вновь их рвение и формировали среди них тот военный esprit de corps, ту дружбу лагеря, которая является чувством большой силы и прекрасным компенсирующим влиянием в столь суровой профессии.

Это привилегия великих людей, и часто развращающая, внушать привязанность и преданность, не чувствуя их в ответ. От этого порока величия Вашингтон был свободен. Он любил своих соратников, своих офицеров, свою армию. Это было не просто из чувства справедливости и долга, что он сочувствовал их страданиям и брал их интересы в свои руки с неутомимым рвением. Он относился к ним с поистине нежным чувством, отмеченным состраданием к страданиям, которые он видел, как они переносили, и благодарностью за привязанность, которую они проявили к нему. И когда в 1783 году, в конце войны, в таверне Фрэнсиса в Нью-Йорке, главные офицеры в момент их окончательного расставания проходили в молчании мимо него, каждый пожимая его руку, когда он проходил, он сам был взволнован и встревожен, в сердце и в своем выражении лица, до степени, которая казалась едва ли совместимой с твердым спокойствием его духа.

Тем не менее, он никогда не показывал армии никакой слабости или какого-либо духа недостойной уступчивости. Он никогда не позволял ей быть первым объектом рассмотрения для самой себя и никогда не упускал возможности внушить ей эту истину, что подчинение и безоговорочное повиновение не только своей стране, но и гражданской власти было ее естественным состоянием и ее первым долгом.

По этому предмету он дал ей в трех важных случаях самый восхитительный и самый эффективный из уроков — урок примера. В 1782 году он отверг «с большим и болезненным удивлением» [Сноска 39] (это его выражения) корону и верховную власть, которую некоторые недовольные офицеры предлагали ему.

[Сноска 39: «Сочинения Вашингтона», том VIII, стр. 300.]

В 1783 году, накануне расформирования войск, будучи проинформированным о том, что проект обращения циркулирует по армии и что общее собрание должно состояться для обсуждения средств получения силой того, что Конгресс, вопреки справедливости, отказался предоставить, он выразил в приказах дня свое сильное неодобрение этой меры, сам созвал другое собрание, присутствовал лично, призвал офицеров к рассмотрению их долга и общественного блага, а затем удалился, прежде чем состоялось какое-либо обсуждение, желая оставить сторонам самим заслугу возвращения на свои шаги, что было сделано быстро и повсеместно. [Сноска 40]

[Сноска 40: «Сочинения Вашингтона», том VIII, стр. 392-400.]

Наконец, в 1784 и 1787 годах, когда офицеры в своей отставке попытались сформировать среди себя Общество Цинциннати, чтобы сохранить некоторые узы союза в своем рассеянном состоянии и для взаимной помощи себе и своим семьям, как только Вашингтон увидел, что беспокойство и недоверие ревнивого народа были пробуждены одним лишь именем военного общества, военного ордена, несмотря на личную склонность, которую он чувствовал к этому учреждению, он не только вызвал изменение в его уставах, но и публично отказался быть его президентом и перестал принимать в нем какое-либо участие. [Сноска 41]

[Сноска 41: «Сочинения Вашингтона», том IX, стр. 26, 127.]

По странному совпадению, примерно в то же время Густав III, король Швеции, запретил шведским офицерам, служившим во французской армии во время американской войны, носить орден Цинциннати «на том основании, что учреждение имело республиканскую тенденцию, не подходящую для его правительства». [Сноска 42]

[Сноска 42: Там же, том IX, стр. 56.]

«Если мы не можем убедить народ, что его страхи беспочвенны, мы должны, по крайней мере, в некоторой степени уступить им», — сказал Вашингтон по этому поводу. [Сноска 43]

[Сноска 43: Там же, том IX, стр. 35.]

Он не уступал даже народу, когда общественный интерес пострадал бы от такого курса; но он имел слишком верное чувство относительной важности вещей, чтобы проявлять ту же негибкость, когда речь шла лишь о личных интересах или частных чувствах, какими бы разумными они ни были.

Когда цель войны была достигнута, когда он простился со своими товарищами по оружию, смешанное с его нежным сожалением и радостью, которую он чувствовал в перспективе покоя после победы, другое чувство можно заметить в его уме, слабое, правда, и, возможно, даже неизвестное ему самому, и это было сожаление об оставлении своей военной жизни, той благородной профессии, которой он посвятил свои лучшие годы с таким отличием. Это было в высшей степени подходящее занятие для Вашингтона, чей гений был методичным и более твердым, чем изобретательным; который был справедлив и полон доброй воли ко всем людям, но серьезен, несколько холоден, рожден для командования, а не для борьбы; в действии любящим порядок, дисциплину и подчинение рангов; и предпочитающим простое и энергичное осуществление власти, в хорошем деле, сложным интригам и страстным дебатам политики.

«Сцена наконец закрыта. ... Накануне Рождества я вошел в эти двери человеком, который на девять лет старше, чем когда я покинул их. ... Я только начинаю испытывать ту легкость и свободу от общественных забот, которые, как бы они ни были желательны, требуют некоторого времени, чтобы осознать. Только недавно я смог преодолеть свой обычный обычай размышлять, как только проснусь утром, о делах предстоящего дня; и свое удивление, обнаружив, после того как обдумал многое в своем уме, что я больше не общественный человек и не имею никакого отношения к общественным делам. ... Я надеюсь провести остаток своих дней в культивировании привязанностей добрых людей и в практике домашних добродетелей. ... Жизнь земледельца, из всех других, самая восхитительная. Она почетна, она забавна и, при разумном управлении, она прибыльна. ... Я не только ушел со всех общественных должностей, но я ухожу в самого себя и смогу созерцать уединенную прогулку и ступать по путям частной жизни с сердечным удовлетворением. Никому не завидуя, я полон решимости быть довольным всем; и это, мой дорогой друг, будучи приказом для моего марша, я буду мягко двигаться вниз по течению жизни, пока не усну со своими отцами». [Сноска 44]

[Сноска 44: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 1, 17, 18, 21, 323.]

Произнося подобные слова, Вашингтон не просто выражал сиюминутное чувство, наслаждение покоем после долгих трудов и свободой после сурового заточения. Спокойная и деятельная жизнь крупного землевладельца; занятия, полные интереса и лишенные тревог; та власть в доме, которую редко оспаривали и которая не была сопряжена с большой ответственностью; та удивительная гармония между человеческим разумом и плодотворной силой природы; то трезвое и простое гостеприимство; высокое удовлетворение, проистекающее из уважения и доброго расположения, полученных без усилий — все это действительно соответствовало его вкусу и было предметом постоянных предпочтений его ума. Вероятно, он выбрал бы именно такую жизнь. Он наслаждался ею; и, кроме того, он наслаждался всем, что могло быть добавлено к ней общественной благодарностью и его славой, которые были восхитительны, несмотря на их назойливые притязания на него.

Всегда отличавшийся серьезным и практическим складом ума, он вносил улучшения в обработку своих поместий, украшал свой особняк, занимался местными интересами Виргинии, наметил контуры той великой системы внутренних водных путей с востока на запад, которой суждено было в будущем обеспечить Соединенным Штатам обладание половиной нового света, основывал школы, приводил в порядок свои бумаги, вел обширную переписку и находил большое удовольствие в том, чтобы принимать под своей крышей и за своим столом своих преданных друзей. «Я желаю, — писал он одному из них через несколько дней после своего возвращения в Маунт-Вернон, — чтобы взаимная дружба и уважение, которые были посеяны и взращены в суматохе общественной жизни, не увяли и не погибли в безмятежности уединения. Нам следует скорее скрасить вечерние часы жизни, возделывая нежные растения и доводя их до совершенства, прежде чем они будут пересажены в более счастливый климат». [Сноска 45]

[Сноска 45: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 5.]

К концу 1784 года маркиз де Лафайет приехал в Маунт-Вернон. Вашингтон питал к нему поистине отеческую привязанность, возможно, самую нежную из всех, следы которой сохранились в его жизни. Помимо оказанных им услуг, личного уважения, которое он внушал, и привлекательности его характера, помимо даже восторженной преданности, которую маркиз де Лафайет свидетельствовал ему, этот элегантный и рыцарственный молодой дворянин, сбежавший из версальского двора, чтобы посвятить свой меч и свое состояние американским фермерам, был необычайно приятен суровому американскому генералу. Это было своего рода данью уважения, принесенной дворянством старого света его делу и его личности; своего рода связующим звеном между ним и тем французским обществом, которое было столь блестящим, столь интеллектуальным и столь знаменитым. В своем скромном возвышении духа он был польщен, а также тронут этим, и его мысли с чувством, полным удовлетворения, останавливались на этом юном друге, чья жизнь не была похожа ни на чью другую и который оставил все, чтобы служить рядом с ним.

«В момент нашего расставания, — писал он ему, — в дороге, когда я путешествовал, и каждый час с тех пор я чувствовал всю ту любовь, уважение и привязанность к вам, которыми меня наделили долгие годы, тесная связь и ваши достоинства. Я часто спрашивал себя, когда наши экипажи разъезжались, было ли это последним моим взглядом на вас. И хотя я хотел сказать «нет», мои страхи отвечали «да». Я вспоминал дни своей юности и обнаружил, что они давно улетели, чтобы никогда не вернуться; что я теперь спускаюсь с холма, на который взбирался пятьдесят два года, и что, хотя я был благословлен хорошим телосложением, я из недолговечной семьи и могу вскоре ожидать, что буду погребен в склепе моих отцов. Эти мысли омрачали тени и придавали мрачность картине, а следовательно, и моей надежде увидеть вас снова. Но я не буду роптать; у меня были свои дни». [Сноска 46]

[Сноска 46: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 77.]

Несмотря на это печальное предчувствие и его искреннюю склонность к покою, его мысли постоянно обращались к состоянию и делам его страны. Ни один человек не может отделить себя от места, в котором он когда-то занимал выдающееся положение. «Удалившись от мира, — пишет он в 1786 году, — я откровенно признаю, что не могу чувствовать себя безучастным зрителем». [Сноска 47]

[Сноска 47: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 189.]

Это зрелище глубоко огорчало и тревожило его. Конфедерация разваливалась. Конгресс, ее единственная связующая нить, был лишен власти, не осмеливаясь даже воспользоваться той малой ее частью, которая была ему доверена. К политической слабости институтов добавлялась моральная слабость людей. Штаты становились жертвами своей враждебности, взаимного недоверия, своих узких и эгоистичных взглядов. Договоры, закрепившие национальную независимость, исполнялись лишь несовершенным и ненадежным образом. Долги, заключенные как в старом, так и в новом свете, не были выплачены. Налоги, предназначенные для их погашения, никогда не попадали в государственную казну. Сельское хозяйство приходило в упадок; торговля сокращалась; анархия распространялась. Во всех частях самой страны, будь то просвещенные или невежественные слои, будь то обвинения в адрес правительства или отсутствие правительства, недовольство было всеобщим. В Европе репутация Соединенных Штатов стремительно падала. Задавались вопросом, будут ли когда-нибудь существовать Соединенные Штаты. Англия поощряла это сомнение, ожидая часа, когда она сможет извлечь из него выгоду.

Скорбь Вашингтона была безмерна, и он был взволнован и унижен, как если бы он все еще нес ответственность за ход событий. «Что, милостивый Боже! — писал он, узнав о беспорядках в Массачусетсе, — что есть человек, что в его поведении столько непоследовательности и вероломства? Еще недавно мы проливали свою кровь, чтобы получить конституции, при которых мы сейчас живем; конституции нашего собственного выбора и создания; а теперь мы обнажаем меч, чтобы ниспровергнуть их. Это настолько необъяснимо, что я едва ли знаю, как осознать это или убедить себя, что я не нахожусь под властью иллюзии сна». [Сноска 48]

[Сноска 48: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 221.]

«Мы, вероятно, были слишком хорошего мнения о человеческой природе, формируя нашу Конфедерацию. Опыт научил нас, что люди не будут принимать и приводить в исполнение меры, наилучшим образом рассчитанные для их собственного блага, без вмешательства принудительной власти». [Сноска 49]

[Сноска 49: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 187.]

«С той высоты, на которой мы стояли, так пасть, так потеряться — это действительно унизительно». [Сноска 50] «Скорбя, что я часто делал с острейшей печалью, о смерти нашего глубоко оплакиваемого друга, генерала Грина, я в последнее время сопровождал это вопросом, не предпочел бы он такой уход тем сценам, которые, более чем вероятно, многим из его соотечественников еще предстоит оплакивать». [Сноска 51]

[Сноска 50: Там же, том IX, стр. 167.]

[Сноска 51: Там же, том IX, стр. 226.]

Тем не менее, ход событий и прогресс здравого смысла также примешивали надежду к этой патриотической скорби — надежду, полную тревоги и беспокойства, единственную, которую несовершенство человеческих вещей позволяет формировать возвышенным умам, но которая достаточна для поддержания их мужества. По всей Конфедерации чувствовалось зло и проглядывало решение. Ревность штатов, местные интересы, древние привычки, демократические предрассудки — все это решительно противостояло жертвам, которые требовались для формирования правительства, в котором центральная власть была бы сильнее и заметнее. И все же дух порядка и союза; любовь к Америке как к своей стране; сожаление при виде того, как она падает в глазах человечества; отвращение, вызванное мелкими, бесконечными и бесполезными потрясениями анархии; очевидная природа ее зол, осознание ее опасностей; все справедливые мнения и благородные чувства, которые наполняли разум Вашингтона, постепенно распространялись, набирали дополнительную силу и готовили путь для более счастливого будущего. Едва прошло четыре года после мира, закрепившего обретение независимости, как национальный Конвент, собранный общим спонтанным чувством, собрался в Филадельфии с целью реформирования федерального правительства. Начав свою сессию 14 мая 1787 года, он в тот же день избрал Вашингтона своим председателем. С 14 мая по 17 сентября он был занят формированием Конституции, которая управляла Соединенными Штатами Америки в течение пятидесяти лет; совещаясь при закрытых дверях и под влиянием самых умных и самых чистых сил, которые когда-либо руководили такой работой. 30 апреля 1789 года, в самый момент, когда Учредительное собрание начинало свою сессию в Париже, Вашингтон, будучи избранным единогласным голосованием, принес присягу в качестве Президента Республики, чтобы поддерживать и приводить в исполнение новорожденную Конституцию, в присутствии великих чиновников и законодательных органов, которые были созданы ею.

Никогда человек не восходил к высшему достоинству более прямым путем, ни в соответствии с более всеобщим желанием, ни с влиянием более широким и более желанным. Он сильно колебался. Оставляя командование армией, он открыто объявил и искренне пообещал себе, что будет жить в уединении, будучи чуждым общественным делам. Изменить свои планы, пожертвовать своими вкусами и своим покоем ради весьма сомнительного успеха, возможно, быть обвиненным в непоследовательности и честолюбии — это было для него огромным усилием. Созыв Конгресса задерживался; избрание Вашингтона на пост президента, хотя и было известно, официально не было ему объявлено. «Что касается меня, — писал он своему другу, генералу Ноксу, — задержку можно сравнить с отсрочкой; ибо, скажу вам по секрету (в обществе это не вызвало бы большого доверия), что мои шаги к креслу правительства будут сопровождаться чувствами, не похожими на чувства преступника, идущего к месту своей казни; настолько я не желаю, на закате жизни, почти полностью потраченной на общественные заботы, покинуть мирную обитель ради океана трудностей, не обладая той компетенцией политического мастерства, способностей и склонностей, которые необходимы для управления рулем». [Сноска 52]

[Сноска 52: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 488.]

Сообщение наконец прибыло, и он начал свое путешествие. В своем дневнике он пишет: «Около десяти часов я простился с Маунт-Верноном, с частной жизнью и с домашним счастьем; и, с умом, подавленным более тревожными и болезненными ощущениями, чем я могу выразить словами, отправился в Нью-Йорк, с лучшим расположением служить своей стране, в повиновение ее призыву, но с меньшей надеждой оправдать ее ожидания». [Сноска 53]

[Сноска 53: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 461.]

Его путешествие было триумфальным шествием; на дороге и в городах все население выходило встречать его с криками одобрения и молитвами за него. Он въехал в Нью-Йорк, сопровождаемый комитетом Конгресса, на элегантно украшенной барже, управляемой тринадцатью лоцманами, представлявшими тринадцать штатов, посреди огромной толпы в гавани и на берегу. Его собственное состояние чувств оставалось прежним. «Вид лодок, — говорит он в своем дневнике, — которые сопровождали и присоединились по этому случаю, некоторые с вокальной, а другие с инструментальной музыкой на борту; украшения кораблей, рев пушек и громкие приветствия людей, которые разрывали небо, когда я проезжал мимо пристаней, наполнили мой ум ощущениями столь же болезненными (созерцая обратную сторону этой сцены, что может случиться после всех моих трудов во благо), сколь и приятными». [Сноска 54]

[Сноска 54: Маршалл, Жизнь Вашингтона, том V, стр. 159.]

Около полутора веков назад, на берегах Темзы, подобная толпа и подобные внешние признаки чувств сопровождали Кромвеля в Вестминстер, когда он был провозглашен Лордом-протектором Содружества Англии. «Какие толпы! какие приветствия!» — говорили его льстецы. Кромвель ответил: «Их было бы еще больше, если бы они шли вешать меня».

Удивительное сходство, а также благородное различие между чувствами и языком развращенного великого человека и добродетельного великого человека.

Вашингтон был, с полным основанием, обеспокоен задачей, которую он взял на себя. Мудрость мудреца, соединенная с преданностью героя, составляет высшую славу человечества. Нация, которую он привел к независимости и которая требовала от него правительства, будучи едва ли еще сформированной, вступала в одну из тех социальных перемен, которые делают будущее столь неопределенным, а власть столь опасной.

Часто высказывается и в целом принимается замечание, что в английских колониях до их отделения от метрополии состояние общества и чувств было по существу республиканским и что все было подготовлено для этой формы правления. Но республиканская форма правления может управлять, и, по сути, управляла обществами, существенно различными; и одно и то же общество может претерпевать большие изменения, не переставая быть республикой. Все английские колонии проявили себя почти в равной степени в пользу республиканской конституции. На Севере и на Юге, в Виргинии и Каролинах, так же как в Коннектикуте и Массачусетсе, воля народа была одинаковой, насколько это касалось формы правления.

И все же (и это замечание часто делалось), если рассматривать их социальную организацию, состояние и относительное положение их жителей, эти колонии были очень разными.

На Юге, особенно в Виргинии и Северной Каролине, земля принадлежала, в основном, крупным собственникам, которые были окружены рабами или мелкими земледельцами. Майораты и право первородства обеспечивали незыблемость семей. Существовала установленная и наделенная средствами церковь. Гражданское законодательство Англии, сильно несущее на себе отпечаток своего феодального происхождения, поддерживалось почти без исключений. Социальное состояние было аристократическим.

На Севере, особенно в Массачусетсе, Коннектикуте, Нью-Гэмпшире, Род-Айленде и т.д., беглые пуритане принесли с собой и насадили там строгую демократию с религиозным энтузиазмом. Здесь не было рабства; не было крупных собственников посреди низшего населения, не было майоратов земельной собственности; не было церкви с различными степенями рангов, основанной именем государства; не было социального превосходства, законно установленного и поддерживаемого. Человек был здесь предоставлен своим собственным усилиям и божественной милости. Дух независимости и равенства перешел от церкви к государству.

Тем не менее, даже в северных колониях и под властью пуританских принципов другие причины, недостаточно замеченные, квалифицировали этот характер социального состояния и модифицировали его развитие. Существует большая, очень большая разница между чисто религиозным и чисто политическим демократическим духом. Как бы ни был пылок, как бы ни был непрактичен первый, он получает в своем происхождении и поддерживает в своем действии мощный элемент подчинения и порядка, то есть благоговение. Несмотря на свою духовную гордость, пуритане каждый день склонялись перед господином и подчиняли ему свои мысли, свое сердце, свою жизнь: и на берегах Америки, когда им больше не нужно было защищать свои свободы против человеческой власти, когда они управляли собой в присутствии Бога, искренность их веры и строгость их нравов противодействовали склонности духа демократии к индивидуальному беззаконию и всеобщему беспорядку. Те магистраты, столь наблюдаемые, столь постоянно сменяемые, все еще имели прочную основу поддержки, которая делала их твердыми, часто даже суровыми, в осуществлении власти. В лоне тех семей, столь ревнивых к своим правам, столь противящихся всякому политическому показу, всякому условному величию, отцовская власть была сильной и весьма уважаемой. Закон скорее санкционировал, чем ограничивал ее. Майораты и неравенство в наследстве были запрещены; но отец имел полное распоряжение своей собственностью и делил ее между своими детьми по своей собственной воле. В целом, гражданское законодательство не контролировалось политическими максимами и сохраняло отпечаток древних нравов. Вследствие этого демократический дух, хотя и преобладающий, везде встречал сдержки и противовесы.

Кроме того, обстоятельство материальной важности, временное, но решающего эффекта, служило для сокрытия его присутствия и замедляло его господство. В городах не было простонародья; в сельской местности население было расселено вокруг главных плантаторов, обычно тех, кто получил земельные гранты и был наделен местными магистратурами. Социальные принципы были демократическими, но положение индивидов было очень мало таковым. Не хватало инструментов для придания силы принципам. Влияние все еще пребывало с рангом. И с другой стороны, число не давило достаточно сильно, чтобы составить больший вес на весах.

Но Революция, ускоряя ход событий, придала американскому обществу общее и быстрое движение в направлении демократии. В тех штатах, где аристократический принцип был все еще силен, как в Виргинии, он был немедленно атакован и покорен. Майораты исчезли. Церковь потеряла не только свои привилегии, но и свой официальный ранг в государстве. Избирательный принцип возобладал во всем правительстве. Право голоса было значительно расширено. Гражданское законодательство, не претерпевая радикального изменения, склонялось все больше к равенству.

Прогресс демократии был еще более заметен в событиях, чем в законах. В городах население быстро росло, а вместе с ним и простонародье. В сельской местности на западе, за Аллеганскими горами, благодаря постоянному и ускоренному движению эмиграции, возникали или готовились к формированию новые штаты, населенные рассеянным населением, всегда находящимся в борьбе с грубыми силами природы и свирепыми страстями дикарей; полудикие сами по себе; чуждые формам и приличиям густонаселенных общин; преданные эгоизму своего собственного раздельного и уединенного существования и своих страстей; смелые, гордые, грубые и страстные. Таким образом, во всех частях страны, вдоль морского побережья, так же как и во внутренних районах континента, в великих центрах населения и в лесах, едва еще исследованных, посреди коммерческой активности и сельской жизни, числа, простой индивид, личная независимость, примитивное равенство — все эти демократические элементы возрастали, расширяли свое влияние и занимали в государстве и его институтах место, которое было подготовлено для них, но которое они ранее не занимали.

И в ходе идей то же движение, еще более быстрое, увлекало умы людей и прогресс мнений, далеко опережая события. Посреди самых цивилизованных и мудрых штатов самые радикальные теории получали не только одобрение, но и силу. «Собственность Соединенных Штатов была защищена от конфискации Британией совместными усилиями всех, и поэтому должна быть общей собственностью всех; и тот, кто пытается противостоять этому кредо, является врагом справедливости и правосудия и должен быть сметен с лица земли. ... Они полны решимости уничтожить все долги, государственные и частные, и иметь аграрные законы, которые легко осуществляются посредством не обеспеченных бумажных денег, которые будут законным платежным средством во всех случаях без исключения». [Сноска 55]

[Сноска 55: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 207.]

Эти дезорганизующие фантазии были восприняты в Массачусетсе, Коннектикуте и Нью-Гэмпшире значительной частью населения; двенадцать или пятнадцать тысяч человек взялись за оружие, чтобы претворить их в жизнь. И зло казалось настолько серьезным, что Мэдисон, самый близкий друг Джефферсона, человек, которого демократическая партия впоследствии причислила к своим лидерам, рассматривал американское общество как почти потерянное и едва осмеливался питать какую-либо надежду. [Сноска 56]

[Сноска 56: Там же, том IX, стр. 208.]

Две силы действуют совместно для развития и поддержания жизни народа; его гражданская конституция и его политическая организация, общие влияния общества и власти государства; последние отсутствовали в младенческом американском содружестве, еще больше, чем первые. В этом обществе, столь обеспокоенном, столь слабо связанном, старое правительство исчезло, а новое еще не было сформировано. Я говорил о незначительности Конгресса, единственной связующей нити между штатами, единственной центральной власти; власти без прав и без силы; подписывающей договоры, назначающей послов, провозглашающей, что общественное благо требует определенных законов, определенных налогов и определенной армии; но не имеющей сама по себе власти издавать законы, или судей, или чиновников для их исполнения; без налогов, которыми можно было бы платить своим послам, чиновникам и судьям, или войск для обеспечения уплаты налогов и принуждения к уважению своих законов, судей и чиновников. Политическое состояние было еще более слабым и более шатким, чем социальное состояние.

Конституция была сформирована, чтобы исправить это зло, чтобы дать Союзу правительство. Она достигла двух великих результатов. Центральное правительство стало реальным и было поставлено на свое надлежащее место. Конституция освободила его от контроля штатов, дала ему прямое действие на граждан без вмешательства местных властей и снабдила его инструментами, необходимыми для придания силы своей воле; налогами, судьями, чиновниками и солдатами. В своей собственной внутренней организации центральное правительство было хорошо задумано и хорошо сбалансировано; обязанности и отношения нескольких властей были урегулированы с большим здравым смыслом и ясным пониманием условий, при которых должны были быть достигнуты порядок и политическая жизнеспособность; по крайней мере для республиканской формы и общества, для которого она предназначалась.

Сравнивая Конституцию Соединенных Штатов с анархией, из которой она возникла, мы не можем не восхищаться мудростью ее создателей и поколения, которое выбрало и поддержало их. Но Конституция, хотя и принятая и обнародованная, была пока лишь названием. Она предоставила средства против зла, но зло все еще было там. Великие силы, которые она привела в существование, столкнулись с событиями, которые предшествовали ей и сделали ее столь необходимой, и с партиями, которые были сформированы этими событиями и стремились сформировать общество, и саму Конституцию, в соответствии со своими собственными взглядами.

На первый взгляд, названия этих партий вызывают удивление. Федеральная и демократическая; между этими двумя качествами, этими двумя тенденциями нет никакой реальной и существенной разницы. В Голландии в семнадцатом веке, в Швейцарии даже в наше время, именно демократическая партия стремилась к укреплению федерального союза, центрального правительства; именно аристократическая партия встала во главе местных правительств и защищала их суверенитет. Голландский народ поддерживал Вильгельма Нассауского и статхаудерство против Яна де Витта и ведущих граждан городов. Патриции Швица и Ури являются самыми упорными врагами федерального сейма и его власти.

В ходе своей борьбы американские партии часто получали разные обозначения. Демократическая партия присвоила себе титул республиканцев и наделила другую титулом монархистов и монократов. Федералисты называли своих противников антиюнионистами. Они взаимно обвиняли друг друга в стремлении, одни к монархии, а другие к разделению; в желании уничтожить, одни республику, а другие союз.

Это было либо фанатичным предрассудком, либо партийным трюком. Обе партии были искренне дружелюбны к республиканской форме правления и союзу штатов. Названия, которые они давали друг другу ради взаимного принижения, были еще более ложными, чем их первоначальные наименования были несовершенными и неправильно противопоставленными друг другу.

Практически, и насколько это касалось непосредственных дел страны, они различались меньше, чем они либо говорили, либо думали в своей взаимной ненависти. Но в действительности между ними существовала постоянная и существенная разница в их принципах и их тенденциях. Федеральная партия была в то же время аристократической, благоприятствующей преобладанию высших классов, а также власти центрального правительства. Демократическая партия была также местной партией; желающей одновременно правления большинства и почти полной независимости правительств штатов. Таким образом, между ними были точки различия, касающиеся как социального порядка, так и политического порядка; конституции самого общества, а также его правительства. Таким образом, те важнейшие и вечные вопросы, которые волновали и будут продолжать волновать мир и которые связаны с гораздо более высокой проблемой природы и судьбы человека, были все вовлечены в американские партии и были все скрыты под их названиями.

Именно посреди этого общества, столь обеспокоенного и встревоженного, Вашингтон, без честолюбия, без всякого ложного блеска, из чувства долга, а не склонности, и скорее доверяя истине, чем будучи уверенным в успехе, предпринял реальное основание правительства, которое только что декретировала новорожденная конституция. Он поднялся на свой высокий пост, наделенный огромным влиянием, которое признавалось и принималось даже его врагами. Но он сам сделал глубокое замечание, что «влияние — это не правительство». [Сноска 57]

[Сноска 57: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 204.]

В борьбе партий все, что имело отношение к простой организации гражданского общества, занимало его внимание очень мало. Это включает абстрактные и сокровенные вопросы, которые ясно открываются только размышлениям философа после того, как он изучил человеческие общества во все периоды и во всех их формах. Вашингтон был мало привычен к созерцанию или знаком с наукой. В 1787 году, перед поездкой в Филадельфию, он предпринял, с целью получения ясных взглядов, изучение конституции основных конфедераций, древних и современных; и краткое изложение этой работы, найденное среди его бумаг, показывает, что он собрал факты в поддержку простых велений своего здравого смысла, а не проник в сущность этих сложных ассоциаций.

Более того, естественная склонность Вашингтона была скорее к демократическому социальному состоянию, чем к какому-либо другому. Обладая умом скорее справедливым, чем экспансивным, нравом мудрым и спокойным; полный достоинства, но свободный от всяких эгоистичных и высокомерных претензий; жаждущий скорее уважения, чем власти; беспристрастность демократических принципов и простота демократических нравов, далеко не оскорбляя или раздражая его, соответствовали его вкусам и удовлетворяли его суждение. Он не утруждал себя вопросом, подобно сторонникам аристократической системы, необходимы ли более сложные комбинации, разделение на ранги, привилегии и искусственные барьеры для сохранения общества. Он жил спокойно посреди равного и суверенного народа, находя его власть законной и подчиняясь ей без усилий.

Но когда вопрос касался политического, а не социального порядка, когда дискуссия переходила к организации правительства, он был решительно федеральным, противником местных и народных претензий и объявленным сторонником единства и силы центральной власти.

Он поставил себя под это знамя и сделал это для того, чтобы обеспечить его триумф. Но все же его возвышение не было победой партии и не вызвало ни у кого ни ликования, ни сожаления. В глазах не только публики, но и его врагов он не был включен ни в какую партию и был выше их всех; «единственный человек в Соединенных Штатах, — сказал Джефферсон, — который обладал доверием всех; ... не было никого другого, кто считался бы чем-то большим, чем партийный лидер». [Сноска 58]

[Сноска 58: Мемуары Джефферсона, том IV, стр. 481.]

Это было его постоянным усилием — поддерживать эту почетную привилегию. «Я действительно желаю, чтобы мой ум и мои действия, которые являются результатом размышления, были столь же свободными и независимыми, как воздух. [Сноска 59] ... Если мне суждено управлять правительством, я пойду в кресло без каких-либо предварительных обязательств любого рода или характера. [Сноска 60] ... Если появится что-либо, вызывающее у меня беспокойство в этой или любой другой публикации, я никогда не возьмусь за болезненную задачу взаимных обвинений, и я не знаю, стал бы я даже приступать к своему оправданию. [Сноска 61] ... Все остальное — лишь пища для декламации. [Сноска 62] ... Умы людей так же изменчивы, как их лица; и там, где мотивы их действий чисты, действие первых не должно вменяться им в вину больше, чем внешний вид последних. [Сноска 63] ... Различия в политических мнениях так же неизбежны, как, до определенного момента, они, возможно, необходимы». [Сноска 64]

[Сноска 59: Сочинения Вашингтона, том IX, стр. 84.]

[Сноска 60: Там же, том IX, стр. 476.]

[Сноска 61: Там же, том IX, стр. 108.]

[Сноска 62: Там же, том IX, стр. 148.]

[Сноска 63: Там же, том IX, стр. 475.]

[Сноска 64: Там же, том X, стр. 283.]

Чуждый также всем личным спорам, страстям и предрассудкам своих друзей, так же как и своих врагов, целью всей его политики было поддержание этой позиции; и этой политике он дал ее истинное имя; он назвал ее «справедливой серединой». [Сноска 65]

[Сноска 65: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 236.]

Многое значит иметь желание сохранить справедливую середину; но желание, хотя и сопровождаемое твердостью и способностями, не всегда достаточно, чтобы обеспечить ее. Вашингтон преуспел в этом, как благодаря естественному складу своего ума и характера, так и благодаря тому, что сделал это своей особой целью; он был, действительно, вне всякой партии, и его страна, считая его таковым, не сделала ничего иного, как отдала дань уважения истине.

Человек опыта и человек действия, он обладал удивительной мудростью и не претендовал на систематические теории. Он не принимал никакой стороны заранее; он не выставлял напоказ принципы, которые должны были управлять им. Таким образом, в его поведении не было ничего похожего на логическую суровость, никакого ущемления самолюбия, никакой борьбы соперничающих талантов. Когда он одерживал победу, его успех не был для его противников ни проигранной ставкой, ни всеобъемлющим приговором осуждения. Он торжествовал не на почве превосходства собственного ума, а на почве природы вещей и неизбежной необходимости, которая сопровождала их. И все же его успех не был событием без морального характера, простым результатом мастерства, силы или удачи. Не находясь под влиянием какой-либо теории, он верил в истину и принял ее как руководство своего поведения. Он не преследовал победу одного мнения над сторонниками другого; он также не действовал из интереса к одному лишь событию или исключительно ради успеха. Он не делал ничего, что не считал бы разумным и справедливым; так что его поведение, которое не имело систематического характера, который мог бы быть унизительным для его противников, все же имело моральный характер, который вызывал уважение.

Люди, кроме того, имели самое полное убеждение в его бескорыстии; тот великий свет, которому люди так охотно доверяют свою судьбу; та огромная сила, которая влечет за собой их сердца, в то же время давая им уверенность, что их интересы не будут принесены в жертву или использованы в качестве инструментов эгоизма и честолюбия.

Его первый акт, формирование кабинета, был самым ярким доказательством его беспристрастности. Им были выбраны четыре человека; Гамильтон и Нокс из федеральной партии; Джефферсон и Рэндольф из демократической. Нокс был солдатом, честным, с умеренными способностями и легко поддающимся влиянию; Рэндольф — беспокойный дух, сомнительной честности и малой добросовестности; Джефферсон и Гамильтон были оба искренними, честными, восторженными и способными — настоящими главами двух партий.

Гамильтон заслуживает того, чтобы быть причисленным к тем людям, которые лучше всего понимали жизненные принципы и существенные условия правительства; не просто номинального правительства, а правительства, достойного своей миссии и своего имени. В Конституции Соединенных Штатов нет элемента порядка, силы и долговечности, введение и принятие которого не было бы мощно поддержано им. Возможно, он считал монархическую форму предпочтительнее республиканской. Возможно, у него иногда были сомнения в успехе эксперимента, предпринятого в его собственной стране. Возможно, также, увлеченный своим ярким воображением и логической яростью своего ума, он был иногда исключителен в своих взглядах и заходил слишком далеко в своих выводах. Но, обладая характером столь же возвышенным, как и его ум, он верно служил республике и трудился, чтобы основать, а не ослабить ее. Его превосходство состояло в знании того, что, естественно, и по закону, присущему природе вещей, власть находится наверху, во главе общества; что правительство должно быть конституировано в соответствии с этим законом; и что всякая противоположная система или усилие приносит рано или поздно беспокойство и слабость в само общество. Его ошибка состояла в том, что он слишком тесно и с некоторым высокомерным упрямством придерживался прецедентов английской конституции, приписывая иногда в этих прецедентах одинаковый авторитет добру и злу, принципам и злоупотреблению ими, и не придавая должного значения и не питая достаточного доверия к разнообразию политических форм и гибкости человеческого общества. Бывают случаи, когда политический гений состоит в том, чтобы не бояться того, что ново, в то время как то, что вечно, уважается.

Демократическая партия, не бурная и грубая демократия древности или средних веков, а великая современная демократия, никогда не имела более верного или более выдающегося представителя, чем Джефферсон. Горячий друг человечества, свободы и науки; верящий в их доброту, так же как и в их права; глубоко тронутый несправедливостью, с которой обращались с массой человечества, и страданиями, которые они переносят, и непрестанно занятый, с удивительным бескорыстием, их исправлением или предотвращением их повторения; принимающий власть как опасную необходимость, почти как одно зло, противопоставленное другому, и прилагающий усилия не просто ограничить, но понизить ее; не доверяющий всякому показу, всякому личному блеску, как тенденции к узурпации; с нравом открытым, добрым, снисходительным, хотя и готовым принять предрассудки против и почувствовать раздражение к врагам своей партии; с умом смелым, активным, изобретательным, пытливым, с большей проницательностью, чем предвидением, но с достаточным здравым смыслом, чтобы не доводить вещи до крайности, и способным применить против надвигающейся опасности или зла благоразумие и твердость, которые, возможно, предотвратили бы их, если бы они были приняты раньше или более широко.

Было нелегкой задачей объединить этих двух людей и заставить их действовать согласованно в одном кабинете. Критическое состояние дел при первом принятии Конституции и беспристрастное преобладание Вашингтона могли осуществить это в одиночку. Он применил себя к этому с совершенным упорством и мудростью. В душе он чувствовал решительное предпочтение к Гамильтону и его взглядам. «Некоторыми, — сказал он, — он считается честолюбивым человеком, а следовательно, опасным. Что он честолюбив, я охотно признаю; но это того похвального рода, который побуждает человека преуспевать во всем, за что он берется. Он предприимчив, быстр в своих восприятиях, и его суждение интуитивно велико». [Сноска 66]

[Сноска 66: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 312.]

Но только в 1798 году, в свободе своего уединения, Вашингтон высказался столь откровенно. Находясь на посту и между двумя своими секретарями, он сохранял по отношению к ним строгую сдержанность и свидетельствовал одинаковое доверие к ним обоим. Он верил, что оба они искренни и способны; оба они необходимы стране и ему самому. Джефферсон был для него не только связующим звеном, средством влияния на популярную партию, которая не замедлила стать оппозицией; но он использовал его во внутренней администрации своего правительства как противовес тенденциям, и особенно языку, иногда экстравагантному и необдуманному, Гамильтона и его друзей. Он проводил интервью и консультации с каждым из них отдельно по вопросам, которые они должны были обсуждать вместе, чтобы устранить или уменьшить заранее их различия во мнениях. Он знал, как обратить заслуги и популярность каждого в своей собственной партии на общее благо правительства, даже к их собственной взаимной выгоде. Он умело пользовался каждой возможностью, чтобы использовать их в общей ответственности. И когда разногласие, слишком широкое, и страсти, слишком порывистые, казалось, угрожали немедленным разрывом, он вмешивался, использовал увещевания и мольбы, и своим личным влиянием, откровенным и трогательным призывом к патриотизму и здравомыслию двух соперников, он по крайней мере откладывал прорыв зла, которое он не мог искоренить.

Он обращался с вещами с тем же благоразумием и тактом, что и с людьми; заботясь о своей личной позиции, не начиная никакого преждевременного или излишнего вопроса; свободный от беспокойного желания регулировать все и контролировать все; оставляя великим органам государства, местным правительствам и чиновникам своей администрации действовать в их соответствующих сферах и никогда, за исключением случая ясной и практической необходимости, не связывая свое собственное мнение или ответственность. И эта политика, столь беспристрастная, столь осторожная, столь внимательная к тому, чтобы не смущать ни дела, ни себя, отнюдь не была политикой неактивной, неопределенной, плохо составленной администрации, ищущей и получающей свои мнения и направление со всех сторон. Напротив, никогда не было правительства более решительного, более активного, более определенного в своих взглядах и более эффективного в своих решениях.

Оно было сформировано против анархии и для укрепления федерального союза, центральной власти. Оно было полностью верно своей миссии. В самом его начале, на первой сессии первого Конгресса, возникли многочисленные великие вопросы; необходимо было привести Конституцию в энергичное действие. Отношения двух ветвей законодательной власти с Президентом; способ общения между Президентом и Сенатом в отношении договоров и назначения на высокие должности; организация судебной власти; создание министерских департаментов; все эти пункты были обсуждены и урегулированы. Работа огромного труда, в которой Конституция была, в некоторой степени, отдана второй раз на растерзание партий. Без показности, без интриг, без всякой попытки посягательства, но предусмотрительный и твердый в деле власти, которая была доверена ему, Вашингтон, своим личным влиянием, открытой приверженностью здравым принципам, имел мощное влияние в том, чтобы работа была продолжена в том же духе, который царил в ее начале, и привела к достойной и твердой организации правительства.

Его практика соответствовала его принципам. Однажды полностью вовлеченный в общественные дела и партии, этот человек, который при формировании своего кабинета показал себя столь терпимым, предписал и соблюдал в своей администрации строгое единство взглядов и поведения. «Я не буду, пока имею честь управлять правительством, сознательно приводить человека на какую-либо важную должность, чьи политические принципы противоречат мерам, которые проводит общее правительство; ибо это, по моему мнению, было бы своего рода политическим самоубийством». [Сноска 67]

[Сноска 67: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 74.]

«В правительстве столь свободном, как наше, — писал он Гувернеру Моррису, в то время проживавшему в Лондоне, — где люди свободны и будут выражать свои чувства (зачастую неосмотрительно, а из-за недостатка информации иногда несправедливо), необходимо делать скидки на случайные вспышки; но после декларации, которую я сделал о своем политическом кредо, вы не рискуете, утверждая, что исполнительная ветвь этого правительства никогда не терпела и не будет терпеть, пока я председательствую, никакого неподобающего поведения своих чиновников, чтобы оно оставалось безнаказанным, и не даст своей санкции никаким беспорядочным действиям своих граждан». [Сноска 68]

[Сноска 68: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 103.]

В вопросах также чисто формальных, чуждых обычным привычкам его жизни, он был просвещен и направляем мудрым тактом, верным инстинктом относительно того, что является подходящим и правильным, внимание к чему само по себе является одним из условий власти. Церемониалы, которые должны соблюдаться по отношению к Президенту, стали после его избрания серьезным партийным вопросом. Многие федералисты, страстно привязанные к традициям и великолепию монархии, ликовали, когда на балу им удалось добиться того, чтобы диван был помещен на возвышении на две ступени выше пола зала, на котором могли сидеть только Вашингтон и его жена. [Сноска 69] Многие из демократов видели в этих проявлениях и в публичных приемах Президента преднамеренное возвращение тирании и были возмущены тем, что, принимая в фиксированный час в своем доме всех, кто представлялся, он делал им лишь жесткий и легкий поклон. [Сноска 70]

[Сноска 69: Мемуары Джефферсона, том IV, стр. 487.]

[Сноска 70: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 99.]

Вашингтон улыбался как восторгу, так и негодованию и упорствовал в правилах, безусловно, очень скромных, которые он принял. «Если бы я дал волю своим склонностям, каждый момент, который я мог бы отнять от усталости моего поста, был бы проведен в уединении. То, что это не так, происходит из чувства, которое я питаю к уместности предоставления каждому столь же свободного доступа, как это согласуется с тем уважением, которое причитается креслу правительства; и это уважение, я полагаю, не приобретается и не сохраняется иначе, как соблюдением справедливой середины между большой пышностью и слишком большой фамильярностью». [Сноска 71]

[Сноска 71: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 100.]

Более серьезные затруднения вскоре подвергли его твердость более суровому испытанию. После установления Конституции финансы сформировали вопрос огромной важности для республики, возможно, главный. Они были в состоянии крайнего замешательства; были долги Союза, заключенные дома и за рубежом; долги отдельных штатов, заключенные от их собственного имени, но от имени общего дела; ордера на реквизиции; контракты на поставки; задолженность по процентам; также другие требования, различные по своему характеру и происхождению, неполно известные и неликвидированные. И в конце этого хаоса не было установленных доходов, достаточных для покрытия расходов, которые он налагал.

Многие, и, надо признать, демократическая партия в целом, не желали, чтобы этот хаос был прояснен путем принятия всех этих обязательств или даже их финансирования. Они предпочли бы возложить на каждый штат его собственные долги, какой бы неравной ни была эта ноша. Они проводили бы различия между кредиторами; классификации, основанные на происхождении их требований и реальной сумме, уплаченной за них. Короче говоря, предлагались все те меры, которые под видом тщательного расследования и строгой справедливости на деле были лишь уловками, чтобы избежать выполнения государственных обязательств или сократить их.

Будучи министром финансов, Гамильтон предложил противоположную систему: финансирование и полную выплату за счет Союза всех долгов, фактически заключенных на общее благо, будь то перед иностранцами или американцами, независимо от того, кто был контрагентом или нынешним держателем, и каково было происхождение требований; введение налогов, достаточных для обеспечения погашения государственного долга; создание национального банка, способного помогать правительству в его финансовых операциях и поддерживать его кредит.

Эта система была единственно нравственной и достойной; единственно соответствующей честности и истине. Она укрепила Союз, объединив штаты финансово, подобно тому как они были объединены политически. Она утвердила американский кредит этим ярким примером верности государственным обязательствам и гарантиями, которые она предоставила для их выполнения. Она укрепила центральное правительство, сплотив вокруг него капиталистов и дав ему мощные средства влияния на них и через них.

Сначала противники Гамильтона не осмеливались открыто возражать; но они старались умалить авторитет этого принципа, оспаривая равную справедливость долгов, обсуждая честность кредиторов и протестуя против налогов. Будучи сторонниками местной независимости, они отвергали, вместо того чтобы с удовлетворением рассматривать, политические последствия финансового союза и требовали, в силу своих общих принципов, чтобы штаты были предоставлены самим себе, как в прошлом, так и в будущем, в зависимости от различных случайностей их положения и судьбы.

Американский кредит казался им купленным слишком дорогой ценой. Они предпочли бы получить его, по мере необходимости, менее обременительными и более простыми средствами. Они критиковали теории Гамильтона относительно кредита, государственного долга и его погашения, а также банков, называя их трудными для понимания и ошибочными.

Но конечный эффект системы особенно возбудил их гнев. Аристократия богатства — опасный союзник власти; ибо именно она внушает наименьшее уважение и наибольшую зависть. Когда вопрос касался выплаты государственного долга, федералистская партия имела на своей стороне принципы морали и чести. Когда государственный долг и основанные на нем спекуляции стали средством внезапного обогащения, а возможно, и незаконного влияния, строгость нравов перешла к демократической партии, и честность оказала поддержку зависти.

Гамильтон вел борьбу со своей обычной энергией, столь же чистый в своих побуждениях, сколь твердый в своих убеждениях; он был главой партии даже в большей степени, чем финансистом; и в управлении финансами он всегда был занят прежде всего своей политической целью — основанием государства и укреплением его правительства.

Замешательство Вашингтона было велико. Будучи чуждым финансовым исследованиям, он не имел личного убеждения, основанного на знаниях, относительно внутренней ценности предложенных вопросов. Он чувствовал их справедливость и политическую полезность. Он доверял Гамильтону, его суждению и его добродетели. Тем не менее, по мере того как дебаты затягивались, а возражения множились, некоторые из них тревожили его ум, а другие смущали совесть; и он с некоторым замешательством спрашивал себя, действительно ли все доводы были на стороне правительства.

Не знаю, что более достойно восхищения: беспристрастность, внушившая эти сомнения, или твердость, с которой в конечном итоге и после всестороннего рассмотрения он всегда поддерживал Гамильтона и его меры. Это был шаг большой политической прозорливости. Хотя, возможно, было правдой, что некоторые заблуждения были смешаны с финансовыми мерами министра финансов, а некоторые злоупотребления — с их исполнением, в них преобладала гораздо более высокая истина; заложив фундамент общественного доверия и тесно связав управление финансами с политикой государства, он с первого же момента придал новому правительству устойчивость старой и хорошо зарекомендовавшей себя власти.

Успех превзошел самые смелые ожидания. В умах людей появилось доверие, в делах — активность, в управлении — порядок. Сельское хозяйство и торговля процветали; кредит быстро рос. Общество процветало, ощущая безопасность, чувствуя себя свободным и хорошо управляемым. Страна и правительство крепли вместе в той удивительной гармонии, которая является здоровым состоянием государств.

Вашингтон собственными глазами видел во всех точках американской территории это зрелище, столь славное и столь восхитительное для него. В трех публичных поездках он медленно объехал весь Союз, везде встречаемый с благодарным и нежным восхищением — единственной наградой, достойной тронуть сердце государственного деятеля. По возвращении он писал: «Я очень доволен тем, что совершил это путешествие. … Страна, по-видимому, находится в состоянии значительного улучшения; а трудолюбие и бережливость становятся гораздо более модными, чем они были до сих пор. Среди народа царит спокойствие, с той склонностью к общему правительству, которая, вероятно, сохранит его. … Фермер находит готовый рынок для своей продукции, а купец с большей уверенностью рассчитывает на свои платежи. … Опыт управления Соединенными Штатами, кажется, с каждым днем подтверждает его установление и делает его более популярным. Готовность подчиняться законам, принятым при нем, ярко свидетельствует о доверии, которое народ питает к своим представителям и к честным взглядам тех, кто управляет правительством».

[Сноска 72: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 170.]

И почти в то же время, как если бы Провидение распорядилось, чтобы одно и то же свидетельство дошло до потомства от всех партий, Джефферсон писал: «Новые выборы по большей части состоялись, и очень мало изменений было сделано. Это одно из многих доказательств того, что действия нового правительства вызвали всеобщее удовлетворение. … Наши дела идут по пути беспрецедентного процветания. Это происходит благодаря реальным улучшениям нашего правительства; благодаря безграничному доверию, которое питает к нему народ, его рвению поддерживать его и его убеждению, что прочный союз — лучший оплот его безопасности».

[Сноска 73: Мемуары Джефферсона, том III, стр. 93, 112.]

Таким образом, когда приближался конец президентства Вашингтона, когда была близка необходимость снова выбирать главу государства для нации, возникло всеобщее движение, направленное к нему, чтобы умолять его принять во второй раз бремя власти. Движение с большим разнообразием, несмотря на свою кажущуюся единогласность; федералистская партия желала удержать власть; демократическая оппозиция чувствовала, что время для них стремиться к ней еще не пришло; и что страна не может обойтись ни без политики, ни без человека, которых они, тем не менее, твердо намеревались атаковать. Общественность боялась увидеть прерывание того порядка и процветания, столь высоко ценимых и столь непрочных. Но, будь то открытые или скрытые, патриотические или эгоистичные, искренние или лицемерные, чувства и мнения всех сходились к одной цели.

Один лишь Вашингтон колебался. Его спокойный и проницательный ум находил в его собственном бескорыстии свободу, которая оберегала его от всяких иллюзий, как в отношении дел, так и в отношении самого себя. Блестящий аспект, действительно процветающее состояние общественных дел не скрывали от его глаз неминуемые опасности его положения. Из-за границы известия о Французской революции уже пугали Америку. Неизбежная война, начатая с неудачами против индейцев, требовала значительных усилий. В кабинете министров разногласия между Гамильтоном и Джефферсоном становились очень бурными; самые настоятельные просьбы президента не могли их сдержать; это почти официально проявлялось в двух газетах, «National Gazette» и «United States Gazette», яростных врагах под именем соперников; известным редактором первой был клерк в департаменте Джефферсона.

[Сноска 74: Его фамилия была Френо.]

Ободренная таким образом, оппозиционная пресса прибегла к самой горькой ярости, и Вашингтон испытывал из-за этого большое беспокойство. Он писал генеральному прокурору г-ну Рэндольфу: «Если правительство и его должностные лица должны быть постоянной темой для газетных оскорблений, и это без снисхождения к исследованию мотивов или фактов, то, как я полагаю, любому живущему человеку будет невозможно управлять рулем или удерживать машину вместе».

[Сноска 75: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 287.]

В некоторых частях страны, особенно в Западной Пенсильвании, один из налогов, введенных для обеспечения государственного долга, пробудил дух мятежа; многочисленные собрания народа заявляли, что не будут его платить; и Вашингтон был вынужден в свою очередь объявить официальной прокламацией, что он обеспечит исполнение законов. В самом Конгрессе администрация больше не получала столь постоянной и мощной поддержки; Гамильтон изо дня в день становился объектом самых оживленных нападок; оппозиция не имела успеха в своих предложениях против него, но его собственные планы не всегда принимались. Наконец, по отношению к самому Вашингтону язык Палаты представителей, всегда уважительный и привязанный, перестал быть столь полным или столь нежным; двадцать второго февраля 1793 года, в годовщину его рождения, предложение отложить сессию на полчаса, чтобы пойти и засвидетельствовать ему свое почтение, после горячих возражений было принято лишь большинством в двадцать три голоса.

Ни один из этих фактов, ни один из этих симптомов не ускользнул от бдительной прозорливости Вашингтона. Его естественная тяга к частной жизни и покою Маунт-Вернона вернулась с удвоенной силой. Его прошлый успех, далеко не внушая уверенности, заставлял его больше опасаться за будущее. Скромно, но страстно привязанный к уважению, которым он пользовался, и к своей славе, он не желал, чтобы они претерпели хоть малейшее умаление. Искреннего желания, выраженного всеми, было бы недостаточно, чтобы определить его; его личные убеждения, общественное благо, очевидная неотложность дел, желание или, скорее, долг продолжать еще дальше свою работу, еще не завершенную, были единственными силами, способными перевесить в его уме диктат благоразумия и склонности. Он взвешивал и обсуждал про себя эти различные мотивы с большей тревожной заботой, чем казалось свойственным его натуре, и закончил тем, что сказал в благочестивой усталости своего духа: «Поскольку всеведущий Распорядитель событий до сих пор следил за моими шагами, я верю, что в том важном шаге, который меня вскоре могут призвать сделать, Он укажет путь так ясно, что я не смогу ошибиться».

[Сноска 76: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 286.]

Единогласно переизбранный, он возобновил свои обязанности с тем же бескорыстием, тем же мужеством и, несмотря на свой успех, с меньшей уверенностью, пожалуй, чем в первый раз. У него было верное предчувствие испытаний, которые ожидали его.

Есть события, которые Провидение не позволяет понять тем, кто живет во время их свершения; столь обширные, столь сложные, что они далеко превосходят человеческое понимание и даже тогда, когда они разражаются, еще долго остаются мрачно скрытыми в глубинах, из которых исходят те потрясения, что в конечном итоге решают судьбы мира.

Таковой была Французская революция. Кто измерил ее? Чье суждение и предвидение не были тысячу раз обмануты ею, будь то друзья или враги, поклонники или хулители? Когда дух общества и дух человека потрясены и охвачены конвульсиями до такой степени, возникают результаты, которые не могло вообразить ни одно воображение, не могло охватить никакое предвидение.

То, чему научил нас опыт, Вашингтон уловил с первого дня. В то время, когда Французская революция только началась, он уже приостанавливал свое суждение и занимал позицию в стороне от всех партий и всех наблюдателей; свободный от самонадеянности их предсказаний, от слепоты их враждебности или их надежд. «Все это дело столь необычно в своем начале, столь удивительно в своем прогрессе и, может быть, столь грандиозно в своих последствиях, что я почти теряюсь в созерцании. … Никто не беспокоится о счастливом исходе этого дела больше, чем я; так как никто не может желать процветания французской нации более искренне, чем я».

[Сноска 77: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 89.]

«Если оно закончится так, как предсказывают наши последние отчеты на первое августа [1789 года], эта нация будет самой могущественной и счастливой в Европе; но я боюсь, хотя она триумфально прошла через первый пароксизм, это не последний, с которым ей предстоит столкнуться, прежде чем дела окончательно урегулируются. … Унижение короля, интриги королевы и недовольство принцев и дворянства будут разжигать разногласия, если это возможно, в Национальном собрании; … распущенность народа с одной стороны и кровавые наказания с другой встревожат самых благонамеренных друзей этой меры. … Воздерживаться от перехода из одной крайности в другую — дело нелегкое; и, если это произойдет, скалы и мели, невидимые в настоящее время, могут разбить судно и привести к более жесткому деспотизму, чем тот, который существовал прежде». «Это безбрежный океан, откуда не видно земли».

[Сноска 78: Сочинения Вашингтона, том X, стр. 40.]

[Сноска 79: Там же, том X, стр. 344.]

С того времени он сохранял в отношении наций и событий Европы крайнюю сдержанность; верный принципам, которые основали независимость и свободы Америки, движимый благодарной доброй волей к Франции и с готовностью используя каждый случай, чтобы проявить ее, но молчаливый и сдержанный, как будто под предчувствием какой-то серьезной ответственности, тяжесть которой он должен был бы нести, и не желая заранее связывать ни свое личное мнение, ни политику своей страны. Когда наступил решающий момент, когда объявление войны между Францией и Англией вызвало начало великой революционной борьбы в Европе, решение Вашингтона было твердым и быстрым. Он немедленно провозгласил нейтралитет Соединенных Штатов. «Моя политика проста и ясна: … поддерживать дружеские отношения со всеми народами земли, но быть независимым от них; не участвовать в распрях никого; выполнять наши собственные обязательства; удовлетворять потребности и быть перевозчиками для всех них; будучи полностью убежденным, что это наша политика и интерес так поступать». «Я хочу американского характера, чтобы державы Европы были убеждены, что мы действуем за себя, а не за других».

[Сноска 80: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 382, 102.]

[Сноска 81: Там же, том XI, стр. 83.]

«Рассматривая крах Европы в целом как дело не совсем химерическое, будет нашим благоразумием культивировать дух самодостаточности и стремиться, путем единодушия, бдительности и усилий, под благословением Провидения, держать весы нашей судьбы в своих собственных руках. Стоя, так сказать, посреди падающих империй, нашей целью должно быть принятие такой позиции и отношения, которые предохранят нас от того, чтобы быть погребенными под их руинами». «Ничто, кроме самоуважения и той справедливости, которая существенна для национального характера, не должно вовлекать нас в войну; ибо я уверен, если эта страна сохранится в спокойствии еще двадцать лет, она сможет бросить вызов, в справедливом деле, любой державе вообще; таковы будут за это время ее население, богатство и ресурсы».

[Сноска 82: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 350.]

[Сноска 83: Там же, том XI, стр. 102.]

Поначалу одобрение было всеобщим. Желание мира и нежелание высказывать какое-либо мнение, которое могло бы поставить его под угрозу, преобладали в умах людей. В вопросе о принципе нейтралитета кабинет был единодушен. Но известия из Европы постоянно прибывали и распространялись по стране как лесной пожар. Коалиция, сформированная против Франции, нападала на охранительные принципы Америки, независимость и внутреннюю свободу наций. Англия была во главе ее, ненавидимая как недавний враг, подозреваемая как бывший хозяин. Ее указы и меры в отношении нейтральной торговли и насильственного набора матросов уязвляли Соединенные Штаты в их достоинстве и интересах. Вместе с великим вопросом о нейтралитете возникали частные вопросы, достаточно сомнительные, чтобы служить справедливым поводом или предлогом для разнообразия мнений и сильного выражения чувств. По некоторым из них, как, например, о реституции морских призов и способе приема нового министра, ожидаемого из Франции, кабинет уже не был единодушен. Этот министр, г-н Жене, прибыл; и его путешествие из Чарльстона в Филадельфию было народным триумфом. Всюду, во время его путешествия, собирались многочисленные и восторженные демократические ассоциации, приглашали его на встречи и обращались к нему с речами; газеты быстро распространяли по стране отчеты об этих торжествах и новости из Франции. Общественные чувства все больше и больше разгорались. Будучи сам восторженного темперамента и слепо увлеченный желанием вовлечь Соединенные Штаты в войну для помощи своей стране, г-н Жене считал, что имеет право и способность дерзать на все и преуспевать во всем. Он выдавал каперские свидетельства, вербовал американских граждан, вооружал каперов, судил призы и действовал как суверенная власть на этой иностранной территории во имя республиканского братства. И когда Вашингтон, сначала удивленный и неподвижный, но вскоре решительный, отстоял права общего правительства, Жене вступил в открытую борьбу с ним, поддерживал свои собственные претензии, разразился яростными оскорблениями в его адрес, поощрял дух мятежа и даже угрожал апеллировать к народу против президента, который был неверен своему долгу и общему делу свободы. Ни один глава государства не был более сдержан, чем Вашингтон, в осуществлении власти; более осторожен в принятии обязательств и совершении новых шагов. Но также никто никогда не отстаивал более твердо свои декларации, свои цели и свои права. Он был президентом Соединенных Штатов Америки. Он от их имени и в силу их конституции провозгласил их нейтралитет. Нейтралитет должен был быть реальным и уважаемым, так же как и его власть. На пяти последовательных заседаниях он представил своему кабинету всю переписку и все документы, касающиеся этого странного спора; и кабинет единогласно решил, что отзыв г-на Жене должен быть немедленно потребован от французского правительства.

Жене был отозван. По мнению Америки, так же как и в своем требовании к Франции, Вашингтон одержал триумф. Федералисты с негодованием сплотились вокруг него. Претензии и экстравагантное поведение Жене оттолкнули многих лиц из демократической партии. Джефферсон не колебался поддержать президента против него. Произошла благоприятная реакция, и борьба, казалось, закончилась.

Но в правительстве, как и на войне, есть победы, которые дорого стоят и оставляют опасность существующей. Революционная лихорадка, однажды разгоревшаяся в Соединенных Штатах, не ушла вместе с отозванным министром. Вместо той гармонии чувств, того спокойствия после бури страстей; вместо того курса процветания и всеобщей умеренности, которыми американская республика недавно поздравляла себя, две партии находились там во враждебном положении, более широко разделенные, более яростно раздраженные, чем когда-либо. Оппозиция больше не ограничивала свои нападки только администрацией, финансовыми мерами правительства и тем или иным сомнительным применением законных полномочий. Она имела, скрытую внутри себя, в демократических ассоциациях, в периодической печати и среди иностранцев, которые кишели по всей стране, настоящую революционную фракцию, стремящуюся опрокинуть общество и его правительство, чтобы перестроить их на других основаниях. «Существует в Соединенных Штатах, — пишет Вашингтон Лафайету, — партия, сформированная сочетанием причин, которые противостоят правительству во всех его мерах и полны решимости, как показывает все их поведение, путем вставления палок в колеса, косвенно изменить его природу и подорвать Конституцию. Чтобы достичь этого, не остается неиспробованным ни одно средство, которое имеет тенденцию к осуществлению их целей. Друзья правительства, которые стремятся поддерживать его нейтралитет и сохранить страну в мире, и принимают меры для обеспечения этих объектов, обвиняются ими в том, что они монархисты, аристократы и нарушители Конституции, которая, согласно их интерпретации, была бы просто нулем. Они присвоили себе исключительную заслугу быть друзьями Франции, когда на самом деле они не питали к этой нации большего уважения, чем к турецкому султану, кроме тех случаев, когда их собственные взгляды продвигались ею; осуждая тех, кто расходился во мнении (чьи принципы чисто американские и чьей единственной целью было соблюдение строгого нейтралитета), как действующих под британским влиянием и направляемых ее советами, или как ее пенсионеров».

[Сноска 84: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 378.]

«Если на поведение этих людей смотреть с безразличием; если с одной стороны есть активность и искажение фактов, а с другой — вялость, их число накапливается интригующими и недовольными иностранцами, находящимися под запретом, которые были в состоянии войны со своими собственными правительствами, и большая часть из них со всеми правительствами, они будут расти, и ничто, кроме Всеведения, не может предсказать последствия».

[Сноска 85: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 390.]

В разгар этой неотложной опасности Джефферсон, который был мало склонен продолжать участие в борьбе и который объявил о своем намерении шестью месяцами ранее и лишь откладывал его исполнение по просьбе самого Вашингтона, решительно ушел из кабинета.

Кризис был грозным. По всей стране распространилось всеобщее волнение. Западные округа Пенсильвании с насилием сопротивлялись налогу на дистиллированные спиртные напитки. В Кентукки и Джорджии воинственные восстания, возможно, спровоцированные из-за границы, угрожали по своей собственной власти насильственно завладеть Луизианой и Флоридой и вовлечь нацию, вопреки ее воле, в конфликт с Испанией. Война против индейцев продолжалась, всегда трудная и с сомнительным исходом. Новый Конгресс только что собрался, полный уважения к Вашингтону; но все же Палата представителей показала себя более сдержанной в своем одобрении его внешней политики и выбрала оппозиционного спикера большинством в десять голосов. Англия желала поддерживать мир с Соединенными Штатами; но, сомневалась ли она в успехе Вашингтона в этой системе, или действовала в соответствии с диктатом своей общей политики, или из дерзкого духа презрения, она продолжала и даже усугубляла свои меры против торговли американцев, чье раздражение также росло в свою очередь. «Это было не самым малым из этих затруднений, — пишет Вашингтон, — что властный дух Великобритании должен был возродиться снова именно в этот кризис, и возмутительное и оскорбительное поведение некоторых ее офицеров должно было сочетаться с этим, чтобы играть на руку недовольным и отравлять умы тех, кто является друзьями мира. Но это, кстати».

[Сноска 86: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 63.]

Это было действительно «кстати», и без какой-либо цели воспользоваться этим, чтобы ослабить свою политику или возвеличить свою заслугу, он указывал на препятствия, разбросанные на его пути. Столь же свободный от тщеславия, как и от нерешительности, он прилагал усилия, чтобы преодолеть, но не выставлять их напоказ. В то время, когда превосходство демократической партии казалось обеспеченным, когда сами федералисты колебались, когда суровые меры, предложенные в Конгрессе против Англии, были готовы, возможно, сделать войну неизбежной, Вашингтон внезапно объявил Сенату посланием, что он только что назначил одного из главных лидеров федералистской партии, г-на Джея, чрезвычайным посланником при Лондонском дворе, чтобы попытаться примирить разногласия между двумя нациями мирным инструментом переговоров.

Сенат немедленно подтвердил его выбор. Возмущение оппозиции было на пределе. Они желали войны и, особенно, посредством войны, изменения политики. Простое продолжение нынешнего положения дел обещало привести к этому результату. В столь возбужденном состоянии чувств, в разгар растущего раздражения, слух из Европы, новое оскорбление американского флага, малейшее обстоятельство могли вызвать начало военных действий. Вашингтон своим внезапным решением придал новый поворот событиям. Переговоры могли быть успешными; они вменяли правительству в обязанность ждать результата. Если бы они провалились, он оставался в положении, позволяющем самому начать войну и контролировать ее, без того, чтобы его политика получила смертельный удар.

Чтобы придать своим переговорам авторитет сильной и хорошо установленной власти, в то же время когда он сбивал с толку надежды своих врагов в отношении дел за рубежом, Вашингтон решил подавить их усилия дома. Сопротивление некоторых округов Пенсильвании налогу на дистиллированные спиртные напитки переросло в открытый мятеж. Он объявил прокламацией свое твердое намерение обеспечить исполнение законов; собрал ополчение Вирджинии, Мэриленда, Нью-Джерси и самой Пенсильвании; сформировал из них армию; лично отправился в места сбора с решимостью взять командование на себя, если борьба станет серьезной; и не вернулся в Филадельфию, пока не узнал с уверенностью, что мятежники не осмелятся поддерживать его. Они рассеялись, по сути, при приближении армии, отряд которой встал на зимние квартиры в неблагонадежной местности.

Вашингтон в этом случае испытал ту суровую, но глубокую радость, иногда даруемую в свободных странах добродетельному человеку, который твердо несет бремя власти. Везде, особенно в штатах, которые были близки к месту восстания, добрые граждане осознавали опасность и чувствовали свою обязанность способствовать своими собственными усилиями поддержке законов. Магистраты были решительны, ополчение усердно; сильное общественное мнение заставило замолчать лицемерные софизмы защитников восстания; и Вашингтон выполнил свой долг с одобрением и поддержкой своей страны. Умеренная компенсация, действительно, за новые и горькие испытания, которые ожидали его.

Примерно в тот же период его кабинет, который разделял его труды и его славу, отошел от него. Гамильтон, который был объектом постоянно растущей враждебности, после того как вел борьбу столько времени, сколько требовали успех его планов и его честь, вынужденный наконец думать о себе и своей семье, подал в отставку. Нокс последовал его примеру. Таким образом, Вашингтон был окружен только новыми людьми, которые, хотя и были преданы его курсу политики, имели гораздо меньший вес авторитета, чем их предшественники, когда г-н Джей вернулся из Лондона, принеся результат тех переговоров, одно объявление о которых вызвало столько возмущения.

Договор был далек от достижения всего, что было желательно. Он не урегулировал все вопросы и не обеспечил все интересы Соединенных Штатов; но он положил конец основным разногласиям двух наций; он обеспечил полное выполнение, до сих пор откладываемое Великобританией, соглашений, заключенных с ней, когда она признала независимость страны; он подготовил путь для новых и более благоприятных переговоров. Короче говоря, это был мир; обеспеченный мир; тот, который уменьшил даже те беды, которые он не устранил.

Вашингтон не колебался. Он обладал редким мужеством твердо придерживаться ведущего принципа и принимать без ропота несовершенства и неудобства, которые сопровождают успех. Он немедленно сообщил о договоре Сенату, который одобрил его, за исключением одной статьи, в отношении которой от Англии требовалось внесение модификации. Вопрос все еще оставался в подвешенном состоянии. Оппозиция приложила все усилия. Поступили обращения из Бостона, Нью-Йорка, Балтимора, Джорджтауна и т. д., выражающие неодобрение договора и просящие президента не ратифицировать его. Толпа Филадельфии собралась буйным образом, прошла через город, неся статьи договора на конце шеста, и формально сожгла их перед домом британского министра и консула. Вашингтон, который уехал провести несколько дней в Маунт-Вернон, поспешно вернулся в Филадельфию и проконсультировался со своим кабинетом по вопросу о немедленной ратификации договора, не дожидаясь прибытия из Лондона модификации, которую даже Сенат объявил необходимой. Этот шаг был смелым. Один член кабинета, Рэндольф, высказал возражения. Вашингтон пошел дальше и ратифицировал договор. Британское правительство согласилось на требуемую модификацию и в свою очередь ратифицировало его. Оставался еще долг по его осуществлению, который требовал законодательных мер и вмешательства Конгресса. Борьба возобновилась в Палате представителей. Несколько раз оппозиция получала большинство. Вашингтон стоял твердо, во имя Конституции, на которую его противники также апеллировали против него. Наконец, в конце шести месяцев, чтобы мир не был нарушен, в общем убеждении, что президент будет непреклонен, оппозиция, будучи скорее утомленной, чем побежденной, меры, необходимые для приведения договора в исполнение, были приняты большинством в три голоса.

По всей стране, на публичных собраниях и в газетах, ярость партии превзошла все границы. Со всех сторон, каждый день, обращения, полные осуждения, анонимные письма, инвективы, клевета, угрозы изливались на Вашингтона. Даже его честность скандально подвергалась нападкам.

Он оставался непоколебимым. Он ответил на обращения: «Мое отношение к договору было проявлено его ратификацией. Принципы, на которых была дана моя санкция, были преданы гласности. Я сожалею о разногласии мнений. Но какими бы качествами, проявленными в долгой и трудной общественной жизни, я ни заслужил доверие моих сограждан, пусть они будут уверены, что они остаются неизменными; и что они будут продолжать проявляться по каждому случаю, в котором честь, счастье и благополучие нашей общей страны непосредственно вовлечены».

[Сноска 87: Сочинения Вашингтона, том XII, стр. 212.]

О нападках прессы он сказал: «Я не верил до недавнего времени, что в пределах вероятности, едва ли в пределах возможности, что в то время, как я прилагал все усилия, чтобы установить наш собственный национальный характер, независимый, насколько наши обязательства и справедливость позволяли, от каждой нации земли; и желал, держась твердого курса, сохранить эту страну от ужасов опустошительной войны, я буду обвинен в том, что я враг одной нации и подвержен влиянию другой; и, чтобы доказать это, что каждый акт моей администрации будет искажен, и самые грубые и коварные искажения их будут сделаны, путем представления только одной стороны предмета, и притом в таких преувеличенных и непристойных выражениях, которые едва ли могли быть применены к Нерону, печально известному неплательщику или даже к обычному карманнику. Но довольно об этом. Я уже зашел дальше в выражении своих чувств, чем намеревался».

[Сноска 88: Сочинения Вашингтона, том XI, стр. 139.]

Добрые люди, друзья порядка и справедливости, наконец поняли, что они оставляют своего благородного защитника беззащитным перед недостойными нападками. В свободных странах ложь шествует с дерзким лицом; тщетной была бы попытка заставить ее скрываться; но долг истины также — поднять голову; только на этих условиях свобода является благом. В свою очередь, многочисленные и сердечные поздравления, ободряющие и благодарные обращения были представлены Вашингтону. И когда приближался конец его второго президентства, во всех частях Союза, даже тех, где оппозиция, казалось, преобладала, множество голосов возвышалось, чтобы умолять его принять в третий раз высшую власть, которую могли даровать голоса его сограждан.

Но его решение было твердым. Он не позволил даже обсуждения этого вопроса. То памятное Прощальное послание, в котором, возвращаясь в среду народа, которым он правил, он преподал ему последние уроки своей долго накопленной мудрости, до сих пор, спустя более сорока лет, лелеется ими как объект памяти и почти нежности чувств.

«Предлагая вам, мои соотечественники, эти советы старого и привязанного друга, я не смею надеяться, что они произведут сильное и длительное впечатление, которое я хотел бы; что они будут контролировать обычное течение страстей или предотвратят нашу нацию от следования курсу, который до сих пор отмечал судьбу наций. Но если я могу даже льстить себя надеждой, что они могут быть продуктивными для некоторой частичной пользы, некоторого случайного блага; что они могут время от времени приходить на ум, чтобы смягчить ярость партийного духа, предостеречь против вреда иностранных интриг, защитить от обманов притворного патриотизма; эта надежда будет полной наградой за заботу о вашем благополучии, которой они были продиктованы».

[Сноска 89: Сочинения Вашингтона, том XII, стр. 233.]

«Хотя, пересматривая инциденты моей администрации, я не осознаю преднамеренной ошибки, я тем не менее слишком чувствителен к своим недостаткам, чтобы не думать, что вероятно, я мог совершить много ошибок. Какими бы они ни были, я горячо молю Всевышнего предотвратить или смягчить беды, к которым они могут привести. Я также унесу с собой надежду, что моя страна никогда не перестанет смотреть на них со снисхождением; и что после сорока пяти лет моей жизни, посвященной ее службе с честным рвением, ошибки некомпетентных способностей будут преданы забвению, как и я сам должен вскоре быть предан обителям покоя. Полагаясь на ее доброту в этом, как и в других вещах, и движимый той горячей любовью к ней, которая так естественна для человека, видящего в ней родную почву себя и своих предков на протяжении нескольких поколений; я предвкушаю с приятным ожиданием то уединение, в котором я обещаю себе реализовать, без примеси, сладкое наслаждение разделять, посреди моих сограждан, благотворное влияние хороших законов при свободном правительстве, всегда любимом объекте моего сердца, и счастливой награде, как я верю, наших взаимных забот, трудов и опасностей».

[Сноска 90: Сочинения Вашингтона, том XII, стр. 234, 235.]

Какой несравненный пример достоинства и скромности! Какая совершенная модель того уважения к обществу и к самому себе, которое придает власти ее моральное величие!

Вашингтон поступил правильно, уйдя от общественных дел. Он вступил в них в один из тех моментов, одновременно трудных и благоприятных, когда нации, окруженные опасностями, призывают всю свою добродетель и всю свою мудрость, чтобы преодолеть их. Он был удивительно подходящим для этой позиции. Он разделял чувства и мнения своего века без рабства или фанатизма. Прошлое, его институты, его интересы, его нравы не внушали ему ни ненависти, ни сожаления. Его мысли и его амбиции нетерпеливо не стремились в будущее. Общество, посреди которого он жил, соответствовало его вкусам и его суждению. Он имел доверие к его принципам и его судьбе; но доверие просвещенное и квалифицированное точным инстинктивным восприятием вечных принципов социального порядка. Он служил ему с сердечностью и независимостью, с тем сочетанием веры и страха, которое является мудростью в делах мира, так же как и перед Богом. По этой причине, особенно, он был квалифицирован управлять им; ибо демократия требует двух вещей для своего спокойствия и своего успеха; она должна чувствовать, что ей доверяют и все же сдерживают, и должна верить одинаково в искреннюю преданность и моральное превосходство своих лидеров. Только на этих условиях она может управлять собой, находясь в процессе развития, и надеяться занять место среди прочных и славных форм человеческого общества. Честь американского народа в том, что он в этот период понял и принял эти условия. Слава Вашингтона в том, что он был их интерпретатором и инструментом.

Он совершил две величайшие вещи, которые в политике человек может иметь привилегию пытаться. Он сохранил миром ту независимость своей страны, которую он приобрел войной. Он основал свободное правительство во имя принципов порядка и путем восстановления их господства.

Когда он удалился от общественной жизни, обе задачи были выполнены, и он мог наслаждаться результатом. Ибо в таких высоких предприятиях труд, который они стоили, мало что значит. Пот любого труда высыхает сразу на челе, где Бог помещает такие лавры.

Он удалился добровольно и победителем. До самого последнего момента его политика преобладала. Если бы он пожелал, он мог бы еще сохранить руководство ею. Его преемник был одним из его самых привязанных друзей, тем, кого он сам назначил.

Тем не менее эпоха была критической. Он успешно правил восемь лет, долгий период в демократическом государстве, и то в его младенчестве. Некоторое время политика, противоположная его собственной, набирала силу. Американское общество казалось склонным сделать пробу новых путей, более соответствующих, возможно, его склонности. Возможно, пришел час для Вашингтона покинуть арену. Его преемник был там побежден. За г-ном Адамсом последовал г-н Джефферсон, лидер оппозиции. С того времени демократическая партия управляет Соединенными Штатами.

Хорошо это или зло? Могло ли быть иначе? Если бы правительство продолжало оставаться в руках федералистской партии, сделало бы оно лучше? Было ли это возможно? Каковы были последствия для Соединенных Штатов от триумфа демократической партии? Были ли они доведены до конца или они только начались? Какие изменения претерпели общество и конституция Америки, что им еще предстоит претерпеть под их влиянием?

Это великие вопросы; трудные, если я не ошибаюсь, для решения туземцами и, конечно, невозможные для иностранца.

Как бы то ни было, одно несомненно: то, что сделал Вашингтон — основание свободного правительства через порядок и мир в конце Революции — никакая другая политика, кроме его, не могла бы осуществить. Он имел эту истинную славу: торжествовать, пока он правил; и делать триумф своих противников возможным после него, без нарушения спокойствия государства.

Не раз, возможно, этот результат представлялся его уму, не нарушая его спокойствия. «Для меня преобладающим мотивом было стремление выиграть время для нашей страны, чтобы урегулировать и созреть ее еще недавние институты; и прогрессировать без прерывания до той степени силы и последовательности, которая необходима, чтобы дать ей, говоря по-человечески, командование ее собственными судьбами».

[Сноска 91: Сочинения Вашингтона, том XII, стр. 234.]

Народ Соединенных Штатов фактически является арбитром своих собственных судеб. Вашингтон стремился к этой высокой цели. Он достиг своей отметки.

Кто преуспел, как он? Кто видел свой собственный успех так близко и так скоро? Кто пользовался в такой степени и до последнего доверием и благодарностью своей страны?

Тем не менее, в конце своей жизни, в восхитительном и почетном уединении в Маунт-Верноне, которого он так жаждал, этот великий человек, каким бы безмятежным он ни был, внутренне осознавал легкое чувство усталости и меланхолии; чувство, очень естественное в конце долгой жизни, занятой делами людей. Власть — это гнетущее бремя; и человечество трудно обслуживать, когда человек добродетельно борется против его страстей и его ошибок. Даже успех не стирает печальных впечатлений, которые породила борьба; и истощение, которое следует за борьбой, все еще ощущается в тишине покоя.

Склонность наиболее выдающихся людей, и лучших среди наиболее выдающихся, держаться в стороне от общественных дел в свободном демократическом обществе — серьезный факт. Вашингтон, Джефферсон, Мэдисон — все страстно вздыхали об уединении. Казалось бы, в этой форме общества задача управления слишком сурова для людей, которые способны понять ее масштаб и желают выполнять доверие надлежащим образом.

Тем не менее, только таким людям эта задача подходит и должна быть доверена. Правительство будет всегда и везде величайшим упражнением способностей человека и, следовательно, тем, что требует умов высочайшего порядка. В интересах общества, как и в его интересах, чтобы такие умы были привлечены к управлению его делами и удерживались там; ибо никакие институты, никакие гарантии не могут заменить их.

И, с другой стороны, в людях, которые достойны этой судьбы, всякая усталость, всякая печаль духа, как бы она ни была допустима в других, является слабостью. Их призвание — труд. Их награда — действительно успех их усилий, но все же только в труде. Очень часто они умирают, согнувшись под бременем, прежде чем наступает день воздаяния. Вашингтон дожил до того, чтобы получить его. Он заслужил и наслаждался как успехом, так и покоем. Из всех великих людей он был самым добродетельным и самым удачливым. В этом мире у Бога нет высших милостей, чтобы даровать.

Конец.