Электронная книга проекта «Гутенберг», «Книга Страшного суда и не только», автор Фредерик Уильям Мейтленд

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive/Canadian Libraries. See

 http://archive.org/details/domesdaybook00maituoft

 

Примечание транскрибатора

Маргинальные описания

Маргинальные описания абзацев помещены в начале каждого абзаца и выглядят так, как показано здесь. Иногда для одного абзаца приводится более одного описания.

Многочисленные сноски были перенумерованы последовательно и собраны в конце этого текста. Внутренние ссылки на эти примечания в оригинале были изменены в соответствии с новыми номерами, и все они снабжены гиперссылками.

Ссылки на страницы в указателе также были связаны с физической страницей, на которой появляется соответствующая тема.

В книге есть две подробные карты. К каждой подписи добавлена ссылка на полноразмерное изображение для дополнительного просмотра.

Пожалуйста, обратитесь к примечаниям в конце этого текста для получения дополнительной информации.

 

 

 

 

КНИГА СТРАШНОГО СУДА И НЕ ТОЛЬКО

 THREE ESSAYS
 IN THE
 EARLY HISTORY OF ENGLAND.

CAMBRIDGE UNIVERSITY PRESS WAREHOUSE,

 C. F. CLAY, Manager.

 London: FETTER LANE, E.C.

 Glasgow: 50, WELLINGTON STREET.

ALSO

London: STEVENS AND SONS, Ltd., 119 and 120, CHANCERY LANE.

Leipzig: P. A. BROCKHAUS.

Bombay and Calcutta: MACMILLAN & CO. Ltd.

[All rights reserved.]

DOMESDAY BOOK AND BEYOND

THREE ESSAYS

IN THE

EARLY HISTORY OF ENGLAND

BY

FREDERIC WILLIAM MAITLAND, LL.D.

FORMERLY DOWNING PROFESSOR OF THE LAWS OF ENGLAND

IN THE UNIVERSITY OF CAMBRIDGE,

OF LINCOLN’S INN, BARRISTER-AT-LAW.

 

 

 

CAMBRIDGE:

 AT THE UNIVERSITY PRESS

 1907

First Edition 1897.

 Reprinted 1907.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Большая часть того, что содержится в этой книге, была написана для включения в «Историю английского права до времени Эдуарда I», опубликованную сэром Фредериком Поллоком и мной в 1895 году. Различные причины продиктовали изменение плана. Об одной из них мне достаточно упомянуть. Я знал, что мистер Раунд вот-вот представит миру свою «Феодальную Англию» и тем самым преподаст мне и другим много новых уроков о схеме и значении Книги Страшного суда. То, что я поступил благоразумно, подождав, станет очевидным для каждого, кто изучал его работу. В свете этого труда я многое исключил, исправил и добавил. Эта задержка также позволила мне воспользоваться книгой доктора Майцена «Поселения и аграрный строй германцев» [1] — книгой, которая, безусловно, оставит глубокий след во всех наших теориях по древней истории Англии.

Название, под которым я собрал здесь свои три эссе, выбрано с целью показать, что я следовал ретроспективному методу «от известного к неизвестному», апостолом которого является мистер Сибом. Книга Страшного суда представляется мне не столько известным, сколько познаваемым. «То, что за ней» (Beyond), все еще очень туманно, но путь к нему лежит через нормандский документ. Нам дан результат: задача состоит в том, чтобы найти причину и процесс. Я не могу скрыть ни от себя, ни от других, что в некотором роде пытался ответить мистеру Сибому. Искреннее восхищение его «Английской сельской общиной» — один из главных источников этой книги. Я хорошо знаю, что задача оспаривания его выводов могла бы достаться более сильным рукам, чем мои. Я надеялся, что к этому времени у «Вилланства в Англии» профессора Виноградова уже будет продолжение. Когда это продолжение появится (и пусть оно появится скорее), мой предварительный ответ можно будет забыть. Тот, кто несколькими росчерками пера лишил английскую нацию ее земли, ее народной земли (folk-land), должен нам некоторую компенсацию. Я пытался показать, как мы можем лучше всего перенести эту потерю и отказаться от как можно меньшего из того, что мы узнали от доктора Конрада фон Маурера и доктора Стаббса.

За свою поспешно составленную статистику по Книге Страшного суда я принес извинения в соответствующем месте. Здесь я лишь добавлю, что у меня был только один долгий отпуск, чтобы посвятить его работе, которая была бы выполнена лучше, если бы она была растянута на многие годы. Мистер Корбетт из Королевского колледжа уже показал мне, как при чуть большем терпении и изобретательности я мог бы получить более округлые и, следовательно, более значимые цифры. Но об этом пусть говорит он сам.

Среди друзей, которых я хочу поблагодарить за их советы и помощь, я особенно признателен мистеру Герберту Фишеру из Нового колледжа, который взял на себя утомительный труд прочитать все мои листы, и мистеру У. Г. Стивенсону из Эксетерского колледжа, чьи непревзойденные знания английской дипломатики были великодушно предоставлены в мое распоряжение.

Ф. У. М.

20 января 1897 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

 
PAGE

Preface
v

Table of Contents
vii

List of Abbreviations
xiv

ESSAY I.
 

Domesday Book.
 

Книга Страшного суда и ее сателлиты, 1. Книга Страшного суда и история права, 2. Книга Страшного суда как книга гельда, 3. Данегельд, 3. Следствие и система гельда, 5. Значение гельда, 7. Нестабильная терминология документа, 8. Правовые идеи XI века, 9.

 

§ 1. Plan of the Survey, pp. 9–26.
 

Географическая основа, 9. Вилла как единица, 10. Современные и древние виллы, 12. Пропуски вилл, 13. Деление вилл, 14. Нуклеированная деревня и вилла с разбросанными усадьбами, 15. Иллюстрация картами, 16. Размер виллы, 17. Население виллы, 19. Контрасты между востоком и западом, 20. Малые виллы, 20. Значение востока, 21. Манориальные и неманориальные виллы, 22. Распределение свободных людей и крепостных, 23. Классификация людей, 23. Классы людей и система гельда, 24. Наш курс, 25.

 

§ 2. The Serfs, pp. 26–36.
 

Servus в Книге Страшного суда, 26. Правовое положение крепостного, 27. Степени крепостничества, 27. Поземельный элемент в крепостничестве, 28. Крепостной и уголовное право, 29. Крепостной и виллан, 30. Крепостной в «Законах», 30. Возврат к servus в Книге Страшного суда, 33. Исчезновение servus, 35.

 

§ 3. The Villeins, pp. 36–66.
 

Буры или колиберты, 36. Континентальный колиберт, 37. Английский бур, 37. Villani, bordarii, cotarii, 38. Вилланское держание, 40. Вилланы и коттеры, 41. Свобода и несвобода villani, 41. Значение свободы, 42. Виллан как свободный, 43. Виллан как несвободный, 45. Англосаксонское свободное держание, 46. Свободное держание и сеньориальные права, 47. Масштаб свободного держания, 49. Свободная земля и иммунитет, 50. Несвобода виллана, 50. Право на возвращение, 50. Редкость побегов, 51. Виллан и сеньориальное правосудие, 52. Виллан и национальное правосудие, 52. Виллан и его земля, 53. Земля виллана и гельд, 54. Службы виллана, 56. Рента виллана, 57. Английский эквивалент для villanus, 58. Резюме положения виллана, 60. Угнетение крестьян, 61. Норманны и сельские жители, 61. Угнетение сокменов, 63. Крестьяне на королевском домене, 65.

 

§ 4. The Sokemen, pp. 66–79.
 

Sochemanni и liberi homines, 66. Лорд и человек, 67. Связи между лордом и человеком, 67. Коммендация, 69. Коммендация и защита, 70. Коммендация и гарантия, 71. Коммендация и держание, 71. Интерес лорда в коммендации, 72. Сеньория над коммендированными, 74. Коммендация и служба, 74. Земельные ссуды и службы, 75. Consuetudines человека, 76. Природа consuetudines, 78. Юстициарийные consuetudines, 78.

 

§ 5. Sake and Soke, pp. 80–107.
 

Sake и soke, 80. Частная юрисдикция в «Законах», 80. Soke в «Законах Генриха I», 81. Виды soke в «Законах», 82. Нормандские короли и частное правосудие, 83. Sake и soke в Книге Страшного суда, 84. Значение soke, 84. Значение sake, 84. Soke как юрисдикция, 86. Сеньориальное правосудие до Завоевания, 87. Soke как регалия, 89. Soke над вилланами, 90. Частная soke и сотенная soke, 91. Сотенная и манориальная soke, 92. Сеньориальный суд, 94. Soke и третий пенни эрла, 95. Soke и мир дома, 97. Soke над домами, 99. Продаваемая soke, 100. Soke и mund, 100. Правосудие и юрисдикция, 102. Soke и коммендация, 103. Сокмены и «свободные люди», 104. Держания сокменов, 106.

 

§ 6. The Manor, pp. 107–128.
 

Что такое манор? 107. Manerium как технический термин, 107. Манор и зал, 109. Различие между манором и залом, 110. Размер maneria, 110. Большой манор, 111. Огромные маноры — Леоминстер, Беркли, Тьюксбери, Тонтон, 112. Большие маноры в Мидлендсе, 114. Городские дома и беревики, приписанные к манорам, 114. Манор и soke, 115. Мелкие маноры на западе, 116. Мелкие маноры на востоке, 117. Манор как крестьянское держание, 118. Определение манора, 119. Манор и гельд, 120. Классификация людей для гельда, 122. Доказательства связи манора с гельдом, 122. Земельные гельды в маноре, 124. Гельд и зал, 124. Лорд и налоги человека, 125. Различие между вилланами и сокменами, 125. Субсидиарная ответственность лорда, 126. Маноры, распределенные между французами, 127. Резюме, 128.

 

§ 7. Manor and Vill, pp. 129–150.
 

Манориальные и неманориальные виллы, 129. Вилла Оруэлл, 129. Сотня Уэтерли в Кембриджшире, 131. Сокмены Уэтерли, 134. Сокмены и сеньориальное правосудие, 135. Изменения в сотне Уэтерли, 135. Манориализм в Кембриджшире, 136. Сокмены и маноры, 137. Сокмены Хартфордшира, 138. Малые maneria, 138. Датчане и свобода, 139. Датские графства, 139. Контраст между вилланами и сокменами, 140. Свободные деревни, 141. Сельские общины, 142. Сельчане как совладельцы, 142. Пустоши виллы, 143. Совместное владение мельницами и церквями, 144. Система виргат в свободной деревне, 144. Виргаты и наследование, 145. Ферма виллы, 146. Круглые суммы, собираемые с деревень, 147. Тауншип и полицейское право, 147. Свободная деревня и нормандское правительство, 149. Организация свободной деревни, 149.

 

§ 8. The Feudal Superstructure, pp. 150–172.
 

Высшие ранги людей, 150. Зависимое держание, 151. Feudum, 152. Alodium, 153. Применение формулы зависимого держания, 154. Военное держание, 156. Армия и земля, 157. Феодализм и армейская служба, 158. Наказание за невыполнение службы, 159. Новая военная служба, 160. Тены, 161. Природа тенства, 163. Тены Книги Страшного суда, 165. Старшие и младшие тены, 165. Великие лорды, 166. Король как землевладелец, 166. Древний домен, 167. Графские маноры, 168. Частные права и государственные доходы, 168. Английское государство, 170.

 

§ 9. The Boroughs, pp. 172–219.
 

Боро и деревня, 172. Боро в XIII веке, 173. Количество боро, 173. Боро, платящие помощь в XII веке, 174. Список помощей, 175. Боро в Книге Страшного суда, 176. Боро как центр графства, 178. Боро на ничейной земле, 178. Гетерогенные держания в боро, 179. Бургажи, приписанные к сельским манорам, 180. Бургесс и сельский манор, 181. Держание боро и держание земли внутри боро, 181. Король и другие землевладельцы, 182.

Древнейший бурх, 183. Королевский бурх, 184. Особый мир бурха, 184. Город и бурх, 185. Строительство боро, 186. Шир и его боро, 186. Военная география, 187. «Бурхальная гида», 187. Стеновые работы шира, 188. Генрих Птицелов и немецкие бурги, 189. Шировые тены и их дома в боро, 189. Рыцари в боро, 190. Burh-bót и охрана замка, 191.

Боро и рынок, 192. Учреждение рынков, 193. Денежники в бурхе, 195. Burh и порт, 195. Военные и коммерческие элементы в боро, 196. Боро и сельское хозяйство, 196. Бургессы как земледельцы, 197. Бургажное держание, 198. Восточные и западные боро, 199. Общая собственность бургессов, 200. Община как землевладельцы, 200. Права пользования, 202. Отсутствие коммунализма в боро, 202. Община боро и ее лорд, 203. Ферма боро, 204. Шериф и ферма боро, 205. Община и гельд, 206. Раздел налогов, 207. Отсутствие корпорации, арендующей боро, 208. Организация боро и графства, 209. Управление боро, 209. Суд боро, 210. Law-men, 211. Определение боро, 212. Медиатизированные боро, 212. Боро на королевской земле и другие боро, 215. Атрибуты боро, 216. Классификация боро, 217. Национальный элемент в боро, 219.

 

ESSAY II.
 

England before the Conquest.
 

Цель этого эссе, 220. Фундаментальные споры об англосаксонской истории, 221. Романистическая теория неприемлема, 222. Феодализм как нормальная стадия, 223. Феодализм как прогресс и регресс, 224. Прогресс и регресс в истории правовых идей, 224. Контакт варварства и цивилизации, 225. Наши материалы, 226.

 

§ 1. Book-land and the Land-book, pp. 226–244.
 

Земли церквей, 226. Как церкви приобретали свои земли, 227. Древнейшие земельные книги, 229. Экзотический характер книги, 230. Книга претендует на передачу собственности, 230. Книга передает супериорность, 231. Современная аналогия, 232. Передача супериорностей в ранние времена, 233. Что мог дать король? 234. Отчуждаемые права короля, 234. Королевские права на землю, 235. Feorm короля, 236. Природа feorm, 237. Дань и рента, 239. Смешение собственности и супериорности, 240. Рост сеньории, 241. Book-land и церковное право, 242. Book-land и завещание, 243.

 

§ 2. Book-land and Folk-land, pp. 244–258.
 

Что такое folk-land? 244. Folk-land в законах, 244. Folk-land в хартиях, 245. Земля, записанная королем на себя, 246. Согласие витана, 247. Согласие и свидетельство в земельных книгах, 247. Аттестация древнейших книг, 248. Подтверждение и аттестация, 250. Функция витана, 251. Король и народная земля, 252. Королевская земля и коронная земля, 253. Судьба королевской земли после его смерти, 253. Новый король и наследник старого короля, 254. Иммунитет древнего домена, 255. Права индивидов на национальную землю, 255. Alod, 256. Book-land и привилегия, 257. Виды земли и виды права, 257.

 

§ 3. Sake and Soke, pp. 258–292.
 

Значение сеньориального правосудия, 258. Теория современного происхождения сеньориального правосудия, 258. Sake и soke в нормандскую эпоху, 259. Вриты Исповедника, 259. Вриты Кнута, 260. Закон Кнута, 261. Книга и врит, 261. Дипломатика, 262. Англосаксонский врит, 264. Sake и soke появляются, когда появляются вриты, 265. Традиционные свидетельства о sake и soke, 267. Altitonantis, 268. Критика ранних книг, 269. Пункт об иммунитете, 270. Разбор слов иммунитета, 272. Trinoda necessitas, 273. Ángild, 274. Право на wites и право на суд, 275. Книга Тонтона, 276. Иммунисты и wite, 277. Правосудие и юрисдикция, 277. Франкский иммунитет, 278. Сеньориальная и церковная юрисдикция, 279. Уголовное правосудие церкви, 281. Древность сеньориальных судов, 282. Правосудие, вассалитет и держание, 283. Лорд и обвиняемый вассал, 284. Государство, лорд и вассал, 285. Landríca как иммунист, 286. Права иммуниста над свободными людьми, 288. Субделегирование юстициарийных прав, 289. Количество иммунистов, 289.

Note: The Ángild Clause, 290.

 

§ 4. Book-land and Loan-land, pp. 293–318.
 

Книга и дар, 293. Book-land и служба, 294. Военная служба, 295. Эсхет book-land, 295. Отчуждение book-land, 297. Heriot и завещание, 298. Дар и ссуда, 299. Precarium, 300. Английская земельная ссуда, 301. Ссуды церковной земли великим, 302. Вознаграждение за ссуду, 303. Ссуды Св. Освальда, 303. Письмо Освальда Эдгару, 304. Феодализм в законе Освальда, 307. Верховые люди Освальда, 308. Наследуемые ссуды, 309. Опека и брак, 310. Сеньориальная юрисдикция, 310. Закон Освальда и Англия в целом, 311. Выводы из ссуд Освальда, 312. Экономическое положение арендаторов Освальда, 312. Ссудная земля и book-land, 313. Book-land в указах, 314. Королевские и другие книги, 315. Дар и ссуда, 317. Зависимое держание, 317.

 

§ 5. The Growth of Seignorial Power, pp. 318–340.
 

Подчинение свободных людей, 318. Королевский грантополучатель и земля, 318. Продовольственные ренты и манориальная экономика, 319. Церковь и крестьяне, 320. Рост манориальной системы, 321. Церковный налог и десятины, 321. Юрисдикционные права лорда, 322. Лорд и налоги человека, 323. Угнетение свободного керла, 324. Рабы, 325. Рост маноров снизу, 325.

Теории, связывающие манор с римской виллой, 326. Rectitudines, 327. Обсуждение Rectitudines, 328. Дело Тиденхэма, 329. Дело Стоука, 330. Выводы из этих дел, 332. Villa и vicus, 333. Маноры в земельных книгах, 334. Mansus и manens, 335. Гайда, 336. Полосное держание и villa, 337. Лорд и полосы, 338. Керл и раб, 339. Состояние Данелага, 339.

 

§ 6. The Village Community, pp. 340–356.
 

Свободные деревни, 340. Собственность общин и собственность индивидов, 341. Совместная собственность и собственность корпораций, 341. Собственность и государственная власть, 342. Собственность и подчиненная государственная власть, 343. Эволюция суверенитета и собственности, 343. Общинная собственность как стадия, 344. Теория нормальных стадий, 345.

Владели ли землей сельские общины? 346. Луга, пастбища и леса, 348. Связь между соседями, 349. Слабость сельского коммунализма, 349. Отсутствие организации, 350. Немецкая деревня на завоеванной почве, 351. Развитие королевской власти, 351. Свободная деревня в Англии, 352. Сельское собрание, 353. Что могло стать со свободной деревней, 353. Марковые общины, 354. Межобщинное пользование между виллами, 355. Последние слова, 356.

 

ESSAY III.
 

The Hide.
 

Что такое гайда? 357. Значение вопроса, 357. Гайда и манс у Беды, 358. Гайда и манс в земельных книгах, 358. Большая гайда и манориальное устройство, 360. Наш курс, 361.

 

§ 1. Measures and Fields, pp. 362–399.
 

Постоянство и изменения в аграрной истории, 362. Быстрота изменений в старые времена, 363. Опустошение деревень, 363. Деревенские колонии, 365. Изменение полевых систем, 365. Различия между разными ширами, 366. Новые и старые деревни, 367.

История земельных мер, 368. Рост единообразных мер, 369. Поверхностная мера, 370. Древние элементы земельной меры, 372. Немецкий акр, 373. Английские акры, 373. Малые и большие акры, 374. Англосаксонские роды и акры, 375. Обычные акры и лесные акры, 376. Акр и дневная работа, 377. Реальные акры в полях, 379. Culturae или шоты, 379. Разграничение шотов, 380. Реальные и идеальные акры, 381. Нерегулярная длина акров, 383. Seliones или гряды, 383. Акры, разделенные вдоль, 384. Виргата, 385. Ярд и ярд-ленд, 385. Виргата как доля гайды, 385. Ярд-ленд в законах и хартиях, 386.

Гайда как мера, 387. Гайда как мера пашни, 388. Гайда в 120 акров, 389. Реальные и фискальные гайды, 389. Причины расхождения фискальных и реальных гайд, 390. Эффекты расхождения, 392. Площадь гайды в более поздние дни, 393. Каруката и бовата, 395. Окс-ганг, 396. Фискальная каруката, 396. Площадь, вспахиваемая плугом, 397. Программа пахоты Уолтера из Хенли, 398.

 

§ 2. Domesday Statistics, pp. 399–490.
 

Statistical Tables, 400–403.
 

Три утверждения Книги Страшного суда, 399. Северные формулы, 404. Южные формулы, 405. Кентские формулы, 406. Отношение между тремя утверждениями, 406. Введение статистики, 407. Объяснение статистики, 407. Площадь, 407. Население, 408. Данегельд, 408. Гайды, карукаты, сулунги, 408. Сокращенная гидация, 410. Командные земли, 410. Команды, 411. Значения, 411. Таблица коэффициентов, 411. Несовершенство статистики, 412. Постоянство коэффициентов, 413.

Команда, 413. Изменчивость caruca, 414. Постоянство caruca, 414. Команды виллана, 415. Волы виллана, 416. Легкие и тяжелые плуги, 417. Команда Книги Страшного суда и другие документы, 417.

Командная земля, 418. Дробные части командной земли, 418. Земля для волов и лес для свиней, 419. Командная земля не является ареальной единицей, 419. Командные земли Большой и команды Малой Книги Страшного суда, 420. Лестерширские формулы, 420. Происхождение запроса о командных землях, 421. Модификация запроса, 423. Потенциальные команды, 423. Нормальное отношение между командами и командными землями, 424. Земля недостающих команд, 425. Фактические и потенциальные командные земли, 426. Земля избыточных команд, 427. Отступление к Восточной Англии, 429. Командная земля не является ареальной мерой, 431. Теория Эйтона, 431. Линейная мера Книги Страшного суда, 432. Измеренные командные земли, 433.

Количество пашни в Англии, 435. Уменьшение пашни, 436. Продовольственная проблема, 436. Каким было население? 436. Какой была полевая система? 437. Какова была урожайность акра? 437. Потребление пива, 438. Диета англичанина, 440. Является ли пашня избыточной? 441. Количество пастбищ, 441. Площадь деревень, 443. Продукция и стоимость, 444. Варьирующийся размер акров, 445. Командная земля в Кембриджшире, 445.

Гайды Книги Страшного суда, 446. Отношение между гайдами и командными землями, 447. Негидированные поместья, 448. Благоприятная гидация, 448. Эффект привилегии, 449. Расхождение гайды от командной земли, 450. Раздел гельда, 451. Распределение гайд между графствами и сотнями, 451. Гидация Вустершира, 451. «Гидация графств», 455. Ее дата, 456. Свиток гельда Нортгемптоншира, 457. Достоверность «Гидации графств», 458. Сокращения гидации, 458. Квоты графств, 459. Сотня и сто гайд, 459. Сравнение гидации Книги Страшного суда с Пайп-роллами, 460. Недооцененные и переоцененные графства, 461. Гидация и стоимость, 462. Один фунт, одна гайда, 465. Эквивалентность фунта и гайды, 465. Случаи недоналогообложения, 466. Кент, 466. Девон и Корнуолл, 467. Случаи переналогообложения, 468. Лестершир, 468. Йоркшир, 469. Справедливость и гидация, 470. Распределение гайд и командных земель, 471. Площадь и стоимость как элементы гельдируемости, 472. Справедливая командная земля, 473. Искусственные оценки, 473. Новые оценки Генриха II, 473.

Площадь фискальной гайды, 475. Уравнение между гайдой и акрами, 475. Гайда в 120 акров, 476. Свидетельства из Кембриджшира, 476. Свидетельства с острова Или, 476. Свидетельства из Мидлсекса, 477. Значение записей Мидлсекса, 478. Свидетельства в следствиях по гельду, 478. Результат свидетельств, 480. Свидетельства из Эссекса, 480. Площадь фискальной карукаты, 483. Площадь фискального сулунга, 484. Теория Кембла, 485. Плужная земля и плуг, 486. Йоркширские карукаты, 487. Отношение между командными землями и фискальными карукатами, 487. Фискальная гайда в 120 акров, 489. Древность большой гайды, 489.

 

§ 3. Beyond Domesday, pp, 490–520.
 

Гайда вне Книги Страшного суда, 490. Аргументы в пользу малых гайд, 490. Непрерывность гайды в земельных книгах, 491. Примеры из хартий Чертси, 492. Примеры из хартий Малмсбери, 492. Постоянство гидации, 493. Дары деревень, 494. Дары мансов в деревнях, 495. Крупнейшие дары, 496. Поместье Винчестера в Чилкомбе, 496. Поместья Винчестера в Даунтоне и Тонтоне, 498. Кембл и поместье Тонтон, 499. Трудность идентификации участков, 500. Многочисленные гайды в древних документах, 501. «Бурхальная гида», 502. «Племенная гида», 506. Гидация Беды, 508. Беда и земельные книги, 509. Постепенное сокращение гидации, 510. Переоценки гидации, 510. Размер гайды Беды, 511. Свидетельства из Ионы, 512. Свидетельства из Селси, 513. Заключение в пользу большой гайды, 515. Континентальные аналогии, 515. Немецкая Hufe, 515. Königshufe, 516. Большая гайда на континенте, 517. Большая гайда не слишком велика, 518. Большая гайда и манор, 519. Последние слова, 520.

 

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ.

B. = Birch, Cartularium Saxonicum, London, 1885–7–93.

D. B. = Domesday Book.

E. = Earle, Land Charters, Oxford, 1888.

E. H. R. = English Historical Review.

H. & S. = Haddan and Stubbs, Councils and Ecclesiastical Documents,
 vol. iii, Oxford, 1871.

K. = Kemble, Codex Diplomaticus Ævi Saxonici, London, 1839–48.

T. = Thorpe, Diplomatarium Anglicanum, London, 1865.

ДОПОЛНЕНИЕ.

стр. 347, примечание 794. Случаи периодического передела всей земли виллы, за исключением домов и крофтов, по-видимому, были не неизвестны на севере Англии. Здесь передел встречается в связи с хозяйством, которое не знает постоянного отделения пашни от пастбищ, но время от времени вспахивает участок, а через некоторое время позволяет ему снова стать пастбищем. См. Ф. У. Денди, «Древние фермы Нортумберленда», Archaeologia Aeliana, том XVI. Я должен поблагодарить мистера Эдварда Бейтсона за ссылку на эту статью.

ЭССЕ I. КНИГА СТРАШНОГО СУДА.

Книга Страшного суда и ее сателлиты.

В середине зимы 1085 года Вильгельм Завоеватель носил свою корону в Глостере, и там он вел глубокую беседу со своими мудрецами. Результатом этой беседы стала миссия по всей Англии «баронов», «легатов» или «судей», которым было поручено собрать на основе вердиктов широв, сотен и вилл descriptio его нового королевства. Результатом этой миссии стала descriptio, сохранившаяся для нас в двух рукописных томах, которые в течение столетия после своего создания уже приобрели название Книги Страшного суда. Второй из этих томов, иногда известный как Малая Книга Страшного суда, имеет дело только с тремя графствами, а именно Эссексом, Норфолком и Саффолком, в то время как первый том охватывает остальную часть Англии. Наряду с ними мы должны поместить некоторые другие документы, которые тесно связаны с великим следствием. У нас есть так называемое Inquisitio Comitatus Cantabrigiae, копия, несовершенная копия вердиктов, вынесенных присяжными Кембриджшира, и это, как мы увидим далее, документ высочайшей ценности, даже если в некоторых деталях он не всегда очень надежен [2]. У нас есть так называемое Inquisitio Eliensis, отчет о поместьях аббатства Или в Кембриджшире, Саффолке и других графствах, отчет, конечным источником которого являются вердикты присяжных и который содержит некоторые подробности, опущенные в Книге Страшного суда [3]. У нас есть так называемая Exon Domesday, отчет о Корнуолле и Девоншире и о некоторых землях в Сомерсете, Дорсете и Уилтшире; это также, по-видимому, было составлено прямо или косвенно на основе вердиктов, вынесенных в этих графствах, и содержит некоторые подробности о количестве скота в различных поместьях, которые опущены в том, что для отличия иногда называют Казначейской Книгой Страшного суда [4]. В начале этой Exon Domesday у нас есть некоторые отчеты, касающиеся уплаты большого гельда, по-видимому, гельда в шесть шиллингов с гайды, который Вильгельм взимал зимой 1083–4 годов, за два года до глубокой беседы в Глостере [5]. Наконец, в Свитке гельда Нортгемптоншира [6] у нас есть некоторая ценная информация о фискальных делах, какими они были за несколько лет до обследования [7].

Книга Страшного суда и история права.

Таковы вкратце документы, из которых, с некоторой небольшой помощью англосаксонских указов и земельных книг, хартий нормандских королей и так называемых «Законов» Завоевателя, Исповедника и Генриха I, какой-нибудь будущий историк, возможно, сможет реконструировать земельное право, действовавшее в завоеванной Англии 1086 года, и (ибо наши записи часто говорят о tempore Regis Edwardi) в незавоеванной Англии 1065 года. Мысль о том, что если бы не глубокая беседа в Глостере, если бы не счастливое выживание двух или трех рукописей, он почти ничего не знал бы об этом праве, сделает его скромным и осторожным. В настоящий момент, хотя многое было сделано для того, чтобы заставить Книгу Страшного суда раскрыть свое значение, некоторые правовые проблемы, которые она поднимает, особенно те, что касаются времени короля Эдуарда, едва ли были сформулированы, не говоря уже о решении. С некоторой надеждой сформулировать их, с малой надеждой решить их, мы начинаем это эссе. Если только мы сможем задать правильные вопросы, мы сделаем что-то для благой цели. Если английская история должна быть понята, право Книги Страшного суда должно быть освоено. Мы имеем здесь абсолютно уникальный отчет о феодализме на двух разных стадиях его роста, тем более заслуживающий доверия, хотя и тем более озадачивающий, что он дает нам подробности, а не обобщения.

Озадачивающей она, безусловно, является, и по многим причинам. Наша задача может быть легче, если мы изложим некоторые из этих причин в самом начале.

Книга Страшного суда как книга гельда.

Сказать, что Книга Страшного суда не является сборником законов или трактатом о праве, было бы излишне. Очень редко она излагает какое-либо правило в общих чертах, и когда она это делает, мы обычно находим причину полагать, что это правило само по себе является исключением, местным обычаем, провинциальной привилегией. Таким образом, если мы хотим прийти к общим правилам, мы должны получить их индуктивно путем сравнения многих тысяч частных случаев. Но, кроме того, Книга Страшного суда не является реестром титулов, не является реестром всех тех прав и фактов, которые составляют систему землевладения. Одна великая цель, по-видимому, формирует как ее форму, так и ее содержание; это книга гельда.

Данегельд.

Когда герцог Вильгельм стал королем англичан, он обнаружил (так он вполне мог думать) среди самых ценных из своих недавно приобретенных регалий право взимать земельный налог под названием гельд или данегельд. Подробная история этого налога не может быть написана. Именно под 991 годом наша английская хроника впервые упоминает дань, выплаченную датчанам [8]; тогда им было выплачено 10 000 фунтов стерлингов. В 994 году была взимана еще большая сумма в 16 000 фунтов стерлингов [9]. В 1002 году дань выросла до 24 000 фунтов стерлингов [10], в 1007 году до 30 000 фунтов стерлингов [11], в 1009 году Восточный Кент заплатил 3 000 фунтов стерлингов [12]; 21 000 фунтов стерлингов была собрана в 1014 году [13]; в 1018 году Кнут, будучи недавно коронованным, взял 72 000 фунтов стерлингов, помимо 11 000 фунтов стерлингов, выплаченных лондонцами [14]; в 1040 году Хардекнут взял 21 099 фунтов стерлингов, помимо суммы в 11 048 фунтов стерлингов, которая была выплачена за тридцать два корабля [15]. С датчанином на троне эта дань, по-видимому, стала случайным военным налогом. Как часто он взимался, мы не можем сказать; но то, что он взимался более одного раза Исповедником, не вызывает сомнений [16]. Нам говорят, что он отменил его примерно в 1051 году, через восемь или девять лет после своего воцарения, за пятнадцать лет до своей смерти. Как только Вильгельм был коронован, он «наложил на людей гельд, превышающий жесткий». В следующем году он «установил великий гельд» на народ. Зимой 1083–4 годов он поднял гельд в 72 пенса (6 нормандских шиллингов) с гайды. То, что этот налог был чрезвычайно тяжелым, очевидно. Сравнивая один случай с другим, можно предположить, что гайда часто считалась стоящей около 1 фунта стерлингов в год, и в Англии было много гайд, которые стоили гораздо меньше. Но, сколь бы тяжким ни был налог, непосредственно предшествовавший составлению обследования, мы не имеем права делать вывод, что он был беспрецедентной суровости. Он принес Вильгельму лишь около 415 фунтов стерлингов из Дорсета и около 510 фунтов стерлингов из Сомерсета [17]. Вустершир считался содержащим около 1200 гайд, и поэтому, даже если бы ни одна из его гайд не была освобождена, он внес бы лишь 360 фунтов стерлингов. Если бы огромные суммы, упомянутые хронистом, действительно взимались, и притом в пределах памяти людей, которые были еще живы, Вильгельм вполне мог рассматривать право взимать гельд как самую драгоценную жемчужину в своей английской короне. Обеспечение надлежащей и пунктуальной его уплаты стоило гигантских усилий, обследования, подобного которому никогда не проводилось, и записи, подобной которой никогда не составлялось со времен величайших дней старой Римской империи. Но, кроме того, оценка гельда нуждалась в реформе. По тем или иным причинам, из-за привилегий и иммунитетов, которые были капризно предоставлены, а также, как мы думаем, из-за радикально порочного метода вычисления гельдируемых площадей графств и сотен, старая оценка была полна аномалий и несправедливостей. Некоторые поместья были переоценены, другие скандально недооценены. То, что Вильгельм намеревался исправить старую оценку, или, скорее, смести ее и поставить новую оценку вместо нее, кажется весьма вероятным, хотя и не было доказано, что он или его сыновья совершили этот подвиг [18]. Для этой цели, однако, должны были быть собраны материалы, которые позволили бы королевским чиновникам решить, какие изменения необходимы для того, чтобы вся Англия могла облагаться налогом в соответствии с справедливым и единообразным планом. Относительно каждого поместья они должны были знать количество гельдируемых единиц («гайд» или «карукат»), за которые оно отвечало во времена короля Эдуарда, они должны были знать количество плужных волов, которые были на нем, они должны были знать его истинную годовую стоимость, они должны были знать, росла или падала эта стоимость в течение последних двадцати лет. Книгу Страшного суда справедливо называют налоговой книгой, и задача извлечения земельного права из подробностей, которые она излагает, не похожа на задачу, которая стояла бы перед любым, кто попытался бы построить наше современное право недвижимости из налоговых книг, деклараций о подоходном налоге и подобных материалов. Все земли, все землевладельцы Англии могут быть представлены перед нами, но нам говорят только о таких фактах, таких правах, таких правовых отношениях, которые имеют отношение к фактической или потенциальной уплате гельда. Правда, некоторые второстепенные цели могут быть достигнуты королевскими комиссарами, хотя поиск гельда является их одной главной целью. О рентах и платежах, причитающихся с его собственных домениальных маноров, король может таким образом получить некоторую ценную информацию. Также он может узнать, как бы мимоходом, не осмелился ли кто-либо из его баронов или других людей занять, «вторгнуться» в земли, которые он зарезервировал для себя. Опять же, если несколько лиц спорят о участке земли, спор может быть улажен свидетельством шира и сотни, или может быть зарезервирован для аудиенции короля; во всяком случае, существование нерешенной претензии может быть записано королевскими комиссарами. Кое-где будут указаны особые обычаи шира или боро, и попутно могут быть замечены службы, которые некоторые арендаторы должны своим лордам. Но все это делается спорадически и бессистемно. Наш документ не является реестром титулов, это не феодарий, это не кустумал, это не рентная книга; это налоговая книга, книга гельда.

Обследование и система гельда.

Мы говорим это не в качестве тщетной жалобы на ее скудость, а потому что, по нашему убеждению, забота о гельде и обо всем, что касается оценки и уплаты гельда, окрашивает гораздо глубже, чем обычно предполагали комментаторы, информацию, которая дается нам о других вопросах. Мы не были бы удивлены, если бы определения и различия, которые на первый взгляд имеют мало общего с фискальными соглашениями, например, определение манора и различие между вилланом и «свободным человеком», включали ссылки на распределение и взимание земельного налога. Довольно часто случается, что правовые идеи очень общего рода определяются фискальными правилами; например, наша современная английская идея «оккупации» стала настолько неотъемлемой частью системы оценки, что юристы всегда готовы спорить, что определенный человек должен быть «оккупантом», потому что такие люди, как он, облагаются налогом на помощь бедным. Кажется, тогда справедливым предположение, что любая линия, которую Книга Страшного суда проводит систематически и резко, будь то между различными классами людей или между различными классами держаний, так или иначе связана с главной темой этой книги — гельдируемостью, фактической или потенциальной.

Вес данегельда.

Поскольку мы упомянули истории, рассказанные хронистом о дани, выплаченной датчанам, мы можем сделать комментарий к ним, который станет важным в дальнейшем. Эти истории выглядят правдивыми, и они, по-видимому, принимаются современными историками. Если бы нам сказали только один раз, что была взимана какая-то большая сумма фунтов, например 60 000 фунтов стерлингов, или если бы одна и та же круглая сумма повторялась из года в год, мы могли бы вполне сказать, что такие цифры не заслуживают внимания, и что под 60 000 фунтов стерлингов наш анналист просто имел в виду большую сумму денег. Но, как будет видно, он варьирует свои цифры из года в год и не всегда довольствуется круглым числом; он говорит о 21 099 фунтах стерлингов и о 11 048 фунтах стерлингов [19]. Мы едва ли поэтому можем рассматривать его утверждения как просто пустые разговоры и неохотно вынуждены предположить, что они истинны или близки к истине. Если это так, то, если только не будет сделано какое-то открытие в истории денег, никакое слово, кроме «ужасающий», не опишет адекватно налогообложение, о котором он говорит. Мы довольно точно знаем сумму денег, которая становилась причитающейся, когда Генрих I или Генрих II вводили данегельд в два шиллинга с гайды. Следующая таблица, составленная из пайп-роллов, покажет сумму, взимаемую с каждого графства. Мы располагаем ширы в порядке их задолженности, ибо несколько из многих капризов распределения будут таким образом видны, и наша таблица может быть полезна нам в других контекстах [20].

Приблизительный размер данегельда в два шиллинга с гайды в середине XII века.

 
£
 
£

Wiltshire
389
Cambridge
114

Norfolk
330
Derby and Nottingham
110

Somerset
278
Hertford
110

Lincoln
266
Bedford
110

Dorset
248
Kent
105

Oxford
242
Devon
104

Essex
236
Worcester
101

Suffolk
235
Leicester
100

Sussex
210
Hereford
94

Bucks
205
Middlesex
100

Berks
202
Huntingdon
71

Gloucester
190
Stafford
44

S. Hants
180
Cornwall
44

Surrey
177
Rutland
44

York
160
Northumberland
44

Warwick
129
Cheshire[21]
0

N. Hants
120
 
       

Salop
118
Total
5198

Гельд старых времен.

Теперь пусть будет понято, что эти цифры не показывают сумму денег, которую Генрих I и Генрих II могли получить с помощью данегельда. Им приходилось брать гораздо меньше. Когда он взимался в последний раз, налог не приносил 3500 фунтов стерлингов, так много было церквей и великих людей, которые получили временные или постоянные освобождения от него. Мы приведем Лестершир для примера. Общая сумма гельда, взимаемого с него, составляла почти точно или совершенно точно 100 фунтов стерлингов. На втором свитке правления Генриха II мы находим, что 25 фунтов 7 шиллингов 6 пенсов были выплачены в казну, что 22 фунта 8 шиллингов 3 пенса были «прощены» магнатам и тамплиерам, что 51 фунт 8 шиллингов 2 пенса списаны в отношении пустошей, и что 16 шиллингов 0 пенсов все еще причитаются. На восьмом свитке отчет показывает, что 62 фунта 12 шиллингов 7 пенсов были выплачены и что 37 фунтов 6 шиллингов 9 пенсов были «прощены». Нет, то, что наша таблица отображает, — это сумма, которая была бы собрана, если бы все освобождения игнорировались и ни один пенни не был прощен. А теперь давайте вернемся к хронике и (не чтобы брать крайний пример) прочитаем о 30 000 фунтов стерлингов, которые были собраны. Если мы не готовы выдвинуть против отцов английской истории обвинение в неоднократной, преднамеренной и обстоятельной лжи, мы будем думать о данегельде правления Этельреда и Кнута как о налоге настолько тяжелом, что он был вполне способен трансформировать целую нацию. Поэтому линии, которые проводятся воздействием этой дани, будут глубокими и постоянными; но все же мы должны помнить, что прежде всего они будут фискальными линиями.

Неустойчивая терминология описи.

С другой стороны, нам не следует искать в Книге Страшного суда устоявшейся и стабильной системы технических терминов. Такая система не могла сложиться за короткие двадцать лет. Около половины встречающихся нам технических терминов, около половины тех, которые, как нам кажется, должны быть точно определены, — это, можно сказать, английские термины. Это древние английские слова, или слова, принесенные сюда датчанами, или латинские слова, которые давно использовались в Англии и приобрели особые значения в связи с английскими делами. С другой стороны, около половины технических терминов — французские. Некоторые из них — старые латинские слова, приобретшие особые значения во Франции, некоторые — романские слова, недавно придуманные во Франции, некоторые — тевтонские слова, свидетельствующие о франкском завоевании Галлии. К первому большому классу мы относим scira, hundredum, wapentac, hida, berewica, inland, haga, soka, saka, geldum, gablum, scotum, heregeat, gersuma, thegnus, sochemannus, burus, coscet; ко второму — comitatus, carucata, virgata, bovata, arpentum, manerium, feudum, alodium, homagium, relevium, baro, vicecomes, vavassor, villanus, bordarius, colibertus, hospes. Не за двадцать лет можно сформировать устоявшуюся и стабильную систему из таких элементов. И зачастую нам очень трудно придать верное значение какому-нибудь простому латинскому слову. Если мы переведем miles как «солдат» или «воин», это может быть слишком неопределенно; если мы переведем его как «рыцарь», это может быть слишком определенно, и все же оставит открытым вопрос, сравниваем ли мы miles 1086 года с cniht покоренной Англии или с рыцарем тринадцатого века. Если мы переведем vicecomes как «шериф», мы делаем нашего шерифа слишком мало похожим на виконта. Когда перед нами comes, нам приходится выбирать между тем, чтобы дать Бретани эрла, дать Честеру графа или обидеть некоторых наших comites незаслуженными различиями. Время покажет, что будут означать эти слова. Некоторые погибнут в борьбе за существование; другим предстоят долгие и полные приключений карьеры. В настоящее время два набора терминов грубо перемешаны; время, когда они превратятся в органическое целое, только начинается.

Правовые идеи XI века.

К этому мы должны добавить, что, если мы не ошиблись в общем направлении истории права, право, подразумеваемое в Книге Страшного суда, должно быть для нас очень сложным правом, гораздо более сложным, чем право тринадцатого века, ибо тринадцатый век ближе к нам, чем одиннадцатый. Взрослому человеку легче думать мыслями школьника, чем мыслями младенца. И все же доктрина о том, что наши далекие предки, будучи простыми людьми, имели простое право, живуча. Слишком часто мы позволяем себе полагать, что, если бы мы могли вернуться к началу, мы обнаружили бы, что все было понятно, и тогда смогли бы проследить процесс, посредством которого простые идеи были подавлены тонкостями и техническими деталями. Но это не так. Простота — это результат технической тонкости; это цель, а не отправная точка. По мере того как мы движемся назад, привычные очертания становятся размытыми; идеи становятся текучими, и вместо простого мы находим неопределенное. Но как бы трудна ни была наша задача, мы должны обратиться к ней.

§ 1. План описи.

Географическая основа.

Англия уже была размечена на графства, сотни или уэйпентейки и виллы. Тритинги или райдинги появляются в Йоркшире и Линкольншире, леты в Кенте, рейпы в Суссексе, в то время как литы появляются, по крайней мере спорадически, в Норфолке. Эти провинциальные особенности мы должны пропустить, и мы не будем останавливаться, чтобы сколько-нибудь подробно комментировать изменения в границах графств и сотен, произошедшие со времени проведения описи. Хотя эти изменения были многочисленны, а некоторые из них значительны, мы все же можем сказать, что, как общее правило, политическая география Англии уже была стереотипной. И мы видим, что уже существуют многие любопытные аномалии: «отдельные части» графств, разрозненные сотни, места, находящиеся вне сотен, места, которые для одной цели находятся в одном графстве, а для другой — в другом. Мы видим также, что права собственности уже играют с порядками, которые в наших глазах должны быть установлены публичным правом. Эрлы, шерифы и другие обладали удивительной властью изымать участок земли из одного округа и помещать его или «заставлять его лежать» в другом округе. О земле постоянно говорят так, как будто она является самой портативной из вещей; ее легко можно взять из одной виллы или сотни и добавить к другой вилле или сотне, или поместить в них, или заставить лежать в них. Эта «умозрительная подвижность» земли, если мы можем использовать такой термин, станет для нас важной, когда мы будем изучать формирование маноров.

Вилла как географическая единица.

В настоящее время, однако, нас занимает общая истина о том, что Англия разделена на графства, сотни или уэйпентейки и виллы. Это географическая основа описи. Эта основа, однако, скрыта от нас формой нашей записи. План, принятый теми, кто создавал Книгу Страшного суда из отчетов, предоставленных им королевскими комиссарами, — это любопытный, компромиссный план. Можно сказать, что отчасти он географический, а отчасти феодальный или имущественный. Он берет каждое графство отдельно, и в этом отношении он географический; но внутри границ каждого графства он располагает земли под именами держателей-в-главном, которые ими владеют. Таким образом, все земли в Кембриджшире, которыми граф Алан владеет как держатель-в-главном, собраны вместе, независимо от того, что они разбросаны по различным сотням. Поэтому нам необходимо понимать, что первоначальные отчеты, представленные инспекторами, не поступали в королевскую казну в таком виде. По крайней мере, что касается графства Кембридж, мы можем быть в этом уверены. Сотни брались одна за другой; они брались в географическом порядке, и только после того, как судьи узнавали все, что можно было узнать о сотне Стейплхоу, они призывали присяжных сотни Чевели для вынесения вердикта. Что такова была их процедура, мы могли бы догадаться, даже если бы нам не посчастливилось иметь копию вердиктов Кембриджшира; ибо, хотя комиссары, по-видимому, проводили только один мот для каждого графства, все же ясно, что каждая сотня была представлена отдельным набором присяжных. Но из этих вердиктов Кембриджшира мы узнаем то, чего иначе вряд ли могли бы знать. Внутри каждой сотни опись проводилась по виллам. Если мы представим себе комиссаров, инструктирующих присяжных, мы должны изобразить их говорящими не «Скажите нам, какие держатели-в-главном имеют земли в вашей сотне и сколько каждый из них держит», а «Расскажите нам о каждой вилле в вашей сотне, кто держит в ней землю». Так, например, призываются люди сотни Армингфорд. Они делают отдельный отчет о каждой вилле в ней. Они начинают с заявления, что вилла оценена в определенное количество гайд, а затем переходят к распределению этих гайд между держателями-в-главном. Так, например, они говорят, что Абингтон был оценен в 5 гайд, и что эти 5 гайд распределены так:

 
hides
virgates

Hugh Pincerna holds of the bishop of Winchester
21⁄2
  1⁄2

The king
 
  1⁄2

Ralph and Robert hold of Hardouin de Eschalers
1
11⁄2

Earl Roger
1
 

Picot the sheriff
 
  1⁄2

Alwin Hamelecoc the bedel holds of the king
     
  1⁄2

 
5
0

Теперь в Книге Страшного суда мы должны заглянуть на несколько разных страниц, чтобы получить эту информацию о вилле Абингтон — на одну страницу для земли графа Роджера, на другую страницу для земли Пикота, и мы можем легко упустить важный факт, что эта вилла Абингтон была оценена в целом в аккуратную, круглую цифру в 5 гайд. А затем мы видим, что вся сотня Армингфорд была оценена в аккуратную, круглую цифру в 100 гайд и состояла из шести вилл, оцененных по 10 гайд каждая, и восьми вилл, оцененных по 5 гайд каждая. Таким образом, мы приходим к тому, чтобы рассматривать виллу как единицу в системе оценки. Все это скрыто от нас формой Книги Страшного суда.

Стабильность виллы.

Когда эта книга упоминает название места, когда она говорит, что Роджер держит Саттон или что Ральф держит три гайды в Нортоне, мы рассматриваем это название как название виллы; это может быть, а может и не быть также названием манора. Говоря в самом общем смысле, мы можем сказать, что место, названное таким образом, в более поздние времена будет известно как вилла, а в наши дни будет гражданским приходом. Несомненно, в некоторых частях страны новые виллы были созданы со времен Завоевателя. Некоторые названия, которые встречаются в нашей записи, не получают постоянного места в списке английских вилл, становятся названиями деревушек или исчезают вовсе; с другой стороны, на первый план выходят новые названия. Конечно, мы не осмеливаемся догматично утверждать, что все названия, упомянутые в Книге Страшного суда, были названиями вилл; очень возможно (если это различие уже было известно), некоторые из них были названиями деревушек; также мы не подразумеваем, что villa 1086 года имела большую организацию; но место, которое упомянуто в Книге Страшного суда, вероятно, будет признано виллой в тринадцатом веке, гражданским приходом в девятнадцатом веке. Возьмем Кембриджшир в качестве примера. Исключая остров Или, мы обнаруживаем, что политическая география правления Завоевателя сохранилась до нашего времени. Границы сотен лежат почти там же, где они лежали, количество вилл почти не увеличилось и не уменьшилось. Основные изменения сводятся к следующему: небольшой участок на восточной стороне графства, содержащий Экнинг и Беллингем, был передан Саффолку; четыре других названия, содержащиеся в Страшном суде, больше не обозначают приходы, в то время как названия пяти наших современных приходов — одно из них значимое название Ньютон — там не найдены. Но около ста десяти вилл, которые были виллами в 1086 году, являются виллами или гражданскими приходами в наши дни, и по всей вероятности, они тогда имели примерно те же границы, что имеют сейчас.

Пропуск вилл.

Это может быть несколько слишком благоприятный пример постоянства и преемственности. Из всех графств Кембриджшир — то, чья древняя география может быть исследована наиболее легко; но где бы мы ни искали, мы приходили к выводу, что распределение Англии на виллы в основном так же старо, как нормандское завоевание. Можно отметить две причины трудностей, ибо они представляют некоторый интерес. Из-за того, что мы назвали «умозрительной подвижностью» земли, мы никогда не можем быть вполне уверены, что когда определенные гайды или акры, как говорят, находятся в или лежат в определенном месте, они действительно и физически находятся в этом месте. Они действительно находятся в одной деревне, но о них говорят, что они принадлежат другой деревне, потому что их обитатели платят свой гельд или выполняют свои повинности в последней. Манориальная и фискальная география вмешивается в физическую и виллярную географию. Мы недавно видели, как земля, оцененная в пять гайд, была включена, по сути, в виллу Абингтон; но из этих пяти гайд одна виргата «лежала в» Шингее, полгайды «лежали в» Литлингтоне, в то время как полвиргаты «лежали и всегда лежали» в Мордене. Это, если мы не ошибаемся, в некоторых случаях ведет к пропуску названий небольших вилл. У крупного лорда есть компактное поместье, возможно, вся одна из небольших южных сотен. Он рассматривает его как целое, и вся земля, которую он там имеет, будет приписана какой-нибудь значительной деревне, в которой у него есть свой зал. Мы были бы опрометчивы, полагая, что на этой земле не было других деревень. Например, в Суррее в наши дни есть сотня под названием Фарнем, которая включает приход Фарнем, приход Френшем и некоторые другие деревни. Если мы не ошибаемся, все, что Книга Страшного суда может сказать обо всей этой территории, — это то, что епископ Винчестерский держит Фарнем, что он был оценен в 60 гайд, что он стоил большую сумму в 65 фунтов стерлингов в год и что на нем есть так много держателей. Мы, безусловно, не должны делать вывод, что на этом участке была только одна вилла. Если епископ является держателем-в-главном всей сотни и стал ответственным за весь гельд, который взимается с нее, нет большой причины, почему инспекторы должны беспокоиться о виллах. Таким образом, простого Episcopus tenet Ferneham может быть достаточно для некоторых 25 000 акров земли. Так, тот же епископ имеет поместье в Чилкомбе в Гэмпшире; но ясно, что название Ciltecumbe охватывает широкую территорию, ибо на ней находится не менее девяти церквей. Мы никогда не можем быть очень уверены в границах этих крупных и компактных поместий.

Деление вилл.

Вторая причина трудностей заключается в том, что в сравнительно современные времена, начиная с двенадцатого века, две или три смежные деревни часто будут носить одно и то же название и различаться только тем, что мы можем назвать их фамилиями — так Гилден Морден и Стипл Морден, Стратфилд Сэй, Стратфилд Тургис, Стратфилд Мортимер, Толлешунт Найтс, Толлешунт Мейджор, Толлешунт Дарси. Такие случаи обычны; в некоторых округах они едва ли являются исключительными. Несомненно, они указывают на время, когда одна деревня в результате какого-то процесса колонизации или подразделения стала двумя деревнями. Теперь Книга Страшного суда редко позволяет нам с уверенностью сказать, произошло ли уже изменение. В нескольких случаях она отделяет маленькую деревню от большой деревни с тем же названием. В некоторых других случаях она будет говорить, например, о Mordune и Mordune Alia, об Emingeforde и Emingeforde Alia или тому подобном, показывая тем самым как то, что изменение произошло, так и то, что оно настолько недавнее, что признается только очень неуклюжими терминами. В Кембриджшире, поскольку у нас есть оригинальные вердикты, мы можем видеть, что два Мордена уже различны; один оценен в десять гайд, другой — в пять. С другой стороны, мы можем видеть, что наши Большой и Малый Шелфорд оценены как одна вилла в двадцать гайд, наши Касл Кэмпс и Шуди Кэмпс как одна вилла в пять гайд. В других местах нам остается только догадываться, завершено ли деление, и фамилии, которые многие из наших вилл в конечном итоге приобретают, названия семей, которые возвысились до величия в двенадцатом и тринадцатом веках, часто будут подсказывать, что инспекторы видели только одну виллу там, где мы видим две. Однако широкая истина состоит в том, что Англия была разделена на виллы и что в целом вилла Книги Страшного суда остается виллой в более поздние дни.

Ядерная деревня и вилла разбросанных усадеб.

«Вилла» или «город» позднего средневековья были, подобно «гражданскому приходу» наших дней, участком земли с несколькими домами на нем, и этот участок был единицей в национальной системе полиции и финансов. Но мы не вправе создавать для себя какую-либо одну типичную картину английской виллы. Мы узнаем из карты артиллерийского управления (того удивительного палимпсеста, который под руководством доктора Мейтцена мы начинаем расшифровывать), что, по всей вероятности, мы должны держать в уме по крайней мере два типа. С одной стороны, есть то, что мы могли бы назвать истинной деревней или ядерной деревней. В чистейшей форме этого типа есть одно и только одно скопление домов. Это довольно большое скопление; оно стоит посреди своих полей, своей территории, и до недавнего времени значительная часть его территории, вероятно, состояла из просторных «общинных полей». В стране, в которой есть деревни этого типа, границы приходов, кажется, проводят себя сами. С другой стороны, мы можем легко найти страну, в которой мало деревень такого характера. Дома, которые лежат внутри границы прихода, разбросаны небольшими скоплениями; здесь два или три, там три или четыре. Эти скопления часто имеют свои собственные названия, и кажется простой случайностью, что название, которое носит одно из них, должно быть также названием всего прихода или виллы. Мы не видим следов очень больших полей. На лице карты нет причины, по которой определенная группа коттеджей должна считаться принадлежащей к этому приходу, а не к следующему. По мере того как наши глаза привыкают к работе, мы можем прийти к некоторым чрезвычайно важным выводам, таким как те, которые предложил Мейтцен. Очертания наших ядерных деревень могли быть нарисованы для нас германскими поселенцами, тогда как в стране деревушек и разбросанных усадеб старые кельтские порядки, возможно, никогда не были полностью стерты. К теориям такого рода мы медленно прокладываем себе путь. Тем временем давайте помнить, что villa Книги Страшного суда может соответствовать одной из по крайней мере двух очень разных моделей или может быть промежуточной между различными типами. Это может быть довольно крупная и аграрно органичная единица, или это может быть группа мелких аграрных единиц, которые удерживаются вместе в одно целое лишь внешней силой, полицейским правом и фискальным правом.

Иллюстрации картами.

Два маленьких фрагмента «оригинальной однодюймовой карты артиллерийского управления» будут более красноречивы, чем многие абзацы письменного дискурса. Один изображает район на границе между Оксфордширом и Беркширом, пересеченный Темзой и главной линией Большой Западной железной дороги; другой — район на границе между Девоном и Сомерсетом, к северу от Коллумптона и к югу от Уивелискомба. Ни один из них не является крайним примером. Истинные деревни мы можем легко найти. Кембриджшир, например, предоставил бы несколько прекрасных образцов, ибо многие «открытые поля» были все еще открыты, когда составлялась карта артиллерийского управления этого графства. Но на обширных территориях Англии, даже несмотря на то, что произошло «огораживание» и больше нет никаких открытых полей, наша карта часто показывает землю деревень. Когда это так, и район, который она изображает, является чисто сельскохозяйственным районом, мы можем, как правило, предполагать, не сильно ошибаясь, что деревни древние, ибо по крайней мере в течение последних трех столетий преобладающее течение в нашей аграрной истории было направлено против формирования деревень и к распределению разбросанных усадеб. Чтобы найти чистейшие образцы земли деревушек, мы должны отправиться в Уэльс или в Корнуолл или в другие части «кельтской окраины»; очень неплохие примеры можно было бы найти по всей западной Англии. Также мы можем, возможно, найти деревушки, а не деревни везде, где в исторический период были большие участки лесных земель. Очень часто, опять же, приход или тауншип выглядит на нашей карте как гибрид. Мы, кажется, видим деревню с сателлитными деревушками. Многое еще предстоит сделать, прежде чем мы сможем истолковать свидетельства наших полей, стен и живых изгородей, но по крайней мере два типа виллы должны быть в наших глазах, когда мы читаем Книгу Страшного суда.

A LAND OF VILLAGES

On the border between Oxfordshire and Berkshire.

 [Larger map]

[Между стр. 16–17]

A LAND OF HAMLETS

On the border between Somerset and Devon.

 [Larger map]

Размер виллы.

Сказать, что villa Книги Страшного суда в целом является виллой тринадцатого века и гражданским приходом девятнадцатого, — значит сказать, что площадь villa широко варьировалась от случая к случаю. Важнее для нас заметить, что количество жителей villa широко варьировалось от случая к случаю. Ошибка, в которую мы скорее всего впадем, будет заключаться в том, чтобы сделать нашу виллу слишком густонаселенной. Некоторые виллы, особенно некоторые королевские виллы, достаточно густонаселены; немногие содержат сотню домохозяйств; но средний тауншип, безусловно, намного меньше этого. Прежде чем мы приведем какие-либо цифры, следует сначала заметить, что Книга Страшного суда никогда не позволяет нам пересчитать головы. Она указывает количество держателей различных классов, sochemanni, villani, bordarii и тому подобных, и оставляет нам предполагать, что каждый из этих лиц является или может быть главой домохозяйства. Она также указывает, сколько есть servi. Должны ли мы предполагать, что учитываются только главы зависимых домохозяйств, или должны ли мы думать о servi как о не имеющих домохозяйств, а живущих внутри ворот лорда и перечисляемых, мужчины, женщины и трудоспособные дети, по головам — это сложный вопрос. Все же мы можем достичь некоторых результатов, которые позволят нам сравнить тауншип с тауншипом. В качестве справедливого образца мы можем взять сотню Армингфорд в Кембриджшире, и всех лиц, которые выше ранга servi, мы включим в термин «независимое население».

Сотня Армингфорд.

 
Non-servile

population
Servi
Total

Abington19019

Bassingbourn35338

Clapton19019

Croydon29029

Hatley18321

Litlington37643

Melbourn62163

Meldreth44751

Morden431154

Morden Alia50050

Shingay18018

Tadlow27431

Wendy12416

Whaddon
  44
  6
  50

Total45745502

Здесь в четырнадцати виллах у нас в среднем тридцать два независимых домохозяйства на каждую виллу. Теперь, даже в наши дни, приход с тридцатью двумя домами, хотя и небольшой, не является чрезвычайно маленьким. Но мы составили бы неверную картину Англии одиннадцатого века, если бы заполнили все ее части такими виллами, как эти. Мы возьмем наугад четырнадцать вилл в Стаффордшире, удерживаемых графом Роджером.

 
Non-servile

population
Servi
Total

Claverlege4045

Nordlege909

Alvidelege13013

Halas40242

Chenistelei11011

Otne718

Nortberie20121

Erlide8210

Gaitone16016

Cressvale808

Dodintone303

Modreshale505

Almentone808

Metford
   7
   1
   8

Total2007207

Здесь для четырнадцати вилл у нас в среднем всего четырнадцать независимых домохозяйств, а servi так мало, что мы можем ими пренебречь. Мы далее взглянем на страницу в описи Сомерсетшира, которая описывает некоторые виллы, выпавшие на долю епископа Кутанса.

 
Non-servile

population
Servi
Total

Winemeresham8311

Chetenore314

Widicumbe21627

Harpetrev10212

Hotune11011

Lilebere617

Wintreth426

Aisecome11718

Clutone22123

Temesbare7310

Nortone16319

Cliveham15116

Ferenberge13619

Cliveware
   6
   0
   6

Total15336189

Здесь у нас в среднем всего одиннадцать независимых домохозяйств на каждую деревню, и даже если мы предположим, что каждый servus представляет домохозяйство, у нас нет четырнадцати домохозяйств. Еще меньшие виллы будут найдены в Девоншире, многие виллы, в которых общее количество упомянутых лиц не превышает десяти, и почти половина из них — servi. В Корнуолле тауншипы, если мы должны называть их тауншипами, еще меньше; часто мы можем приписать не более пяти или шести семей на виллу, даже если мы включим servi.

Население вилл.

Контраст между востоком и западом.

Если наши расчеты не вводят нас в заблуждение, плотность населения в средней вилле данного графства варьируется несколько прямо пропорционально плотности населения в этом графстве; во всяком случае, мы не можем сказать, что там, где виллы густонаселены, вилл будет мало. Что касается этого вопроса, то точные результаты недостижимы; наш документ полон ловушек для арифметиков. Все же, если на мгновение мы прибегнем к грубому методу деления количества акров, включенных в современное графство, на количество лиц, упомянутых в описи этого графства, результат нашего расчета будет примечательным и укажет на некоторую широкую истину. Для Саффолка частное составляет 46 или около того; для Норфолка лишь немногим больше; для Эссекса 61, для Линкольна 67; для Бедфорда, Беркшира, Нортгемптона, Лестера, Мидлсекса, Оксфорда, Кента и Сомерсета оно лежит между 70 и 80, для Бакингема, Уорика, Суссекса, Уилтшира и Дорсета оно лежит между 80 и 90; Девон, Глостер, Вустер, Херефорд малонаселены, Корнуолл, Стаффорд, Шропшир очень малонаселены. Некоторые конкретные результаты, которые мы таким образом получили бы, были бы обманчивы. Так, мы сказали бы, что людей было мало в Кембриджшире, если бы мы не помнили, что большая часть нашего современного Кембриджшира была тогда листом воды. Постоянные физические причины вмешиваются в действие общего правила. Так, Суррей с его широкими пустошами имеет, как мы могли бы ожидать, мало людей на квадратную милю. Дербишир имеет много вилл, лежащих впусте; Йоркшир настолько опустошен, что не может дать нам никакого ценного результата; и опять же, Йоркшир и Чешир были больше, чем они есть сейчас, в то время как Ратленд и прилегающие графства не имели своих нынешних границ. Несмотря на все это, однако, мы приходим к очень общему правилу: плотность населения уменьшается по мере того, как мы движемся с востока на запад. С этим мы можем связать другое правило: земля гораздо более ценна на востоке, чем на западе. Этот вопрос действительно окружен многими тернистыми вопросами; все же, какую бы гипотезу мы ни приняли относительно того, как земля оценивалась, одна общая истина выходит довольно ясно, а именно, что, при экономических порядках, которые были, было гораздо лучше иметь командную землю в Эссексе, чем иметь равную площадь пахотной земли в Девоне.

Маленькие виллы.

Между восточной и западной Англией были различия, видимые невооруженным глазом. С ними были связаны невидимые и правовые различия, отчасти как причины, отчасти как следствия. Но на мгновение давайте остановимся на том факте, что многие английские виллы имеют очень мало жителей. Мы будем говорить далее о деревенских общинах. Давайте поэтому поразмышляем, что община из восьми или десяти домовладельцев вряд ли будет высокоорганизованной сущностью. Это еще не все, ибо эти восемь или десять домовладельцев часто будут принадлежать к двум, трем или четырем различным социальным и экономическим, если не правовым, классам. Некоторые могут быть сокменами, некоторые villani, bordarii, cotarii, и кроме них будет несколько servi. Если вилла состоит, как в Девоншире часто бывает, из трех villani, четырех bordarii и двух servi, «тауншип-мот», если такой мот существует, будет странным маленьким собранием, манориальный суд, если такой суд существует, не будет иметь много дел. Эти люди не могут иметь много общинных дел; не будет большого простора для законов или для подзаконных актов; они вполне могут перенести все свои споры в суд сотни, особенно в Девоншире, где сотни малы. Таким образом, о видимой вилле одиннадцатого века и ее материальном окружении мы можем составить неверное представление. Довольно часто на западе ее общинные поля (если общинные поля у нее были) не были широкими полями; людей, которые имели доли в них, было мало, и они принадлежали к различным классам. Так, о двух деревнях в Глостершире, Брукторп и Харескомб, все, что мы можем прочитать, это то, что в Бростропе было две команды, один villanus, три bordarii, четыре servi, в то время как в Херсекоме было две команды, два bordarii и пять servi. Многие тауншипы Девоншира могут произвести только две или три команды. Довольно часто наша «деревенская община» будет гетерогенной маленькой группой, чей основной капитал состоит из 300 акров пахотной земли и 20 тягловых животных.

Важность востока.

С другой стороны, мы должны быть осторожны, чтобы не упустить из виду богатые и густонаселенные графства или воображать или говорить так, как будто мы воображали, что общая теория английской истории может пренебречь Востоком Англии. Если мы оставим Линкольншир, Норфолк и Саффолк вне учета, мы, по-видимому, оставляем вне учета не намного меньше четверти всей нации. Давайте сделаем три группы графств: (1) Юго-Западная группа, содержащая Девон, Сомерсет, Дорсет и Уилтшир: (2) Средне-Западная группа, содержащая графства Глостер, Вустер, Херефорд, Салоп, Стаффорд и Уорик: (3) Восточная группа, содержащая Линкольншир, Норфолк и Саффолк. Первая из этих групп имеет наибольшую; третья — наименьшую площадь. В Книге Страшного суда, однако, цифры, которые указывают их население, по-видимому, таковы:

South-Western Group:49,155

Mid-Western Group:33,191

Eastern Group:72,883

Эти цифры настолько выразительны, что они могут заставить нас на мгновение усомниться в их ценности, и на деталях мы не должны делать акцент. Но у нас есть материалы, которые позволяют нам проверить общий эффект. В 1297 году Эдуард I ввел светскую субсидию в одну девятую. Суммы, приходящиеся на наши три группы графств, были таковы:

South-Western Group:4,038

Mid-Western Group:3,514

Eastern Group:7,329

Существует любопытное сходство между этими двумя наборами цифр. Затем в 1377 и 1381 годах были сделаны отчеты для подушного налога. Количество подушных, возвращенных в наших трех группах, было таково:

 13771381

South-Western Group:183,842106,086

Mid-Western Group:158,245115,679

Eastern Group:255,498182,830

Несомненно, все выводы, сделанные из средневековой статистики, чрезвычайно ненадежны; но, если только многие цифры не сговорились обмануть нас, Линкольншир, Норфолк и Саффолк были во время Завоевания и в течение трех столетий после него значительно богаче и густонаселеннее, чем любой участок равной площади на Западе.

Манориальные и неманориальные виллы.

Другое различие между восточными графствами и остальной Англией очевидно. Во многих графствах мы обнаружим, что название каждой виллы упоминается один раз и не более. Это так потому, что земля каждой виллы принадлежит в своей целостности какому-то одному держателю-в-главном. Мы можем пойти дальше: мы можем сказать, хотя в настоящее время в нетехническом смысле, что каждая вилла — это манор. Таково общее правило, хотя будут и исключения из него. С другой стороны, в восточных графствах это правило станет исключением. Например, из четырнадцати вилл в сотне Армингфорд в Кембриджшире есть только одна, о которой верно, что вся ее земля удерживается одним держателем-в-главном. В этом графстве обычно можно найти, что три или четыре нормандских лорда держат землю в одной и той же вилле. Это кажется верным не только для Кембриджшира, но также для Эссекса, Саффолка, Норфолка, Линкольна, Ноттингема, Дерби и некоторых частей Йоркшира. Даже в других районах Англии правило, что каждая вилла имеет одного лорда, отнюдь не является нерушимым во времена Завоевателя, и мы можем видеть, что было много исключений из него во времена Исповедника. Тщательное исследование всей Англии вилла за виллой, возможно, показало бы, что контраст, который мы отмечаем, не является ни таким резким, ни таким древним, как на первый взгляд кажется: тем не менее он существует.

Распределение свободных людей и крепостных.

Существует более известный контраст. Восточные графства — родина свободы. Мы можем разделить обрабатывающих почву на пять великих классов; эти в порядке достоинства и свободы: (1) liberi homines, (2) sochemanni, (3) villani, (4) bordarii, cotarii и т. д., (5) servi. Два первых из этих классов можно найти в больших количествах только в Норфолке, Саффолке, Линкольншире, Ноттингемшире, Лестершире и Нортгемптоншире. Мы далее увидим, что Кембриджшир также был полон сокменов, хотя со времени Завоевания они пали со своего высокого положения. С другой стороны, количество servi увеличивается довольно устойчиво, когда мы пересекаем страну с востока на запад. Оно достигает своего максимума в Корнуолле и Глостершире; оно очень низко в Норфолке, Саффолке, Дерби, Лестере, Мидлсексе, Суссексе; оно опускается до нуля в Йоркшире и Линкольншире. Это снижение до нуля может справедливо предупредить нас, что термины, с которыми мы имеем дело, могут не иметь точно такого же значения во всех частях Англии, или что небольшой класс склонен считаться частью более крупного класса. Но все же достаточно ясно, что некоторые из этих терминов используются с осторожностью и выражают реальные и важные различия.

Классификация людей.

В этом нас убеждает документ, который, по-видимому, воспроизводит формулировку инструкций, определявших обязанность по крайней мере одной группы королевских комиссаров. Мы собираемся говорить о способе, которым обитатели почвы классифицируются Книгой Страшного суда, и поэтому этот документ заслуживает нашего лучшего внимания. Он гласит так: — Королевские бароны спрашивали под присягой шерифа графства и всех баронов и их французов и всей сотни, священника, рива и шести villani каждой виллы, как называется особняк (mansio), кто держал его во времена короля Эдуарда, кто держит его сейчас, сколько гайд, сколько плужных команд на домене, сколько плужных команд людей, сколько villani, сколько cotarii, сколько servi, сколько liberi homines, сколько sochemanni, сколько леса, сколько луга, сколько пастбища, сколько мельниц, сколько рыболовных угодий, сколько было отнято от него, сколько добавлено к нему, и сколько есть сейчас, сколько каждый liber homo и sochemannus имел и имеет: — Все это трижды, а именно относительно времени короля Эдуарда, времени, когда король Вильгельм дал его, и настоящего времени, и можно ли получить оттуда больше, чем получают сейчас.

Основа классификации.

Упомянуты пять классов людей, и они упомянуты в порядке, который чрезвычайно любопытен: — villani, cotarii, servi, liberi homines, sochemanni. Он спускается на три ступени, затем прыгает с самого низа шкалы на самый верх и оттуда спускается на одну ступень. Пародия на него могла бы говорить о сельском населении современной Англии как состоящем из крупных фермеров, мелких фермеров, коттеджей, крупных землевладельцев, мелких землевладельцев. Но небольшое размышление убедит нас, что под этой кажущейся капризностью лежит некоторый правовой принцип. Мы заметим, что эти пять видов держателей сгруппированы в два рода. Король хочет знать, сколько каждый liber homo, сколько каждый sochemannus держит; он не хочет знать, сколько каждый villanus, каждый cotarius, каждый servus держит. Связывая это с главной целью всей описи, мы, вероятно, будем приведены к догадке, что между сокменом и вилланом есть некоторое широкое различие, которое касается короля как получателя гельда. Не может ли это быть так: — лорд виллана отвечает за гельд, причитающийся с земли, которую держит виллан, лорд сокмена не отвечает, по крайней мере он не отвечает как главный должник за гельд, причитающийся с земли, которую держит сокмен? Если это так, порядок, в котором упомянуты пять классов людей, не будет казаться неестественным. Он исходит наружу от лорда и его mansio. Сначала он упоминает лиц, сидящих на земле, за гельд которой он ответственен, и их он располагает в «порядке заслуг». Затем он обращается к лицам, которые, хотя тем или иным образом связаны с лордом и его mansio, сами являются налогоплательщиками, и относительно них комиссары должны узнать, сколько каждый из них держит. Конечно, мы не можем сказать, что эта теория доказана заявлением, которое лежит перед нами; но она предложена этим заявлением и может некоторое время служить нам рабочей гипотезой. Если эта теория верна, то мы имеем здесь различие величайшей важности. Для одной могучей цели, цели, которая является главной в уме короля Вильгельма, villanus не является землевладельцем, его лорд — землевладелец; с другой стороны, sochemannus — землевладелец и облагается налогом как таковой. Мы не говорим, что это чисто фискальное различие. В правовой логике ответственность лорда за гельд, который распределен на землю, занятую его вилланами, может быть скорее следствием, чем причиной. Юрист мог бы утверждать, что лорд должен платить, потому что занимающий — его villanus, а не то, что занимающий — villanus, потому что лорд платит. И все же, как мы часто можем видеть в истории права, будет действие и противодействие между причиной и следствием. Гельд — не пустяк. Взимаемый по ставке шесть шиллингов с гайды, по которой король Вильгельм только что взимал его, это важная сила, способная подавлять и вытеснять целые классы людей. В 1086 году этот налог настолько у всех на уме, что любое различие относительно его взимания будет глубоко врезаться в тело права.

Наш курс.

Теперь эту классификацию людей мы возьмем в качестве отправной точки для нашего предприятия. Если бы мы могли определить liber homo, sochemannus, villanus, cotarius, servus, мы решили бы некоторые из великих правовых проблем Книги Страшного суда, ибо попутно нам пришлось бы определить два других сложных термина, а именно manerium и soca. Тогда осталось бы сказать что-то о высших слоях общества, об эрлах и шерифах, о баронах, рыцарях, тенах и их держаниях, о таких терминах, как alodium и feudum, об общей теории землевладения или держания земли. Мы начнем с низшего порядка людей, с servi, и оттуда проложим свой путь вверх. Но наш курс не может быть прямолинейным. Есть так много терминов, которые нужно объяснить, что иногда мы будем вынуждены оставить вопрос лишь частично отвеченным, пока мы пытаемся найти частичный ответ на какой-то еще более сложный вопрос.

§ 2. Крепостные.

Крепостные в Книге Страшного суда.

Зафиксировано существование около 25 000 крепостных. В тринадцатом веке servus и villanus являются, по крайней мере среди юристов, эквивалентными словами. Единственный несвободный человек — это «крепостной-виллан», и юристы пытаются подчинить его любопытному принципу, что он — движимое имущество лорда, но свободный человек по отношению ко всем, кроме своего лорда. Совсем иначе обстоит дело в Книге Страшного суда. В записи за записью и графстве за графством servi держатся хорошо отдельно от villani, bordarii, cotarii. Часто они упоминаются в совершенно ином контексте, чем тот, в котором перечисляются villani. В качестве примера мы можем взять манор в Суррее: — «В домене есть 5 команд, и есть 25 villani и 6 bordarii с 14 командами. Есть одна мельница в 2 шиллинга и одно рыболовное угодье и одна церковь и 4 акра луга, и лес для 150 свиней на откорме, и 2 каменоломни в 2 шиллинга и 2 гнезда ястребов в лесу и 10 servi». Довольно часто servi помещаются между двумя другими источниками богатства, церковью и мельницей. В некоторых графствах они, по-видимому, имеют приоритет над villani; общая формула — «In dominio sunt a carucae et b servi et c villani et d bordarii cum e carucis». Но это обманчиво; формула связывает servi с доменными командами и отделяет их от команд держателей. Мы должны перевести это так: — «На домене есть a команд и b servi; и есть c villani и d bordarii с e командами». Все же мы, кажется, видим мягко градуированную шкалу социальных классов, villani, bordarii, cotarii, servi, и в то время как присяжные одного графства будут располагать их одним образом, присяжные другого графства могут принять другую схему. Так, в своей классификации человечества присяжные иногда будут делать большой акцент на владении плужными волами. В Хартфордшире мы читаем: — «Есть 6 команд в домене, и 41 villanus и 17 bordarii имеют 20 команд... есть 22 cotarii и 12 servi». — «Священник, 13 villani и 4 bordarii имеют 6 команд... есть два cotarii и 4 servi». — «Священник и 24 villani имеют 13 команд... есть 12 bordarii, 16 cotarii и 11 servi». В этом случае проводится разделение между людьми, у которых есть волы, и людьми, у которых их нет; villani имеют волов, cotarii и servi не имеют; иногда bordarii стоят выше этой линии, иногда ниже ее.

Правовое положение крепостного.

О правовом положении servus Книга Страшного суда говорит нам мало или ничего; но более ранние и более поздние документы обязывают нас думать о нем как о рабе, том, кто в основном не имеет правовых прав. Он — theów англосаксонских законов, servus церковных канонов. Но хотя мы поступаем правильно, называя его рабом, все же мы могли бы легко ошибиться, если бы подумали о линии, которая отделяет его от других людей, как о такой же резкой, как линия, которую зрелая юриспруденция проведет между вещью и лицом. Мы вполне можем сомневаться, может ли этот принцип — «Раб — это вещь, а не лицо» — быть полностью понят грубо варварской эпохой. Он подразумевает идею лица, а в мире чувств мы находим не лица, а людей.

Степени крепостничества.

Таким образом, степени крепостничества возможны. Класс может стоять, так сказать, на полпути между классом рабов и классом свободных людей. Кентское право седьмого века, как оно появляется в законах Этельберта, подобно многим своим континентальным сестрам, знает класс людей, которые, возможно, не являются свободными людьми и все же не являются рабами; оно знает læt так же, как theów. Из какой расы произошел кентский læt и как, когда дело доходит до деталей, право будет обращаться с ним — это неясные вопросы, и последний из них не может быть отвечен, если мы не применим к нему то, что написано о laeti, liti и lidi континента. Он настолько лицо, что имеет небольшой вергельд, но, возможно, он привязан к почве. Только в законах Этельберта мы читаем о нем. С более поздних дней, пока Книга Страшного суда не нарушает молчание, мы не получаем никаких определенных доказательств существования какого-либо класса людей, которые не являются рабами, но тем не менее привязаны к земле. О людях, которые обязаны выполнять тяжелые трудовые повинности для своих лордов, мы слышим, но мы не слышим, что если они убегут, их можно схватить и вернуть. Как мы увидим со временем, Книга Страшного суда свидетельствует о существовании класса buri, burs, coliberti, которые, по-видимому, отчетливо превосходят servi, но отчетливо уступают вилланам, бордариям и коттариям. Отнюдь не невозможно, что они, не будучи рабами, являются в очень правильном и понятном смысле несвободными людьми, что они имеют гражданские права, которые могут отстаивать в судах, но что они привязаны к почве. Пропасть между седьмым и одиннадцатым веками слишком широка, чтобы позволить нам связать их с læt законов Этельберта, но все же наши документы недостаточно исчерпывающи, чтобы оправдать нас в отрицании того, что все время существовал класс (хотя он вряд ли был большим классом) людей, которые не могли покинуть свои держания и все же не были рабами. Как мы увидим далее, свобода в определенных контекстах считалась вопросом степени; даже villanus, даже sochemannus не был для каждой цели liber homo. Когда это так, theów или servus, скорее всего, предстанет как самый несвободный из лиц, а не как не лицо, а вещь.

Предиальный элемент в крепостничестве.

Во-вторых, мы можем догадаться, что с давних времен в состоянии theów был определенный элемент предиальности. Рабы не работали в бандах и не размещались в бараках. Servus часто был servus casatus, он имел коттедж или даже манс и ярдленд, которые de facto он мог назвать своими. Здесь нет правового ограничения власти его хозяина. Некоторая работорговля была; но в целом кажется вероятным, что theów обычно рассматривался как присоединенный к держанию. Обязанности, взимаемые с него из года в год, оставались постоянными. Следствие этого в том, что свободный человек в обмен на участок земли вполне может согласиться делать все, что обычно делает theów, и не видеть в этом спуска в рабство. Таким образом, раб получает шанс приобрести то, что будет по сути дела peculium. В седьмом веке церковь пыталась превратить это дело факта в дело права. «Non licet homini», — говорит Покаяние Теодора, — «a servo tollere pecuniam, quam ipse labore suo adquesierit». У нас нет оснований думать, что это усилие было очень напряженным или очень успешным, или что право одиннадцатого века позволяло servus какие-либо имущественные права; и все же он часто мог быть держателем земли и движимого имущества, с которыми, пока он выполнял свои обычные повинности, его лорд редко вмешивался.

Серв в уголовном праве.

В-третьих, мы можем полагать, что в течение некоторого времени полицейское и карательное право способствовали сокрытию, если не стиранию, той грани, которая отделяет раба от других людей. Зрелая юриспруденция, возможно, способна твердо придерживаться фундаментального принципа, согласно которому раб — это не личность, а вещь, в то же время ограничивая власть господина, злоупотребляющего своей «живой собственностью», и защищаясь от опасностей, которые могут возникнуть из существования вещей, обладающих собственной волей, а иногда и дурной волей. Однако незрелая юриспруденция неспособна на такой подвиг. Она начинает вольно обращаться со своими элементарными понятиями. Она начинает наказывать преступного раба, не будучи до конца уверенной, в какой мере она наказывает его, а в какой — его господина. Путаница неизбежна, ибо если раб наказывается смертью или увечьем, страдает его господин, а денежный штраф, взысканный с раба, взыскивается с его господина. Ученые авторы пришли к самым противоположным мнениям относительно того, в какой степени англосаксонские законы (dooms) через распределение наказаний признают личность тена (theów). Но это еще не все. Долгое время перед законом стояла сложная проблема борьбы с преступлениями и деликтами, совершаемыми бедными и экономически зависимыми свободными людьми, людьми, у которых нет собственной земли, которые сегодня здесь, а завтра там, «людьми, от которых нельзя добиться права». Закон пытался сделать лордов в определенной степени ответственными за проступки их свободных вассалов. Если раба обвиняют в преступлении, его господин обязан представить его в суд. Но закон требует, чтобы лорд таким же образом представлял своего свободного «едока хлеба», своего подопечного (mainpast); более того, он пытался внедрить правило, согласно которому каждый свободный человек, не имеющий собственной земли, должен иметь лорда, обязанного представить его в случае обвинения. Кроме того, закон способствовал росту частного правосудия. Обязанность лорда представлять своих людей, зависимых и свободных, превращалась в обязанность содержать суд, в котором его люди, свободные и зависимые, отвечали бы сами за себя. Насколько далеко зашел этот процесс во времена Исповедника — вопрос, к которому мы вернемся.

Серв и виллан.

Тем не менее, мы можем с уверенностью сказать, что в XI веке servi были отделены от всех остальных людей четкими правовыми границами. Более того, можно сказать, что каждый человек, не являвшийся теном (theów), был в определенном правовом смысле свободным человеком. Этот резкий контраст представлен нам как законами Кнута, так и законами его предшественников. Если свободный человек работает в праздник, он платит за это своим healsfang; если так поступает theówman, он платит за это своей шкурой или своим hide-geld. Столь же резким является это различие в «Законах Генриха I» (Leges Henrici), причем в тех отрывках, которые, насколько нам известно, не заимствованы из англосаксонских документов. Для многих целей дилемма «aut servus aut liber homo» является исчерпывающей. Нет никакой путаницы между villani и servi. Villani — это «viles et inopes personae», но совершенно очевидно, что они — liberi homines. Так же и в «Quadripartitus», латинском переводе древних законов, сделанном в правление Генриха I, нет никакой путаницы в этом вопросе: theówman становится servus, в то время как villanus является эквивалентом ceorl. Нормандские авторы все еще рассказывают, как согласно старому закону англичан villanus мог стать теном, если приобретал пять гайд земли; порой они представляют нам villani и thaini или даже villani и barones как исчерпывающую классификацию свободных людей.

Серв в «Законах».

Давайте узнаем, что можно почерпнуть о servus из «Законов Генриха I». Каждый человек — либо liber homo, либо servus. Свободные люди — это либо «двухсотенные люди», либо «двенадцатисотенные люди»; возможно, нам следует добавить, что существует также класс «шестисотенных людей». Серв становится таковым либо по рождению, либо в результате какого-либо события, например, продажи в рабство, происходящего в течение его жизни. Рабская кровь передается от отца к ребенку; некоторые лорды считают, что она передается и от матери к ребенку. Если раб должен быть освобожден, это следует делать публично, в суде, церкви или на рынке, и ему должны быть вручены копье и шлем или иное оружие свободных людей, а он должен дать своему лорду тридцать пенсов, то есть цену своей шкуры, как знак того, что он отныне «достоин своей шкуры». С другой стороны, когда свободный человек попадает в рабство, также должна проводиться публичная церемония. Он должен положить голову между рук своего лорда и получить в качестве оружия рабства какой-нибудь садовый нож или нечто подобное. Публичные церемонии необходимы, ибо государство подвергается опасности из-за неопределенного положения обвиняемых преступников; лорды будут в один момент утверждать, что их люди свободны, а в следующий — что эти же люди являются рабами. Переход свободного человека в рабство рассматривается как не такое уж редкое событие; у раба вполне могут быть свободные родственники. Но, переходя к фундаментальному правилу: villanus, самый низший из свободных людей, является «двухсотенным человеком», то есть, если он убит, его родственникам должен быть выплачен весьма существенный вергельд в 200 саксонских шиллингов, или 4 фунта, в то время как man-bót в 30 шиллингов выплачивается его лорду. Но если убит servus, его родственники получают сравнительно ничтожную сумму в 40 пенсов, а лорд получает man-bót в 20 шиллингов. То, что родственники серва получают малую сумму, не должно нас удивлять. Германское право никогда не считало легким доведение до крайних выводов принципа, согласно которому раб — это вещь; но выплата кажется ничтожной и полупрезрительной; во всяком случае, жизнь виллана стоит жизни двадцати четырех сервов. Далее, отнюдь не очевидно, что лорд не может убить своего серва безнаказанно. «Если, — говорит наш текст, — человек убьет своего собственного серва, то это его грех и его потеря»: мы можем интерпретировать это так, что он совершил грех, но грех против самого себя. Далее, за злые деяния своего раба хозяин в некоторой степени несет ответственность. Если мой раб виновен в мелкой краже, не заслуживающей смерти, я обязан возместить ущерб; если преступление является тяжким и он пойман с поличным, то он должен «умереть как свободный человек». Если мой раб виновен в убийстве, мой долг — освободить его и передать родственникам убитого, но, по-видимому, я могу выкупить его жизнь суммой в 40 шиллингов, суммой гораздо меньшей, чем вергельд убитого человека. Мы не должны быть слишком суровы к владельцам провинившихся рабов. Бывают случаи, например, когда несколько рабов совершили преступление, и один из них, выбранный по жребию, должен пострадать за грехи всех. Наш автор заимствует из законов нескольких разных столетий и не приходит к какому-либо стройному результату; и не стоит этому удивляться, ибо проблемы, которые ставят перед юриспруденцией преступления и деликты рабов, весьма сложны. Далее, у нас есть правило, что если свободные люди и сервы участвуют в преступлении, вся вина приписывается свободному: тот, кто участвует в краже вместе с рабом, не имеет сообщника. В целом, хотя раб, скорее всего, имеет на деле свой собственный peculium, peculium, из которого он может быть способен заплатить за свои проступки и даже, возможно, выкупить свою свободу, servus наших «Законов» кажется в основном бесправным существом. Мы тщетно ищем следы той идеи относительности рабства, которая становится ядром доктрины Брэктона. В то же время мы замечаем, что многие, возможно, большинство правил, которые отмечают рабское состояние серва, являются древними правилами, которые становятся устаревшими. В XII веке старая система вергельда и bót уже исчезает, хотя юрист-антиквар может еще попытаться возродить ее. Когда она полностью исчезнет перед лицом нового права, которое считает каждое тяжкое преступление фелонией и наказывает почти каждую фелонию смертью, многие великие различия между вилланом и сервом исчезнут. Виселица — великий уравнитель.

Возвращение к servus в «Книге Страшного суда».

Если теперь мы вернемся ко временам Завоевания, мы не можем сомневаться, что закон знал определенный класс рабов и отделял их многими различиями от villani и cotarii, и даже от coliberti. Суммы, которые кажутся высокими, выплачивались за людей, чья свобода выкупалась. В Льюисе пошлина, уплачиваемая за продажу вола, составляла полпенни; при продаже человека она составляла четыре пенса. В более поздних документах мы иногда можем видеть четко проведенное различие. Так, в «Черной книге Питерборо», составленной около 1127 года, мы можем прочитать, как в одном из своих маноров аббат имеет восемь пастухов (bovarii), как каждый из них держит десять акров, должен выполнять трудовые повинности и поставлять хлеба и птицу. И затем мы читаем, что каждый из них должен платить один пенни за свою голову, если он свободный человек (liber homo), в то время как он не платит ничего, если он servus. Это четко проведенное различие. Из двух людей, чье экономическое положение совершенно одинаково, один может быть свободным, другой — рабом, и именно свободный человек, а не раб, должен платить подушный пенни. Теперь, когда оценщики Завоевателя, или, скорее, присяжные, называют человека servus, они, как нам кажется, думают скорее о его правовом статусе, чем о его положении в экономике манора. Во всяком случае, мы должны заметить, что экономическая стратификация общества может пересекаться с правовой стратификацией. Мы привыкли, возможно, полагать, что в то время как villani имеют земли, которые в некотором смысле являются их собственными, в то время как они содержат себя и свои семьи, обрабатывая эти земли, servus не имеет земли, которая в каком-либо смысле была бы его собственной, но кормится за столом своего лорда, живет в усадьбе своего лорда и проводит все свое время в обработке домениальных земель своего лорда. Возможно, так было в тех частях Англии, где мы слышим лишь о немногих servi; эти немногие могли быть обитателями дома лорда и не иметь собственных участков. Но вряд ли так было в юго-западных графствах; servi слишком многочисленны, чтобы быть прислугой. Действительно, казалось бы, что эти servi иногда имели пахотные участки и имели волов, которые отличались от домениальных волов их лордов — не в правовом отношении, конечно, а в плане экономической практики. Очевидно, что правовые и экономические линии могут пересекаться; слуга, которого кормит лорд и который должен отдавать все свое время работе на лорда, может быть свободным человеком; раб может иметь коттедж, волов и участок пахотной земли и трудиться на себя, так же как и на своего лорда. Отсюда запутанная и неопределенная терминология: servus, который имеет землю и волов, может случайно называться villanus, и мы не можем быть уверены, что никто из тех, кого наш документ называет servus, не имеет вергельда свободного человека. Мы также не можем быть уверены, что перечисление servi всегда регулируется одним последовательным принципом. В графствах Глостер, Херефорд и Вустер мы читаем о многочисленных ancillae — в Вустершире о 677 servi и 101 ancillae — и это может заставить нас думать, что в этом округе пересчитаны все трудоспособные сервы, независимо от того, имеют ли они отдельные коттеджи. Мы можем сильно подозревать, что королевских комиссаров не очень интересовала грань, отделявшая villani от servi, поскольку лорд был так же непосредственно ответственен за гельд с любых земель, находившихся в пользовании его вилланов, как и за гельд с тех участков, которые обрабатывались для него его рабами. То, что в Йоркшире и Линкольншире не было ни одного тена (theów), едва ли правдоподобно, и все же мы не слышим ни о каких servi в этих графствах.

Исчезновение servi.

В связи с этим мы сталкиваемся с некоторыми трудностями, если хотим дать правильную интерпретацию примечательному факту, который виден в Эссексе. Описание этого графства говорит нам не только о том, сколько villani, bordarii и servi есть сейчас, но и о том, сколько их было во времена короля Эдуарда, и таким образом показывает, какие изменения произошли за последние двадцать лет. Теперь манор за манором число вилланов и бордариев, если объединить их в один класс, увеличилось, в то время как число servi сократилось. Мы берем 100 записей (четыре партии по 25 штук) и видим, что число villani и bordarii выросло с 1486 до 1894, в то время как число servi упало с 423 до 303. Мы проводим еще один эксперимент со ста записями. Это дает следующий результат:

 10661086

Villani12731247

Bordarii8101241

Servi384312

Это уменьшение числа servi кажется довольно равномерно распределенным по всему графству. Мы не будем легко приписывать это изменение какому-либо мягкосердечию лордов. Они — французы, и по всей вероятности, они получили максимум возможного от массы крестьянства, сделанной податливой и управляемой Завоеванием. Мы скорее можем сделать вывод, что произошли значительные изменения в сельской экономике. Для обработки своей домениальной земли лорд начинает все меньше полагаться на труд сервов, которых он кормит, и все больше — на труд арендаторов, которые имеют собственные участки и кормят себя сами. Из этого, в свою очередь, мы можем, возможно, сделать вывод, что трудовые повинности villani и bordarii увеличиваются. Но во всяком случае, это плохо говорит об их судьбе, что под властью иностранцев, которых справедливо можно заподозрить в некоторой суровости и жадности, их подчиненные, истинные servi, довольно быстро исчезают. Однако отнюдь не невозможно, что с рабством, столь полным, как у английского тена (theów), нормандцы не были очень знакомы у себя на родине.

§ 3. Вилланы.

Буры или колиберты.

Сразу над servi мы видим небольшой, но интересный класс buri, burs или coliberti. Вероятно, он не был упомянут в указе, который ставил комиссарам их задачу, и это вполне может быть причиной, почему он представлен как очень маленький класс. Он насчитывает около 900 членов; тем не менее, он представлен в четырнадцати графствах: Гэмпшир, Беркшир, Уилтшир, Дорсет, Сомерсет, Девон, Корнуолл, Бакингем, Оксфорд, Глостер, Вустер, Херефорд, Уорик, Шропшир — короче говоря, в графствах Уэссекса и западной Мерсии. Дважды наш документ объясняет — редкая удача — что buri и coliberti — это одно и то же. В целом они представлены нам как более близкие к servi, чем к villani или bordarii, как, например, когда нам говорят: «В домене есть одна виргата земли и есть 3 упряжки и 11 servi и 5 coliberti, и есть 15 villani и 15 bordarii с 8 упряжками». Но это правило отнюдь не является незыблемым; иногда coliberti отделяются от servi, и им отдается предпочтение перед cotarii или даже перед bordarii. Так, об одном маноре в Уилтшире написано: «В домене есть 8 упряжек, и 20 servi, и 41 villanus, и 30 bordarii, и 7 coliberti, и 74 cotarii имеют на всех 27 упряжек». Снова об одном маноре в Уорикшире: «Есть земля для 26 упряжек; в домене — 3 упряжки и 4 servi, и 43 villani, и 6 coliberti, и 10 bordarii с 16 упряжками». Классификация, основанная на правовом статусе, пересекается с классификацией, основанной на экономическом положении. Colibertus, как мы полагаем, является менее свободным человеком (как появились степени свободы — вопрос, который будет задан позже), чем cotarius или bordarius, но в конкретном маноре он может быть более важной персоной, ибо он может иметь тягловый скот, в то время как cotarius не имеет никакого, он может иметь двух волов, в то время как bordarius имеет лишь одного вола.

Континентальный колиберт.

Английский бур.

Называя его colibertus, нормандские писцы дают ему иностранное имя, этимологическое происхождение которого очень темно; но ясно одно: во Франции XI века из древних элементов, римских coloni и германских liti, сформировался большой класс, носивший это имя, класс, который не был бесправным (ибо его можно было отличить от класса servi, и colibertus мог быть сделан servus в качестве наказания за свои преступления), но который все же был несвободным, ибо colibertus, покинувший своего лорда, мог быть преследуем и возвращен. Что касается англичанина, на которого возлагается это имя, мы знаем, что он — gebúr, бур, и мы узнаем о нем кое-что из того таинственного документа под названием «Rectitudines Singularum Personarum». Его повинности, как нам говорят, варьируются от места к месту; в некоторых округах он работает на своего лорда два дня в неделю, а во время жатвы — три дня в неделю; он платит гафол (налог) деньгами, ячменем, овцами и птицей; также у него есть пахота помимо его недельной работы; он платит «пенни очага»; он и один из его товарищей должны между собой прокормить собаку. Обычно его обеспечивают снаряжением из двух волов, одной коровы, шести овец и семенами для семи акров его дворовой земли (yardland), а также обеспечивают его домашним скарбом; после его смерти все это имущество возвращается к его лорду. Таким образом, бур представлен нам как арендатор с домом и дворовой землей или виргатой, и двумя пахотными волами. Поэтому он будет играть более важную роль в манориальной экономике, чем коттеджник, у которого нет скота. Но он — очень зависимая персона; его скот, даже скудная обстановка его дома, его горшки и кувшины, предоставлены ему его лордом. Вероятно, именно это отличает его от обычного villanus или «горожанина» и приближает к серву. В некотором смысле он может быть свободным человеком. Мы видели, как закон, будь то кодекс Кнута или «Законы Генриха I», твердо придерживается положения, что каждый, кто не является теном (theówman), — свободный человек, что каждый — либо liber homo, либо servus. У нас нет оснований отказывать буру в полном вергельде в 200 шиллингов. Он платит «пенни очага», или «пенни Святого Петра», и документ, который сообщает нам об этом, в другом месте упоминает этот платеж как признак свободного человека. И все же в очень верном и точном смысле он может быть несвободным, несвободным покинуть службу своего лорда. Все, что у него есть, принадлежит его лорду; он должен быть постоянно в долгу перед своим лордом; он едва ли мог покинуть своего лорда, не совершив чего-то очень похожего на кражу, присвоение имущества, вверенного его попечению. Очень вероятно, что если он бежит, его лорд имеет право вернуть его. С другой стороны, столь зависимый человек будет в очень строгом смысле арендатором по воле лорда. Когда он умирает, не только его надел, но и его скот будут принадлежать лорду; подобно французскому colibert, он является mainmortable. В то же время для того, кто знаком с картуляриями XIII века, ренты и повинности, которые этот бур должен платить и выполнять за свою виргату, не покажутся огромными. Если мы не ошибаемся, многие villanus времен Генриха III сочли бы их легкими. Конечно, любое такое сравнение сопряжено с трудностями, ибо в настоящее время мы слишком мало знаем об истории заработной платы и цен. Тем не менее, посредничество этого класса buri или coliberti между сервами и вилланами «Книги Страшного суда» должно способствовать повышению нашей оценки как правовой свободы, так и экономического благосостояния той огромной массы крестьян, которая теперь предстанет перед нами.

Villani, bordarii, cotarii.

Эта огромная масса состоит из около 108 500 villani, около 82 600 bordarii и около 6 800 cotarii и coscets. Хотя в маноре за манором мы можем найти представителей каждого из этих трех классов, мы видим, что для некоторых важных целей они образуют лишь один большой класс, и что термин villanus может использоваться для обозначения всего рода, а также для обозначения одного из его трех видов. В «Exon Domesday» общая формула, указав количество гайд в маноре и количество упряжек, для которых он может найти работу, переходит к разделению земли и существующих упряжек между доменом и villani — villani, скажет она, имеют столько-то гайд и столько-то упряжек. Затем она укажет, сколько villani, bordarii, cotarii там есть. Но иногда случается, что нет villani, если этот термин используется в своем специфическом смысле, и поэтому, после того как нам сказали, что villani имеют столько-то земли и столько-то упряжек, мы узнаем, что единственные villani в этом маноре — это bordarii. Линии, которые разделяют эти три вида, мы можем быть уверены, гораздо скорее экономические, чем правовые. Конечно, закон может признавать их при случае, но мы не можем сказать, что bordarius имеет иной статус, чем villanus. В «Законах» оба подпадают под термин villani; действительно, как будет видно далее, этот термин иногда должен охватывать всех людей, которые не являются servi, но не являются благородными. И мы не должны полагать, что экономические линии проведены с большой точностью или по какому-либо одному единообразному образцу. О villani и bordarii мы можем прочитать в каждом графстве; cotarii или coscets в значительном количестве встречаются только в Кенте, Сассексе, Суррее, Мидлсексе, Уилтшире, Дорсете, Сомерсете, Беркшире, Хартфорде и Кембридже, хотя они не являются абсолютно неизвестными в Бакингеме, Девоне, Херефорде, Вустере, Шропшире, Йоркшире. Мы не можем сказать, как английские присяжные выразили бы различие между bordarii и cotarii, ибо в то время как cot — английское слово, borde — французское. Если мы вправе сделать какой-либо вывод из распределения коттье, то он заключался бы в том, что самые маленькие из мелких наделов находились главным образом вдоль южного побережья; но ведь в Гэмпшире нет cotarii, а в Сассексе, Суррее, Уилтшире и Дорсете их полно. Опять же, в двух последних упомянутых графствах, по-видимому, проводится некоторое различие между coscets и cotarii, причем первые стоят выше вторых. Два столетия спустя мы находим похожее различие среди арендаторов Вустерского приората. Существуют cotmanni, чьи ренты и повинности тяжелее, а наделы, по-видимому, больше, чем у cotarii, хотя разница не очень велика.

Размер надела виллана.

Расплывчатость подобных различий хорошо иллюстрируется тем, что термин bordarius (а ни один другой не является более заметным в «Книге Страшного суда») не смог прочно укорениться в этой стране. Преемники bordarii, по-видимому, становятся в более поздних документах либо villani с маленькими наделами, либо коттье с большими наделами. Различия, которые зависят от количества земли, которой владеют, или количества работы, которая выполняется, не могут быть точно сформулированы и навязаны всей стране. Возможно, в целом мы можем наделить villanus «Книги Страшного суда» виргатой или четвертью гайды, в то время как мы приписываем bordarius меньшее количество и сомневаемся, имел ли cotarius обычно пахотную землю. Но обзор Мидлсекса, который является главным авторитетом в этом вопросе, показывает, что villanus может при случае иметь целую гайду, то есть четыре виргаты, и что часто он имеет лишь полвиргаты; он показывает нам, что bordarius, хотя часто он имеет лишь четыре или пять акров, может иметь полвиргаты, то есть столько же, сколько многие villanus; он показывает нам, что cotarius может иметь пять акров, то есть столько же, сколько многие bordarius, хотя часто он будет иметь не более чем крофт. В Эссексе мы слышим о bordarii, которые не держали никакой пахотной земли. Мы также не осмеливаемся устанавливать какое-либо жесткое правило относительно владения тягловым скотом. Казалось бы, иногда bordarius имел волов, в то время как иногда он не имел их вовсе. Villanus мог иметь двух волов, но он мог иметь больше или меньше. Мы можем обнаружить, что в Корнуолле одна упряжка из восьми оказывается в наличии там, где есть

3 villani4 borarii,2 servi
2    ”2    ”3    ”
0    ”5    ”2    ”
1    ”5    ”1    ”
2    ”5    ”4    ”
2    ”3    ”1    ”
3    ”6    ”3    ”

В некоторых манорах Глостершира каждый виллан, по-видимому, имеет полную плужную упряжку. Чисто экономические градации по сути своей неопределенны. Кто мог бы определить «коттедж» в XI веке? Кто может определить его сейчас?

Вилланы и коттье.

По правде говоря, огромный класс людей, который мы рассматриваем, должен был быть в высокой степени неоднородным. Мало того, что некоторые его члены были гораздо богаче других, но по всей вероятности, некоторые были экономически подчинены другим. Так было и в более поздние времена. В XIII веке мы легко можем найти манор, в котором лорд почти не платит никакой заработной платы. Он получает почти всю свою сельскохозяйственную работу, выполняемую для него его вилланами и его коттье. Однако от своих коттье он получит лишь один день работы в неделю. Если тогда мы спросим, что делают коттье в остальное свое время, ответ, несомненно, должен быть таким, что они часто работают как наемные работники на виргатах вилланов, ибо коттье не мог потратить пять дней в неделю на обработку своего бедного маленького надела. Примечательной особенностью манориального устройства является то, что самые низшие из nativi лорда лишь изредка работают на него. Таким образом, если бы мы удалили лорда, чтобы сельская община могла быть раскрыта, мы все равно увидели бы не только богатых и бедных, но работодателей и наемных работников, сельских жителей и «подселенцев».

Свобода и несвобода villani.

Теперь все эти люди в некотором смысле несвободны, в то время как в каком-то другом смысле они свободны. Давайте потратим немного времени на обсуждение различных значений, которые свобода может иметь в правовой классификации видов и условий людей. Когда мы исключили бесправного раба, который является вещью, остается возможность сказать, что некоторые люди несвободны, в то время как другие свободны, и даже что свобода — это вопрос степени. Но мы можем использовать различные стандарты для измерения свободы.

Значение свободы.

Возможно, в первую очередь мы подумаем о том, что немецкие авторы называют Freizügigkeit, право покинуть господина, которому служишь. Эту способность наши предки, возможно, назвали бы «fare-worthiness». Если господин имеет право вернуть слугу, который покидает его службу, или даже если он имеет право призвать должностных лиц государства преследовать его и вернуть к работе, тогда мы можем считать этого слугу несвободным человеком, хотя отношения между ним и его господином были созданы свободным контрактом. Такая несвобода сильно отличается от бесправия. Как причуду юриспруденции мы могли бы представить современного дворянина, имеющего право силой и оружием принудить своего беглого дворецкого к хорошо оплачиваемым и легким обязанностям, в то время как этот дворецкий имел бы права против всего мира, включая своего господина, имел бы доступ ко всем судам и мог бы даже подать в суд за свою заработную плату, если она не выплачивалась вовремя. Если мы назовем его несвободным, то свобода будет выглядеть как вопрос степени, ибо право господина вернуть своего беглеца может быть определено законом различными способами. Может ли он отправиться в погоню и применить силу? Должен ли он послать констебля или офицера шерифа? Должен ли он сначала пойти в суд и получить решение, «указ об исполнении в натуре» контракта о службе? Право на возвращение, кажется, постепенно переходит в право настаивать на том, что нарушение контракта о службе является уголовным преступлением, наказуемым штрафом или тюремным заключением. Далее, нам может показаться, что больше несвободы в случае того, кто родился слугой, чем в случае того, кто заключил контракт на службу, хотя мы должны отметить, что можно родиться слугой, не будучи рожденным бесправным. Более важным, чем эти очевидные размышления, будет замечание о том, что в XIII веке мы учимся думать о различных сферах или плоскостях правосудия. Право, действующее в одной сфере, может не существовать в другой. Права вилланов на их наделы санкционированы манориальным правосудием; они игнорируются королевскими судами. Здесь, опять же, идеи свободы и несвободы играют свою роль. Правда, в порядке правовой логики свобода может предшествовать королевской защите; владение защищено, потому что оно свободно; все же люди вскоре начинают утверждать, что оно свободно, потому что оно защищено, и это, вероятно, раскрывает идею, которая лежит глубоко: королевские суды, национальные суды открыты для свободных; мы приближаемся к бесправию раба, если наши права признаются только в суде, председателем которого является наш лорд.

XIII век также даст нам понятие о том, что постоянная сельскохозяйственная служба, служба, в которой есть значительный элемент неопределенности, — это несвободная служба. Там, где изо дня в день воля лорда много значит в определении работы, которую должны выполнять его арендаторы, такие арендаторы, даже если они свободные люди, не владеют свободно. Но неопределенность — это вопрос степени, и поэтому несвобода может легко рассматриваться как вопрос степени.

Затем, опять же, в юридических книгах нормандской эпохи мы видим отчетливые следы обычая, который сделал бы liber или liberalis эквивалентом нашего «благородного», или, по крайней мере, нашего «джентльмена». Обычный человек с вергельдом в 200 шиллингов, хотя он, несомненно, не servus, не является liberalis homo.

Наконец, в нашем XIII веке мы узнаем, что привилегии и исключительные иммунитеты — это «свободы» (liberties) и «франшизы». Каково наше определение свободы, франшизы? Часть королевской власти в руках подданного. Во времена Генриха III мы не говорим, что граф Честер — более свободный человек, более liber homo, чем граф Глостер, но мы говорим, что у него больше, больше, выше свободы.

Поэтому мы не удивимся, если в «Книге Страшного суда» то, что мы читаем о свободе, о свободных людях, о свободной земле, печально неясно. Давайте тогда заметим, что villanus и является, и не является свободным человеком.

Виллан как свободный.

Согласно обычной терминологии «Законов», каждый, кто выше ранга servus, но ниже ранга тена, является villanus. Villanus — это неблагородный liber homo. Все те многочисленные сокмены восточных графств, которых «Страшный суд» ставит выше villani, все те многочисленные liberi homines, которых он ставит выше сокменов, являются, согласно этой схеме, villani, если они не являются тенами. И эта схема все еще имеет большое значение, ибо это схема bót и вергельда. Согласно тому, что было самыми жизненно важными из всех правил права, все эти люди были объединены вместе; каждый из них имеет вергельд в двести шиллингов. Это, заметим мимоходом, не тривиальная сумма, хотя шиллинги — это маленькие саксонские шиллинги по четыре или пять пенсов. Похоже, есть много доказательств того, что долгое время вол оценивался в 30 пенсов, овца — в 5 пенсов. По этой ставке за смерть керла нужно было заплатить ценой примерно двадцати четырех или тридцати волов. Сыновья villanus, у которого было всего два вола, должны были испытывать некоторое искушение пожелать, чтобы их отец был убит платежеспособным теном. Очень редко «Законы» замечают сокмена или упоминают liberi homines так, чтобы исключить villani из сферы действия этого термина. «Книга Страшного суда» также при случае может разделить человечество на рабов и свободных людей. Она делает это, когда сообщает нам, что в маноре Глостершира было двенадцать servi, которых лорд сделал свободными. Она делает это снова, когда сообщает нам, что в городе Честер епископ получал восемь шиллингов, если свободный человек, и четыре шиллинга, если раб, работал в праздник. Так, в описании манора Саут-Перротт в Сомерсете мы читаем, что ему причитается определенный обычай от манора «Круч» (Крюкерн), а именно, что каждый свободный человек должен предоставить один слиток железа. Мы ищем этих свободных людей в «Круче» и не видим в маноре никого, кроме villani, bordarii, coliberti и servi. О маноре графа Мортена в Бикенхолле написано, что каждый свободный человек сдает слиток железа в королевском маноре Карри; но в Бикенхолле нет никого выше состояния villanus. Другие отрывки будут предполагать, что villanus иногда является, а иногда не является liber homo. В маноре Норфолка мы находим свободных вилланов, liberi villani.

Виллан как несвободный.

Тем не менее, должен быть какой-то очень важный смысл, в котором villanus не является свободным. В обзоре восточных графств он отделен от liberi homines целым классом sochemanni. «В этом маноре, — говорят нам, — был в то время свободный человек с половиной гайды, который теперь стал одним из вилланов». Иногда вводится слово francus, чтобы на мгновение предположить, что, хотя виллан может быть liber homo, он не является francus. Но это предположение, даже если оно сделано, не поддерживается, и существуют сотни отрывков, которые неявно отрицают, что виллан является liber homo. Но тогда эти отрывки проводят грань между свободой и несвободой в точке, высокой в правовой шкале, точке далеко над головами villani. По крайней мере, для основных целей «Книги Страшного суда» свободный человек — это человек, который владеет землей свободно. Давайте заметим, что говорится о людях, которые владели манорами. Формула будет несколько варьироваться от графства к графству, но мы часто будем находить четыре фразы, используемые как эквивалентные: «X tenuit et liber homo fuit», «X tenuit ut liber homo», «X tenuit et cum terra sua liber fuit», «X tenuit libere». Но это свободное владение подразумевает высокую степень свободы, свободы такого рода, которая шокировала бы юристов более поздней эпохи.

Англосаксонское «свободное владение».

С некоторым сожалением мы должны оставить крестьян на время, чтобы взглянуть на высшие слои общества. Мы можем принять как должное, что, по крайней мере, в глазах министров Вильгельма, обычный владелец манора во времена Исповедника владел им под (sub) каким-то лордом, если не от (de) какого-то лорда. Но тогда близость связи между ним и его лордом, характер отношений между лордом, человеком и землей сильно варьировались от случая к случаю. Теперь эти вопросы часто выражаются в терминах исчисления личной свободы. Но давайте начнем с некоторых фраз, которые кажутся достаточно понятными. Человек может или не может «продать или отдать свою землю»; он может или не может «продать или отдать ее без разрешения своего лорда»; он может продать ее, если сначала предложил ее своему лорду; он может продать ее, заплатив своему лорду два шиллинга. Это кажется очень простым: лорд может или (как сложится) не может помешать своему арендатору отчуждать землю; он имеет право преимущественной покупки или он имеет право взыскать штраф, когда происходит смена арендаторов. Но затем приходят фразы, которые менее согласуются с нашей идеей феодального владения. Человек не может продать свою землю «вдали от» своего лорда, он не может отдать или продать ее «вне» определенного манора, принадлежащего его лорду, или, будучи арендатором какой-либо церкви, он не может «отделить» свою землю от церкви или отдать или продать ее вне церкви.

Свободное владение и права лорда.

Мы, возможно, приняли как должное под влиянием более позднего права, что отчуждение не ущемит права лорда и лишь даст ему нового вместо старого арендатора. Но не о простой замене, подобной этой, думают эти люди XI века. У них в мыслях, что человек может пожелать, может быть способен полностью изъять свою землю из сферы прав своего лорда. Поэтому во многих случаях они с некоторой осторожностью отмечают, что человек, хотя он может отдать или продать свою землю, не может полностью положить конец таким отношениям, какие существовали между этой землей и его лордом. Он может продать, но некоторые права лорда «останутся», в частности, останется «сока» лорда над землей (на данный момент давайте скажем, его юрисдикция над землей). Покупатель не обязательно станет «человеком» этого лорда, не обязательно будет обязан ему каким-либо servitium или consuetudo, но попадет под его юрисдикцию. Чередуясь, однако, с этими фразами, у нас есть другие, которые, кажется, указывают на тот же набор различий, но выражают их в терминах личной свободы. Человек может или не может удалиться от своего лорда, уйти от своего лорда, удалиться из манора своего лорда; он может или не может удалиться со своей землей; он может или не может уйти к другому лорду, или уйти, куда ему угодно. Некоторые из этих фраз, если понимать их буквально, будут казаться говорящими о том, что лица, о которых они используются, привязаны к почве; они не могут покинуть землю, или манор, или соку. Вероятно, в некоторых из этих случаев связь между человеком и лордом — это вечная связь оммажа и верности, и если человек разрывает эту связь, отказываясь от должного послушания или подчиняясь другому лорду, он виновен в правонарушении. Но о преследовании его, захвате и низведении до рабства не может быть и речи. Многие из этих лиц, которые «не могут отступить», — люди богатства и ранга, высокого ранга, который признается законом, они — королевские тены или тены церквей, они — «двенадцатисотенные люди». Однако не способность человека покинуть своего лорда, а способность покинуть своего лорда и забрать свою землю с собой — вот что эти фразы доводят до нашего сведения; или, скорее, делается предположение, что никто не захочет покидать своего лорда, если он должен также оставить свою землю позади. И тогда эта способность забрать землю от этого лорда и подчинить ее другому лорду понимается как показатель личной свободы. Так мы читаем: «Эти люди были настолько свободны, что могли идти, куда им угодно», и снова: «Четверо сокменов владели этой землей, из которых трое были свободны, в то время как четвертый владел одной гайдой, но не мог отдать или продать ее». Не то чтобы никто не назывался liber homo, если он не имеет этой способности «отступить» от своего лорда; отнюдь нет; все — вопрос степени; но свободный человек свободнее, если он может «идти к какому лорду ему угодно», и достаточно часто фразы «X tenuit et liber homo fuit», «X tenuit libere», «X tenuit ut liber homo» кажутся не имеющими иного значения, кроме этого, что владелец земли пользовался свободой забирать ее с собой, куда бы он ни пожелал. Поэтому нет тавтологии в том, чтобы сказать, что владелец земли был теном и свободным человеком, хотя, конечно, есть смысл, есть много смыслов, в которых каждый тен свободен. Все эти разговоры о свободе, которая состоит в выборе лорда и подчинении ему земли, вполне могут нас озадачить, ибо они озадачивали людей XII века. Хронист Абингдонского аббатства должен был объяснить, что в старые времена свободный человек мог делать странные вещи.

Шкала свободного владения.

Сравнения могут быть установлены между свободой одного свободного человека и другого: «Пять тенов владели этой землей от графа Эдвина и могли идти со своей землей, куда хотели, и ниже их у них было четыре солдата, которые были так же свободны, как и они сами». Высокая степень свободы отмечается, когда нам говорят: «Упомянутые люди были настолько свободны, что могли продать свою землю с сокой и сакой, где хотели». Но есть еще более высокие степени свободы. О Вустершире написано: «Когда король отправляется в военный поход, если кто-либо, кто вызван, остается дома, то если он настолько свободный человек, что имеет свою саку и соку и может идти, куда ему угодно со своей землей, он со всей своей землей будет на милости короля». Свободный человек — тем свободнее, если он имеет соку и саку, если он имеет юрисдикцию над другими людьми. Исключительные привилегии, иммунитеты от общих бремени, уже рассматриваются как «свободы». Это не новая вещь; достаточно часто, когда англосаксонские земельные книги говорят о свободе, они имеют в виду привилегию.

Свободная земля.

Идея свободы столь же расплывчата и эластична, если вместо применения ее к людям мы применяем ее к земле или владению землей. Два bordarii сейчас держат небольшой участок; «они сами владели им свободно во времена короля Эдуарда». Здесь, без сомнения, было падение; но насколько глубокое падение, мы не можем быть уверены. Сказать, что земля человека свободна, может подразумевать гораздо большую свободу, чем подразумевает фригольдное владение в более поздние времена; это может подразумевать, что связь между ним и его лордом, если действительно у него есть лорд, носит чисто личный характер и едва ли дает лорду какую-либо власть над землей. Но это еще не все. Совершенная свобода не достигается до тех пор, пока земля обязана какой-либо единой повинностью государству. Достаточно часто — но точно сказать, как часто, было бы нелегкой задачей — libera terra нашего документа — это земля, которая была освобождена даже от данегельда; это высокопривилегированная земля. Давайте вспомним, что в настоящее время, хотя определение свободной земли или фригольдной земли давно установлено, мы все еще говорим так, как будто свободная земля могла бы стать свободнее, если бы она была «свободна от земельного налога и десятины».

Несвобода виллана.

Если теперь мы вернемся к виллану (villanus) и станем отрицать, что он является свободным человеком (liber homo), а также отрицать, что он владеет землей на свободных правах, мы скажем немногое и воспользуемся крайне расплывчатыми терминами. Есть полдюжины вопросов, которые мы хотели бы задать о нем, и не будет никакого вреда в том, чтобы задать их, хотя Книга Страшного суда хранит молчание.

Может ли виллан быть преследуем?

Свободен ли он покинуть своего господина и свою землю, или его можно преследовать и схватить? На этот вопрос нельзя получить однозначный ответ. Мы можем лишь сказать, что во времена Генриха II обычный крестьянин рассматривался королевскими чиновниками как приписной (ascriptitius); земля, которую он занимал, считалась частью домена его господина; его движимое имущество принадлежало его господину. Но тогда это считалось, по крайней мере в некоторой степени, результатом нормандского завоевания и последующих восстаний крестьянства. К этому мы можем добавить, что в одном из наших сборников «Законов Генриха I», а именно во французских «Законах Вильгельма Завоевателя», есть определенные пункты, которые имели бы большое значение, если бы мы могли предположить, что они имеют авторитетное происхождение, и которые в любом случае весьма примечательны. Если уроженец (nativus) бежит с земли, на которой он родился, пусть никто не удерживает его или его имущество; если господа не вернут этих людей на их землю, это должны сделать королевские чиновники. С другой стороны, земледельцы не должны принуждаться к работе сверх их надлежащей ренты; их господин не может удалить их с их земли, пока они выполняют свои законные повинности. Независимо от того, полагаем ли мы, что, по мнению автора, обычный крестьянин был уроженцем (о nativi Книга Страшного суда ничего не говорит), мы все же имеем право, более благоприятное для крестьянина, чем общее право эпохи Брэктона: земледелец, выполняющий свою обычную повинность, не подлежит изгнанию; он не является арендатором по воле господина.

Редкость бегства.

В дальнейшем мы покажем, что английские крестьяне пострадали от замены английских господ французскими. Но вопрос, который мы задали, столь насущный и фундаментальный, как он может нам казаться, на самом деле является тем, который, как могла бы доказать история римских колонов, долго может оставаться без ответа. Люди могут стать экономически настолько зависимыми от своих господ, богатых хозяев и кредиторов, что юридический вопрос о том, могут ли они оставить свою службу, не имеет значения. Кто пожелает оставить все свое и отправиться в мир нищим? В целом мы не можем найти никаких доказательств того, что люди времен Эдуарда Исповедника, которых ретроспективно называли вилланами, были привязаны к земле. Безусловно, в нормандские времена существовало предание, что согласно старому закону виллан мог приобрести пять гайд земли и таким образом «достичь права тена».

Виллан и сеньориальное правосудие.

Наш следующий вопрос должен заключаться в том, был ли он подсуден сеньориальному суду. Это часть гораздо более широкого вопроса, который мы должны рассмотреть позже, поскольку сеньориальное правосудие следует рассматривать в целом. Мы должны здесь предвосхитить вывод, доказательство которого придет со временем, а именно, что виллан иногда был, а иногда не был подсуден суду, в котором председательствовал его господин или управляющий его господина. Все зависело от ответа на вопрос, имел ли его господин «соку» (sake and soke). Его господин мог обладать судебными правами над всеми своими арендаторами, или только над своими вилланами, или он мог не иметь никаких судебных прав, ибо до сих пор «сока» была в королевском даровании, и сам факт того, что у господина были «люди» или арендаторы, не давал ему юрисдикции над ними.

Виллан и государственное правосудие.

С этим вопросом связан другой, а именно, имели ли вилланы право выступать в государственных судах (locus standi). Мы видели, как шесть вилланов вместе со священником (несомненно, свободным человеком) и старостой каждой виллы были призваны присягнуть на великом дознании. Одна из самых известных сцен, записанных в нашей книге, — это та, в которой Вильгельм де Шерне заявил права на манор в Гэмпшире от имени Хью де Порта и представил своих свидетелей из числа лучших и старейших людей графства; но Пико, шериф Кембриджшира, который владел этим манором, ответил свидетельствами вилланов, простых людей и старост, которые были готовы поддержать его дело присягой или ордалией. Опять же, в Норфолке Роджер, шериф, заявил права на сто акров, пять вилланов и мельницу как принадлежащие королевскому манору Бранфорт, и пять вилланов этого манора свидетельствовали в его пользу и предложили совершить любое доказательство, которое кто-либо мог им назначить, но полусотня Ипсвича свидетельствовала, что земля принадлежит определенной церкви Св. Петра, которой владел Вихтгар, и он предложил доказать это. Конечно, это не похоже на то, что вилланы были исключены из государственных собраний. Но правило, которое оценивало присягу одного тена так же высоко, как присягу шести керлов, сделало бы керла плохим свидетелем и стремилось бы не допустить его в суд. Люди, которые активны в общинных судах, которые выносят там решения, обычно являются людьми ранга тенов; но идти в суд в качестве судьи — это одно, а идти в качестве тяжущейся стороны — другое.

Виллан и его земля.

Теперь мы можем подойти к вопросу о том, является ли земля, которую занимает виллан, его землей, и если да, то в каком смысле. На протяжении всей Книги Страшного суда тщательно поддерживается различие между землей вилланов (terra villanorum) и землей, которую господин имеет в домене (in dominio). Заметим эту фразу. Только доменную землю господин держит in dominio, в собственности. Тонкий оттенок различия, который Брэктон увидел бы между dominicum и dominium, еще не обозначен. В более поздние времена стало строго правильным говорить, что господин держит в домене (in dominico suo) не только земли, которые он занимал сам или через своих слуг, но также земли, удерживаемые от него на правах вилланского держания. Это употребление очень ясно проявляется в «Диалоге о Палате шахматной доски». «Вы должны знать, — говорит автор, — что мы даем название доменов (dominica) тем землям, которые человек возделывает за свой счет или своим собственным трудом, а также тем, которыми от его имени владеют его приписные (ascriptitii); ибо по закону этого королевства эти приписные могут быть не только удалены своими господами с земель, которыми они сейчас владеют, и переведены в другие места, но они могут быть проданы и рассеяны по воле господина; так что по праву и они, и земли, которые они возделывают в интересах своих господ, считаются доменами». Совсем иным является нормальное, если не неизменное, употребление в Книге Страшного суда. Земли вилланов, леса вилланов, рыбные ловли вилланов, мельницы вилланов — ибо у вилланов есть леса, рыбные ловли и мельницы — их господин не держит in dominio. Затем, опять же, волы вилланов тщательно отделяются от волов домена, в то время как зачастую они не отличаются от волов тех, кто во всех смыслах является свободными арендаторами. Теперь, что касается как земли, так и волов, мы, кажется, поставлены перед дилеммой: либо они принадлежат господину, либо они принадлежат вилланам. Мы не можем избежать этой дилеммы, как мы можем в более поздние дни, говоря, что согласно общему праву собственность на эти вещи принадлежит господину, в то время как согласно обычаю манора она принадлежит вилланам, ибо мы полагаем, что зал-мут (hall-moot), манориальный суд, все еще является несколько исключительным институтом.

В целом мы вряд ли можем сомневаться в том, что как в отношении своей земли, так и в отношении своих волов вилланы имели права, защищенные законом. Давайте еще раз взглянем на систему ботов (bót) и вергельдов (wer), которая была в силе. Виллан убит; манбот (manbót), выплачиваемый его господину, отделен от гораздо более тяжелого вергельда, который выплачивается его родственникам. Если бы все, что имел виллан, принадлежало его господину, такое различие было бы бессмысленным.

Земля виллана и гельд.

Тем не менее мы полагаем, что для одной важнейшей цели земля виллана является землей господина: господин должен отвечать за гельд, причитающийся с нее. Не то чтобы бремя в конечном итоге ложилось на господина. Напротив, весьма вероятно, что он заставляет своих вилланов платить гельд, причитающийся с его доменной земли; одна из их повинностей состоит в том, что они должны «защищать инленд (inland) своего господина» от гельда. Но перед лицом государства господин представляет как землю своих вилланов, так и свою собственную доменную землю. С великого сбора 1084 года доменные земли баронов были освобождены, но, несомненно, они несли ответственность за налог, начисленный на земли, удерживаемые их вилланами. Мы сильно сомневаемся, что сборщики гельда ходили по коттеджам вилланов и требовали здесь шесть пенсов, а там четыре пенса; они являлись в зал господина и просили крупную сумму. Более того, мы полагаем, что очень часто совершенно свободный арендатор платил свой гельд своему господину или через своего господина. Отсюда соглашения, по которым одни гайды должны были покрывать другие гайды; таким, например, было соглашение в Тьюксбери; там было пятьдесят гайд, которые должны были покрыть все девяносто пять гайд от всякого гельда и королевской службы. А затем могло случиться так, что господин, пользуясь особой привилегией, имел право брать гельд со своих арендаторов и все же не платил никакого гельда королю; так поступали каноники Св. Петрока в Корнуолле и монахи Св. Эдмунда в Саффолке. Но что касается земель, занятых вилланами, король, как нам кажется, ожидает свой гельд от господина и не смотрит дальше господина. Это не деталь фискальной системы. Таким образом была приведена в действие мощная сила. Тот, кто платит за землю, — справедливо, чтобы он считался владельцем этой земли. У нас есть намек на этот принцип в законе Кнута: «Тот, кто «защитил» землю со свидетельством графства, должен наслаждаться ею без вопросов в течение своей жизни и по своей смерти может дать или продать ее, кому пожелает». У нас есть еще один намек на этот принцип в истории, рассказанной Хемингом, монахом из Вустера: во времена Кнута землевладельцу давалось всего четыре дня отсрочки для уплаты гельда; когда они истекали, любой, кто платил гельд, мог получить землю. Это принцип, который, если он применяется к случаю господина и виллана, припишет собственность на землю господину, а не виллану.

Повинности вилланов.

А затем мы спросили бы: какие повинности несут вилланы? Глубокое молчание отвечает нам, и, как будет показано далее, есть много причин, по которым нам не следует переносить информацию, данную нам монашескими картуляриями, даже такими ранними картуляриями, как «Черная книга Питерборо», на дни Исповедника. Несомненно, вилланы обычно выполняют некоторую работу на доменных землях господина. В частности, они помогают пахать ее. Манор, как мы видим, обычно устроен так, что отношение доменных волов к доменной земле будет меньше, чем отношение волов вилланов к земле вилланов. Так, чтобы привести один пример из сотни, в маноре в Сомерсетшире у господина четыре гайды и три упряжки, у вилланов две гайды и три упряжки. Но ведь господин получает некоторую помощь в своем сельском хозяйстве от тех, кто, несомненно, является свободными арендаторами. Упряжки свободных арендаторов часто покрываются той же фразой, что и упряжки вилланов. Раднайты (radknights), которые являются свободными людьми (liberi homines), пашут и боронят при дворе господина. Те немногие записи, которые говорят нам о труде вилланов, совершенно недостаточны, чтобы обречь весь класс на неограниченную или даже на очень тяжелую работу. В маноре в Херефордшире есть двенадцать бордариев, которые работают один день в неделю. В огромном маноре Леоминстер 238 вилланов и 85 бордариев. Вилланы пашут и сеют своими собственными семенами 140 акров земли своего господина и платят 11 фунтов и 52 пенса. В маноре Маркл, который также находится в Херефордшире, есть 36 вилланов и 10 бордариев с 40 упряжками. Эти вилланы пашут и сеют своими собственными семенами 80 акров пшеницы и 71 акр овса. В Кингстоне, еще одном маноре в том же графстве, «вилланы, которые жили там во времена короля Эдуарда, возили дичь в Херефорд и не несли никакой другой службы, так говорит графство». В одном маноре Вустершира, принадлежащем Вестминстерскому аббатству, 10 вилланов и 10 бордариев с 6 упряжками пашут 6 акров и засевают их своими собственными семенами; в другом 8 вилланов и 6 бордариев с 6 упряжками делают то же самое на 4 акрах. Это легкая работа. Случайно нам рассказывают о горожанах, живущих в Тэмворте, которые должны работать, как и другие вилланы манора Дрейтон, к которому они приписаны, и нам рассказывают о людях в королевском маноре, которые выполняют для короля такие работы, какие может приказать староста; но, как ни странно, не о каких-либо вилланах, а о верховых людях (radmanni) епископа Вустерского написано: «они делают все, что им приказано».

Денежные ренты, выплачиваемые вилланами.

Имея перед собой наши картулярии XIII века, мы могли бы легко недооценить количество денег, которые уже выплачивались в качестве ренты за землю ко времени Завоевания. В нескольких графствах мы встречаем небольшие группы цензариев (censarii, censores, gablatores), которые платят за свою землю деньгами, цервизариев (cervisarii) и меллитариев (mellitarii), которые приносят пиво и мед. Поставки натурой, сельдями, угрями, лососем, не являются редкостью, и иногда они «оцениваются», оцениваются в денежном выражении. Часто упоминается свинья за право выпаса или травоядные свиньи, которых вилланы дают в обмен на желуди и траву. По всему Сассексу, по-видимому, существует обычай, согласно которому господин должен иметь «за траву» одну свинью от каждого виллана, у которого есть семь свиней. Но вместо свиней, волов или рыбы будут приниматься деньги. Герсума (gersuma), талья (tailla), теоретически свободные дары арендаторов — это денежные суммы. Но зачастую виллан платит существенную денежную ренту. Мы видели, как в Леоминстере вилланы пашут и сеют 140 акров для своего господина и платят ренту более 11 фунтов. В Льюишеме в Кенте аббат Ганда имеет манор, оцененный в 30 фунтов; из них 2 фунта приходятся на доходы порта, в то время как две мельницы с «гафолом (налогом) рустиков» приносят 8 фунтов 12 шиллингов. Такие записи, как следующие, не являются редкостью — есть один виллан, платящий 30 пенсов — есть один виллан, платящий 10 шиллингов — 46 котариев с одной гайдой платят 30 шиллингов в год — вилланы дают 13 шиллингов 4 пенса в качестве обычая (consuetudo). Несомненно, было бы несколько необычно найти виллана, выполняющего все свои обязательства деньгами — на это намекают, когда нам рассказывают, как на земле Св. Августина некий Вадард держит большой участок «de terra villanorum» и все же не несет никакой службы аббату, кроме 30 шиллингов в год. По крайней мере, в одном случае вилланы, по-видимому, держат манор на откупе, то есть они арендуют доменную землю и платят ренту деньгами или провизией. Мы не осмеливаемся представить поток экономической истории как непрерывно текущий от системы трудовых повинностей к системе рент. Мы должны помнить, что в правление Завоевателя у господина очень часто было множество крепостных, чье все время отдавалось возделыванию его домена. В юго-западных графствах у него часто будет два, три или более крепостных на каждую упряжку, которую он имеет в своем домене, и, пока это так, мы не можем с уверенностью сказать, что его хозяйство требует, чтобы вилланы работали на его земле по три или четыре дня в неделю.

Английский эквивалент для villanus.

В качестве последнего вопроса мы можем спросить: что было английским словом для villanus? Это иностранное слово, одно из тех слов, которые пришли с Завоевателем. Конечно, мы можем утверждать, что должен был быть какой-то английский эквивалент для него. И все же мы испытываем величайшие трудности в поиске подходящего термина. Правда, в «Quadripartitus» и «Законах» villanus обычно представляет керла; керл, когда он не переводится как villanus, остается непереведенным в такой форме, как cyrliscus homo. Но тогда керл должен быть более широким словом, чем villanus Книги Страшного суда, ибо он должен охватывать всех неблагородных свободных людей; он должен включать многочисленных сокменов (sochemanni) и свободных людей (liberi homines) северной и восточной Англии. Это само по себе немаловажно; это заставляет нас подозревать, что некоторые из границ, проведенных Книгой Страшного суда, отнюдь не очень стары; они не могут быть проведены ни одним из тех терминов, которые были в ходу в англосаксонских законах или которые все еще в ходу в учебниках, составляемых юристами. Предполагать, что villanus эквивалентно gebúr, невозможно; у нас есть лучшие основания утверждать, что латинское слово для gebúr — это не villanus, а colibertus. Мы также не можем утверждать, что villanus — это geneat. В последние дни старого английского королевства geneat, «компаньон», «товарищ», появляется как всадник, который ездит по поручениям своего господина; мы должны искать его среди радманов (radmanni), ракенистров (rachenistres) и дренгов (drengi) Книги Страшного суда. Мы рискнем предположить, что когда нормандские клерки записывали villanus, английские присяжные говорили túnesman. С точки зрения этимологии два слова вполне соответствуют друг другу; villa — это tún, а люди villa — это люди tún. В расширенной латинской версии законов Кнута, известной как «Instituta Cnuti», есть важное замечание: десятины должны платиться как с земель тена, так и с земель вилланов — «tam de dominio liberalis hominis, id est þegenes, quam de terra villanorum, id est tuumannes (испр. tunmannes)». Затем в сборнике законов, известном как «Закон нортумбрийских священников», есть пункт, который предписывает уплату «пенни Св. Петра». Если тен короля или землевладелец (landrica) удерживает свой пенни, он должен заплатить десять полумарок, половину Христу, половину королю; но если túnesman удерживает его, то пусть землевладелец заплатит его и возьмет вола у этого человека. Очень ценный отрывок. Он показывает нам, как господин становится ответственным за налоги человека: если арендатор не хочет их платить, господин должен. Именно в связи с этой ответственностью господина термин townsman встречается нам, и, если мы не ошибаемся, именно ответственность господина за гельд является главным агентом в определении класса вилланов. Давление налогообложения, гражданского и церковного, формировало новые социальные слои, и новое слово, само по себе расплывчатое слово, прокладывает себе путь в словарь права.

Резюме.

Класс вилланов вполне может быть неоднородным. Он вполне может содержать (как мы думаем) людей, которые или чьи предки владели землей при политическом верховенстве, которое нелегко отличить от землевладения, принадлежащего королю; и, с другой стороны, он вполне может содержать тех, кто никогда не был никем иным, кроме как арендаторами земли другого человека. В некоторых графствах на валлийской границе есть группы hospites, которые на деле или в теории являются колонистами, которых господин пригласил на свою землю; но это слово, очень распространенное во Франции, не является обычным в Англии. Наша запись не озабочена описанием природы или происхождения вилланского держания; она в поиске гельда и лиц, которые должны быть обложены гельдом, и поэтому не имеет значения, сдал ли господин землю виллану или приобрел права на землю, владельцем которой когда-то был виллан. Поэтому мы не устанавливаем никакого широкого принципа относительно прав виллана, но мы предположили, что, взятые в массе, вилланы правления Исповедника были гораздо более «правоспособными», чем вилланы XIII века. Мы не можем рассматривать ни юридическую, ни экономическую историю нашего крестьянства как непрерывное целое; она разделена на две части красной нитью нормандского завоевания. Это катастрофа. Вильгельм мог делать все возможное, чтобы сделать ее как можно меньшей катастрофой, настаивать на том, чтобы каждый французский господин имел точно такие же права, которыми пользовался его английский предшественник; может быть даже, что он стремился обеспечить тем, кто становился вилланами, права, которыми они пользовались при короле Эдуарде. Такая задача, если она и предпринималась, была невыполнимой. Мы действительно слышим, что англичане «выкупали свои земли», но, вероятно, это относится только к тем английским господам, тем тенам или им подобным, которым посчастливилось обнаружить, что выкуп будет принят. У нас нет оснований думать, что крестьяне, простые «горожане», получили от короля какие-либо договорные милости. Они были переданы новым господам, которые были очень свободны на деле, если не в теории, получать от них все, что можно было получить без грубой жестокости.

Угнетение вилланов.

Мы не оставлены на произвол догадок об этом деле. В более поздние дни те, кто, вероятно, хранил верное предание, великий финансист XII века, великий юрист XIII века, верили, что произошла катастрофа. В результате Завоевания крестьяне, во всяком случае некоторые из крестьян, пали со своего свободного состояния; свободные люди, владевшие свободно, были принуждены нести несвободные повинности. Но если нам не нужно полагаться на догадки, нам также не нужно полагаться на предание. Книга Страшного суда полна доказательств того, что земледельцы угнетаются.

Норманны и крестьяне.

Здесь мы можем прочитать о свободном человеке с половиной гайды, который теперь был сделан одним из вилланов, там о владельце небольшого манора, который теперь возделывает его как арендатор французского господина graviter et miserabiliter (тяжело и жалко), а там о сокмене, который потерял свою землю за неуплату гельда, хотя никакой не был должен; в то время как великий Ричард из Тонбриджа снизошел до того, чтобы изъять виргату у виллана или виллана из виргаты. Но, опять же, мы не хотели бы полагаться на несколько случаев, в которых наша запись утверждает, что какой-то человек пострадал от несправедливости. Скорее мы замечаем то, что она рассматривает как вполне обычное событие. Свободные люди «добавляются» к манорам, к которым они не принадлежали. Так, в Саффолке ряд свободных людей были добавлены к манору Монфор; они не платили никакого «обычая» ему до Завоевания, но теперь они платят 15 фунтов; Эльфрик, который был старостой при Роджере Биго, установил им этот обычай. Рядом с ними были люди, которые обычно платили 20 шиллингов, но этот же Эльфрик поднял их ренту до 100 шиллингов. «Свободный человек владел этой землей и мог продать ее, но Валеран, отец Джона, добавил его к этому манору»: записи такого рода обычны. С фермеров взимаются максимальные ренты: этот манор был сдан в аренду на три года за ренту в 12 фунтов и ежегодный дар в унцию золота, но все фермеры, которые брали его, были разорены — тот манор был сдан за 3 фунта 15 шиллингов, но люди были тем самым разорены, и теперь он оценивается всего в 45 шиллингов. Об этих делах французы и англичане не могут договориться: этот манор приносит 70 фунтов по весу, но англичане оценивают его всего в 60 фунтов по счету — англичане устанавливают стоимость в 80 фунтов, но французы в 100 — французы и англичане соглашаются, что он стоит 50 фунтов, но Ричард сдал его англичанину за 60 фунтов, который тем самым терял 10 фунтов в год, по меньшей мере. «Он не может платить», «он едва может платить», «он не мог выдержать» ренту — вот фразы, которые мы слышим. Если господин получает максимум от фермера, которому он сдал манор, мы можем быть уверены, что фермер получает максимум от вилланов.

Угнетение сокменов.

Но самое убедительное доказательство угнетения крестьянства приходит к нам из Кембриджшира. Сельское население этого графства, каким оно было в 1086 году, было классифицировано так:

sochemanni213

villani1902

bordarii1428

cotarii736

servi548

Но мы также узнаем, что Кембриджшир времен Исповедника содержал по меньшей мере 900, а не 200 сокменов. Это огромное и значительное изменение. Давайте посмотрим на одну деревню. В Мелдрете есть манор; теперь это манор самого обычного вида; он оценен в 3 гайды и 1 виргату, но содержит 5 упряжных земель; в домене — половина гайды и одна упряжка, а 15 бордариев и 3 котария имеют 4 упряжки, и есть один крепостной (servus). Но до Завоевания эта земля удерживалась 15 сокменами; 10 из них были под сокой аббатства Или и держали 2 гайды и половину виргаты; остальные 5 держали 1 гайду и половину виргаты и были людьми графа Эльфгара. Что стало с этими пятнадцатью сокменами? Они теперь представлены пятнадцатью бордариями и пятью коттариями; и доменная земля манора — это новая вещь. Сокмены пали, и их падение принесло с собой консолидацию манориального хозяйства и сеньориальной власти. В Оруэлле граф Роджер теперь имеет небольшое поместье; треть его находится в домене, в то время как остаток удерживается 2 вилланами и 3 бордариями, и там есть крепостной. Эта земля принадлежала шести сокменам, и эти шестеро были под властью не менее пяти разных господ; двое принадлежали Эдит Прекрасной, один архиепископу Стиганду, один сыну Роберта Вимарка, один королю и один графу Эльфгару. Перемещения, подобные этому, мы можем видеть в деревне за деревней. Никто не может читать обзор Кембриджшира, не видя, что более свободные виды крестьянства были вытеснены, или, скорее, низвергнуты.

Дальнейшие иллюстрации угнетения.

Столь убедительные доказательства, как эти, мы вряд ли найдем в какой-либо части записи, кроме той, которая относится к Кембриджширу и Бедфордширу. Но великие движения того рода, который мы исследуем, вряд ли ограничатся границами графства. Небольшое изменение в формуле, которая говорит нам, кто владел землей в 1066 году, может скрыть от нас истинное положение дел. Мы не можем ожидать, что люди будут очень точны в изложении юридических отношений, которые существовали двадцать лет назад. Со дня, когда король Эдуард был жив и мертв, произошло много вещей, многие новые слова и новые формы мышления стали знакомыми. Но принимая вердикты такими, какими мы их находим, все еще нет недостатка в доказательствах. В Эссексе мы можем видеть исчезновение свободных людей (liberi homines). Но нам не нужно смотреть только на восточные графства. В Бромли, в Суррее, епископ Одо имеет манор в 32 гайды, 4 из которых принадлежали «свободным людям», которые могли идти, куда хотели, но теперь там только вилланы, коттарии и крепостные. Мы переворачиваем страницу и находим Одо, владеющего 10 гайдами, которые принадлежали «аллодиариям виллы». В Кенте Хью де Порт владеет землей, которая удерживалась 6 свободными людьми, которые могли идти, куда хотели; теперь там 6 вилланов и 14 бордариев с одной упряжкой на всех. Студенты «Страшного суда» были слишком склонны рассматривать предшественников (antecessores) нормандских господ как во всех случаях господ маноров. Господами маноров, или, скорее, держателями маноров, они часто были, но, как мы увидим более полно в дальнейшем, когда будем исследовать термин manerium, такие фразы могут ввести нас в заблуждение. Довольно часто они были очень маленькими людьми с очень малым количеством земли. Например, эти шесть свободных людей, которых представляет Хью де Порт, имели только две с половиной упряжные земли. Мы проходим несколько страниц и находим Хью де Монфора с владением, которое включает всего одну упряжную землю с половиной; у него там 4 виллана и 2 бордария. Его предшественниками были три свободных человека, которые могли идти, куда хотели. Им нужно было всего 12 волов; у них было не больше земли, чем они могли легко возделать, во всяком случае с помощью двух или трех коттариев или рабов. По всему виду они были не лучше крестьян. Они или их сыновья могут все еще возделывать землю как вилланы Хью. Когда мы ищем такие примеры, мы очень легко находим их. Дело не меняется от того факта, что термин «манор» дается владениям этих предшественников. В Сассексе у под-арендатора графа Роджера есть поместье с четырьмя вилланами на нем. Его предшественниками были два свободных человека, которые держали землю как два манора. И сколько земли было там, чтобы разделить между ними двумя? Была одна упряжная земля. Такие владельцы маноров были земледельцами, крестьянами, в лучшем случае йоменами. Если они были ранга тенов, это опять же не меняет дела. Когда в обзоре Дорсета мы читаем, как четыре тена держали две упряжные земли, как шесть тенов держали две упряжные земли, восемь тенов — две упряжные земли, девять тенов — четыре упряжные земли, одиннадцать тенов — четыре упряжные земли, мы, конечно, не можем быть уверены, что каждая из этих групп со-арендаторов имела только одно владение; но ранг тена наследуется, и если у тена будет девять или десять сыновей, скоро появятся земледельцы с вергельдом в двенадцать сотен шиллингов. Теперь, если эти вещи делаются в средних слоях общества, если сокмены подавляются или угнетаются в Кембриджшире, аллодиарии в Сассексе, какова, вероятно, будет судьба бедных? Им придется возделывать домен своего господина graviter et miserabiliter (тяжело и жалко). Он может позволить себе обойтись без крепостных, ибо у него есть вилланы.

Крестьяне в королевском домене.

Необходимо добавить последний аргумент. То, что мы видим в XIII веке в отношении древнего домена короны, могло бы заставить нас ожидать, что в Книге Страшного суда «маноры Св. Эдуарда» будут выделяться на общем фоне. Вместо населения, состоящего в основном из вилланов, не найдем ли мы на них большое количество сокменов, предков людей, которые в более поздние дни будут защищены малым иском о праве и Monstraverunt? Ничего подобного. Королевский манор ничем не отличается в этом отношении от любого другого манора. Если он находится в графстве, в котором другие маноры имеют сокменов, то он может иметь или не иметь сокменов. Если он находится в графстве, в котором другие маноры не имеют сокменов, он не будет иметь их вовсе. Кембриджшир — это графство, в котором есть некоторые, и было много, сокменов; там едва ли найдется сокмен в древнем домене. В более поздние дни люди Честертона, например, будут иметь все особые права, приписываемые юристами сокменам Св. Эдуарда. Но Св. Эдуард, если мы доверяем Книге Страшного суда, никогда не имел там сокмена; у него было два виллана и некоторое количество бордариев и коттариев. Кажется довольно ясным, что с раннего времени, если не с первых дней Завоевания, король был лучшим из господ. Арендаторы тех маноров, которые мыслились как присоединенные к короне, те арендаторы все до единого, за исключением класса рабов, который исчезал, получали лучшее, более регулярное правосудие, чем то, на которое могли надеяться вилланы других господ. Это было правосудие короля, и поэтому — ибо публичные и частные качества короля едва ли можно было различить — это было публичное правосудие, и поэтому оно стало формальным правосудием, определенным судебными приказами, отправляемым в конечном счете высшим судом, самыми способными юристами. И так сокмены исчезают из частных маноров. Некоторые из них как арендаторы на правах свободной соки могут сохранить свое положение; многие падают в класс арендаторов на правах вилланства. В древнем домене сокмены множатся; они появляются там, где «Страшный суд» их не знал; ибо те, кто защищен королевским правосудием, едва ли могут (теперь, когда вилланство подразумевает ненадежное держание) называться вилланами, они должны быть по меньшей мере «вилланами-сокменами». Независимо от того, доверяем ли мы преданию, которое приписывает Завоевателю закон в пользу земледельцев, мы едва ли можем сомневаться, что вилланы и бордарии, которых Книга Страшного суда показывает нам в королевских манорах, рассматриваются как имеющие законные права на свои держания. И если это верно для них, это должно быть верно для их собратьев в других манорах. Да, это должно быть верно; манориальные суды, которые возникают, должны вершить беспристрастное правосудие даже между господином и вилланами; но кто сделает это правдой?

§ 4. Сокмены.

Сокмены (sochemanni) и свободные люди (liberi homines).

Теперь о большой части Англии мы можем сказать, что все владельцы земли, которые не держат «маноры», будут принадлежать к некоторым из тех классов, о которых мы уже говорили. Они будут вилланами, бордариями, коттариями, «бурами» или крепостными. Здесь и там мы можем найти несколько человек, которые описаны как свободные люди (liberi homines). В некоторых западных графствах, Глостере, Вустере, Херефорде, Шропшире, есть ракенистры (rachenistres) или радманы (radmans); между Рибблом и Мерси мы можем найти группу дренгов (drengs). Тем не менее, в целом верно, что два из тех пяти классов, которые, по-видимому, были упомянуты в указе короля Вильгельма, сокмены и свободные люди, широко представлены только в определенных графствах. Их можно увидеть в Эссексе, еще гуще в Саффолке и Норфолке. В Линкольншире почти половина сельского населения состоит из сокменов, хотя нет класса лиц, описываемых как свободные люди. Есть некоторые сокмены в Йоркшире, но они не очень многочисленны, и почти нет свободных людей. Мы видели, как в Кембриджшире и Бедфордшире сокмены пострадали; но все же некоторые остались там. Следы их можно найти в Хартфорде и Букингеме; они густы в Лестере, Ноттингеме и Нортгемптоне; есть некоторые в Дербишире. Были сокмены в Мидлсексе и в Суррее; но они были подавлены; немногие остались в Кенте; так что мы были бы опрометчивы, если бы нашли что-то характерно скандинавское в сокменах. Даже в Саффолке они страдают от рук своих новых хозяев, в то время как в Кембриджшире, Бедфордшире, Хартфордшире они были подавлены или вытеснены.

Господин и человек.

Теперь мы должны приступить к трудной задаче, обсуждению отношения, которое существует между этими сокменами и свободными людьми, с одной стороны, и их господином, с другой. Характер этого отношения варьируется от случая к случаю. Мы можем выделить три различных связи, которыми человек может быть связан с господином: личная связь, поземельная связь, юрисдикционная или судебная связь. Но язык Книги Страшного суда не очень терпим к этому анализу. Однако во втором томе мы очень часто сталкиваемся с двумя идеями, которые резко противопоставлены друг другу; одна выражается термином commendatio (коммендация), другая — термином soca (сока). К ним мы должны добавить великий расплывчатый термин consuetudo (обычай), и нам также придется рассмотреть фразы, которые описывают различные степени той свободы «удаления себя со своей землей», которой может наслаждаться человек.

Связи между господином и человеком.

Чтобы мы могли ознакомиться с использованием этих терминов и фраз, мы перепишем несколько типичных записей:

Два свободных человека, из которых Эльфвин не имел даже коммендации.

Из этих людей Гарольд не имел даже коммендации.

Таким образом, коммендация представляется нам как самая слабая связь, которая может существовать между господином и человеком. Очень часто нам говорят, что господин имел коммендацию и ничего более. Таким образом, она противопоставляется соке:

Его предшественник имел только коммендацию этого, а Гарольд имел соку.

Из этих шести свободных людей Св. Бенедикт имел соку, а из одного из них — коммендацию.

И коммендация противопоставляется «обычаю», consuetudo, возможно, мы могли бы сказать «службе»:

Из упомянутого сокмена Ральф Певерел имел обычай в 3 шиллинга в год, но во времена Исповедника его предок имел только коммендацию.

R. Malet claims 18 free men, 3 of them by commendation, and the
 rest for all custom[251].

И сока противопоставляется consuetudo:

К этому манору принадлежат 4 человека для всякого обычая, и другие 4 только для соки.

В данном случае все эти связи могут быть объединены:

Есть 7 сокменов, которые являются людьми Святого с сакой и сокой и всяким обычаем.

Над этим человеком Святой имеет саку и соку и коммендацию со всяким обычаем.

Затем, если человек «удаляется» или дает или продает свою землю, мы часто читаем о том, что сока «остается»; мы иногда читаем о том, что коммендация, обычай, служба «остаются».

Эти свободные люди могли продать или дать свою землю, но коммендация, сока и сака оставались бы за Св. Эдмундом.

Эти люди могли продать свою землю, но сока оставалась бы за Святым, а служба (servitium) — за тем, кто бы ни был покупателем.

Они могли давать и продавать свою землю, но сока, коммендация и служба оставались бы за Святым.

Но в конце концов, эти различия не поддерживаются со строгостью, ибо о соке иногда говорят так, как будто она является разновидностью consuetudo. У нас в руках запутанный клубок.

Коммендация.

Нить, которая выглядит так, как если бы ее было легче всего распутать, — это та, которая называется «простой коммендацией». Та же идея выражается другими фразами — «он вверил себя епископу Герману для своей защиты» — «они подчинились со своей землей аббатству для защиты» — «он стал человеком Гоисфрида по своей собственной воле» — «она отдала себя со своей землей в руку королевы». «Оммаж» не является обычным термином в Книге Страшного суда, но если, говоря о старом времени, она говорит, как она постоянно делает, что один человек был человеком другого, несомненно, она рассказывает нам об отношениях, которые имели свое происхождение в клятве и символической церемонии. «Она отдала себя в руки королевы» — мы должны понимать эти слова так, что они означают именно то, что говорят. Англосаксонская клятва верности (hyldáð) сохранилась. Дающий клятву обещает быть верным и правдивым своему господину, любить все, что любит его господин, и избегать всего, что избегает его господин. Он не делает четкой ссылки на какую-либо землю, но он ссылается на некий договор, который существует между ним и его господином: он будет верным и правдивым при условии, что его господин обращается с ним по его заслугам и согласно договору, который был установлен между ними.

Коммендация и защита.

По всему видимому, в этом деле не обязательно должна быть какая-либо земля; и если у человека есть земля, акт коммендации не даст господину как само собой разумеющееся никаких прав на эту землю. Конечно, Книга Страшного суда, по-видимому, предполагает, что в целом каждый владелец или держатель земли должен был иметь господина. Это предположение очень достойно внимания. Закон Этельстана гласил, что безземельные люди, «от которых нельзя было получить права», должны иметь господ, но эта команда, по-видимому, направлена на безземельных людей, а не на тех, чья земля является достаточным залогом их хорошего поведения. Закон прямо не приказывал землевладельцам коммендировать себя, но он снабдил их мотивами для этого. Что приобретал человек этим актом подчинения? О преимуществах, которые можно было бы назвать «внеправовыми», мы ничего не скажем, хотя в дикие дни Этельреда Неразумного, и даже во время правления Исповедника, беззакония было достаточно, чтобы мелкий собственник пожелал, чтобы у него был более могущественный друг, чем закон мог быть. Но были определенные юридические преимущества, которые можно было получить через коммендацию. Во-первых, жизнь человека великого господина была защищена не только вергельдом, но и манботом: манбот, причитающийся тому, кто имел власть взыскать его; и если, как уверяет нас один из наших авторитетов, сумма манбота варьировалась в зависимости от ранга господина, это помогло бы объяснить примечательный факт, раскрытый Книгой Страшного суда, а именно, что выбранный господин обычно был лицом самого высокого ранга, эрлом, архиепископом, королем. Затем, опять же, если человек попадал в беду, его господин мог быть полезен ему. Предположим, человек обвинен в краже: в определенных случаях он мог избежать наказания с помощью простой, а не тройной ордалии, если у него был господин, который поклялся бы в его хорошем характере. В других случаях его господин выступал бы как его соприсяжник; возможно, он был морально обязан сделать это; и, будучи человеком высокого ранга, принес бы сокрушительную клятву. И в определенных пределах, которые мы не можем хорошо определить, господин мог гарантировать действия своего человека, мог взять на себя задачу защиты иска, которому был подвергнут его человек. То, что человек искал своим подчинением, — это defensio, tuitio; господин — его защитник (defensor, tutor, protector, advocatus), одним словом, его гарант.

Коммендация и поручительство.

О поручительстве мы привыкли думать главным образом в связи с правом собственности на землю: феодатор гарантирует феодатарию владение земельным участком. Однако, по всем признакам, в XI веке поручитель выступает в защиту своего человека скорее как господин, нежели как даритель, продавец или заимодавец. Если землю представляют как некогда принадлежавшую поручителю, это может быть лишь фикцией: человек отказался от своей земли, а затем принял ее обратно лишь для того, чтобы иметь возможность с некоторой долей правды сказать, что он владеет ею по дару своего господина. Но мы не можем быть уверены, что на тот момент подобная фикция была необходима. «Я буду защищать вас в любом иске, предъявленном вам по поводу этой земли»: до сих пор люди не видели причин, по которым такое обещание, если оно дано с соблюдением надлежащей церемонии, не должно исполняться. В их глазах определенная степень «поддержания» (maintenance) желательна и похвальна.

Коммендация и держание.

Хотя мы начали с утверждения, что при коммендации дело может вовсе не касаться земли, тем не менее мы уже пришли к предположению, что зачастую земля все же оказывается вовлеченной в эту связь между человеком и господином. Безусловно, безземельный человек может коммендироваться и не получить земли взамен за свой оммаж; но Книга Страшного суда такими случаями не занимается. Она интересуется теми случаями, когда коммендируется землевладелец. Мы не осмелимся утверждать, что землевладелец никогда не может коммендироваться, не коммендируя при этом и свою землю. Как бы то ни было, обычной практикой, безусловно, является то, что человек, который подчиняется или вверяет себя ради «защиты» или «покровительства», берет с собой свою землю; он «уходит со своей землей» к господину. Весьма любопытны некоторые примеры, показывающие, какой большой свободой пользовались люди, выбирая, где им угодно владеть землей. «Тостиг купил эту землю у церкви Малмсбери на три жизни»: в этом нет ничего странного; лизы на три жизни, предоставляемые церквями тенам, были обычным делом. Но, конечно, мы должны исходить из того, что во время действия лизы земля не могла иметь иного господина, кроме церкви Малмсбери. Однако это не так, ибо во время своей лизы Тостиг «мог уйти с этой землей к любому господину, к которому пожелает». В Эссексе до Завоевания жил человек, владевший землей; эта земля в некотором роде принадлежала аббатству Баркинг и не могла быть отделена от аббатства; но держатель ее был человеком («просто человеком», говорят присяжные) некой Леофхильд, предшественницы Джеффри де Мандевиля. В последнем случае мы можем удовлетвориться тем, что чисто личные отношения отличаются от отношений, основанных на держании. Но как быть со случаем Тостига? Землю, которую он держит от церкви Малмсбери, причем не на правах вечного держания, он может коммендировать другому господину. С точки зрения человека, покровительство, защита, поручительство — это суть коммендации, и поручительство, в котором он нуждается прежде всего, — это поручительство за его владение, за титул, на основании которого он держит свою землю. Поэтому не может быть иначе, как то, что господин, которому он коммендирует себя и свою землю, должен в некотором роде быть его лендлордом.

Интерес господина в коммендации.

Не то чтобы он должен платить ренту или выполнять другие повинности в обмен на землю. Земля — это его земля; он не получил ее от своего господина; напротив, он принес ее своему господину. Поэтому простая коммендация отличается множеством записей от отношений, предполагающих выплату consuetudines. Однако, несомненно, господин получает «ценное вознаграждение» за все, что он дает. Часть этого, вероятно, лежит вне правовой сферы. У него есть присягнувший вассал, который будет сражаться всякий раз, когда ему прикажут. Но даже закон позволяет человеку заходить далеко в защите своего господина. В суровую эпоху счастлив тот господин, у которого много присягнувших защищать его. Когда позднее мы видим, что истец, претендующий на землю, должен представить доказательство «телом некоего своего свободного человека», мы понимаем, что господа полагались на свидетельства и сильные правые руки своих вассалов. Нельзя сказать, что во всех случаях господин получал нечто большее, хотя, возможно, коммендация влекла за собой право на хериот — коня и доспехи умершего. Отношения часто представляются нам временными. Многочисленны лица, которые «могут искать господ, где пожелают», или которые могут «уходить со своей землей, куда пожелают». Какую большую свободу эти фразы предоставляют господину и человеку, трудно сказать. Мы не можем поверить, что любая из сторон договора могла расторгнуть его именно в тот момент, когда другая сторона нуждалась в его исполнении; но все же в другое время человек мог расторгнуть его, и мы можем предположить, что господин мог сделать то же самое. Однако связь могла быть и более постоянного рода. Возможно, в большинстве случаев, когда нам говорят, что человек не может отчуждать свою землю от своего господина, связь между ними рассматривается как нечто иное, нежели коммендация — здесь есть коммендация и нечто большее. Но это не всеобщая истина. Вы могли быть человеком господина «просто по коммендации» и все же быть не в состоянии продать свою землю без разрешения господина. Во всяком случае, так или иначе «коммендация» считается способной обременять землю. О коммендированном человеке будут говорить, что он держит землю под (sub) своим господином, если не от (de) своего господина. Во многих случаях, если он продает землю, «коммендация останется за его господином» — под чем подразумевается не то, что продавец продолжит быть человеком этого господина (для целей инквизиции Книги Страшного суда это было бы безразлично), а то, что права господина на землю не уничтожаются. Покупатель приходит на землю и обнаруживает, что коммендация неотъемлемо присуща ей.

Сеньория над коммендированными.

И таким образом, опять же, права господина по коммендации, по-видимому, составляют отчуждаемую и наследуемую сеньорию. Именно так мы можем лучше всего объяснить случай, весьма распространенный в Восточной Англии, когда человек коммендирован наполовину одному, а наполовину другому господину. Так, мы читаем о случае, когда свободный человек был коммендирован на одну треть Вульфсигу, а на остальную часть — двум братьям Вульфсига. В этом примере кажется ясным, что коммендация перешла к трем сонаследникам. В других случаях господин мог передать свои права двум религиозным общинам; так, мы слышим о человеке, который является общим для аббатов Или и Св. Эдмунда. В одних случаях человек может, а в других не может предотвратить свое перемещение от господина к господину или от предка к наследнику. То, что переходит путем отчуждения или наследования, может рассматриваться скорее как право на его коммендацию, чем как сама коммендация. Конечно, ничто не мешает человеку быть человеком нескольких разных господ. Эльфрик Черный держал земли от аббата Вестминстера, которые он не мог отделить от церкви, но за другие земли он был человеком архиепископа Стиганда. Уже возводится высокое здание; Б, которому коммендирован В, сам коммендирован А; и в этом случае между В и А существуют определенные отношения; В «суб-коммендирован» А.

Коммендация и служба.

В конкретном случае несколько расплывчатое обязательство коммендированного человека может быть конкретизировано сделкой, которая налагает на него уплату ренты или выполнение определенных повинностей. Когда это так, мы часто обнаруживаем, что земля движется, если можно так выразиться, не от человека, а от господина. Человек берет землю у господина, чтобы держать ее при условии хорошего поведения, или пожизненно, или на несколько жизней. Форма лизы или займа (lǽn), которая дает землю арендатору и двум или трем его последующим наследникам, с давних пор обычно использовалась некоторыми великими церквями. Также мы видим, как землевладельцы отдают свою землю церквям и берут ее обратно как простые пожизненные держатели. В течение их жизни церковь должна получать некоторую «службу» или, по крайней мере, некоторое «признание» своего господства, в то время как после их смерти церковь будет владеть землей в домене. Это нечто иное, чем простая коммендация. Мы видим здесь feuda oblata или beneficia oblata, которые иностранные юристы противопоставляли feuda или beneficia data. Земля вносится в сделку человеком, а не господином. Но часто земля исходит от господина, и держание — это не просто временное держание; оно наследуемое. Король наделил своих тенов землями; эрлы, церкви наделили своих тенов землями, и эти тены имеют наследуемые поместья, и уже они рассматриваются как держащие их от (de) церквей, эрлов, короля. Но мы не должны пока увлекаться обсуждением архитектуры самых верхних этажей феодального или вассального здания. В настоящее время достаточно того, что в более скромных кругах было много сдачи и найма земли. Лизы, если мы решим называть их так, дары, если мы решим называть их так, создали наследуемые права и долговечные отношения.

Земельные займы и повинности.

Нет такого вида службы, который нельзя было бы приобрести путем пожалования или лизы земли. Жена Годрика имела землю от короля, потому что она кормила его собак. Эльфгифу-дева имела землю от шерифа Годрика, чтобы она могла обучить его дочь золотошвейному делу. Монахи Першора оговаривают, что их господство должно признаваться «дневным продовольствием» (farm) каждый год, то есть арендатор должен раз в год снабжать монастырь дневным рационом. Тены короля между Рибблом и Мерси должны, «подобно вилланам», строить для короля шалаши, рыбные ловушки и загоны для оленей, и должны посылать своих жнецов жать урожай короля во время жатвы. Радмены и радкнайты запада должны ездить по поручениям своего господина и быть полезными в целом; они пашут, боронят, косят и делают все, что им прикажут.

Consuetudines человека.

Но здесь мы хотели бы поговорить главным образом о скромных «свободных людях» и сокменах восточных графств. Помимо коммендации и соки, господин очень часто имеет то, что известно как их consuetudo или их consuetudines. Часто они являются людьми господина de omni consuetudine. По всей вероятности, это слово, когда оно используется таким образом, когда противопоставляется коммендации, с одной стороны, и соке — с другой, указывает на платежи и взносы, которые должны быть сделаны деньгами и натурой, а также на повинности сельскохозяйственного характера. Из таких повинностей только одна выделяется заметно; она очень часто упоминается в обзоре Восточной Англии; это сока на загон для овец, soca faldae. Человек не должен иметь собственного загона; его овцы должны находиться в загоне господина. Господину нужен навоз; спрос на навоз сыграл большую роль в истории человеческого рода. Довольно часто это единственная consuetudo, единственная определенная повинность, которую господин получает со своих свободных людей. И тогда человек, который consuetus ad faldam, привязан к загону своего господина, едва ли может считаться во всех отношениях «свободным» человеком. Те, кто не «fold-worthy» (имеющие право на загон), должны быть отнесены к тем, кто не «moot-worthy» (имеющие право на участие в собрании) или «fyrd-worthy» (имеющие право на участие в ополчении). Мы склонны сказать, что caput человека уменьшается из-за того, что он должен искать загон своего господина, точно так же, как он уменьшился бы, если бы его исключили из общинных судов или национального ополчения. Из природы этой одной consuetudo и из той значимости, которая ей придается, мы можем догадаться о характере других consuetudines. Судебная зависимость от мельницы господина была бы аналогична зависимости от его загона. О «мельничной соке» мы ничего не читаем, но довольно часто удивительно большая часть общей стоимости манора приписывается его мельнице, и мы можем утверждать, что господин не вкладывал капитал в дорогостоящее предприятие, не обеспечив себе отдачу. Мы вполне можем предположить, что, подобно радменам запада, свободные люди и сокмены востока оказывают своему господину некоторую помощь в его хозяйстве во время жатвы. Из документа, который дошел до нас из аббатства Или и который немного старше инквизиции Книги Страшного суда, мы узнаем, что некоторые сокмены Св. Этельдреды в Саффолке не имели иных обязанностей, кроме как пахать и молотить всякий раз, когда аббат требовал этого от них; другие должны были пахать, полоть и жать, возить продовольствие монахов в монастырь и предоставлять лошадей всякий раз, когда их об этом просили. Это, по-видимому, указывает скорее на «помочи» (boon-days), чем на постоянную «недельную работу», и мы замечаем, что сокмены востока, подобно радменам запада, имеют лошадей. Иногда мы узнаем, что сокмен должен платить ежегодную сумму денег своему господину; иногда это выглядит как существенная рента, иногда как простое «признание»; но слова, которые наиболее близко переводят нашу «ренту», redditus, census, gablum, редко используются в этом контексте. Все есть consuetudo.

Природа consuetudines.

Это интересное слово. Мы, возможно, стремимся выдвинуть дилемму, что в этих случаях земля должна была быть внесена в сделку либо господином, либо арендатором: либо господин мыслится как сдавший землю арендатору, либо теория состоит в том, что арендатор коммендировал землю господину. Но дилемма не является полной. Вполне может быть, что эти отношения считаются существовавшими с незапамятных времен; вполне может быть, что эти отношения, хотя и в медленно меняющихся формах, действительно существовали в течение нескольких столетий и имели свое начало не в контракте, не в сделке. По своему происхождению права господина могут быть правами королей и элдорменов, правами над подданными, а не правами над арендаторами. Слово consuetudo охватывает налоги, а также ренты, и если сокмен должен выполнять работу для своего господина, очень часто, особенно в Кембриджшире и Хартфордшире, он должен выполнять работу также для короля или для шерифа. Если он должен выполнять гужевую повинность для господина, он должен выполнять гужевую повинность (avera) также для шерифа или вместо этого платить небольшую сумму денег. И другой аспект этого слова consuetudo интересен для нас. Земля, обремененная обычаями, — это обычная земля (terra consuetudinaria). Пока этот термин не означает, что держание, хотя и защищенное обычаем, не защищено законом; нет противоречия между законом и обычаем; обычный держатель Книги Страшного суда — это держатель, который исполняет обычаи, и чем больше обычаев он исполняет, тем более «обычным» он является.

Судебные consuetudines.

Это слово consuetudo — самое широкое из слов. Возможно, мы найдем лучший эквивалент для consuetudines в нашем собственном расплывчатом «сборы» (dues). Оно охватывает то, что мы назвали бы рентами; оно охватывает то, что мы назвали бы налогами и пошлинами; но, кроме того, оно охватывает то, что мы назвали бы доходами и прибылями от правосудия. Давайте истолкуем несколько записей. В Ромни есть бюргеры, которые в обмен на службу, которую они несут на море, свободны от всех обычаев, кроме трех, а именно: кражи, нарушения мира и засады. В Беркшире король Эдуард дал одному из своих лесничих полгайды земли, свободной от всех обычаев, кроме королевских штрафов, таких как кража, убийство, hám-fare и нарушение мира. В каком смысле преступление может быть обычаем? В фискальном смысле. Преступление — это источник дохода. В каком смысле мы хотели бы, чтобы наша земля была свободна от преступлений, свободна даже, если это возможно, от краж и убийств? В таком смысле: мы хотели бы, чтобы никакие деньги вообще не уходили с нашей земли, ни в виде ренты, ни в виде налога, пошлины, ни, опять же, в виде forisfactura, платежа за совершенное преступление. Мы хотели бы также, чтобы наша земля вместе с арендаторами на ней была свободна или спокойна (quieta) от вторжений королевских и национальных чиновников, ищут ли они налоги или ищут преступников и штрафы, причитающиеся с преступников, и мы также хотели бы положить эти штрафы в свои собственные карманы. Правосудие, следовательно, занимает свое место среди consuetudines: «кража» — это источник дохода. Господин, который имеет «свои обычаи», — это господин, который имеет среди других источников дохода правосудие или прибыли от правосудия. «Правосудие или прибыли от правосудия», говорим мы, ибо наша запись не заботится о том, чтобы различать их. Она думает о деньгах, в то время как мы заняты тем, что допрашиваем ее об устройстве и компетенции трибуналов. Она дает нам лишь кривые ответы. Однако мы должны извлечь из них все, что можно, и, в частности, сформировать некоторое мнение о consuetudines, известных как sake и soke.

§ 5. Sake и soke.

Sake и soke.

Мы можем лучше всего начать наше исследование с припоминания права более поздних времен. В XIII веке сеньориальное правосудие, то есть правосудие в частных руках, имеет два корня. Определенная гражданская юрисдикция принадлежит господину как таковому; если у него достаточно арендаторов, чтобы сформировать суд, он волен проводить суд из своих арендаторов и для них. Этот вид сеньориального правосудия мы называем специфически феодальным правосудием. Но очень часто господин обладает иными и большими полномочиями, чем те, которые давал бы ему феодальный принцип; в частности, он имеет view of frankpledge (смотр франкпледжа) и полицейское правосудие, которое подразумевает этот смотр. Все такие полномочия в теории должны иметь своим источником пожалования, сделанные королем; они являются привилегиями (franchises). Поэтому с феодальным правосудием мы противопоставляем «привилегированное» (franchisal) правосудие.

Частная юрисдикция в Leges.

Теперь, если мы вернемся к нормандскому периоду, мы начнем сомневаться, является ли феодальный принцип — принцип, который как нечто само собой разумеющееся дает господину судебные полномочия над своими арендаторами — очень древним по происхождению. Положение вещей, которое тогда существовало, должно быть раскрыто нам Leges Henrici; ибо, если у этой книги есть какой-либо план вообще, то это трактат о праве юрисдикции, трактат о «соке». К этой теме автор постоянно возвращается после многих отступлений, и главная тема его работы найдена в следующем предложении: «Что касается соки исков, то есть та, которая принадлежит должным образом и исключительно королевскому фиску; есть та, в которой он участвует с другими; есть та, которая принадлежит шерифам и королевским бейлифам как включенная в их фермы; есть та, которая принадлежит баронам, имеющим соку и саку».

Сока в Leges Henrici.

С одной стороны, кажется ясным, что существует сеньориальное правосудие, которое не является «привилегированным». Некоторые лица имеют определенную «соку» помимо любых королевских прав (regalities), которые могли быть прямо уступлены им королем. Но неясно, является ли правовой основой этой соки простой феодальный принцип, изложенный выше, а именно, что юрисдикция проистекает из самого факта держания. Элемент, о котором мы мало слышим в более поздние дни, является заметным в Leges, элемент ранга или личного статуса. «Архиепископы, епископы, эрлы и другие «власти» (potestates) имеют саку и соку, тол, тим и инфангентиф в своих собственных землях». Здесь принцип, по-видимому, заключается в том, что люди определенного ранга имеют определенные юрисдикционные полномочия, и расплывчатый термин potestates может включать в этот класс всех баронов короля. Но затем свободные держатели-вавассоры имеют определенную юрисдикцию, они имеют иски, которые касаются вергельда и штрафа (wíte) (то есть «исправимые» иски) над своими собственными людьми и своей собственной собственностью, а иногда и над людьми другого человека, которые были арестованы или задержаны в акте правонарушения. Что бы мы ни думали об этих вавассорах, они не бароны и, вероятно, не непосредственные держатели короля. Ясно, однако, что может быть «господин» с «людьми», который все же не имеет над ними саки или соки. Нам действительно говорят, что каждый господин может вызвать своего человека, чтобы тот предстал перед судом в его дворе, и что если человек проживает в самом отдаленном маноре той чести, от которой он держит, он все равно должен идти на иск. Здесь на мгновение мы, кажется, имеем довольно ясное объявление того, что мы называем простым феодальным принципом, не разбавленным никаким элементом личного ранга; все же наш текст предполагает, что господин, о котором идет речь, — великий человек, он имеет не просто манор, а честь или несколько честей. В целом, наше право, кажется, на время принимает форму, которую приняло французское право. Если мы оставим вне поля зрения определенно пожалованные привилегированные полномочия, то мы можем сказать, что барон или держатель великого лена имеет «высокое правосудие», или, если этот термин слишком технический, более высокое правосудие, в то время как вавассор имеет «низкое правосудие» или более низкое правосудие. Но в этой области, как и в других областях английского права, личный ранг становится все менее и менее важным. Правила, которые определили бы его и его последствия, никогда не допускаются к тому, чтобы стать определенными, и в конце концов великое обобщение преодолевает все трудности: каждый господин имеет определенное гражданское правосудие над своими арендаторами; любые полномочия, которые выходят за рамки этого, являются привилегиями.

Виды соки в Leges.

Что касается рода юрисдикции, которую имеет господин наших Leges, мы не можем сделать никакого заявления в общих чертах. Такие категории, как «гражданское» и «уголовное», слишком современны для использования. Мы должны, конечно, исключить иски короны, длинный и необобщенный список которых представлен нам. Мы должны исключить иски церкви. Мы должны исключить определенные иски, которые принадлежат отчасти королю, а отчасти церкви. Затем мы замечаем, что правосудие архиепископа, епископа или эрла, вероятно, правосудие барона также, простирается так высоко, как инфангентиф, в то время как правосудие вавассора не идет выше таких правонарушений, которые являются исправимыми. Все дело, однако, осложняется королевскими пожалованиями. Король может отдать доменный манор и сохранить не только «исключительную соку» (т.е. соку по искам короны), но также «общую соку» в своей руке, а великий человек может путем покупки приобрести соку (например, мы можем предположить, соку сотни) над землями, которые не являются его собственными. Затем, опять же, мы можем подозревать, что то, что говорится о «соке» в целом, не применяется к любой юрисдикции, которую господин может осуществлять над своими servi и villani. Что касается servi, очень возможно, что право господина над ними все еще мыслится как имущественное, а не юрисдикционное, в то время как для своих villani (serf и villein еще не являются взаимозаменяемыми терминами) господин, независимо от его ранга, вероятно, будет проводить «холлмут» и осуществлять ту «общую соку», которая не нарушает королевские заповедники. В целом, право XIII века, кажется, развивается несколько легко из права этих Leges, причем процесс развития является тройственным: (1) ранг господина как епископа, аббата, эрла, барона становится неважным; (2) элемент держания становится всеважным; сам факт, что человек держит землю от господина, делает его подсудным господину; таким образом, становится возможным обобщение, которое позволяет даже такому скромному лицу, как бюргер Данстейбла, проводить суд для своих арендаторов; (3) устаревание старого права штрафов (wíte) и вергельдов (wer), рост нового права фелонии, появление в книге Глэнвилла различия между уголовными и гражданскими исками как великого первичного различия, введение специально королевских процессов представления и инквизиции приводят к новому распределению поля правосудия и рациональному разграничению феодальных полномочий от привилегированных. Все же, когда мы видим, как господа, особенно прелаты церкви, полагаются на давность (prescription) в отношении своих самых избранных привилегий, мы можем узнать (если такой урок необходим), что новые теории не могли овладеть всеми древними фактами.

Нормандские короли и частная юрисдикция.

Признал бы Завоеватель или кто-либо из его сыновей, что в Англии могло быть совершено какое-либо правосудие, которое не было его правосудием, мы можем справедливо сомневаться. Они издали многочисленные хартии, которые не имели иной цели, кроме как дать или подтвердить одаряемым «их саку и соку», и, насколько мы можем видеть, нет никакой юрисдикции, по крайней мере никакой над свободными людьми, которая не считалась бы «сакой и сокой». Иногда говорится, что одаряемые должны иметь «свой суд». Как бы далеко ни зашла феодализация правосудия в Нормандии или в Англии до Завоевания, само Завоевание, вероятно, скрыло от глаз вопрос о том, делегирована ли вся сеньориальная юрисдикция сверху; ибо с тех пор каждый светский держатель in chief, не как вопрос теории, а как простой факт, держал свою землю по титулу, полученному заново и непосредственно от короля. Таким образом, королю было бы легко утверждать, что если господа осуществляли юрисдикционные полномочия, то они делали это в силу его пожалования, выраженного или подразумеваемого. Постепенно процесс субинфеодации сделал теоретический вопрос заметным и насущным, ибо, конечно, нормандские дворяне полагали, что, даже если их правосудие было делегировано им королем, никакое правило права не мешало им назначать суб-делегатов. Если они претендовали на то, чтобы раздавать землю, они претендовали также на то, чтобы раздавать правосудие, и никакие серьезные усилия не могли быть предприняты, чтобы помешать им делать это.

Сака и сока в Книге Страшного суда.

Возвращаясь от этого краткого отступления, мы должны рассмотреть sake и soke, как они есть в Книге Страшного суда. На мгновение мы обратим внимание на сами слова. Из двух soke является гораздо более распространенным; действительно, мы почти никогда не находим sake, кроме как в связи с soke, и когда мы находим, это кажется просто эквивалентом для soke. У нас есть лишь аллитерационный звон, подобный «суждению и правосудию». По-видимому, мало или совсем не имеет значения, говорим ли мы о господине, что он имеет soke, или что он имеет sake, или что он имеет soke и sake. Но soke не только более распространенное, оно также более широкое слово; мы не можем заменить sake им во всех контекстах. Так, например, мы говорим, что человек воздает soke своему господину или манору своего господина; также мы говорим, что участок земли является soke такого-то манора; никакого подобного использования sake не делается.

Значение sake.

Теперь, как вопрос этимологии, sake кажется более легким из двух слов. Это англосаксонское sacu, немецкое Sache, вещь, дело, и, следовательно, «дело» или «причина» в смысле юристов этих терминов, «дело» в споре между сторонами, «причина» перед судом. Оно все еще в употреблении среди нас, ибо хотя мы не говорим о sake между двумя лицами, мы говорим о человеке, действующем ради sake другого, или ради Бога, или ради денег. На латыни, следовательно, sake может быть переведено как placitum: «Роджер имеет sake над ними» станет «Rogerius habet placita super eos»; Роджер имеет право проводить иск над ними. Таким образом, достаточно легко sake становится правом иметь суд и вершить правосудие.

Значение soke.

Что касается soke, это имеет очень похожее значение, но путь, которым оно достигает этого значения, несколько сомнителен. Мы должны начать с того, что soke, socna, soca — это англосаксонское sócn и имеет своим первичным значением поиск (seeking). Оно может стать связанным с правосудием или юрисдикцией одним или обоими из двух путей. Один из них объясняется отрывком в Leges Henrici, который говорит, что король имеет определенные дела или иски «in socna т.е. quaestione sua». Король имеет определенные иски в пределах своего расследования, или свое право расследовать. Более поздняя фраза может помочь нам: король имеет право «расследовать, выслушивать и определять» эти дела. Но слово могло путешествовать по другому пути, который привел бы к почти тому же концу. Оно означает поиск, следование, преследование, подачу иска, sequi, sectam facere. Обязанность, известная как soca faldae, — это обязанность искать загон господина. Таким образом, soca может быть обязанностью искать или подавать иск в суде господина и коррелятивным правом господина содержать суд и требовать явки. Не отрицая, что слово прошло первый из двух путей, путь через «расследование» — перед лицом Leges Henrici мы едва ли можем отрицать это — мы можем уверенно утверждать, что оно прошло второй, путь через «иск». Есть несколько отрывков, которые заверяют нас, что soke — это род, которого fold-soke является видом. Так: «Из этих людей предшественник Петра имел fold-soke и коммендацию, а Стиганд имел другую соку». В документе, который очень тесно связан с великим обзором, мы находим то, что кажется латинским переводом нашего слова. Церкви Вустера и Ившема ссорились из-за определенных земель в Хэмтоне. Под надзором королевских комиссаров они пришли к компромиссу, который объявил, что пятнадцать гайд в Хэмтоне принадлежат сотне Освальдсло епископа Вустера и должны платить королевский гельд и выполнять королевские службы вместе с епископом и должны «искать упомянутую сотню для судебного разбирательства»: requirere ad placitandum, это главный вид «поиска», который подразумевает soke. Если мы оглянемся достаточно далеко назад в англосаксонские законы, есть действительно много того, что заставляет нас думать, что акт поиска господина и помещения себя под его покровительство, и последствия этого акта, отношения между человеком и господином, верность, обещанная одним, поручительство, причитающееся от другого, были известны как sócn. Если так, то могло быть время, когда коммендация и сока были одним и тем же. Но это время должно быть уже древним, ибо хотя мы не знаем, какое английское слово было представлено commendatio, все же нет различия, более подчеркнуто проводимого Книгой Страшного суда, чем различие между commendatio и soca.

Сока как юрисдикция.

Теперь, когда мы встречаем soca в Leges Henrici, мы естественно истолковываем ее такими терминами, как «юрисдикция», «правосудие», «право проводить суд». Мы видели, что автор этого трактата переводит ее латинским quaestio. Мы также встречаем следующие фразы, которые кажутся достаточно ясными: «Каждое дело должно быть определено в сотне, или в графстве, или в холлмуте тех, кто имеет соку, или в судах господ»; «... согласно соке исков, которую некоторые имеют в своей собственной земле над своими собственными людьми, некоторые над своими собственными людьми и чужаками, либо во всех делах, либо в некоторых делах»: ... «grithbrice или hámsócn или любое из тех дел, которые превышают их соку и саку»: «в капитальных делах сока принадлежит королю». Так опять же наш автор объясняет, что хотя барон имеет соку, это не даст ему права на правосудие над самим собой; никто, говорит он, не может иметь свою собственную конфискацию; никто не имеет соку безнаказанности: «nullus enim socnam habet impune peccandi». Использование, которое Книга Страшного суда делает из этого слова, может быть не совсем таким ясным. Иногда мы склонны переводить его как иск, в частности, когда fold-soke противопоставляется «другой соке». Но в целом мы должны истолковывать его как правосудие или как судебные права, хотя мы должны быть осторожны, чтобы не вводить сеньориальный суд там, где его не существует, и помнить, что господин может иметь право получать штрафы (wites), понесенные его преступными людьми, не проводя для них суд. Эти люди могут быть судимы и осуждены в суде сотни, но штраф будет выплачен их господину. Затем слово применяется к участкам земли. Участок, над которым господин имеет судебную власть или власть взимать штраф, является его сокой, и очень часто его сока противопоставляется тем другим землям, над которыми он имеет права более определенно имущественного рода. Но мы должны перейти от слов к праву.

Сеньориальное правосудие до Завоевания.

Уже до Завоевания в Англии было много сеньориального правосудия. Величайшие из англосаксонских господ пользовались широкими и высокими судебными правами. Естественно, именно о правах церквей мы слышим больше всего, ибо права, которые они имели при короле Эдуарде, они все еще требуют при короле Вильгельме. Первой среди них мы можем заметить церковь Кентербери. В великий день на Пененден-Хит Ланфранк доказал, что на всех землях его церкви в Кенте король имел лишь три права; все остальное правосудие было в руках архиепископа. В Уорикшире архиепископ Йорка имеет соку и саку, тол и тим, церковный налог и все другие «конфискации», кроме тех четырех, которые король имеет во всем королевстве. Эти четыре конфискации, вероятно, являются четырьмя зарезервированными исками короны, которые упоминаются в законах Кнута — mundbryce, hámsócn, forsteal и fyrdwíte. Но даже эти права, хотя обычно зарезервированные за королем, могли быть переданы господину. В Йоркшире ни король, ни эрл не имеют никакого «обычая» в пределах земель Св. Петра Йорка, Св. Джона Беверли, Св. Вильфрида Рипона, Св. Катберта Дарема и Святой Троицы. Нас просят специально отметить, что в этом регионе есть четыре королевские дороги, три по суше и одна по воде, где король претендует на все конфискации, даже когда они проходят через землю архиепископа или эрла. В пределах своего огромного манора Тонтон епископ Винчестера имеет иски высшего класса, и три раза в год без всякого вызова его люди должны собираться, чтобы проводить их. В Вустершире семь из двенадцати сотен, на которые разделено графство, находятся в руках четырех великих церквей; Вустер имеет три, Вестминстер две, Ившем одну, Першор одну. Вестминстер держит свои земли так же свободно, как король держал их в своем домене; Першор пользуется всеми исками свободных людей; никакой шериф не может претендовать на что-либо в пределах территории Св. Марии Вустера, ни в каком иске, ни в каком другом деле. В Восточной Англии мы часто слышим о зарезервированных исках короны. В этом датском округе их насчитывается шесть; вероятно, это griðbrice, hámsócn, fihtwíte и fyrdwíte, дела вне закона и укрывательство вне закона. Часто мы читаем, как над людьми какого-то господина король и эрл имеют «шесть конфискаций», или как «сока шести конфискаций» лежит в каком-то королевском маноре. Но затем есть большой участок, в котором эти шесть конфискаций принадлежат Св. Эдмунду; какой-то другой господин может иметь саку и соку в данном участке той территории, но шесть конфискаций принадлежат Св. Эдмунду; они действительно являются «шестью конфискациями Св. Эдмунда». Другие договоренности были возможны. Мы слышим о людях, над которыми Св. Бенет имел три конфискации. Законы Стэмфорда имели sake и soke в своих домах и над своими людьми, кроме гельда, хериота, кражи и конфискаций, превышающих 40 ор серебра. Некоторые бюргеры Ромни служат королю на море, и поэтому они имеют свои собственные конфискации, кроме кражи, нарушения мира и forsteal, и эти принадлежат не королю, а архиепископу. Иногда король Вильгельм будет осторожен, чтобы ограничить свое подтверждение sake и soke господина «исправимыми конфискациями», правонарушениями, которые могут быть оплачены деньгами.

Сока как королевское право (regality).

То, что во времена Исповедника судебные права могли быть востребованы только в силу королевских пожалований, что они не возникали из простого отношения между господином и человеком, господином и арендатором или господином и вилланом, кажется нам достаточно верным. Во-первых, как уже было сказано, сока часто противопоставляется коммендации. Во-вторых, когда мы перелистываем страницы нашего отчета, мы увидим замечание о каком-то человеке, который держал манор в дни до Завоевания, что он имел его с sake и soke, и замечание сделано в таком контексте, что тем самым он выделяется среди своих собратьев. Так говорится о небольшой группе вилланов и сокменов в Эссексе, что «их господин имел sake и soke». Не то чтобы мы могли утверждать, что господин не имеет соки, если она прямо не приписана ему. У составителей обзора нет большого интереса к этому делу. Иногда такая фраза, как «он держал ее свободно», кажется, служит эквивалентом «он держал ее с sake и soke». Говорится о графине Джудит, даме высокого ранга, что она имела дом в Линкольне без sake и soke. Затем нам говорят, что во всем городе Кентербери король имел sake и soke, кроме земель Святой Троицы (Крайст-Черч), Св. Августина, королевы Эдит и трех других господ. У нас есть список из пятнадцати лиц, которые имели sake и soke в двух латах Саттон и Эйлсфорд, список из тридцати пяти лиц, которые имели sake и soke, тол и тим в Линкольншире (он включает королеву, епископа, трех аббатов и двух эрлов), и список из девятнадцати лиц, которые имели подобные права в графствах Дерби и Ноттингем. Такие списки были бы бессмысленны, если бы было возможно какое-либо обобщение. Затем в Восточной Англии довольно обычно обнаружить, что люди, которые считаются liberi homines какого-то господина, находятся под сокой другого господина или воздают свою соку королю и эрлу, то есть суду сотни. Довольно часто довольно подчеркнуто говорится, что люди, над которыми король и эрл имеют соку, являются liberi homines, и это может на мгновение предположить, что господин как нечто само собой разумеющееся имеет соку над теми из своих людей, которые не ранжируются как «свободные люди»; возможно, это может предположить, что свобода в этом контексте подразумевает подчинение национальному, в отличие от сеньориального, трибуналу. Но, с одной стороны, господин довольно часто имеет соку над теми, кто является отчетливо «свободными людьми», в то время как, с другой стороны, как будет объяснено ниже, он не имеет соки над своим сокменом.

Сока над вилланами.

Но мы должны пойти дальше и сказать, что господин не всегда имеет соку над своими вилланами. Это вопрос большой важности. Запись, относящаяся к манору в Саффолке, кажется, ставит это вне сомнения: в сотне с половиной Сэнфорд Аути, тен, держал Венхэм во времена короля Эдуарда как манор и три карукаты земли; тогда было девять villani, четыре bordarii и один servus, и было две команды в домене; Аути имел соку над своим доменом, а сока вилланов была в Берколте. Теперь Берколт, современный Бергхолт, был королевским манором, местом великого суда, который имел соку над многими людьми в соседних деревнях. По всем признакам это был суд для сотни, или «сотни с половиной», Сэнфорд. Здесь, следовательно, мы, кажется, имеем вилланов, которые не находятся под сокой своего господина, а являются подсудными суда сотни. В другом случае, также из Саффолка, говорится о господине манора, что он имел соку «только над доменом своего зала», и это, по-видимому, исключает из сферы его судебных прав землю, удерживаемую тридцатью двумя вилланами и восемью бордариями. Мы можем обнаружить, что граница проводится в различных местах. Не очень редко в Восточной Англии господин имеет соку над теми людьми, которые привязаны к его загону для овец, в то время как те, кто «fold-worthy», посещают суд сотни. В одном случае проводится любопытное и поучительное различие: «В Фарвелле лежали во времена короля Эдуарда sake и soke всех, кто имел менее тридцати акров, но всех, кто имел тридцать акров, сока и сака лежали в сотне». В этом случае граница, кажется, проводится чуть ниже виргатера, независимо от юридического класса, к которому принадлежит виргатер. По нашему мнению, достаточно ясно, что многие manerium времен Исповедника не имели собственного суда. Как мы увидим далее, маноры часто слишком малы, чтобы позволить нам наделить каждый из них судом. Когда о маноре в Чешире мы слышим, что «этот манор имеет свои иски в зале своего господина», нам говорят о чем-то исключительном. В XIII веке никто не сделал бы такого замечания. В XI веке halimote или холлмут выглядит как новинка.

Частная сока и сока сотни.

Сеньориальное правосудие до сих пор очень тесно связано с общей схемой национального правосудия. Часто господин, который имеет правосудие, имеет сотню. Мы помним, как семь из двенадцати сотен Вустершира находятся в руках четырех великих церквей. Св. Этельдреда из Или имеет соку пяти с половиной сотен в Саффолке. В Эссексе Свейн имел полусотню Клаверинга, и иски по ней приносили ему 25 шиллингов в год. В Ноттингемшире епископ Линкольна имел все обычаи короля и эрла по всему вапентейку Ньюарка. Монахи аббатства Баттл утверждали, что sake и soke двадцати двух сотен с половиной и все королевские «конфискации» были присоединены к их манору Уай. Но далее — и это заслуживает внимания — когда юрисдикция сотни не была в руках какого-то другого господина, она мыслилась как принадлежащая королю. Sake и soke сотни или нескольких сотен описывается как «лежащие в» или присоединенные к какому-то королевскому манору, и она сдается в аренду фермеру этого манора. Оксфордшир дает нам лучший пример этого. Сока четырех с половиной сотен принадлежит королевскому манору Бенсингтон, двух сотен — Хедингтону, двух с половиной — Киртлингтону, трех — Аптону, трех — Шиптону, двух — Бамптону, двух — Блокшему и Аддербери. То, что мы видим здесь, мы можем видеть и в других местах. Если тогда король Вильгельм дает королевский манор Уай своей недавно основанной церкви Св. Мартина на месте битвы, монахи будут утверждать, что они получили в качестве принадлежности соку сотни над большой частью графства Кент.

Сотенная и манориальная сока.

Право, по-видимому, еще не осознает — если можно так выразиться — того факта, что под сенью сотенной соки или рядом с ней зарождается новая сока. Оно, кажется, рассматривает соку над человеком или над участком земли как нечто неделимое, что должно «принадлежать» чему-то одному и не может находиться в двух местах одновременно. Ему, конечно, приходится признать, что, пока один лорд обладает сокой, король или другой лорд может иметь определенные оговоренные и возвышенные «штрафы» — три, четыре или шесть, в зависимости от обстоятельств [371]; однако в нем отсутствует классификация судов. Суд лорда, если это не суд древней сотни, мыслится как суд полусотни, или четверти сотни [372], или как суд округа, выделенного из сотни [373]. Так, Стиганд обладал сокой полусотни Хершем, за исключением Торпа, принадлежавшего св. Эдмунду, и Палхэма, принадлежавшего св. Этельдреде [374]; так же и король обладал сокой полусотни Дисс, за исключением земли св. Эдмунда, где он делил соку со святым, и за исключением земель Вульфгета и Стиганда [375]. Но поддерживать эту теорию невозможно. Сотня наполняется манорами, внутри каждого из которых лорд осуществляет или пытается осуществлять соку над всеми или определенными категориями своих людей. Возможно, в Линкольншире мы видим зачатки дифференцирующего процесса; мы встречаем слово frisoca, frigsoca, frigesoca. Независимо от того, означает ли это «свободную соку» или, что более вероятно, «frið soken» — соку по делам, касающимся мира, — это, по-видимому, выделяет один вид соки из других [376]. Мы должны помнить, что в более поздние времена отношения между манориальными и сотенными судами были своеобразными. Мы не можем в точном смысле сказать, что суд манора стоит ниже суда сотни. Никакая апелляция, никакая жалоба на неправосудие не переходит из одного в другой; и все же, если манор не обладает какой-либо исключительной привилегией, он не является внесотенным, и его юрисдикция по личным делам перекрывается юрисдикцией суда сотни: эти два суда возникают из разных принципов [377]. В Книге Страшного суда феодальный или держательский принцип, по-видимому, все еще борется за признание. Нормандские лорды уже присваивают себе соку, которой не обладали их предшественники [378]. Как будет показано ниже, они расширяют и консолидируют свои маноры, тем самым делая манориальное правосудие возможным и прибыльным. Должны ли мы считать, что одного лишь потрясения от завоевания и лишения собственности было достаточно, чтобы запустить процесс, покрывший нашу землю мелкими судами, или же мы должны считать, что этот сдвиг вызвал элемент иностранного права, — это вопрос, на который никогда не будет дан ответ, если только архивы Нормандии не хранят еще много тайн. Великие «гонориальные» суды поздних времен могут быть французскими; все же вряд ли именно в этой области нам следует искать много иностранного права. Французский барон времен Завоевателя, заявляя о своих судебных правах, должен говорить английскими словами. Но то, что этот процесс был далек от завершения в 1086 году, кажется очевидным.

Сеньориальный суд.

Многие вопросы о распределении и устройстве судов мы вынуждены оставить нерешенными. Наш документ не только не говорит нам ничего о судах недвусмысленными словами, но в нем едва ли найдется слово, соответствующее нашему «суду». Термин curia используется, но, по-видимому, всегда означает физический объект — дом лорда или двор вокруг него, а не институт или трибунал [379]. Почти все, что нам сообщается, передается под прикрытием таких слов, как sake, soke, placita, forisfacturae. Мы знаем, что епископ Винчестерский имеет суд в Тонтоне, поскольку его арендаторы обязаны собираться трижды в год для ведения его тяжб без специального вызова [380]. Эта фраза — «вести его тяжбы» — кажется, достаточно ясно говорит нам, что тяжущиеся стороны являются судьями (doomsmen) этого суда. Далее, у нас есть хорошо известная история о том, что произошло в Оруэлле в Кембриджшире. В этой деревне граф Роджер имел небольшое поместье; у него была земля для полутора плужных команд. Эта земля принадлежала шести сокменам. Он одолжил троих из них у шерифа Пикота, чтобы они могли вести его тяжбы, и, получив их, отказался вернуть [381]. То, что суд, который он хотел проводить, был судом исключительно для его земли в Оруэлле, крайне маловероятно, но у него были и другие земли, разбросанные по различным деревням сотни Уэдерли, хотя в общей сложности его арендаторы составляли лишь 14 вилланов, 42 бордария, 15 коттариев и 4 серва. Мы не можем сделать вывод, что люди категории сокменов были необходимы для устройства суда, ибо на момент проведения описи в Кембриджшире на всей земле Роджера не осталось ни одного сокмена; трое, которых он одолжил у Пикота, исчезли или были причислены к вилланам или к еще более низкому сословию. Тем не менее он проводил суд, и у этого суда были свои судьи. Но мы не можем утверждать, что каждый лорд, обладавший сокой или «sake and soke», имел собственный суд. Возможно, в некоторых случаях он довольствовался тем, что претендовал на «штрафы», которые его люди несли в судах сотен. На это указывает то, что мы читаем о «третьем пенни» графа.

Сока и третий пенни графа.

В суде графства и в каждом суде сотни, который не перешел в частные руки, король имеет право лишь на две трети доходов от правосудия, а граф получает оставшуюся треть, за исключением, возможно, некоторых особых случаев, когда король получает всю прибыль от какого-либо сугубо королевского иска. Сока в судах сотен принадлежит королю и графу. И точно так же, как права короля как лорда сотенного суда связываются с каким-либо королевским манором и передаются в аренду вместе с ним, так и «третий пенни» графа будет приписан к какому-либо графскому манору. Так, третий пенни Дорсетшира был приписан к манору графа Гарольда в Пиритоне [382], а третий пенни Уорикшира — к манору графа Эдвина в Коте [383]. Гарольд имел манор в Херефордшире, к которому относился третий пенни трех сотен [384]; Годвин имел манор в Гэмпшире, к которому относился третий пенни шести сотен [385]; третий пенни трех сотен Девона принадлежал манору Блэкпул [386]. Теперь, по крайней мере в некоторых случаях, король не мог своими пожалованиями лишить графа его права; получатель соки должен был принимать ее с обременением в виде третьего пенни графа. Так, для графств Дерби и Ноттингем у нас есть список из девятнадцати лиц, имевших право на «два пенни» короля, но лишь трое из них имели право на «пенни» графа [387]. Монахи Баттла заявляли, что во многих сотнях Кента они имели право на «два пенни короля»; третий пенни графа принадлежал Одо из Байё [388]. И так о некоторых «свободных людях» в Норфолке говорится, что «их сока находится в сотне ради третьего пенни» [389]. Человек совершает правонарушение; он навлекает на себя wíte (штраф); две трети его должны отойти его лорду, одна треть — графу: в каком суде он должен быть судим? Ответ, который Книга Страшного суда подсказывает своим молчанием, заключается в том, что это не имеет значения; она не стремится различать право проводить суд и право получать доходы от правосудия. Лишь однажды завеса приподнимается на мгновение. В Саффолке лежит сотня Блайтинг; ее центр — вилла Блайтбург, где находится королевский манор [390]. Внутри этой сотни лежит значительный город Данвич, который Эдрику принадлежит как манор. Так вот, в Данвиче король имеет такой обычай: двое или трое людей должны явиться в суд сотни, если они должным образом вызваны, и если они не явятся, то должны уплатить штраф в две оры, а если там будет пойман вор, он должен быть судим там же, и телесное наказание должно быть совершено в Блайтбурге, а лорд Данвича должен получить движимое имущество вора. По-видимому, в этом случае лорд Данвича будет следить за судом, но не за повешением вора; но, во всяком случае, здесь предпринята редкая попытка определить, как должно вершиться правосудие [391]. Редкость таких попыток весьма показательна. Конечно, Книга Страшного суда — это не трактат о юрисдикции; все же, если бы в употреблении были другие термины, мы не отделывались бы вечно расплывчатой, недифференцированной сокой. В целом мы полагаем, что лорд, обладавший сокой, имел право содержать суд, если желал того, и что обычно он так и делал, хотя он был далек от того, чтобы содержать отдельный суд для каждого из своих маленьких маноров; но если его владения были малы, он мог довольствоваться посещением суда сотни и требованием штрафов, наложенных на его людей. Иногда лорд, по-видимому, имел соку только над своими собственными домениальными землями [392]; в этом случае штрафы (wites), которые причитались ему, были немногочисленны. В более поздние времена мы можем наблюдать некоторые любопытные компромиссы. Если вор пойман на земле приора Кентерберийского в Бруке в Кент, староста общины (borhs-elder) и члены системы круговой поруки (frank-pledges) Брука должны доставить его в суд сотни Уай, который принадлежит аббату Баттла. Затем, если он не является человеком приора, он будет судим сотней. Но если он человек приора, тогда бейлиф Брука «потребует суд приора». Люди приора тогда отойдут в сторону и будут судить обвиняемого, а несколько членов сотни пойдут с ними, чтобы действовать в качестве асессоров. Если трибунал, сформированный таким образом, не может прийти к согласию, то обвиняемого снова приведут в сотню, и там он будет судим членами сотни сообща. В этом примере мы видим, что даже во времена Генриха II приор не до конца выделил свой суд из собрания сотни [393].

Сока и мир дома (house-peace).

Представляется возможным, что дополнительный намек на историю соки дают нам некоторые записи, касающиеся боро. Уже должно было стать очевидным, что если существует сока над людьми, то существует и сока над землей: если люди «платят соку», то и акры «платят соку». Мы видим, что таким образом плетется весьма сложная сеть правил. Один человек ударяет другого. Прежде чем мы сможем сказать, что нападавший должен заплатить и кому он должен это заплатить, мы должны знать, кто обладал сокой над нападавшим, над пострадавшим, над местом, где был нанесен удар, над местом, где правонарушитель был задержан, арестован или обвинен. «Люди Саутуарка свидетельствуют, что во времена короля Эдуарда никто не взимал пошлину на берегу или на водной улице, кроме короля, и если кто-либо при совершении правонарушения был там уличен, он платил возмещение королю, но если он, не будучи уличенным, скрывался под защитой человека, обладавшего sake and soke, то этот человек получал возмещение» [394]. Затем мы читаем, как в Уоллингфорде некоторые владельцы домов пользовались «гафолом (налогом) со своих домов и штрафом за кровь, если кровь была пролита там и человек был принят внутрь до того, как его потребовал королевский рив, за исключением субботы, ибо тогда король имел штраф из-за рынка; а за прелюбодеяние и воровство они имели штраф в своих домах, но остальные штрафы принадлежали королю» [395]. Мы не можем надеяться восстановить запутанные правила, которые регулировали эти дела, правила, которые должны были быть столь же сложными, как и правила нашего «частного международного права». Но описание Уоллингфорда рассказывает нам о домовладельцах, которые пользуются «штрафами», возникающими из преступлений, совершенных в их собственных домах, и у нас может возникнуть подозрение, что право на эти штрафы по своему происхождению не является чисто юрисдикционным или судебным правом. Однако эти домовладельцы — важные персоны (епископ Солсберийский, аббат Сент-Олбанса среди них), их городские дома считаются принадлежностями к их сельским манорам, и сока над манором охватывает и городской дом. И поэтому, когда мы читаем, как двенадцать законников (lawmen) Стамфорда имели sake and soke внутри своих домов и над своими собственными людьми, «за исключением гельда, и хериота, и телесных штрафов в размере 40 ор серебра, и воровства», мы, возможно, читаем о правах, которые могут быть должным образом описаны как судебные [396].

Сока в домах.

Но гораздо более сложный случай предстает перед нами в Уорике [397]. Сначала мы слышим о городских домах, которые удерживаются великими людьми как части их маноров, а затем мы слышим, что «помимо этих домов в боро есть девятнадцать бургеров, которые имеют девятнадцать домов с sake and soke и всеми обычаями». Теперь мы не можем легко поверить, что дом бургера является юрисдикционной зоной, или что, взимая штраф с того, кто совершает преступление в этом доме, бургер будет играть роль магистрата или осуществлять право вершить правосудие или получать доходы от правосудия в силу пожалования, сделанного ему королем. Скорее, мы склонны видеть здесь реликт древнего «мира дома» [398]. Если вы совершаете акт насилия в доме человека, что бы вы ни должны были заплатить лицу, которое вы ударили, и королю, вы также должны будете принести возмещение владельцу дома, даже если он всего лишь керл или боор, ибо вы нарушили его мир [399]. Право бургера взимать штраф с того, кто пролил кровь или совершил прелюбодеяние в его стенах, может, по правде говоря, быть правом такого рода, и все же, подобно другим правам на другие штрафы, оно теперь мыслится как эманация sake and soke. Если в XI веке мы слышим лишь немного об этом праве домовладельца, не может ли это быть потому, что домовладелец уступил его своему лорду, или лорд узурпировал его у домовладельца, и таким образом оно пошло на увеличение массы юрисдикционных прав лорда? В Броутоне в Хантингдоншире аббат Рэмси имеет манор с несколькими сокменами на нем, «и эти сокмены говорят, что они обычно имели legerwite (штраф за блуд), bloodwite (штраф за кровь) и штраф за воровство до четырех пенсов, а свыше четырех пенсов аббат имел штраф за воровство» [400]. Этому трудному отрывку можно дать различные толкования. Мы можем представить себе деревенский суд (хотя там всего десять сокменов) и предположить, что община сокменов пользовалась меньшими штрафами, налагаемыми на любого из ее членов. Но мы склонны связать эту запись с теми, что касаются Уоллингфорда и Уорика, и полагать, что каждый сокмен пользовался правом взимать денежную сумму за нарушение его мира. Право не проводит четкой границы между правом пострадавшего главы дома и правом оскорбленного магистрата. Как оно могло это сделать? Если вы совершаете акт насилия, вы должны заплатить wite королю. Почему так? Потому что вы нанесли ущерб королю, нарушив его мир, и он требует от вас «возмещения». С этой мыслью мы можем теперь подойти к одной неясной проблеме.

Продаваемая сока.

Мы сказали, что сеньориальное правосудие рассматривается как имеющее свое происхождение в королевских пожалованиях, и в основном это кажется верным. Мы вряд ли сделаем исключение из этого правила, если скажем, что получатели права вершить правосудие в свою очередь становятся дарителями. Граф, обладавший сокой, мог не только пожаловать ее одному из своих тенов, но и говорили, что этот тен держит соку «под» графом или «от» графа. Правосудие, можно сказать, уже подвергалось субинфеодации [401]. Но время от времени мы встречаем гораздо более поразительные утверждения. Обычно, если человек, над которым его лорд имеет соку, «удаляется со своей землей» или «уходит в другое место со своей землей», сока лорда над этой землей «остается»: он по-прежнему обладает юрисдикционными правами над этой землей, хотя она и передана под покровительство (commended) новому лорду. Мы можем удивиться, когда нам очень часто говорят, что это именно так, ибо мы с трудом можем представить человека, имеющего власть вывести свою землю из одной сферы правосудия и поместить ее в другую. Но то, что некоторые люди, причем не высокого ранга, обладали этой властью, кажется вероятным. О маноре в Хартфордшире мы читаем: «В этом маноре было шесть сокменов, людей архиепископа Стиганда, и каждый имел одну гайду, и они могли продавать, сохраняя соку, а один из них мог даже продать свою соку вместе с землей» [402]. Этот случай может быть исключением; возможно, между архиепископом и этим необычайно свободным сокменом был заключен весьма необычный договор; но частота, с которой нам говорят, что при продаже сока «остается», не благоприятствует этому предположению.

Сока и mund.

Мы, по-видимому, вынуждены прийти к выводу, что в некоторых частях страны практика коммендации (покровительства) допускала вмешательство даже в юрисдикционные отношения: что были люди, которые могли «уйти со своей землей к какому угодно лорду» и унести с собой не только свой оммаж, но также свою обязанность посещать суд и свои «штрафы». Это может показаться нам невыносимым. Если это правда, то это говорит нам о том, что государство было очень слабым; это говорит нам о том, что национальная система правосудия была разорвана в клочья свободным договором, что люди испытывали величайшие трудности в различении собственности и политической власти, личных отношений и магистратуры, которой подчинена земля. Но если мы не ошибаемся, «мир дома» в своем упадке помог породить эту путаницу. В некотором смысле простой керл имел то, что теперь называется сокой, — раньше это называлось mund или grið — над своим домом и над своими едоками хлеба: то есть он имел право на получение денег, если его «мир дома» был нарушен или его едоки хлеба избиты. Это право он мог передать лорду. Так или иначе, оно теперь попало в руки лорда и смешалось с другими правами. Во времена Генриха I юрист будет объяснять, что если виллан получает деньги, когда в его доме пролита кровь или совершено прелюбодеяние, то это потому, что он приобрел эти штрафы у своего лорда [403]. Это переворачивает порядок истории.

Сока и юрисдикция.

Таково лучшее объяснение, которое мы можем дать людям, продающим свою соку вместе с землей. Без сомнения, мы обвиняем Книгу Страшного суда в большой неясности, в использовании одного слова для выражения трех или четырех различных идей. В некоторой степени эта неясность может быть обусловлена тем, что французские судьи и французские писцы стали толкователями английского права. Но мы можем серьезно усомниться в том, что англичане произвели бы результат, более понятный для нас. Одну причину трудности мы, возможно, можем устранить. В соответствии с обычным обычаем мы время от времени говорили о сеньориальной юрисдикции. Но если слово «юрисдикция» толковать строго, то, по всей вероятности, в этой стране никогда не было никакой сеньориальной юрисдикции. Не дело лорда объявлять закон (ius dicere); «curia domini debet facere iudicia et non dominus» [404]. От начала до конца это, по-видимому, так, если только мы не принимаем во внимание теории, которые доходят до нас из времени, когда суд лорда быстро становился устаревшим институтом [405]. Так обстоит дело и в Книге Страшного суда. В суде сотни председательствует шериф; именно он назначает день для тяжбы, но люди сотни, люди, которые собираются вместе, «чтобы дать и получить право», выносят суждения [406]. Арендаторы епископа Винчестерского «ведут тяжбы епископа» в Тонтоне; граф Роджер одалживает сокменов, «чтобы вести свои тяжбы» [407]. Таким образом, создание нового суда — это не очень революционный процесс; он остается незамеченным. Если однажды признано, что все судебные доходы, возникающие от определенной группы людей или участка земли, должны идти определенному лорду, то королям и шерифам совершенно безразлично, проводит ли лорд свой собственный суд или взимает эти деньги в суде сотни. Действительно, шериф может быть склонен сказать: «Я не собираюсь вершить твое правосудие бесплатно; делай это сам». Пока каждый лорд будет приходить в суд сотни сам или присылать своего стюарда, у шерифа не будет недостатка в способных судьях. Тогда люди из владений лорда вполне могут желать иметь суд у своих дверей; они будут избавлены от долгого путешествия в суд сотни; они будут улаживать свои собственные дела и будут законом сами для себя. Таким образом, мы не должны говорить, что небрежное использование слова «сока» скрывает путаницу между «юрисдикцией» и доходами от «юрисдикции», и если мы скажем, что путаница происходит между правосудием и доходами от правосудия, мы указываем на различие, которое люди времен Исповедника могли бы счесть несколько призрачным. В любом случае их лорд должен получать их штрафы (wites); в любом случае они получат суждение своих пэров; о чем остается спорить, так это о простой географии, количестве судов, разграничении судебных зон. Мы можем сказать, если хотим, что дальновидные люди не стали бы спорить таким образом, ибо сеньориальное правосудие было силой, могущественной как во благо, так и во зло; но не было доказано к нашему удовлетворению, что люди, правившие Англией в эпоху до Завоевания, были дальновидными. Их работа закончилась грандиозным провалом.

Сока и коммендация.

К sake and soke старого английского права мы должны будем вернуться еще раз в нашем следующем эссе. Наше обсуждение sake and soke Книги Страшного суда было вызвано рассмотрением различных связей, которые могут связывать человека с лордом. И теперь мы должны понять, что в восточных графствах крайне распространено, чтобы человек был связан с одним лордом коммендацией, а с другим лордом — сокой. Очень часто человек действительно коммендирован одному лорду, в то время как сока над ним и над его землей «лежит» в каком-либо суде сотни, который принадлежит другому лорду или все еще находится в руках короля и графа. Как провести с какой-либо точностью грань между правами, данными одному лорду коммендацией, а другому лорду — сокой, мы сказать не можем. Например, мы находим много людей, которые не могут продать свою землю без согласия лорда. Мы обычно можем рассматривать это как результат какого-то условия в сделке коммендации; но в некоторых случаях это вполне может быть следствием соки. Так, в Стерстоне в Норфолке мы видим свободного человека св. Этельдреды из Или; его sake and soke принадлежат манору архиепископа Стиганда в Эршеме (Стерстон и Эршем лежат на расстоянии около пяти миль друг от друга); теперь этот человек, если он хочет подарить или продать свою землю, должен получить разрешение как от св. Этельдреды, так и от Стиганда [408]. И так же в отношении конфискации земли. Мы, возможно, привыкли думать об эсхете propter delictum tenentis (из-за проступка держателя) как имеющем свое происхождение в идеях оммажа и держания, а не в судебных правах лорда. Как бы то ни было, многое заставляет нас думать, что право забрать землю того, кто утратил эту землю из-за преступления, было тесно связано с правом на другие штрафы (wites) или forisfacturae. «Из всех тенов, которые держат землю в уэйпентеке Уэлл в Линкольншире, св. Мария Линкольнская имела две трети каждой forisfactura, а граф — оставшуюся треть; и так же с их хериотами; и так же, если они теряли свою землю, две трети отходили св. Марии, а остальное — графу» [409]. Св. Мария не наделяла этих тенов землей; но по какому-то королевскому пожалованию она имеет две трети соки над ними. В Саффолке некий Брунгар держал небольшой манор с сокой. Он был «свободным человеком», коммендированным сыну Роберта Вимарка; но sake and soke над ним принадлежали св. Эдмунду. К несчастью для Брунгара, в его доме были найдены краденые лошади, и мы боимся, что он плохо кончил. Во всяком случае, он выпадает из истории. Затем аббат св. Эдмунда, который имел sake and soke, и Роберт, который имел коммендацию, обратились в суд, и мы с большой радостью выслушали бы эту тяжбу; но они пришли к какому-то компромиссу, и, по всем признакам, Роберт получил землю [410]. Если мы озадачены этой лабиринтоподобной сетью правовых отношений, мы можем утешить себя размышлением, что норманны также были озадачены ею. Они, по-видимому, чувствовали необходимость приписать господство над землей одному лорду и только одному (хотя, конечно, этот лорд мог иметь другого лорда над собой), консолидировать соку с коммендацией, оммаж с правосудием, и в конце концов они получили простой и симметричный результат, хотя до самого конца отношения сеньориального правосудия к сотенному не могут быть объяснены никакой элегантной теорией феодализма.

Сокмены и свободные люди.

Будет сформулирована еще одна проблема, хотя у нас мало надежды решить ее. Врит, или, скорее, один из вритов, который определял объем описи, по-видимому, говорил о liberi homines (свободных людях) и sochemanni (сокменах) как о двух категориях людей, которые должны были отличаться друг от друга. В Эссексе, Саффолке и Норфолке это различие часто проводится. В одном и том же маноре мы найдем как «свободных людей», так и сокменов [411]; мы можем даже услышать о сокменах, которые ранее были «свободными людьми» [412]. Но смысл этого различия ускользает от нас. Иногда о сокменах говорится, что они «держат свободно» [413]. Мы читаем, что четыре сокмена держали эту землю, из которых трое были свободными, в то время как четвертый имел одну гайду, но не мог подарить или продать ее [414]. Это может навести на мысль, что принцип разделения заключается в возможности отчуждать землю, «удаляться» с землей к другому лорду [415]. В этом предположении может быть доля истины, но мы не можем согласовать его со всеми нашими случаями [416]. Довольно часто «свободный человек» не может продать землю без согласия своего лорда [417]. Мы только что встретили «свободного человека», который должен был получить согласие как лорда своей коммендации, так и лорда своей соки [418]. С другой стороны, сокмен, который может продать землю без разрешения своего лорда, — не такое уж редкое существо [419], и именно о сокмене мы читали, как он мог продать не только свою землю, но и свою соку [420].

Различие между «свободными людьми» и сокменами.

Опять же, мы не осмелимся сказать, что в то время как «свободный человек» является подсудным национального суда, сока над сокменом принадлежит его лорду. Ни одна из сторон этого утверждения не является истинной. Очень часто сока над «свободным человеком» принадлежит церкви или какому-либо другому лорду [421], который может быть или не быть его лордом по коммендации [422]. Очень часто лорд не имеет соки над своими сокменами. Это может показаться парадоксом, но это правда. Мы проясним это, сказав, что у вас может быть человек, который является вашим человеком и который является сокменом, но все же вы не имеете соки над ним; его сока «лежит» или «платится» в другом месте. Это довольно распространенное явление, но оно склонно ускользать от внимания. Когда нам говорят, что некий английский лорд имел сокмена в определенном месте, мы не должны делать поспешный вывод, что он имел соку над этим своим человеком. Так, в Хартфордшире Этельмер держал манор, и в нем было четыре сокмена; они были, как нам говорят, его homines (люди): но над двумя из них король имел sake and soke [423]. Если мы сильно не ошибаемся, сока многих восточно-английских сокменов, независимо от того, чьими людьми они были, лежала в судах сотен. Это не позволяет нам сказать, что сокмен — это тот, над кем его лорд имеет соку, или тот, кто платит соку своему лорду. Мы можем усомниться в том, что грань между сокменами и «свободными людьми» проводится в соответствии с каким-либо одним принципом. Свобода — это не только вопрос степени, но свобода измеряется по нескольким различным шкалам. В одно время внимание привлекается к возможности отчуждения или «удаления», в другое — к количеству или характеру услуг и «обычаев», которые человек должен оказывать своему лорду. Когда мы видим, что в Линкольншире нет категории «свободных людей», но есть около одиннадцати тысяч сокменов, мы, вероятно, убедимся, что различие, проводимое в Восточной Англии, не имело большого значения для составителей описи или короля. Это мог быть вопрос чисто личного ранга. Эти liberi homines могли обладать вергельдом более чем в 200 шиллингов, ибо в нормандскую эпоху мы видим следы обычая, который не допускает, чтобы кто-либо был «свободным», если он не является благородным [424]. Но, возможно, когда Книга Страшного суда Восточной Англии будет полностью исследована, сотня за сотней и вилла за виллой, мы придем к выводу, что «свободных людей» одного округа в другом округе называли бы сокменами [425].

Владения сокменов.

Некоторые из этих сокменов и «свободных людей» имели очень маленькие наделы. Давайте посмотрим на список арендаторов в Норфолке. «В Карлтоне было 2 свободных человека с 7 акрами. В Киклингтоне было 2 свободных человека с 2 акрами. В Форнсетте 1 свободный человек с 2 акрами. В Танатоне 4 свободных человека с 4 акрами. В Уактоне 2 свободных человека с 1 1/2 акрами. В Страттоне 1 свободный человек с 4 акрами. В Моултоне 3 свободных человека с 5 акрами. В Тибенхэме 2 свободных человека с 7 акрами. В Аслактоне 1 свободный человек с 1 акром» [426]. У этих восемнадцати свободных людей было всего шестнадцать волов на всех. Мы считаем весьма вероятным, что в описи Восточной Англии один и тот же свободный человек иногда упоминается несколько раз; он держит немного земли под одним лордом и немного под другим лордом; но в целом он держит мало. Затем, опять же, мы видим, что эти мелкие свободные люди часто имеют несколько бордариев или даже несколько свободных людей «под собой» [427]. И затем мы замечаем, что, хотя о некоторых из них говорится как о принадлежавших к манорам их лордов, о других сообщается, что они имели свои собственные маноры.

§ 6. Манор.

Что такое манор?

Это подводит нас лицом к лицу с вопросом, которого мы до сих пор избегали. Что такое манор? Слово manerium появляется на странице за страницей Книги Страшного суда, но определение его значения испытает наше терпение. Возможно, нам придется сказать, что иногда этот термин используется небрежно, что он имеет то более широкий, то более узкий охват, но мы не можем сказать, что это не технический термин. Действительно, единственное утверждение, которое мы можем безопасно сделать о нем, заключается в том, что, во всяком случае в определенных отрывках и определенных контекстах, это технический термин.

«Манор» — технический термин.

Мы можем прийти к этому мнению, наблюдая, что в описании некоторых графств — Мидлсекс, Бакингем, Бедфорд, Кембридж, Хантингдон, Дерби, Ноттингем, Линкольн, Йорк — символ M, который представляет манор, часто выносится на поля и иногда противопоставляется S, который представляет соку, и B, который представляет беревик. Это, несомненно, делалось — хотя, возможно, не очень последовательно — с целью направления взгляда чиновников, которые будут перелистывать страницы в поисках маноров. Но появляются гораздо более ясные доказательства. На протяжении всей описи Эссекса часто встречаются записи, которые принимают такую форму: «Туркиль держал это за две гайды и за один манор»; «Бритмер держал это за пять гайд и за один манор»; «Два свободных человека, которые были братьями, держали это за две гайды и за два манора»; «Три свободных человека держали это за три манора и за четыре гайды и двадцать семь акров» [428]. В Сассексе, опять же, часто встречается утверждение «X tenuit pro uno manerio» [429]. Такие фразы, как «Четыре брата держали это за два манора, Хью получил это за один манор» [430], — «Эти четыре манора теперь за один манор» [431], — «Тогда было два зала, теперь это в одном маноре» [432], — «Некий тен держал четыре гайды, и это был манор» [433], — отнюдь не необычны [434]. Писец пишет «Elmer tenuit», а затем берет на себя труд добавить в качестве интерлинеации «pro manerio» [435]. «Восемь тенов держали этот манор, один из них, Алвин, держал две гайды за манор; другой, Ульф, две гайды за манор; другой, Алгар, полторы гайды за манор; Элси одну гайду, Туркиль одну гайду, Лоди одну гайду, Осульф одну гайду, Элрик полгайды» [436] — когда мы читаем это, мы чувствуем уверенность, что писец использует свои термины осторожно и что он говорит нам, что владения пяти последних упомянутых тенов не были манорами. А затем Хью де Порт держит Уоллоп в Гэмпшире «за полманора» [437]. Но скажем сразу, что по крайней мере одно правило права, или местного обычая, требует определения manerium. В графствах Ноттингем и Дерби тен, который имеет более шести маноров, платит рельеф в 8 фунтов королю, но если он имеет только шесть маноров или меньше, то рельеф в 3 марки шерифу [438]. Поэтому кажется ясным, что нормандские правители не только рассматривали термин manerium как точный термин, наполненный правовым смыслом, но они думали, что он, или, скорее, какой-то английский эквивалент для него, был во времена Исповедника точным термином, наполненным правовым смыслом.

Слово manerium.

Термин manerium, по-видимому, пришел с Завоевателем [439], хотя другие производные от латинского глагола manere, в частности mansa, mansio, mansiuncula, свободно использовались писцами земельных книг. Но они, как правило, использовались как представители английской гайды, и именно по этой причине они были неспособны выразить понятие, которое норманны желали выразить словом manerium. По своему происхождению это слово — лишь еще одно название для дома. Во всей Книге Страшного суда Эксетера вместо manerium записи Казначейства используется слово mansio, и даже в записи Казначейства мы можем найти эти два термина, используемые взаимозаменяемо: — «Три свободных человека принадлежали к этому manerium; один из них имел полгайды и мог удалиться без разрешения лорда mansio» [440]. Если мы ищем народный термин, который передавался словом manerium, мы, вероятно, найдем его в английском heal. Хотя это не связано с латинским aula, все же эти два слова, несущие схожее значение, встречаются и сливаются в aula, haula, halla Книги Страшного суда.

Манор и зал.

Теперь этот термин в первую очередь означает дом и может быть заменен на curia. Вы можете сказать, что есть достаточно луга для лошадей curia [441], и что есть три лошади в aula [442]; вы можете безразлично говорить о мельнице, которая обслуживает зал [443], или о мельнице, которая мелет зерно двора [444]. Но далее, вы можете сказать, что в Стонхэме есть 50 акров домениальной земли зала в Критинге, или что в Торни есть 24 акра, которые принадлежат залу в Стонхэме [445], или что Роджер де Рамес имеет земли, которые когда-то были в зале св. Эдмунда [446], или что в зале Грэнтэма есть три карукаты земли [447], или что sake and soke Гутмунда распространялись только на домен его зала [448]. Мы чувствуем, что таким фразам, как эти, мы не нанесли бы большого вреда, если бы заменили «зал» на «манор». Другие фразы служат для того, чтобы очень тесно сблизить эти два слова. Одна и та же страница говорит нам, во-первых, что Хью де Порт держит как один манор то, что четыре брата держали как два манора, а затем, что в другом поместье есть один зал, хотя в старину было два зала [449]: — эти две истории, кажется, имеют один и тот же смысл. «Четыре брата держали это; там был только один зал» [450]. «Два брата держали это, и каждый имел свой зал; теперь это как один манор» [451]. «В этих двух землях есть только один зал» [452]. «Тогда было два зала; теперь это в одном маноре» [453]. «Десять маноров; десять тенов, каждый имел свой зал» [454]. «Ингельрик поставил этих людей к своему залу... Ингельрик добавил этих людей к своему манору» [455].

Различие между манором и залом.

Мы не утверждаем, что manerium и halla точно эквивалентны. Время от времени нам будут рассказывать о manerium sine halla (маноре без зала) [456] как о каком-то исключительном явлении. Термин manerium приобрел оттенок технического значения; он относится, как мы думаем, к системе налогообложения, и таким образом он дифференцируется от термина «зал». Предположим, например, что зал или манор означал дом, с которого собираются налоги, и что кто-то убирает этот дом, дома — вещи очень портативные [457]: «по конструкции права», как мы теперь говорим, на старом месте все еще может быть зал или манор; или мы можем воспользоваться новым богатством слов и сказать, что, хотя зал исчез, манор остается: сделать это изящнее, чем сказать, что есть «конструктивный» зал, где нельзя увидеть никакого зала. Затем, опять же, manerium доказывает, что он является более эластичным из двух терминов. Мы действительно можем говорить о значительном участке земли как принадлежащем или даже как «находящемся в» определенном зале, и этот участок может включать не только землю, которую владелец зала занимает и обрабатывает сам или своими слугами, но также землю и дома, которые заняты его вилланами [458]: все же мы вряд ли могли бы говорить о том, что зал имеет лигу в длину и лигу в ширину или содержит квадратную лигу. О manerium, однако, мы можем использовать даже такие фразы, как только что упомянутые [459]. При всем этом мы не можем придумать никакого английского слова, для которого manerium мог бы стоять, кроме «зал»; tún, достаточно ясно, переводился как villa, а не как manerium.

Размер maneria.

Если теперь мы обратимся от слов к рассмотрению вещей, которые эти слова означают, мы вскоре убедимся, что описать типичный manerium — невыполнимая задача, ибо, с одной стороны, существуют огромные maneria, а с другой стороны, есть много владений, называемых maneria, которые настолько малы, что мы, с нашими воспоминаниями о праве поздних времен, едва можем заставить себя говорить о них как о манорах. Если мы ищем в мире чувств сущность manerium, мы не найдем ничего, что было бы общим для всех maneria, кроме участка земли — очень большого, может быть, или очень маленького, — удерживаемого (в том или ином смысле) одним лицом или группой совладельцев, ибо даже на доме мы не сможем настаивать очень строго. После утомительных арифметических трудов мы могли бы действительно получить средний манор; мы могли бы прийти к выводу, что средний манор содержал столько-то гайд или акров, возможно, что он включал землю, занятую столькими-то сокменами, вилланами, бордариями, сервами; но среднее — это не тип, и бесполезность таких расчетов вскоре станет очевидной.

Большой манор.

Мы можем начать с рассмотрения несколько большого манора. Пусть это будет манор Стейнс в Мидлсексе, который удерживается св. Петром Вестминстерским [460]. Он оценен в 19 гайд, но содержит землю для 24 плужных команд. К домену принадлежат 11 гайд, и там есть 13 команд. Вилланы имеют 11 команд. Есть:—

  3 villeins with a half-hide apiece.

  4 villeins with a hide between them.

  8 villeins with a half-virgate apiece.

36 bordiers with 3 hides between them.

  1 villein with 1 virgate.

  4 bordiers with 40 acres between them.

10 bordiers with 5 acres apiece.

  5 cottiers with 4 acres.

  8 bordiers with 1 virgate.

  3 cottiers with 9 acres.

13 serfs.46 burgesses paying 40 shillings a year.

Есть 6 мельниц на 64 шиллинга и одна рыбная запруда на 6 с. 8 д. и одна запруда, которая ничего не приносит. Есть пастбище, достаточное для скота виллы. Есть луг для 24 команд, и в дополнение к этому есть луг стоимостью 20 с. в год. Есть лес для 30 свиней; есть 2 арпента виноградника. К этому манору принадлежат четыре беревика. В целом он стоит 35 фунтов, а раньше он стоил 40 фунтов. — Это красивый манор. — Следующий манор, который упоминается, был бы более справедливым образцом. Это Санбери, удерживаемый св. Петром Вестминстерским [461]. Он оценен в 7 гайд, и там есть земля лишь для 6 команд. К домену принадлежат 4 гайды, и там есть одна команда. Вилланы имеют 4 команды. Есть:—

A priest with a half-virgate.

8 villeins with a virgate apiece.

2 villeins with a virgate.

5 bordiers with a virgate.

5 cottiers.

1 serf.

Есть луг для 6 команд и пастбище, достаточное для скота виллы. В целом он стоит 6 фунтов и стоил 7 фунтов. Внутри этого одного графства Мидлсекс мы можем видеть широкие вариации. Есть маноры, которые стоят 50 фунтов, и есть маноры, которые не стоят стольких же шиллингов. Грандиозный манор архиепископа в Харроу имеет землю для 70 команд [462]; вестминстерский манор Коули имеет землю лишь для одной команды, и единственные арендаторы на нем — два виллана [463].

Огромные маноры. Леоминстер.

Но гораздо большие вариации, чем эти, можно найти. Давайте посмотрим на несколько гигантских маноров. Леоминстер в Херефордшире удерживался королевой Эдит вместе с шестнадцатью членами [464]. Имена этих членов даны, и мы можем найти их разбросанными по широкому тракту Херефордшира. В этом маноре с его членами было 80 гайд. В домене было 30 команд. Было 8 ривов и 16 бидлов, и 8 радкнайтов, и 238 вилланов, 75 бордариев и 82 серва мужского и женского пола. У них в общей сложности было 230 команд; так что с домениальными командами их было не менее 260. Далее, были нормандские бароны, платившие ренту этому манору. Ральф де Мортемер, например, платил 15 с., а Хью де Ласи 6 с. 8 д. Он отдан в аренду за ренту в 60 фунтов, и помимо этого должен содержать дом монахинь; если бы он был освобожден от этой обязанности, он мог бы, так считает графство, быть отдан в аренду за ренту в 120 фунтов. Это самый интересный манор, ибо мы видим сильные следы аккуратного симметричного устройства: — свидетельствуют 16 членов, 8 ривов, 8 радкнайтов, 16 бидлов; очень вероятно, что он имеет валлийскую основу [465]. Но мы должны в этом месте отметить, что он называется манором, и для определенных целей он рассматривается как единое целое. Для каких целей? Ну, во-первых, он отдан в аренду как единое целое. Это, однако, не имеет большого значения, ибо арендодатели и фермеры могут заключать любые сделки, какие пожелают. Но также он облагается налогом как единое целое. Он оценен в приятные круглые цифры в 80 гайд.

Беркли.

Тьюксбери.

Не менее значительным и еще более ценным является Беркли в Глостершире [466]. Он приносил ренту в 170 фунтов стерлингов «чистыми» деньгами. В его состав входило восемнадцать членов, которые были разбросаны на столь обширной территории, что прямая линия в тридцать миль едва ли соединила бы их крайние точки [467]. «Все вышеупомянутые члены принадлежат Беркли». Там было 29 радкнайтов, 162 виллана, 147 бордариев, 22 колиберта, 161 раб и рабыня, помимо некоторых неучтенных людей радкнайтов; на домениальной земле было 54 1/2 плужных упряжки, а у арендаторов — 192. Тьюксбери также является великолепным манором. «Когда во времена короля Эдуарда все это было объединено, он стоил 100 фунтов стерлингов», хотя сейчас с него можно получить не более 50 фунтов, а в смуту Завоевания его стоимость упала до 12 фунтов [468]. Это была разрозненная единица, но все же она оставалась единицей в фискальных целях. Считалось, что он содержит 95 гайд, но 45 из них, находившиеся в домене, были свободны от гельда, и дела были устроены так, что весь гельд с оставшихся 50 гайд, по соглашению между лордом и его различными арендаторами, был переложен на 35 из этих гайд. «Голова манора» находилась в Тьюксбери; члены были разбросаны, но «они платили гельд в Тьюксбери [469]».

Тонтон.

Ни один список крупных маноров не был бы полным без упоминания Тонтона [470]. «Епископ Винчестерский держит Тантон, или имеет усадьбу, называемую Тантон. Стиганд держал его во времена короля Эдуарда, и он платил гельд за 54 гайды и 2 1/2 виргаты. Там имеется земли на 100 плужных упряжек, и помимо этого епископ в своем домене имеет земли на 20 плужных упряжек, которые никогда не платили гельд». «Со всеми своими придатками и обычаями он стоит 154 фунта 12 шиллингов». Таким образом, «Тантон» оценивается как единое целое и платил гельд как единое целое. Но «Тантон» в этом смысле охватывает гораздо больше, чем боро, носящий это имя; он охватывает множество мест, которые имеют свои собственные названия и имели их, когда проводилась опись [471]. Мы могли бы рассказать о маноре епископа Эксетерского в Кредитоне в Девоне, который стоит 75 фунтов стерлингов и в котором насчитывается 264 виллана и 73 бордария [472], или о маноре епископа Винчестерского в Чилкомбе в Гэмпшире, где есть девять церквей [473]; но мы обратимся к другой части Англии.

Крупные маноры в Мидлендсе.

Если мы хотим увидеть манор в Мидлендсе со множеством членов, мы можем взглянуть на Ротли в Лестершире [474]. Сама вилла Ротли не очень велика, и она отдельно оценивается всего в 62 шиллинга. Но «к этому манору принадлежат следующие члены», и далее мы читаем о не менее чем двадцати одном члене, разбросанных на большой территории и содержащих 204 сокмена, которые вместе со 157 вилланами и 94 бордариями имеют 82 плужные упряжки и платят в общей сложности 31 фунт 8 шиллингов 1 пенс. Таким образом, их ренты считаются составляющими единое целое. В Линкольншире манор графа Эдвина в Кертоне имел 25 сателлитов, манор графа Моркара в Кейсторе — 16, манор королевы в Хорнкасле — 15 [475]. Манор в Нортгемптоншире площадью 27 гайд был разбросан по шести сотням [476].

Городские дома и беревики, приписанные к манорам.

Довольно часто можно увидеть городской дом, присоединенный к сельскому манору. Иногда значительная группа домов или «участков» в боро считается «лежащей в» или составляющей часть манора, удаленного от его стен. Так, чтобы привести лишь два примера, двенадцать домов в Лондоне принадлежат манору епископа Даремского в Уолтеме в Эссексе; двадцать восемь домов в Лондоне — манору Баркинг [477]. Не только эти дома, но и их обитатели считаются принадлежащими к манору; так, 80 бургеров в Данвиче относятся к одному из маноров Или [478]. Беревик (bereuita) [479] также часто попадается нам на глаза. Его название, по-видимому, означает прежде всего вик, или деревню, где выращивают ячмень; но, подобно бартону (bertona) и гранжу (grangia) более поздних времен, он часто кажется обособленной частью манора, которая отчасти зависит от основного массива, а отчасти независима от него. Вероятно, в беревике у лорда есть немного домениальной земли и некоторые хозяйственные постройки, амбар или что-то подобное, и вилланов беревика редко призывают покидать его пределы; но у лорда там нет зала, он не потребляет его продукцию на месте, и все же для некоторых важных целей беревик является частью манора. Беревик вполне мог находиться на некотором расстоянии от зала; манор в Гэмпшире имел три беревика на материке и два на острове Уайт [480].

Манор и сока.

Затем, опять же, на севере и востоке манор часто является центром обширной, но очень разрозненной территории, известной как его сока. Говорят, что определенные земли являются «сокой» или «сокой», или находятся «в соке» такого-то манора, или что «их сока принадлежит» такому-то манору. Соку манора противопоставляют «инленду» и беревикам [481]. Сока в данном контексте, по-видимому, представляет собой территорию, на которой права лорда носят скорее юрисдикционный, нежели имущественный характер [482]. Манор в восточных графствах — это разрозненная, рассеянная вещь. Далеко не всегда находясь внутри кольцевой ограды, он часто состоит из небольшого ядра домениальной земли и вилланских наделов в одной деревне, вместе со многими обособленными участками во многих других деревнях, которые удерживаются «свободными людьми» и сокменами. В таком случае мы можем использовать термин manerium то в более широком, то в более узком смысле. Оценивая манор, мы едва ли знаем, включать или исключать этих свободных людей. Мы говорим, что манор «со свободными людьми» стоит столько-то [483], или что манор «без свободных людей» стоит столько-то [484], что манор стоит 10 фунтов, а свободные люди платят 40 шиллингов [485], что Турмот имел соку над манором и над тремя свободными людьми, в то время как аббат Или имел соку над остальными тремя [486].

Мелкие маноры.

От одной крайности мы можем перейти к другой. Если существовали огромные маноры, то существовали и крошечные. Начнем с юго-запада Англии. Довольно распространен манор, о котором говорят, что в нем земли всего на одну плужную упряжку; также распространен манор, в котором, как говорят, земли всего на пол-упряжки. Это означает, как мы полагаем, что первый из этих маноров имеет лишь около 120 акров пашни, в то время как второй — лишь 60 акров или около того. «Измерения Книги Страшного суда», как известно, являются предметом многих споров; поэтому мы не будем полностью полагаться на них, а рассмотрим некоторые из этих маноров «в пол-упряжки» и понаблюдаем, сколько они стоят, сколько арендаторов и сколько скота на них имеется.

(i) Манор в Сомерсетшире [487]. Половина земли находится в домене; половина удерживается 7 бордариями. Единственный рабочий скот — 4 вола на домене; есть 3 животных, которые не пашут, 20 овец, 7 акров подлеска, 20 акров пастбищ. Он стоит 12 шиллингов, ранее он стоил 10 шиллингов.

(ii) Манор в Сомерсетшире [488]. Четверть земли находится в домене; остальное удерживается 2 вилланами и 3 бордариями. У людей есть одна плужная упряжка; по-видимому, в домене нет пахотных волов. Другие животные не упоминаются. Есть 140 акров леса, 41 акр пустоши, 40 акров пастбищ. Он стоит 12 шиллингов 6 пенсов и стоил 20 шиллингов.

(iii) Манор в Сомерсетшире [489]. Вся земля, за исключением 10 акров, находится в домене; 2 бордария держат эти 10 акров. В домене есть плужная упряжка; есть 2 животных, которые не пашут, 7 свиней, 16 овец, 4 акра луга, 7 акров пастбищ. Стоимость — 6 шиллингов.

(iv) Манор в Сомерсетшире [490]. Вся пашня находится в домене; единственный арендатор — бордарий. Есть 4 пахотных вола, 11 коз и 7 акров подлеска. Стоимость — 6 шиллингов.

(v) Манор в Девоншире [491]. По всем признакам, все находится в домене, и арендаторов нет. Есть 4 рабочих животных, 15 овец, 5 коз, 4 акра луга. Стоимость — 3 шиллинга.

(vi) A Devonshire manor[492]. Value, 3s. All seems to be in
 demesne; we see no tenants and no stock.

Мы не приложили особых усилий для выбора примеров, и все же можно найти маноры поменьше, маноры, которые обеспечивают пахотной землей лишь двух волов. Так

(vii) A Somersetshire manor[493] occupied by one villein. We read
 nothing of any stock. Value, 15d.

(viii) A Somersetshire manor[494] with 3 bordiers on it. Value,
 4s.

(ix) A Somersetshire manor[495] with one bordier on it. Value,
 30d.

Самая низкая стоимость манора в этой части света, насколько мы наблюдали, составляет один шиллинг; этот манор, по всем признакам, был не чем иным, как участком пастбищной земли [496]. И все же каждое из этих владений является mansio, а владение епископа Винчестерского в Тонтоне — это mansio.

Мелкие маноры на востоке.

С одной стороны Англии мы отправимся на другую; из Девона и Сомерсета в Эссекс и Саффолк. Мы вскоре замечаем, что при описании владений «свободных людей» и сокменов этого восточного округа, какими они были во времена короля Эдуарда, наша запись постоянно вводит термин manerium. Ряд записей, рассказывающих нам о том, как «свободный человек держал x гайд, или карукат, или акров», будет время от времени прерываться записью, которая говорит нам, как «свободный человек держал x гайд, или карукат, или акров как манор» [497]. Мы вскоре перестаем считать случаи, когда манор оценивается в 60 акров. Мы начинаем считать случаи, когда он оценивается в 30 акров, и находим их многочисленными; мы видим маноры, оцененные в 24 акра, в 20, в 15, в 12 акров. Но это, можно сказать, мало что нам говорит, ибо эти маноры могут быть чрезмерно недооценены [498]. Давайте тогда взглянем на некоторые из них.

(i) В Эспалле Сирик держал 30 акров как манор; там всегда было 3 бордария, одна плужная упряжка и 4 акра луга; лес на 60 свиней и 13 животных. Он тогда стоил 10 шиллингов [499].

(ii) В Торентуне Туркетель, свободный человек, держал 30 акров как манор; там всегда было 2 бордария и полторы плужные упряжки. Он стоит 10 шиллингов [500].

(iii) В Бонгее Годрик, свободный человек, держал 30 акров как манор; там было 1 бордарий, 1 плужная упряжка и 2 акра луга. Он тогда стоил 8 шиллингов [501].

(iv) Three free men and their mother held 30 acres for a manor.
 There was half a team. Value, 5s.[502]

(v) In Rincham a free man held 30 acres for a manor. There were
 half a team and one acre of meadow. Value, 5s.[503]

(vi) In Wenham Ælfgar a free man held 24 acres for a manor. Value,
 4s.[504]

(vii) In Torp a free man held 20 acres for a manor. One team; wood
 for 5 pigs. Value, 40d.[505]

(viii) В Туденхэме Эльфрик дьякон, свободный человек, держал 12 акров как манор. Одна плужная упряжка, 3 бордария, 2 акра луга, 1 верховая лошадь, 2 животных, которые не пашут, 11 свиней, 40 овец. Стоимость — 3 шиллинга [506].

Мы говорим не о курьезах; шестидесятиакровый манор был очень распространен в Эссексе, тридцатиакровый манор не был редкостью в Саффолке.

Манор как крестьянское владение.

Теперь совершенно ясно, что «лорд» такого манора — или, скорее, держатель такого манора, ибо в данном случае было мало лордства — часто был крестьянином, пахарем. Он находился под сокой и под коммендацией; возможно, был коммендован одному лорду, а соку платил другому. Иногда его называют сокменом [507]. Но у него есть манор. Иногда у него есть полная плужная упряжка, иногда лишь половина. Иногда у него есть пара бордариев, посаженных на его землю, которые помогают ему в хозяйстве. Иногда нет никаких следов арендаторов, и его владение отнюдь не слишком велико, чтобы позволить ему обрабатывать его собственным трудом и трудом своих сыновей. Несомненно, на западе страны еще до Завоевания эти мелкие mansiones или maneria накапливались в руках богатых. Тен, который был предшественником нормандского барона, иногда держал группу, географически несвязную группу мелких маноров, а также некоторые более значительные и лучше консолидированные поместья. Но все же каждое маленькое владение считается манором, в то время как на востоке Англии нет ничего, что указывало бы на то, что безымянные свободные люди, которые держали маноры, состоящие, как говорят, из 60, 40, 30 акров, обычно имели более одного манора на каждого. Поэтому, когда нам говорят, что уже до Завоевания Англия была полна маноров, мы должны ответить: да, но каких маноров [508]?

Определение манора.

Если бы различия между различными манорами были лишь различиями в размере и стоимости, исследователь права мог бы их проигнорировать. Наше понятие собственности одинаково, применяется ли оно к самой большой и самой ценной, или к самой маленькой и самой никчемной вещи. Но в данном случае мы имеем дело не просто с различиями в размере или стоимости. Приведенные нами примеры доказывают, что немногие, если вообще какие-либо, положения юридического характера будут справедливы для всех maneria. Мы должны прямо отвергнуть некоторые предположения, которые может сделать нам более поздняя история нашего права. «У манора есть свой собственный суд»: — это явно неверно. Не говоря уже о крайних случаях, о самых маленьких из маноров, которые мы заметили, мы не можем легко поверить, что манор с менее чем десятью арендаторами имеет свой собственный суд, однако число таких маноров чрезвычайно велико. «У манора есть свободные арендаторы»: — это, конечно, мы должны отрицать, если только не считать, что villani являются свободными держателями. «У манора есть вилланские или обычные арендаторы»: — даже это положение, хотя и верное для многих случаев, мы не можем принять. Мы можем найти не только манор, единственными арендаторами которого являются liberi homines [509], но мы вынуждены протестовать, что манор не обязан иметь вообще никаких арендаторов. «Манор должен содержать домениальную землю»: — в это мы опять же не можем поверить. В одном случае мы читаем, что весь манор обрабатывается вилланами, так что в домене ничего нет [510], в то время как в других случаях нам говорят, что в домене ничего нет, и мы не видим никаких следов недавних изменений [511]. Таким образом, одно за другим все привычные положения, кажется, подводят нас, и все же мы увидели веские основания полагать, что manerium имеет какое-то точное значение. Остается рискнуть предложить объяснение.

Манор и гельд.

Манор — это дом, против которого начисляется гельд. К мнению, что так или иначе определение манора тесно связано с великим налогом, нас приведут такие фразы, как следующие: «Ричард держит у графа Файвхайд, который Бритмар держал во времена короля Эдуарда за сорок акров и как манор [512]». — «Два свободных человека, которые были братьями, Бонди и Эльфрик, держали его за две гайды и как два манора [513]». Когда мы говорим, что человек держит землю «как» или «за» (pro) сорок акров, мы имеем в виду, что его владение, каков бы ни был его реальный размер, оценивается для гельда в сорок акров. Если мы добавим слова «и как (или за) один манор», мы, несомненно, все еще говорим о гельде. На одно мгновение у нас может промелькнуть мысль, что помимо налога на землю существовал дополнительный налог на «залы», на дома определенного размера или стоимости; но мы вскоре отбрасываем это как крайне маловероятное. Чтобы привести лишь одно из многих возражений: если бы существовал такой налог на дома, он оставил бы ясные следы в тех «Гельд-инквизициях» юго-западных графств, которые дошли до нас. Скорее мы рассматриваем дело так: — Гельд — это поземельный налог, налог в столько-то с гайды или карукаты. По всей вероятности, он был начислен по методу, который мы могли бы назвать методом субпартиционированных провинциальных квот. Было сделано допущение, что графство или другой крупный округ содержит определенное количество гайд; это число затем было распределено между сотнями этого графства, а число, выделенное каждой сотне, было распределено между виллами этой сотни. Обычный результат заключается в том, что некоторое аккуратное число гайд — пять, десять или тому подобное — приписывается вилле [514]. Это, в свою очередь, было разделено между владениями в этой вилле. В конечном итоге устанавливается, что для фискальных целей данное владение содержит, или должно считаться содержащим, то или иное количество гайд, виргат или акров. До сих пор система не использует manerium. Но теперь она должна найти какой-то дом, против которого может быть предъявлено требование на каждый конкретный пенни гельда. Несмотря на «реализм» системы, она должна столкнуться с тем фактом, что, в конце концов, налоги должны платиться людьми, а не землей. Люди живут в домах. Она ищет налогоплательщика в его доме. Теперь, если бы все владельцы земли были абсолютными собственниками земли, которую они занимали, даже если бы было верно, что каждый акр имел кого-то как своего абсолютного собственника, задача была бы простой. График из пяти колонок, с которыми мы знакомы, изложил бы «Имя владельца», «Место жительства», «Описание облагаемой гельдом собственности», «Хидаж», «Сумма к уплате». Но арендатор не всегда является собственником; более того, не существует абсолютной собственности. Два, три, четыре человека будут заинтересованы в земле; арендатор будет иметь лорда, а тот лорд — своего лорда; арендатор может быть рабом, вилланом, сокменом; есть коммендация, которую нужно учитывать, и сока, и все бесконечные разновидности права «отозвать» землю от лорда. Должны быть проведены грубые, жесткие и произвольные линии. Конечно, государство будет стремиться собирать гельд большими суммами. Оно будет стремиться заставить великих людей отвечать за гельд, который лежит на любой земле, каким-либо образом подвластной их власти; таким образом, будут сэкономлены расходы на сбор мелких сумм, и налог будет взиматься с людей, которые платежеспособны. Центральная власть может даже предоставить определенные преимущества лорду, который станет ответственным за гельд своих арендаторов, подсудимых или коммендованных людей. Намеки, которые мы получаем в различных графствах, что «инленд» лорда не нес никакого гельда, по-видимому, указывают в этом направлении, хотя договоренности по этому вопросу, по-видимому, варьировались от графства к графству [515]. В трубных свитках более позднего времени мы видим, что гельд, начисленный магнатам, часто «прощается». По одной причине король не может легко облагать налогом богатых; по другой — он не может легко облагать налогом бедных; поэтому он добирается до бедных через богатых. Мелкие люди охотно примут любую схему, которая удержит сборщика налогов от их дверей, даже если они купят свое облегчение обременительными обещаниями рент и служб. Великие люди, опять же, могут найти преимущество в таких сделках; они хотят периодических рент и служб, и чтобы получить их, они примут определенную ответственность за случайные налоги. Этот процесс зашел очень далеко накануне Завоевания. Более того, великие люди пользовались большой свободой платить свой гельд там, где им угодно, заключать специальные соглашения с королем, превращать какую-то обширную и разрозненную территорию в единую платящую гельд единицу, формировать такие «маноры», как Тонтон, Беркли или Леоминстер.

Классификация людей для гельда.

Во времена короля Эдуарда обитатели земли могли, как нам кажется, быть разделены финансистом на три основных класса. В первый класс мы помещаем человека, у которого есть манор. У него, то есть, есть дом, в котором с него взимается гельд. Он может быть великим человеком или малым, графом или крестьянином; с него могут взимать в этом доме гельд со ста гайд или гельд с пятнадцати акров. Во второй класс мы помещаем вилланов, бордариев, коттариев. Гельд, распределенный на землю, которую они занимают, востребован с их лорда в его маноре, или одном из его маноров. Как он возмещает себе расходы за то, что должен совершить этот платеж, — это его забота; но он несет за него ответственность перед королем, не как гарант, а как главный должник. Но затем, по крайней мере на востоке и севере, есть много людей, которые не попадают ни в один из этих классов. Они не вилланы, они сокмены или «свободные люди»; но их собственные наделы не являются манорами; они принадлежат или «лежат в» каком-то маноре их лорда. Эти люди, мы думаем, могут быть лично обложены гельдом; но они платят свой гельд в зале своего лорда, и он в некоторой мере обязан взыскать этот платеж.

Доказательства связи между манором и гельдом.

Ничего, что можно было бы назвать строгим доказательством этой теории, мы предложить не можем; но она была подсказана многими фактами и фразами, которые мы иначе объяснить не можем. Во-первых, наша запись, по-видимому, предполагает, что каждое владение либо является манором, либо составляет часть манора [516]. Затем нам рассказывают, как земли «платят гельд» в каком-то маноре или в caput manerii. Так, земли, которые лежат за много миль от Тьюксбери, но которые принадлежат манору Тьюксбери, «платят гельд в Тьюксбери [517]». Иногда та же информация передается нам фразой, заслуживающей внимания. Говорят, что участок земли «защищает себя» в или у какого-то манора, или, что то же самое, имеет свою wara или предоставляет свою wara, то есть свою защиту, свой ответ на требование гельда, там [518]. «В Миддлтоне два сокмена имели 16 акров земли, и они предоставляли свою wara в упомянутом Миддлтоне, но они могли давать и продавать свою землю кому пожелают [519]». Когда нам говорят, что определенные земли находятся in warnode Drogonis или in warnode Archiepiscopi, имеется в виду, что земли принадлежат Дрого или архиепископу для целей «защиты» против гельда [520]. Недостаточно, чтобы земля была обложена налогом, она должна быть обложена налогом «в» каком-то месте, которое может быть удалено от того, в котором, как физический факт, она лежит [521]. Один ясный случай свободного арендатора, платящего свой гельд своему лорду, представлен нам: — «Леофвин имел пол-гайды и мог уйти со своей землей, и он платил гельд своему лорду, а его лорд не платил ничего [522]». Помимо этого, у нас есть случаи, в которых лорд пользуется особой привилегией сбора гельда со своих арендаторов и оставления его для своего собственного использования [523]. Примечательная кентская запись говорит нам, что в Пекхэме архиепископ имел поместье, которое было оценено в шесть суллунгов, и затем, что «из земли этого манора некий человек архиепископа держал пол-суллунга, который во времена короля Эдуарда платил гельд вместе с этими шестью суллунгами, хотя, будучи свободной землей, он не принадлежал к манору, кроме как для целей скота [524]». Здесь у нас есть земля настолько свободная, что единственная связь между ней и манором, к которому она приписана, состоит в уплате гельда — она платит гельд вместе с другими землями манора. В великом судебном процессе между церквями Вустера и Ившема о землях в Хэмтоне первая утверждала, что эти земли должны платить свой гельд вместе с другими поместьями епископа [525].

Земля платит гельд в маноре.

Давайте понаблюдаем за первым вопросом, который комиссары должны задать присяжным. Каково название mansio? Каждый кусок облагаемой гельдом земли связан с каким-то mansio, в котором он платит гельд. Давайте понаблюдаем, как комиссары и присяжные действуют в округе, где villae и mansiones или maneria редко совпадают. Присяжные сотни Армингфорд в Кембриджшире говорят о своей стране вилла за виллой. Они доходят до виллы Абингтон [526]. Абингтон, говорят они, был оценен в пять гайд. Из этих пяти гайд король имеет пол-гайды; это лежит в Литлингтоне. Граф Роджер имеет одну виргату; это лежит в его маноре Шингей. Пико, шериф, имеет пол-виргаты; это лежит и всегда лежало в Мордене. В каком смысле, важном для комиссаров или их господина, связка полос, разбросанных по полям Абингтона, может считаться лежащей в Литлингтоне, в Шингее или в Мордене? Мы отвечаем, что она платит там гельд.

Гельд и зал.

Отсюда важность зала. Это место, где востребован и уплачен гельд. Манор без зала — это вещь, которую следует тщательно отметить, иначе какой-то гельд может быть потерян [527]. Земля человека перешла к его трем сыновьям: если «есть только один зал», нужно сделать только одно требование гельда; если «у каждого есть свой зал», должно быть три отдельных требования. Когда нам говорят, что два брата держали землю и что у каждого был свой дом (domus), хотя они жили в одном дворе (curia), перед нами ставится тонкая проблема: — Два зала или один зал — два манора или один манор [528].

Мелкие маноры.

Мелкие maneria Саффолка, чем они могут быть, как не владениями, которые платят гельд сами по себе? Их держатели — не великие люди, у них нет арендаторов или только два или три бордария; иногда они не могут «отозвать» свои земли от своих лордов. Но все же они платят свои собственные налоги в своих собственных домах.

Лорд и налоги его человека.

Предполагая, что действовали силы, которые стремятся сделать лорда ответственным за налоги его людей, мы имеем оправдание в древних законах. «Если королевский тен или лорд земли (landrica) пренебрегает уплатой римского пенни, пусть он лишится десяти полумарок, половину Христу, половину королю. Если «горожанин» удерживает пенни, пусть лорд земли заплатит пенни и возьмет вола у человека, и если лорд пренебрегает сделать это, тогда пусть Христос и король получат полный bót в 12 ор [529]». Право вершить правосудие — это также обязанность вершить правосудие. Естественно, что лорд с сокой должен стать сборщиком налогов, и он охотно гарантирует налоги, если тем самым сможет предотвратить вход королевских чиновников в свой округ и вмешательство в дела его подсудимых. Ни в какое время государству не было легко собирать налоги с бедных; снова и снова оно было радо воспользоваться посредничеством землевладельца [530].

Различие между вилланами и сокменами.

Наша теория о том, что, хотя лорд прямо и прежде всего ответственен за гельд своих вилланов, он лишь субсидиарно ответственен за гельд тех своих сокменов или «свободных людей», которые считаются принадлежащими к его манору, основана отчасти на том, что, как мы полагаем, было формулировкой указа короля Вильгельма [531], отчасти на форме, принятой ответами, сделанными на него. Указ проводит четкую линию между вилланом и сокменом. Король хочет знать, сколько земли держит каждый сокмен, каждый liber homo; он не заботится о том, чтобы проводилось какое-либо различие между домениальными землями лорда и землями вилланов. И, в целом, его приказы выполняются. Типичная запись в описи Восточной Англии сначала опишет одной массой землю, удерживаемую лордом и его вилланами, скажет нам, в сколько карукат оценена эта земля, сколько плужных упряжек в домене и сколько имеют люди, затем перечислит овец, свиней и коз, а затем, как бы в приложении, добавит, что столько-то сокменов принадлежат к этому манору и что между ними они держат столько-то карукат или акров [532]. В Саффолке иногда записываются даже имена этих скромных арендаторов [533]. И затем, мы видели [534], что есть некоторое сомнение относительно того, считаются ли эти люди частью манора для всех целей или нет. Мы должны сказать, что манор «со свободными людьми» или «без свободных людей» стоит столько-то.

Субсидиарная ответственность лорда.

В конце концов, мы лишь предполагаем, что способ, которым данегельд ставился на учет, напоминал в некоторых своих главных чертах способ, которым очень похожий налог ставился на учет при Ричарде I. В 1194 году поземельный налог, который взимался для уплаты выкупа за короля, по-видимому, был начислен в соответствии с хидажем, указанным в Книге Страшного суда [535]. Затем в 1198 году была проведена новая оценка. Нам говорят, что король постановил, чтобы каждый барон вместе с шерифами помогал принуждать своих людей платить налог, возложенный на них, и что если из-за неисполнения бароном взыскания не были произведены, то сумма, причитающаяся с людей барона, должна быть изъята из собственного домена барона, и ему должно быть предоставлено самому возмещать свои расходы, как он сможет [536]. Теперь именно ответственность такого рода мы осмеливаемся перенести в дни Исповедника. Лорд ответственен перед государством как главный, и, по сути, как единственный должник за ту часть гельда, которая причитается с его домениальной земли и с земли его villani, в то время как в отношении любых земель «свободных людей» или сокменов, которые приписаны к его манору, его ответственность не является первичной или абсолютной; он обязан принять меры, чтобы заставить этих людей платить свои налоги; если он не выполняет эту обязанность, тогда их налоги станут причитаться с его домена [537].

Маноры, распределенные французам.

Когда мы читаем, что в Ноттингемшире рельеф тена, который имел шесть маноров или менее, составлял три марки, в то время как того, кто имел более шести маноров, — восемь фунтов [538], это может показаться намеком на то, что был установлен какой-то нижний предел размера манора. Если так, то он был установлен на очень низкой точке шкалы наделов. Возможно, какое-то общее правило заставляло всех людей, которые держали менее бовата или пол-виргаты, «добавлять» себя к манору какого-то лорда. Но ноттингемширское правило грубо и произвольно. Тот, у кого есть семь домов, против которых начисляется гельд, — это большой человек. С другой стороны, вероятно, что нормандские лорды принесли с собой некоторое представление, и не очень скромное представление, о том, каким должен быть разумно достаточный manerium. Король в некоторых случаях вознаграждал их обещанием десяти или двадцати маноров, не уточняя очень тщательно, какими должны быть эти маноры. Он обещал графу Евстахию сто маноров [539]. Таким образом, мы объяснили бы не редкий класс записей: — «четырнадцать свободных людей, коммендованных Вульфсигу, были переданы Райнальду, чтобы дополнить (ad perficiendum) этот манор Карлингтон [540]». — «в Бернингэме свободный человек держал 20 акров земли, и это было передано Уолтеру Гиффарду, чтобы дополнить Летерингсетт [541]». — «Питер претендует на землю, которая принадлежала семнадцати свободным людям, как переданную ему, чтобы дополнить этот манор [542]». — «Эта земля была передана Питеру, чтобы дополнить какой-то, но его люди не знают какой, манор [543]». Маленькие «свободные люди» востока были «добавлены к» манорам, к которым они не принадлежали во времена короля Эдуарда. Несколько свободных людей Саффолка все еще «остаются в руках короля», готовые быть переданными, чтобы завершить маноры своих завоевателей [544]. Здесь тоже мы, возможно, можем найти объяснение записи, которая говорит, что Хью де Порт держал Уоллоп «как пол-манора [545]». Король обещал ему дюжину или два десятка маноров; и это поместье в Уоллопе, стоящее всего пятнадцать шиллингов в год, — действительно, ни один джентльмен не принял бы его за манор.

Резюме.

Таково, значит, лучшее объяснение, которое мы можем предложить manerium Книги Страшного суда. В деталях мы можем ошибаться, но в том, что этот термин имеет техническое значение, которое связано со сбором данегельда, мы не можем сомневаться. Он теряет это значение с течением времени, потому что данегельд уступает место новым формам налогообложения. Он никогда больше не приобретает технического значения до поздних дней, когда ретроспективные юристы находят сущность манора в его суде [546].

§ 7. Манор и вилла.

Манориальные и неманориальные виллы.

После того, что было сказано, нет нужды повторять, что в Книге Страшного суда manerium и villa — это совершенно разные вещи [547]. В данном случае они могут совпадать, и на протяжении большой части Англии такие случаи были обычными, и мы можем даже сказать, что они были нормальными. Но на востоке это было не так. Мы легко можем найти деревню, которая, взятая в целом, была совершенно свободна от сеньориального господства. Оруэлл в Кембриджшире будет хорошим примером [548].

Вилла Оруэлл.

Во времена короля Эдуарда эта вилла Оруэлл была оценена в 4 гайды: вероятно, она была несколько недооценена, ибо на момент описи она считалась способной найти земли почти на 6 плужных упряжек. Следующая таблица покажет, кто держал четыре гайды до Завоевания:—

 
H.
V.
A.

Two sokemen, men of Edith the Fair  2⁄3
A sokeman, man of Abp Stigand 11⁄3
A sokeman, man of Robert Wimarc’s son 11⁄3 
A sokeman, man of the King   2⁄3 
A sokeman, man of Earl Ælfgar 11⁄3 
A sokeman, man of Earl Waltheof 3 
A sokeman, man of the King   1⁄3 
Sigar a man of Æsgar the Staller 11⁄3 
Turbert a man of Edith the Fair 31⁄45
Achil a man of Earl Harold 1 
A sokeman of the King 1 
St. Mary of Chatteris  1⁄3 
St. Mary of Chatteris        
      1⁄4
        
 400[549]

Будет видно, что восемь из самых возвышенных лиц в стране, король, архиепископ, три графа, два королевских маршала или сталлера, и та загадочная леди, известная как Эдит Прекрасная, не говоря уже о церкви Чаттерис, имели определенный интерес в этой маленькой кембриджширской деревне. Но тогда насколько незначительным был этот интерес! Каждый из арендаторов был свободен «отозвать себя», «дать или продать свою землю». Теперь мы не можем сказать, что все они были крестьянами. Ахил, человек Гарольда, по-видимому, имел другие земли в соседних деревнях Харлтон и Баррингтон [550]. Вероятно, Турберт, человек Эдит, имел еще одну виргату в Кингстоне [551]: он был одним из присяжных сотни, в которой лежал Оруэлл [552]. Сигар, человек Эсгара, был другим присяжным и держал землю в Триплоу, Фокстоне, Хаслингфилде и Шепрете; он, по-видимому, был управляющим своего лорда [553]. Но мы можем быть довольно уверены, что безымянные сокмены обрабатывали свою собственную почву, хотя, возможно, у них была помощь от нескольких коттариев. И они не могли быть постоянно заняты обработкой домениальных земель своих лордов. Им пришлось бы проделать некоторое расстояние, чтобы найти такие домениальные земли. Сотня Уэдерли, в которой лежит Оруэлл, полна сокменов этих великих людей: Вальтеоф, например, имеет 3 человек в Комбертоне, 4 в Бартоне, 3 в Гранчестере, 1 в Вратворте: но у него нет домениальной земли, и если бы она у него была, он не смог бы обработать ее силами этих разбросанных арендаторов. Прекрасная Эдит имеет пол-гайды в Хаслингфилде, и нам говорят, что это принадлежит манору Суэйси. Теперь в Суэйси Эдит имеет значительный манор [554], но он не мог получить много труда от арендатора, который жил в Хаслингфилде, ибо две деревни находятся на расстоянии добрых десяти миль друг от друга. Что касается сокменов короля, их единственные записанные службы — это avera и inward. Первая, по-видимому, является службой перевозки, выполняемой по приказу шерифа, и может быть востребована только тогда, когда король приезжает в графство, в то время как inward, по-видимому, является обязанностью формировать телохранителей для короля, пока он находится в графстве: — если в какой-то год король не приезжал, вместо этого бралась небольшая сумма денег [555].

Кембриджширская сотня.

Чтобы не подумали, что, выбирая деревню Оруэлл, мы старательно искали редкий случай, мы здесь представим в табличной форме то, что мы можем узнать о состоянии сотни, в которой лежит Оруэлл. Сотня Уэдерли содержала двенадцать вилл: это была земля настоящих деревень, которые до самого недавнего времени имели широкие открытые поля [556]. Во времена Исповедника земли в ней были распределены так:—

Кембриджшир. Сотня Уэдерли [557].

I. Comberton. A vill of 6 hides.

 
H.
V.
A.
C.
B.

1. Seven sokemen of the King

    A sokeman, man of Earl Waltheof

     A sokeman, man of Abp Stigand

 1
1

3
  0
  0

 4
 0

2. A man of Earl Waltheof
 
 1
15
 1
 0

3. A sokeman, man of the King

     A sokeman, man of Abp Stigand

     A sokeman, man of Earl Waltheof

 
 1
 1
 1
  0

15

15

 2
0

4. The King
 2  
 2  
 0  
 5  
 0  

 
 5
 3
15[558]
12
 0

II. Barton. A vill of 7 hides.

1. Two sokemen, men of Earl Waltheof

     A sokeman, man of Earl Waltheof

     A sokeman, man of Earl Waltheof
 1

  

  
 1

  3

  1

15

 15[559]

  0

 4
 0

2. Juhael the King’s hunter
 1 0 0 1 0

3. A sokeman, man of Edith the Fair

 4. Twenty-three sokemen of the King
 

 3  
 2

 0  
 0

 0  

 6  
 0  

 
 7
 0
 0
12
 0

III. Grantchester. A vill of 7 hides[560]

1. Five sokemen, men of the King
 
 3
 0
 1
 0

2. Two sokemen, men of the King

    A sokeman, man of Æsgar the Staller
 2

  
 1

  2
 0

  0

 6
 0

3. A sokeman, man of Earl Ælfgar

    Three sokemen, men of Earl Waltheof
 

  2

 3

  0

 0

  0

 4
 0

4. Godman a man of Edith the Fair
 
 1
15
 1
 0

5. Juhael the King’s hunter
 
 1
 0
 
 4

6. Wulfric, the King’s man
    
    
15  
    
 3  

 
 7
 0
 0
12
 7

IV. Haslingfield. A vill of 20 hides.

 
H.
V.
A.
C.
B.

1. The King
 7
 1
 0
 8
 0

2. Five sokemen, men of the King

    A sokeman, man of Æsgar the Staller
 3

  1
 0

  3
 0

  0

 4
 0

3. Ealdred a man of Edith the Fair
 1
 0
15
 1
 4

4. Edith the Fair, belonging to Swavesey
 
 2
 0
 
 4

5. Sigar a man of Æsgar the Staller
 5
 0
 0
 6
 0

6. Two sokemen of the King
 1
 1
 3
 2
 0

7. Merewin, a man of Edith the Fair
   
   
12
 0
 0

 
20
 0
 0
22
 0

V. Harlton. A vill of 5 hides.

1. Achil, a King’s thegn and under him
 five sokemen of whom four were
 his men while the fifth was the
 man of Ernulf
 4
 0
 0
 6
 0

2. Godman a man of Æsgar the Staller
 1
 0
 0
 1
 0

 
 5
 0
 0
 7
 0

VI. Barrington. A vill of 10 hides.

1. Eadric Púr a King’s thegn

    Fifteen sokemen, men of the King

    Four sokemen, men of Earl Ælfgar

    Three sokemen, men of Æsgar the Staller

    Eadric Púr, holding of the Church of Chatteris
 

  4

  2

  1

  
 3

  1

  0

  0

  
 0

 15

 15

  0

 15

11
 0

2. The Church of Chatteris
 2
 0
 0
 4
 0

3. Ethsi, holding of Robert Wimarc’s son
 
 
20
 
 3

4. Achil the Dane, a man of Earl Harold
 
 
40
 
 6

5. A sokeman, man of the King
   
   
15
   
 2

 
11
 0
 0[561]
17
 3

VII. Shepreth. A vill of 5 hides.

 
H.
V.
A.
C.
B.

1. Four sokemen, men of the King

    A sokeman, man of Earl Ælfgar

 2
 0
15
 2
 2

2. The Church of Chatteris
 1
 1
15
 1
 4

3. Sigar a man of Æsgar the Staller
 1
 0
 0
 1
 0

4. Heming a man of the King
 
 1
15
 
 4

5. The Church of Ely
   
   
15
   
 2

 
 5
 0
 0
 5
 4

VIII. Orwell. A vill of 4 hides.

1. Two sokemen, men of Edith the Fair

    A sokeman, man of Abp Stigand

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son

    A sokeman, man of the King

    A sokeman, man of Earl Ælfgar
 

  

  

  

  
 

  1

  1

  

  1
20

 10

 10

 20

 10

 1
 4

2. A sokeman, man of Earl Waltheof

    A sokeman, man of the King
 

  
 3

  
 0

 10

 1
 0

3. Sigar, a man of Æsgar the Staller
 
 1
10
 
 4

4. Turbert, a man of Edith the Fair
 
 3
121⁄2
 1
 4

5. Achil, a man of Earl Harold
 
 1
 0
 
 2

6. A sokeman, man of the King
 
 1
 0
 
 3

7. The Church of Chatteris
 
 
10
 
 1

8. The Church of Chatteris
   
   
 71⁄2
   
  1⁄2

 
 4
 0
 0
 5
 2

IX. Wratworth. A vill of 4 hides.

1. A sokeman, man of Edith the Fair

    A sokeman, man of Abp Stigand

    A sokeman, man of Earl Ælfgar

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son

    A sokeman, man of the King
 

  

  

  

  
 3

  3

  1

  

  
10

  0

 10

 10

 20

 3
 0

2. A sokeman, man of Earl Waltheof

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son
 

  
 2

  
20

 10

 1
 0

3. A sokeman, man of Edith the Fair
 
 1
10
 
 4

4. A sokeman, man of the King
 
 1
 0
 
 3

5. Two sokemen, men of the King
   
 2
 0
   
 4

 
 4
 0
 0
 5
 3

X. Whitwell. A vill of 4 hides.

1. A sokeman, man of Earl Ælfgar

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son

    A sokeman, A sokeman, man of the King
 

  

  

  
 1

  1

  2
20

  0

  0

 1
 4

2. A sokeman, man of Abp Stigand

    A sokeman, man of Edith the Fair

    [A sokeman]
 

  

  
 

  

  
15

 10

 15

 
 4

3. Six sokemen, men of the King

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son

    A sokeman, man of Earl Ælfgar
 1

  

  
 1

  2

  1
 0

  0

  0

 2
 0

4. Godwin a man of Edith the Fair
   
 2
 0
 1
 0

 
 4
 0
 0
 5
 0

XI. Wimpole. A vill of 4 hides.

1. Edith the Fair
 2
 2
15
 3
 0

2. Earl Gyrth
 1
 1
15
 2
 0

 
 4
 0
 0
 5
 0

XII. Arrington. A vill of 4 hides.

1. Ælfric, a King’s thegn

    A sokeman, man of Earl Waltheof

    A sokeman, man of the Abbot of Ely

    A sokeman, man of Robert Wimarc’s son
 1

  1

  1

  
 1

  0

  0

  
10

  0

  0

 20

 8
 0

2. A man of Edith the Fair
   
 2
 0
   
 4

 
 4
 0
 0[562]
 8
 4

Сокмены Уэдерли.

Теперь, если под «манором» мы понимаем то, что наши исторические экономисты обычно имеют в виду, когда используют этот термин, мы должны протестовать, что до нормандского Завоевания в сотне Уэдерли было очень мало маноров. Ни в одном случае вся деревня не совпадала с манором, с поместьем лорда. Король имел значительные маноры в Комбертоне и Хаслингфилде. Сигар имел манор в Хаслингфилде; церковь Чаттерис имела манор в Баррингтоне, помимо некоторой земли в Шепрете; Уимпол был разделен между Эдит и графом Гиртом; Харлтон — между Ахилом и Годманом. Но в Бартоне, Гранчестере, Шепрете, Оруэлле, Вратворте, Уитвелле и Аррингтоне мы не видим ничего манориального, если только не считаем себя свободными использовать этот термин для маленького надела, который по всем признакам мог легко обрабатываться трудом одного домохозяйства, во всяком случае с периодической помощью, предоставляемой несколькими коттариями. Действительно, трудно сказать, какую прибыль некоторые из великих людей, чьи имена мы упомянули, извлекали из тех своих людей, которые жили в сотне Уэдерли. Мы возьмем мерсийского графа, например [563]. Один из сокменов Гранчестера, четверо сокменов Баррингтона, один из сокменов Шепрета, один из сокменов Оруэлла, один из сокменов Вратворта, двое сокменов Уитвелла были людьми Эльфгара. То, что Эльфгар получал немного денег или немного провизии от них, вероятно, то, что они выполняли некоторую службу перевозки для него, возможно, и, возможно, они помогали ему во время сбора урожая в каком-то его маноре в другой части графства; но то, что они не были пахарями его земли, кажется ясным [564].

Сокмен и сеньориальное правосудие.

Более того, наш анализ этой сотни Уэдерли позволяет нам подчеркнуть замечание, что очень часто сокмен не был сокменом своего лорда или, другими словами, что он не находился под сеньориальным правосудием [565]. Эльфгар имел десять сокменов, разбросанных по шести деревням. Держал ли он для них суд? Мы думаем, нет. Ходили ли они в суд какого-то отдаленного манора? Мы думаем, нет. Суд, который они посещали, был сотным судом Уэдерли. Один из сокменов в Аррингтоне был в несколько исключительной позиции — исключительной, то есть, в этой сотне. Он был не только человеком аббата Или, но его сока принадлежала аббату; и если он продавал свой надел, а это он мог сделать без согласия аббата, сока над его землей «оставалась» аббату [566]. Он был не только человеком своего лорда, но и подсудимым своего лорда и, вероятно, посещал какой-то суд вне сотни. Но по большей части эти люди Уэдерли не были подсудимыми своих лордов. Это была очень свободная сотня, когда туда пришли нормандцы: слишком свободная для благополучия нации, мы можем подумать, ибо эти сокмены могли уйти со своей землей к какому угодно лорду. Также заметьте мимоходом, что церкви имеют мало в Уэдерли.

Изменения в сотне Уэдерли.

В 1086 году произошло изменение. Сокмены исчезли. Нормандские лорды создали домениальную землю там, где их английские antecessores не владели никакой. Граф Роджер учредил сеньориальный суд в Оруэлле. Он позаимствовал трех сокменов, «чтобы вершить свои тяжбы», у Пико, шерифа, и отказался вернуть их [567]. По-видимому, они опустились до уровня villani. Два столетия спустя мы видим сотню Уэдерли снова. В ней достаточно вилланства. Виллан в Оруэлле, например, держит только 10 акров, но работает на своего лорда 152 дня в году, помимо праздничных дней [568]. И все же мы сильно заблуждались бы, если бы навязали этим кембриджширским деревням ту аккуратную манориальную систему, которую мы видим в ее самом аккуратном и сильном виде в аббатских картуляриях. Деревни не становятся манорами. Маноры малы. Маноры перемешаны на открытых полях. В деревне часто есть свободные держатели, которые не являются арендаторами никакого лорда, имеющего там манор. Виллан будет держать два надела от двух лордов. Виллан одного лорда будет свободным держателем другого. «Манориальная система» была навязана деревням, но она плохо им подходит [569].

Манориализм в Кембриджшире.

В тринадцатом веке общее поле кембриджширской деревни часто было настоящим лабиринтом прав собственности, и все же деревня была аграрным целым. Давайте возьмем, например, Даксфорд, каким он был в правление Эдуарда I [570]. Мы видим 39 вилланских наделов, каждый из которых имеет четырнадцать акров в полях. Эти наделы разделены между пятью различными манорами. Четверо наших типичных «горожан» держат от Генри де Ласи, который держит от Саймона де Фюрно, который держит от графа Бретани, который держит от короля. Двое держат от Ральфа из Даксфорда, который держит от Базилии, жены Болдуина из Сент-Джорджа, который держит от Уильяма Мортимера, который держит от Саймона де Фюрно, который держит от графа Бретани, который держит от короля. Восемь держат от тамплиеров, которые держат от Роджера де Колвиля, который держит от графа Албемарля, который держит от короля. Девять держат от Уильяма ле Гойза, который держит от Генри из Боксворта, который держит от Ричарда де Фревиля, который держит от короля. Шестнадцать держат от Джона д’Абернона, который держит от графа-маршала, который держит от короля. Представлены три величайших «чести» в Англии. Три монастыря и две приходские церкви имеют полосы в полях. И все же есть нормальные наделы, нарезанные по одному образцу, наделы в четырнадцать акров, держатели которых, хотя их другие службы могут отличаться, платят по большей части равную ренту [571]. Деревня, кажется, говорит, что она должна быть единой, хотя лорды сделали бы ее многими. И затем мы оглядываемся на дни Исповедника и видим, что добрая часть Даксфорда удерживалась сокменами [572].

Сокмены и маноры.

Возможно, мы будем виновны в излишнем повторении, но то, что написано в Книге Страшного суда о maneria, превосходно приспособлено для введения в заблуждение современных читателей, чьи головы полны представлений о «манориальной системе». Поэтому давайте рассмотрим две деревни в Хартфордшире. В одной из них есть manerium, который Ральф Бассет держит от Роберта д'Ойи. Он был оценен в 4, но теперь оценен в 2 гайды. Там есть земля на 4 команды. В домене — 2 команды; и 3 1/2 виллана с 2 сокменами, владеющими 1 гайдой, и 5 бордариев имеют 2 команды. Там есть 1 коттарий, 1 серв, мельница стоимостью 10 шиллингов и луг на 3 команды. Сейчас он стоит 3 фунта стерлингов; во времена короля Эдуарда он стоил 5 фунтов. Итак, мы говорим, что это миленький маленький манор обычного типа. Давайте же исследуем его прошлую историю. «Пять сокменов владели этим манором». Да, говорим мы, до Завоевания этот манор находился в физически неразделенных долях у пяти лордов. Их доли были малы, и они были скромными людьми, но все же у них был манор. Но давайте читать дальше. «Двое из них были людьми Брихтрика и владели 1 1/2 гайды; другие двое были людьми Осульфа, сына Франа, и владели 1 1/2 гайды; а пятый был человеком Эдмера Атула и владел одной гайдой». Мы сразу закончим историю и увидим, как Роберт д'Ойи получил этот манор. «Ни один из этих пяти сокменов не принадлежал его предшественнику Виготу; каждый из них мог продать свою землю. Один из них купил (т.е. выкупил) свою землю за девять унций золота у короля Вильгельма, как говорят люди сотни, а впоследствии обратился за защитой к Виготу». Так что права Роберта на этот манор далеко не лучшие. Но уверены ли мы, что до Завоевания существовало что-то, что мы назвали бы манором? Эти пять сокменов, имеющие неравные доли, имеющие трех разных лордов, владеющие в общей сложности лишь 4 наделами для команд, чья земля стоит всего 5 фунтов, не похожи на группу сонаследников, к которым перешел «манор». Когда Роберт д'Ойи получил свой манор, на нем было 2 сокмена, 3 виллана, 5 бордариев, коттарий и серв. Это был не блестящий манор для пяти лордов.

Хартфордширские сокмены.

Перевернем несколько страниц. Хардуин де Эшалер имеет манор, оцененный в 5 1/2 гайд. Он содержит землю на 8 команд. В домене — 2 гайды без 20 акров и 3 команды; 11 вилланов со священником и 5 бордариев имеют 5 команд. Там есть 4 коттария и 6 сервов. Он стоит 9 фунтов; во времена Исповедника он стоил 10 фунтов. Кто владел этим манором в прошлом? Девять сокменов владели им. Довольно большая компания совместных лордов, скажем мы, но все же семьи растут. Как бы то ни было, мы должны закончить предложение: «Из них один, по имени Сайред, был человеком эрла Гарольда и владел 1 гайдой и 3 виргатами как манором; другой, Альфред, человек эрла Эльфгара, владел 1 1/2 гайды как манором; а остальные семеро были сокменами короля Эдуарда и владели 2 гайдами и 1 виргатой, и они поставляли шерифу 9 пенсов в год или 2 1/4 averae (повинности по перевозке)». Нет, мы читали не о совместных владельцах «манора», мы читали о крестьянах-собственниках. Двое из них были состоятельными людьми; каждый из этих двоих владел manerium, с которого платился гельд; остальные семеро платили гельд с одного из королевских maneria под надзором его бейлифов. Maneria существовали повсюду, но «маноры» мы видим в процессе их создания. Хардуин создал один на наших глазах.

Малые maneria.

Мы слышим возражение, что, каким бы скромным он ни был, манор остается манором. Но так ли верна эта прописная истина? Если все, что нам нужно для образования манора, — это собственник земли, имеющий право требовать от какого-то другого человека, или двух-трех других людей, весь или часть труда, необходимого для обработки его почвы, то мы действительно можем видеть маноры везде и всегда. Даже если мы введем более характерный средневековый элемент и потребуем, чтобы земледельцы были не низшими слугами и не наемными работниками, а людьми, которые зарабатывают на жизнь, обрабатывая для собственных нужд небольшие участки, которые собственник позволяет им занимать, нам все равно будет крайне трудно выйти за рамки манориализма. Но предположим на мгновение, что у нас есть деревня, земля которой удерживается девятью сокменами, каждый из которых имеет гайду или полгайды, разбросанные по открытым полям, и каждый из которых контролирует труд пары сервов, — не введем ли мы в заблуждение общественность и самих себя, если будем говорить о девяти манорах или даже о девяти «эмбрионах маноров»? Во всяком случае, достаточно ясно, что если эти владения сокменов являются «эмбрионами маноров», то эти эмбрионы были заложены в общинных полях. В таком случае общинные поля, гайды и ярды деревни не являются порождением манориализма.

Датчане и свобода.

Мы видели свободные деревни; мы видели свободную сотню. Мы могли бы найти еще более свободные сотни, если бы отправились в Саффолк. Мы выбрали Кембриджшир, потому что Кембриджшир нельзя назвать датским графством, за исключением того смысла, в котором, несмотря на опустошенное состояние Йоркшира, около половины английской нации жило в датских графствах. Когда люди делят Англию между тремя законами, они помещают Кембриджшир под действие Данелага; но этому закону они подчиняют около половины жителей Англии. В Кембриджшире могло быть много людей скандинавского происхождения, но мы находим сотни, а не вапентаки, гайды, а не карукаты, в то время как среди названий деревень очень немногие выдают скандинавское происхождение. Сотня Уэтерли находилась недалеко от классических полей Хитчина.

Датские графства.

Но, по правде говоря, мы должны быть осторожны в том, как мы используем нашего «датчанина». Йоркшир был датским графством в том смысле, в котором Кембриджшир не был датским; это была земля тритингов и вапентаков, земля без гайд, где многие деревни свидетельствовали своим названием о скандинавском поселении. И все же, по всем признакам, во времена Исповедника это была земля, где маноры стояли густо. Затем у нас есть тот удивительный контраст между Йоркширом и Линкольнширом, который Эллис суммировал в этих цифрах:

 SochemanniVillaniBordarii
Lincolnshire11,5037,7234,024
Yorkshire4475,0791,819

Возможно, этот контраст был бы менее резким, если бы Йоркшир не был опустошен: но он резкий и должен быть таковым. Это вызовет замечание, что «ошибки» (если таковые имеются) в подлинно экономической стратификации человечества вряд ли возникнут именно на границах графств, тогда как до тех пор, пока каждое графство имеет суд, из которого нет апелляции ни в какой центральный трибунал, мы можем ожидать, что линии, имеющие свое происхождение в фискальной практике, будут четкими линиями и будут совпадать с межами и границами юрисдикционных округов.

Контраст между вилланами и сокменами.

Не следует упускать из виду и то, что термины, которыми выражается великое различие, по своему происхождению являются очень расплывчатыми и этимологически плохо приспособленными к той цели, которой они служат. В английском языке villanus — это túnesman или, как мы бы сказали, сельский житель. И все же, по всем признакам, сокмен по существу является сельским жителем. Более того, земля, где жили сокмены и «свободные люди», была землей настоящих деревень, больших деревень, безграничных «открытых полей», тогда как хуторской запад был раболепным. Далее, сокмен — это очень странный термин. Если бы он означал, что человек, к которому он применяется, всегда был подсудным лорду, которому он был поручен, мы могли бы это понять. Даже если бы этот человек всегда был подсудным суду, который перешел в частные руки, мы могли бы это понять. Но, по-видимому, существует множество сокменов, чья сока «находится» или «лежит» в тех судах сотен, у которых нет лорда, кроме короля. Лучшая догадка, которую мы можем сделать относительно того, как они получили свое название, заключается в том, что в эпоху, когда всех убеждают, что каждый, кто владеет землей, должен выполнять какую-то «службу», судебная тяжба (suit of court) представляется единственной службой, которую выполняют все эти люди. Они могут быть должны другие службы, но все они должны являться в суд. Если это так, то мы можем увидеть их законных преемников в тех свободных держателях двенадцатого века, которые «освобождают» своих лордов и свои деревни, являясь в национальные суды. Но когда в игру вступает новая сила (а дань пирату была новой и мощной силой), должны быть проведены новые линии разграничения, должны быть сформированы новые классы людей, и слова будут заимствованы для этой цели без особой заботы об этимологических тонкостях. Один большой и широко распространенный класс может найти название для себя в округе, где обычные «горожане» или сельские жители больше не рассматриваются как налогоплательщики, ответственные перед государством, в то время как какая-то практика, характерная для небольшой части страны, может дать название «сокмены» тем земледельцам, которые облагаются гельдом. Мы не утверждаем, что это различие, даже когда оно впервые появилось, не подразумевало ничего, что касалось экономического положения виллана и сокмена. Наиболее зависимые крестьяне, естественно, были бы людьми, с которых нельзя было напрямую взимать гельд, а крестьяне, которые не могли платить гельд, естественно, становились бы зависимыми от тех, кто платил бы его за них; все же мы не вправе предполагать, что фискальная схема точно отражала экономические факты или что различная практика разных собраний (moots) и разных сборщиков не могла заклеймить как вилланов одного графства тех, кто был бы сокменами другого.

Свободные деревни.

Как бы то ни было, любая теория английской истории должна признать свободную, безлордную деревню и должна объяснить ее как одно из нормальных явлений, существовавших в 1066 году от Рождества Христова. Насколько она была распространена, мы никогда не узнаем, пока материал, содержащийся в Книге Страшного суда, не будет географически перегруппирован по графствам, сотням и виллам. Но была ли она распространена или нет, она была нормальной, такой же нормальной, как деревня, которая была полностью подчинена сеньориальной власти. Перед нами деревни, которые, взятые в целом, не имеют лордов. Более того, кажется достаточно очевидным, что, если в прошлом не произошло какой-то великой катастрофы, какого-то восстания крестьян или чего-то подобного, деревня Оруэлл — а можно назвать еще десятки других деревень — никогда не имела лорда. Такие лордства, которые существуют в ней, явно не являются пережитками владения, которое было разделено между разными лицами в результате дарений и наследств. Сокмены Оруэлла поклонялись каждому восходящему солнцу. Один поручил себя злополучному Гарольду, другой — злополучному Вальтеофу, третий выбрал мерсийца Эльфгара, четвертый поместил себя под власть честолюбивого архиепископа; и все же все они свободны «уйти». У нас здесь действительно очень свободная деревня, ибо ее члены пользуются свободой, о которой не мечтал бы ни один свободный держатель тринадцатого века, и в определенном смысле у нас здесь свободная сельская община. Сколько в этом общинности? Об этом сложнейшем вопросе сейчас будет сказано лишь несколько слов, ибо наши догадки о далеких веках мы прибережем на некоторое время.

Сельские общины.

Во-первых, мы не можем сомневаться в том, что «система открытых полей» земледелия преобладает как в свободных деревнях, так и в тех, что находятся под контролем лорда. Гайда или виргата сокмена — это не огороженный «закрытый» участок, а состоит из множества разбросанных полос. Опять же, мы вряд ли можем сомневаться в том, что преобладала практика «совместной пахоты». У сокмена редко было достаточно скота, чтобы составить команду. Хорошо известно, что вся схема измерения земли, проходящая через Книгу Страшного суда, основана на теории, что земля пашется командами из восьми волов. Возможно, иногда использовались меньшие команды; но когда мы читаем, что некий человек «всегда пахал тремя волами» или «обычно пахал двумя волами, но теперь пашет половиной команды» или «обычно пахал командой, но теперь пашет двумя волами», мы читаем не о маленьких командах, а о количестве волов, которое данный человек вносил в команду из восьми, составлявшуюся им и его соседями. Когда о куске земли в Бедфордшире говорится, что «там пашет один вол», это означает, что данная земля поставляет лишь одного вола в команду из восьми; и здесь, а не в каком-то чудовищном рождении, мы находим объяснение «terra est dimidio bovi et ibi est semibos»: — существует шестнадцатая часть надела для команды, и ее арендатор вместе с каким-то другим человеком предоставляет вола. Могли существовать как легкие, так и тяжелые плуги, но тяжелый плуг, должно быть, был чрезвычайно распространен, поскольку термин «плужная команда» (caruca) неизменно означает команду из восьми волов.

Сельские жители как совладельцы.

Затем нам бросается в глаза один примечательный случай, когда собственность на землю, на пахотную землю, по-видимому, приписывается сельской общине. В Голдингтоне, деревне в Бедфордшире, Уолтер сейчас держит гайду; там есть земля для одной команды и луг для половины команды. «Люди виллы владели этой землей сообща и могли продать ее». По-видимому, людьми виллы были Эльфвин Сак, человек епископа Линкольна, который владел половиной надела для команды и «мог делать с ним, что хотел», девять сокменов, которые владели тремя наделами для команд между собой, три других сокмена, которые владели тремя наделами для команд, и Эльфмар, человек Асгила, который владел тремя наделами для команд. Как получилось, что эти люди, помимо владения землей в индивидуальной собственности, владели участком сообща, нам остается только гадать. Мы также не можем сказать, был ли такой случай обычным или необычным. Очень часто в Малой Книге Страшного суда мы встречаем запись, которая рассказывает, как x свободных людей владели y акрами и имели z команд; например, как 15 свободных людей владели 40 акрами и имели 2 команды. В целом мы вполне можем предположить, что каждый из них владел своими полосами в индивидуальной собственности, но мы не осмеливаемся сказать, что такая фраза никогда не указывает на совладение.

Пустоши виллы.

Затем, что касается той части земли, которая не является пахотной: — Даже в свободной деревне, вероятно, можно найти несколько огороженных лугов; но пастбища остаются открытыми для «скота виллы». На момент составления описи, хотя несколько нормандских лордов имеют поместья в одной вилле, общая формула, используемая в связи с каждым поместьем, — это не «есть пастбище для скота этого манора или этой земли», а «есть пастбище для скота виллы». Иногда мы читаем об «общинном пастбище» в контексте, который показывает, что пастбище является общим не для нескольких манориальных лордов, а для вилланов одного лорда. В сотне Коленесс в Саффолке есть пастбище, которое является общим для всех людей сотни. Но, как и следовало ожидать, мы мало слышим о том, как распределялись или регулировались права на пастбища. Такие права, вероятно, рассматривались как принадлежности пахотной земли: — «Каноники Уолтема претендуют на столько леса, сколько принадлежит одной гайде». Если права пользования известны, никого не заботит голая собственность на пастбищные земли или лесные угодья: — все равно, скажем ли мы, что эрл Эдвин имеет право на одну треть определенного леса или на каждый третий дуб, который там растет.

Совладение мельницами.

Иногда собственность на мельницу разделена на столько долей, что мы склонны думать, что эта мельница была возведена на средства виллы. В Саффолке свободный человек держит маленький manerium, который состоит из 24 акров земли, 1 1/2 акров луга и «четвертой части мельницы каждые три года»: — он по очереди со своими соседями пользуется доходом от мельницы. Мы можем даже заподозрить, что приходские церкви иногда рассматривались как принадлежащие людям виллы, которые подписались на их возведение или наделение. В Саффолке двенадцатая часть церкви принадлежит мелкому manerium, который содержит 30 акров и обрабатывается двумя бордариями с одной командой. Когда приходская церковь получает свою виргату по «милосердию соседей», когда девять свободных людей дают ей двадцать акров ради спасения своих душ, мы можем увидеть в этом некоторый след общинного действия.

Система виргат в свободной деревне.

Попутно мы можем заметить, что система виргатных владений кажется вполне совместимой с отсутствием сеньориального контроля. В свободной деревне, например, в Оруэлле, мы часто обнаруживаем, что один человек имеет в два, три или четыре раза больше, чем другой человек: — то же самое происходит в манориализованных деревнях Мидлсекса, где виллан может иметь до гайды или всего полвиргаты; но все владения будут иметь, по крайней мере в теории, некоторое простое отношение друг к другу. Так, в Оруэлле виргаты делятся на трети и четверти, и в нескольких случаях человек имеет четыре трети виргаты. В Эссексе и Восточной Англии, хотя мы можем найти много нерегулярных и очень мелких владений, наделы в 60, 45, 40, 30, 20, 15 акров встречаются гораздо чаще, чем это было бы, если бы единица в 120 акров не делилась так легко на такие части. Книга Страшного суда не обращает внимания на семейное право, и ее «vendere potuit» лишь исключает вмешательство лорда и не подразумевает, что человек волен разочаровать своих ожидающих наследников. Очень возможно, что среди мелкого люда было мало дарения или продажи земли.

Виргаты и наследование.

Также закон, который отдает землю умершего человека всем его сыновьям как сонаследникам, не является достаточной силой, чтобы разрушить систему гайд и виргат, когда она однажды установлена каким-то первоначальным наделением. В высших слоях общества мы видим большие группы тенов, владеющих землей сообща, владеющих, как говорят нормандцы, «in parage». Мы вряд ли можем сомневаться, что они являются сонаследниками, владеющими наследством, которое не было физически разделено. Иногда об одном человеке говорят, что он владеет «in parage». Это дает нам ценную подсказку. Владение «in parage» подразумевает, что один из «pares», один из сонаследников — как правило, это был бы старший из них — отвечает перед королем и лордом за службы, причитающиеся с земли, в то время как его товарищи обязаны только ему; они должны помогать ему выполнять обязанности, за которые он несет основную ответственность. Это кажется смыслом таких отрывков, как следующие: — «Пять тенов владели двумя боватами; один из них был senior (старшим, и мы почти можем сказать лордом) других» — «Восемь тенов владели этим манором; один из них, Алли, человек короля Эдуарда, был senior других» — «Годрик и его братья владели тремя карукатами; двое из них служили третьему» — «Четел и Турвер были братьями, и после смерти отца они разделили землю, но так, чтобы Четел при выполнении королевской службы имел помощь от Турвера, своего брата» — «Сиват, Алнод, Фенчел и Асчил разделили землю своего отца поровну, и они владели таким образом, что если была нужда в присутствии в королевском войске и Сиват мог пойти, его братья должны были помогать ему [деньгами и провизией]; а в следующий раз должен был идти другой брат, и Сиват, как и остальные, должен был помогать ему; и так далее по списку; но Сиват был человеком короля». Несомненно, подобные договоренности заключались сонаследниками более низкого положения. Целостность надела сохраняется, хотя несколько человек имеют в нем долю. В отношениях с лордом и государством один из них представляет своих товарищей. Когда доли становятся очень маленькими, некоторые из претендентов могут быть выкуплены другими.

Ферма.

Но, возвращаясь к деревне, мы должны еще раз заметить, что каноники собора Святого Павла сдали свой манор Уиллесден вилланам. Это наводит нас на размышления о возникновении и сборе тех больших продовольственных рент, о которых мы читаем, когда описываются королевские маноры. Во времена короля Эдуарда королевский манор часто облагается всей или некоторой аликвотной долей «фермы одной ночи», то есть дневным продовольствием для королевского двора. Должны быть поставлены определенные количества хлеба, сыра, солода, мяса, пива, меда, шерсти; так, например, Челтнем должен поставить три тысячи буханок для королевских собак, и Кингс-Бартон должен сделать то же самое. Затем Эдвард, шериф, получает в качестве прибыли от шерифства Уилтшира 130 свиней, 32 окорока, определенные количества пшеницы, солода, овса и меда, 400 цыплят, 1600 яиц, 100 сыров, 100 ягнят, 52 руна. Между королем и людьми манора, несомненно, стоит фермер, либо шериф, либо другое лицо, который обязан поставить должное количество продовольствия; но сказать, что это так, не решает проблему, которая стоит перед нами. Мы все еще должны спросить, как это должное количество получается с людей деревни. Это количество, которое может быть выражено круглыми цифрами; это 3000 собачьих галет или что-то подобное. Мы не приходим к этим красивым результатам, складывая ренты, причитающиеся с отдельных лиц. Опять же, как раз в тех графствах, которые являются очагами свободы, мы много слышим о денежных суммах, которые выплачиваются лорду в качестве добровольного приношения. В Норфолке и Саффолке сельские жители будут давать ежегодную gersuma, в Линкольне они будут платить ежегодную tailla, и это будет аккуратная круглая сумма; очень часто это 20 шиллингов, или 40, или 10.

Круглые суммы, собираемые с деревень.

В этой частности мы, кажется, видим увеличение чего-то, что можно назвать общинностью, по мере того как мы движемся назад. Конечно, в картуляриях более поздней эпохи мы можем обнаружить круглые денежные суммы, которые под названиями «талья» или «помощь» налагаются на виллу в целом; но в целом мы можем принять правило, что дани, подлежащие уплате виллой в целом, деньгами или натурой, не являются недавнего происхождения. Они более заметны в самых старых, чем в других документах. В качестве примеров мы можем отметить «корнаж» Болдонской книги — одна вилла платит 20 шиллингов, другая 30 шиллингов за корнаж; также взносы овец, птицы, хлеба и ткани, которые виллы аббатства Питерборо приносят монахам на праздник своего святого покровителя — одна вилла поставляет десять баранов и двадцать локтей ткани, другая — четыре барана, пять локтей ткани, десять цыплят и триста буханок. Но затем мы должны заметить, что деревня, которая должна платить продовольственную ренту или даже tailla или gersuma, не является полностью свободной деревней. Ее общинное действие вызывается сеньориальным давлением.

Тауншип и полицейское право.

И по мере того, как мы движемся назад, тауншип, кажется, теряет ту определенность, которую ему придает полицейское право тринадцатого века. Этого и следовало ожидать, ибо такое право подразумевает мощное, централизованное государство, которое посылает своих судей по стране, чтобы штрафовать тауншипы и принуждать эти местные общины выполнять свои обязанности. Один-единственный раз тауншип появляется в англосаксонских законах. Это в законе Эдгара. Если человек, находящийся в пути, покупает скот, то по возвращении домой он должен выгнать его на общинное пастбище «со свидетельством тауншипа». Если он этого не сделает, то через пять ночей горожане должны дать информацию старейшине сотни, и в этом случае они и их пастух будут свободны от вины, а человек, который привел скот в город, лишится его, половину в пользу лорда и половину в пользу сотни. Если, с другой стороны, горожане не выполнят обязанность по предоставлению информации, их пастух заплатит за это своей кожей. Тауншип имеет очень мало организации, которую государство может использовать. Кажется, у него даже нет «старейшины» или старосты, и, судя по угрозе порки, мы можем сделать вывод, что его общинный пастух будет рабом. Покупки скота не могут быть сделаны «со свидетельством тауншипа»; покупатель должен найти двух или трех из тех двенадцати постоянных свидетелей, которые назначены для каждой сотни. Так же и в двенадцатом веке мы видим, как нашедший заблудившееся животное приводит его в виллу; он ведет его к церковной двери и рассказывает свою историю священнику, риву и стольким лучшим людям виллы, сколько можно собрать. Затем рив посылает в четыре соседние виллы, вызывает из каждой священника, рива и трех или четырех человек и пересказывает историю в их присутствии. Затем на следующий день он идет к старосте сотни и излагает ему все дело и передает ему животное, если только место, где оно было найдено заблудившимся, не находилось в пределах домена какого-то лорда, который имел sake и soke. Здесь опять же организация тауншипа представляется самого рудиментарного вида. У него нет суда, если только его лорд не имеет sake и soke; у него нет власти задерживать заблудившееся животное для безопасного хранения. В этом очень простом случае он требует помощи других вилл и должен передать дело в суд сотни. И так же опять, хотя могут быть некоторые основания думать, что одно время штраф за убийство — штраф, уплачиваемый, если убийца иностранца не был арестован, — был прежде всего взыскиваем с виллы, в которой был найден труп, а сотня несла лишь субсидиарную ответственность, все же это правило, по-видимому, было вскоре оставлено, и бремя штрафа, штрафа гораздо более тяжелого для одной виллы, было возложено на сотню. Несмотря на все это, однако, закон знал и использовал тауншип. Комиссары Книги Страшного суда требовали свидетельства священника, рива и шести вилланов каждой виллы. Как только закон о явке в суд сотни становится хоть сколько-нибудь ясным, явка требуется скорее от вилл, чем от людей, и бремя выполняется лордом виллы или его стюардом, или, если никто из них не может присутствовать, то священником, ривом и четырьмя лучшими людьми виллы.

Свободная деревня и нормандское правительство.

Как могли эти требования быть выполнены виллой, у которой не было лорда? Было бы справедливым замечанием, что существование таких вилл не предусматривается нормандскими правителями. Люди, которые будут представлять виллу перед комиссарами Книги Страшного суда, в их глазах будут вилланами. Это предположение становится достаточно верным. Мы видели Оруэлл, полный сокменов; в 1086 году в нем нет ни одного сокмена; в нем нет никого, кто был бы выше ранга виллана. Граф Роджер и Уолтер Гиффард, граф Алан и Джеффри де Мандевиль могут заключать такие договоренности о явке Оруэлла, о ривстве Оруэлла, какие сочтут нужными. Повсюду французы консолидируют свои маноры, создавая доменную землю там, где их английские предшественники ее не имели, разрабатывая научные границы, делая все, что в их силах, чтобы сделать каждую виллу манором. Так развивается то положение вещей, которое предстает перед нами в тринадцатом веке. Работа иностранцев была выполнена настолько полно, что мы можем увидеть лишь очень мало институтов, которые они смели.

Организация свободной деревни.

В целом, однако, нам будет лучше не наделять свободный тауншип времен Исповедника большой организацией. Мы можем быть уверены, что, по крайней мере как общее правило, у него не было суда; мы можем очень серьезно сомневаться, был ли у него всегда какой-либо старейшина, староста или рив. Часто это был небольшой, но неоднородный и политически раздробленный орган. Некоторые из его членов могли быть привязаны к дому Годвина, некоторые поклялись жить и умереть за дом Леофрика. Именно потому, что она свободна, у нее мало, если вообще есть, общинных платежей. Только если она попадает под власть одного лорда, ей придется платить продовольственную ренту, tailla или gersuma. В качестве сферы для общинного действия остается только регулирование пахотных земель, лесов и пустошей. Мы не можем с уверенностью сказать, что они дают простор для большого регулирования. Пахотные полосы находятся в индивидуальной собственности; если случайно некоторые из них находятся в общем пользовании, это, по всей вероятности, скорее случай совладения, чем общинной собственности. Права на пастбища вполне могут рассматриваться как принадлежности пахотных полос. Практика «совместной пахоты» не нуждается в принуждении законом; человек, который не хочет помогать своим соседям, должен смириться с тем, что его собственная земля останется непаханой. Ход земледелия фиксирован и не будет часто или легко изменен. «Реализм», который укореняет каждое право и обязанность в определенном клочке почвы, быстрое превращение новых договоренностей в незапамятные обычаи, практика поочередного использования, практика бросания жребия — все это сделает многое для решения вопросов, которые наши современные воображения решали бы с помощью сельского совета. Несомненно, время от времени делается новый шаг; новая земля отвоевывается у пустоши, возможно, права на пастбища ограничиваются или перераспределяются, строится мельница или наделяется церковь; — но все это не требует периодических собраний, никакой организации, которую мы осмелились бы назвать постоянной или законной. Раз в пять лет или около того может быть что-то, что нужно сделать, и сделано это будет решением сельских жителей, которое является или называет себя единогласным решением. Если бы тауншипы Кембриджшира были землевладельческими корпорациями, каждый из них перешел бы как единое целое в руки какого-нибудь нормандского барона. Но этого не произошло. Напротив, нормандским баронам пришлось довольствоваться перемешанными полосами; полосы людей Эльфгара отошли графу Роджеру, полосы людей Эдит отошли графу Алану. Мы далеки от отрицания существования общинного чувства, представления о том, что так или иначе люди виллы, взятые в целом, владели землями виллы, но это чувство, это представление, если и было сильным, то было расплывчатым. Не было институтов, в которых оно могло бы реализоваться, не было формы речи или мысли, в которой оно могло бы найти подходящее выражение. Оно ускользало от хватки закона. При прикосновении юриспруденции тауншип становился просто группой индивидов, каждый со своими отдельными правами.

§ 8. Феодальная надстройка.

Высшие ранги людей.

Остается лишь вкратце сказать о высших рангах людей и держании, на основании которого они владели своей землей. Из нашей записи можно извлечь мало точной информации. Верхние этажи старого английского здания были снесены, и на их месте была возведена новая надстройка. Не является задачей Книги Страшного суда рассказывать нам много даже о новой знати, о службах, которые графы и бароны должны оказывать королю в обмен на свои щедрые наделы: — что касается старой знати, то она погибла. Тем не менее, есть некоторые вопросы, которые мы должны задать.

Зависимое держание.

Общая теория о том, что всякое земельное держание, за исключением, конечно, держания, на основании которого король владеет землей в домене, является зависимым держанием, по-видимому, подразумевается не только многими частными записями, но и всей схемой книги. Каждый держатель земли, кроме короля, держит ее (de) от какого-то лорда, и поэтому каждый акр земли, который не является королевским доменом, может быть организован под именем какого-то главного арендатора. Даже церковь будет держать свою землю, если не от короля, то от какого-то другого лорда. Условия держания описываются лишь очень редко, ибо Книга Страшного суда — это не феодальный реестр. Лишь изредка замечается держание in elemosina, и в некоторых из этих случаев этот термин, по-видимому, уже несет технический смысл, который он будет иметь в более поздние дни; арендатор обязан духовной, но не светской службой. Можно найти несколько примеров того, что более поздние юристы назвали бы «держанием по божественной службе», в отличие от держания во франк-альмуане. Несколько слов здесь и там выдают существование держания по рыцарской службе и по охране замка. В servientes Regis, которые были наделены землей в разных графствах, мы можем увидеть предшественников арендаторов по сержантерии. Мы заметим, однако, отсутствие тех абстрактных терминов, которые станут названиями различных держаний. Мы читаем о servientes, sochemanni, villani, burgenses, но не о seriantia, socagium, villenagium, burgagium. По мере того как мы продолжаем наш регрессивный путь через средние века, мы не обнаруживаем, что право личного состояния становится все более отличным от права земельного держания; напротив, они становятся все менее и менее разделимыми.

Feudum.

Иногда говорили, что феодальное держание было единственным видом земельного держания, который могли представить себе нормандские завоеватели. В определенном смысле это может быть правдой, но мы предпочли бы сказать, что, вероятно, они не могли легко представить себе вид держания, который не был бы зависимым: — каждый, кто владеет землей (если он не король), держит ее от кого-то другого. Прилагательного «феодальный» не было в их словаре, и их использование слова feudum — иногда мы встречаем более старое feum — чрезвычайно неясно. Очень редко оно обозначает держание или массу прав; обычно, хотя оно может подразумевать права определенного порядка, оно обозначает участок земли; так, мы можем прочитать о феоде епископа Байё, под чем подразумевается территория, которой владеет епископ. Иногда, однако, мы слышим о человеке, владеющем землей in feudo. Одного примера может быть достаточно, чтобы показать, что такая фраза не подразумевала военного держания: — «Уильям Камергер держал этот манор in feudo от королевы [Матильды] за ренту в 3 фунта в год, и после ее смерти он держал его таким же образом от короля». Всякое чувство военного характера и всякое чувство ненадежности, которое это слово когда-либо имело в своей континентальной истории, по-видимому, исчезает. Уже начался процесс, который сделает его применимым к каждому лицу, имеющему наследственные права на землю. Уильям Камергер, как мы полагаем, уже является фермером на правах феода, то есть арендатором, платящим ренту, с наследственными правами. Что касается слова beneficium, которое feum или feudum вытесняло, мы вряд ли найдем его с его старым значением. Похоже, оно удерживает свои позиции только в сфере церковных прав, где «бенефиций» сохранится до наших дней.

Alodium.

Еще более интересный и столь же иностранный термин используется не так уж редко, а именно alodium. Нормандские комиссары сочли, что большое количество английских арендаторов в Кенте, Сассексе, Суррее и Гэмпшире и некоторые в Беркшире были alodiarii или aloarii и владели in alodium или sicut alodium. Появление этого термина в одном округе и только в одном далеко от доказательства того, что в праве этого округа было что-то особенное. Может быть, это просто случайность, что liberi homines других графств не называются alodiaries. Тем не менее, в Гэмпшире, где alodiaries изобиловали, не каждый свободный человек, владеющий землей, имел alod. Возможно, мы будем правы, полагая, что термин указывал на наследственность: — свободный человек, который владеет землей, но не имеет alod, имеет только пожизненное владение. Конечно, это не означает, что у арендатора нет лорда. Alodiary может держать свой alod «от» своего лорда; он может быть обязан службой своему лорду; он может платить relief; он может не иметь права «уйти со своей землей» от своего лорда. У нормандских юристов не было спекулятивных возражений против существования alodiaries; это никоим образом не противоречило той доктрине держания, которую они сформировали. В 1086 году в Беркшире все еще были alodiaries, и в королевских хартиях гораздо более позднего дня говорится об alodiaries Кента как о существующем классе. Вполне возможно, что комиссары Вильгельма видели некоторую разницу между владением in feudo и владением in alodio. Если они когда-либо противопоставляли эти два слова, они могли намекнуть, что в то время как feudum был дан лордом человеку, alodium был принесен человеком лорду; но мы не можем быть очень уверены, что они когда-либо противопоставляли эти термины друг другу. Такие скудные доказательства, которые мы можем получить из Нормандии, укрепляют нашу веру в то, что широкая, почти непреодолимая пропасть, которую современные теоретики нашли или установили между «аллодиальной собственностью» и «феодальным держанием», не была заметна в одиннадцатом веке. Не может быть частью нашей задачи прослеживать историю этих терминов alodium и feudum до даты, когда они были принесены в Англию, но в дальнейшем мы увидим, что здесь, в Англии, действовал процесс, который, если бы эти термины были в употреблении, приблизил бы аллод очень близко к феоду, а феод — очень близко к аллоду.

Применение формулы зависимого держания.

Вероятно, этот процесс зашел несколько дальше в Нормандии, чем в Англии. Вероятно, нормандцы знали, что, навязывая всем английским землям «формулу зависимого держания», они упрощают дело. Они, кажется, думают, и они могут быть довольно правы в своем мышлении, что каждый английский землевладелец держал свою землю под (sub) каким-то лордом; но, по-видимому, они не думают, что каждый английский землевладелец держал свою землю от (de) какого-то лорда. Нередко они показывают, что это так. Так, некий Сигар держит кусок Кембриджшира от Джеффри де Мандевиля; он раньше держал его под Эсгаром Сталлером. Мы улавливаем легкий оттенок различия между двумя предлогами; sub делает акцент на власти лорда, которая вполне может быть личного или юстициарного, а не проприетарного характера, в то время как de подразумевает теорию о происхождении держания; это делает права арендатора похожими на производные права: — предполагается, что он получает свою землю от своего лорда. И по крайней мере в восточных графствах — так вполне могло показаться нормандцам — дела печально нуждались в упрощении. Даже в других местах и когда на кону стоит большое поместье, они не всегда могут получить ответ на вопрос «От кого эта земля была держима?». Тем не менее они думали, что некоторые из величайших людей в королевстве держали свои земли, или некоторые из своих земель, от короля или от кого-то другого. Формулы, которые используются на протяжении всего описания Гэмпшира и некоторых других графств, по-видимому, предполагают, что каждый владелец манора, во всяком случае, если он мирянин, держал его от короля, если он не держал его от другого лорда. Держание in feudo опять же они рассматривали как не инновацию. Они видели работу субинфеодации: — Брихмар держал землю от Азора, а Азор от Гарольда; мы вполне можем предположить, что Гарольд держал ее от короля и что некоторые вилланы держали часть ее от Брихмара, и таким образом мы видим уже феодальную лестницу с не менее чем пятью ступенями. Они видели, что тены были должны «службу» своим лордам. Они видели heriot; они иногда называли его relief. Мы не можем быть уверены, что эта смена имен импортировала какое-либо изменение в законе; когда умирал горожанин Херефорда, король брал heriot, но если он не мог получить heriot, он брал землю умершего человека. Они видели, что в определенных случаях наследник должен был «искать» лорда своего предка, если хотел пользоваться землей своего предка. Они видели, что многие свободные люди не могли дать или продать свою землю без согласия своего лорда. Они видели, что великие и могущественные люди не могли дать или продать свою землю без согласия короля.

Военное держание.

Они видели нечто очень похожее на военное держание. Ни один вопрос, с которым мы имеем дело, не является более темным, чем конституция английской армии накануне ее поражения. Мы действительно можем с уверенностью полагать, что ни один английский король никогда не отказывался от права призывать всех свободных людей своего королевства для сопротивления захватчику. С другой стороны, кажется совершенно ясным, что, по сути, «войско» больше не было «нацией в оружии». Простой люд графства вряд ли можно было заставить сражаться за пределами своего графства, и плохо вооруженные отряды крестьян теперь были малополезны. Единственной армией, на которую король мог привычно полагаться, была небольшая сила. Город Оксфорд послал лишь двадцать человек или двадцать фунтов: Лестер послал двенадцать человек: Уорик послал десять. В Беркшире закон гласил, что если король призывает войско, один солдат (miles) должен идти на каждые пять гайд и должен получать с каждой гайды четыре шиллинга в качестве стипендии за два месяца службы. Если человек, который был вызван, не являлся, он лишался всей своей земли в пользу короля; но были случаи, когда он мог послать одного из своих людей в качестве замены, и за неявку, совершенную его заменой, он не подвергался конфискации, а только штрафу в пятьдесят шиллингов. Вероятно, аналогичное «правило пяти гайд» действовало на большей части Англии. Город Уилтон был обязан послать двадцать шиллингов или одного человека «как за почесть пяти гайд». Когда призывалась армия или флот, Эксетер «служил в размере пяти гайд». Все это указывает на небольшую силу хорошо вооруженных солдат. Например, «правило пяти гайд» было бы удовлетворено, если бы Вустершир послал контингент из 240 человек. Но армия была не только маленькой; это была территориальная армия; она выросла из почвы.

Армия и земля.

На первый взгляд может показаться, что в этом «правиле пяти гайд» мало общего с феодальной системой рыцарских держаний. Мы можем предположить, что оно работает следующим образом: созывается ополчение; число гайд в каждой сотне известно. Снаряжение отряда воинов, пропорционального числу гайд — например, двадцать воинов, если в сотне ровно сто гайд, — является делом суда сотни, и на вопрос «Кто должен идти?» ответят выборы, очередность или жребий. Однако маловероятно, что процесс территориализации остановится на этом, и тому есть несколько причин. Армия, которую невозможно мобилизовать без участия собраний сотен, не является удобной силой. Пока члены сотни совещаются, датчане или валлийцы будут грабить и убивать. Кроме того, король нелегко смирится с ответственностью изменчивого и неопределенного состава ополченцев; он будет настаивать, если сможет, на том, чтобы существовало одно лицо, отвечающее перед ним за каждую единицу военной силы. Эффективная система не будет установлена до тех пор, пока страна не будет разделена на «пятигайдные единицы», пока владение каждого человека не станет такой единицей, или не будет состоять из нескольких таких единиц, или не будет являться аликвотной долей такой единицы. Далее, владения, с которыми придется иметь дело этому правилу, неоднородны; они не все одного порядка. Нельзя сказать, что каждому участку земли соответствует один человек, который является единственным заинтересованным в нем лицом; у земледельцев есть господа, а у тех господ — свои господа. Король будет настаивать, если сможет, на том, чтобы господа, занимающие высокое положение в этой иерархии, отвечали перед ним за службу, причитающуюся со всех земель, над которыми они осуществляют власть, а затем он предоставит им свободу урегулировать, в отношениях между собой и своими зависимыми людьми, конечное распределение бремени: таким образом будет создано пространство для действия свободного договора. Во всяком случае, когда, что случается нередко, какой-либо господин является владельцем целой сотни и ее суда, король будет считать его лично ответственным за предоставление всего контингента, который причитается с этой сотни. Таким образом, будет развита система, которая для многих практических целей будет неотличима от системы рыцарских держаний, и все это без какой-либо помощи со стороны определенно феодальной идеи о том, что военная служба — это возврат, который держатель делает господину за дар земли, сделанный господином держателю.

Феодализм и военная служба.

То, что этот процесс уже проделал большую часть своей работы, когда старая английская армия получила свой последний призыв, мы не можем сомневаться, хотя вполне возможно, что эта работа выполнялась спорадически. Мы видим, что земля была размечена на пятигайдные единицы. В одном отрывке нормандские писцы называют такую единицу «честью», «честью в пять гайд». Существует старая теория, основанная на юридических текстах, согласно которой такая «честь» дает ее господину или владельцу право быть теном. Если керл преуспевает настолько, что имеет пять гайд «к королевскому утвару» (útware), то есть поместье, оцениваемое в пять гайд для военных целей, он достоин вергельда тена. Затем англосаксонские хартии показывают нам, как короли наделяли своих тенов участками территории, которые, как считается, содержат ровно пять или кратное пяти число гайд. У тена с пятью гайдами будут арендаторы ниже него; но никому из них не нужно служить в ополчении, если их господин отправляется туда лично, как он и должен делать. Затем каждая из этих территориальных единиц продолжает нести тот же квантум военной службы, даже если число заинтересованных в ней лиц увеличивается или уменьшается, и таким образом конечное распределение обязанности становится предметом частных договоренностей. В этом суть истории из Линкольншира, которую мы уже пересказывали: земля человека переходит к его четырем сыновьям; они делят ее поровну и договариваются по очереди нести военную службу, причитающуюся с нее; но только старший из них должен быть человеком короля. Затем мы видим, что великие вельможи ведут или посылают на войну всех милитов (milites), которые причитаются с земель, над которыми они имеют сеньорию. Уже существуют обширные земли, которые обязаны военной службой — мы не можем выразиться иначе — епископу Винчестерскому как лорду Тонтона: они обязаны «явкой в ополчение вместе с людьми епископа». Церкви Вустера и Ившема спорили из-за определенных земель в Хэмтоне; одним из спорных вопросов было то, должен ли Хэмтон нести свою военную службу «в сотне епископа Освальдсло» или где-то еще. Мы считаем этот вопрос чрезвычайно важным для епископа. Будучи лордом тройной сотни Освальдсло, лордом трехсот гайд, он обязан выставить шестьдесят воинов в поле, и он обеспокоен тем, чтобы люди, которые должны помогать ему набрать это число, не служили в другом контингенте.

Невыполнение службы.

Но из Вустершира мы получаем еще более ценную информацию. Обычай этого графства таков: когда король созывает ополчение и его призыв игнорируется тем, кто является господином с юрисдикцией, «тем, кто настолько свободен, что имеет саку и соку и может уйти со своей землей, куда пожелает», тогда все его земли находятся в милости короля. Но если неисправный плательщик является человеком другого господина, и господин посылает вместо него замену, тогда он, неисправный плательщик, должен заплатить сорок шиллингов своему господину — своему господину, а не королю, ибо король получил службу, которая была причитающейся; но если господин не посылает замену, тогда сорок шиллингов, которые неисправный плательщик платит господину, господин должен заплатить королю. Феодал более строгой закалки мог бы найти недостатки в этом правиле. Он мог бы возразить, что господин должен лишиться своей земли не только если он сам не является в ополчение, но и если он не приводит с собой причитающееся число милитов. Феодализм не был усовершенствован за один день. Тем не менее, здесь мы имеем корень дела — господин обязан привести в поле определенное число милитов, возможно, одного человека с каждых пяти гайд, и если он не может привести тех, кто обязан следовать за ним, он должен привести других или заплатить штраф. Его человек, с другой стороны, обязан ему и не обязан королю. Этот человек, уклоняясь от своего долга, не совершит преступления против короля. Король перестает заботиться о конечном распределении военного бремени, потому что полагается на ответственность магнатов. Как эта система работала в восточных графствах, где власть магнатов была слабее, мы сказать не можем. Не исключено, что одной из сил, привязывающих мелких свободных собственников к манорам их господ, является это «правило пяти гайд»; их принуждают объединять свои акры в пятигайдные единицы, собираться под надзором господина, который будет отвечать за них перед королем, в то время как что касается вилланов, то они так редко сражались, что перестают быть «годными для фирда» (fyrd-worthy). Но на западе у нас уже есть то, что по существу является рыцарскими держаниями. Епископ Вустерский владел 300 гайдами, над которыми он имел саку и соку и все обычаи; он был обязан выставить 60 милитов в поле; если он не выполнял этот долг, он должен был платить 40 шиллингов за каждого недостающего милита. В начале правления Генриха II он был обложен 60 рыцарскими держаниями.

Новая военная служба.

Мы не сомневаемся, что Завоеватель определил объем военной службы, которая должна была причитаться ему от каждого из его непосредственных вассалов, и мы не предполагаем, что он уважал правило о пяти гайдах, но кажется сомнительным, ввел ли он какой-либо совершенно новый принцип. На первый план может выйти новый теоретический элемент, элемент договорной: непосредственный вассал должен привести своих рыцарей, потому что именно такая служба была оговорена, когда он получил свою землю. Но мы не можем сказать, что даже эта теория была незнакома англичанам. Главы церквей давали или «ссужали» земли тенам. Делая это, они не растрачивали богатство святых, не получая какого-либо «ценного встречного удовлетворения» за дар или ссуду (lǽn); они рассчитывали на своих тенов в плане военной службы, которую их земля задолжала королю. К этому пункту мы должны вернуться в нашем следующем эссе; но совершенно независимо от определенно феодальных сделок между королем и его магнатами, между магнатами и их зависимыми людьми, определение обязанности военной службы, которая связывает ее с владением землей (а к такому определению люди придут, как только хорошо вооруженное меньшинство сможет победить плохо вооруженное большинство), естественным образом создаст положение вещей, которое будет восприимчиво к чисто феодальному объяснению, даже если оно его не породит. Если один из людей, от которых епископ Вустерский ожидает военной службы, допускает неисправность, штраф, причитающийся с него, пойдет епископу, а не королю. Почему так? Одно объяснение будет заключаться в том, что епископ имеет над ним саку и соку самого высокого порядка, которая охватывает даже тот фирд-вите (fyrd-wíte), штраф за пренебрежение военным долгом, который является одной из обычно резервируемых королевских тяжб. Другое объяснение будет заключаться в том, что этот человек нарушил договор, который он заключил с епископом, и поэтому обязан возместить ущерб епископу: епископу, а не королю, который не был стороной договора. Иногда одно объяснение будет более верным, иногда другое. Иногда оба будут достаточно верны. На самом деле, мы полагаем, что эти люди епископа Вустерского или их предшественники по праву торжественно обещали выполнять любую службу, которую король потребует от епископа. Тем не менее, мы едва ли можем сомневаться, какое из двух объяснений является более старым, и если мы припишем нормандским захватчикам, как, возможно, и можем, определенное понимание теории о том, что рыцарская служба является результатом феодальных соглашений, это все равно оставляет открытым вопрос, не была ли прошлая история военной службы во Франкии очень похожей на прошлую историю военной службы в Англии. Уже во времена Карла Великого обязанность сражаться в битвах Императора связывалась с владением землей посредством действия правила, очень похожего на то, о котором мы говорили. Владелец трех (позже четырех) мансов должен был служить; люди, владевшие лишь мансом каждый, должны были объединяться, чтобы поставлять солдат. Затем, в более позднее время, феодальная теория свободного договора была привлечена для объяснения уже существующего положения вещей.

Тены.

Тесно связанной с этим вопросом является другая острая тема, а именно статус тена и отношение тена к своему господину. Во времена Исповедника многие маноры (maneria) удерживались тенами; некоторые из них все еще удерживали свои земли, когда проводилась опись, и все еще назывались тенами. Королевских тенов было много, но у королевы также были тены, у эрлов были тены, у церквей были тены, и мы находим тенов, приписанных к людям, которые не были ни эрлами, ни прелатами, а сами были тенами. Многие из королевских тенов могли дарить или продавать земли, которыми они владели, «уходить к любому господину, к которому пожелают». С другой стороны, многие тены церквей владели землями, которые они не могли «отозвать» от церквей; другими словами, «тенские земли» церкви не могли быть отделены от церкви. Завоеватель уважал узы, связывавшие их с церковью. Аббат Или жаловался ему, что чужеземцы захватывают земли Св. Этельреды. Его ответ был таков: ее домениальные маноры должны быть немедленно возвращены ей, а что касается людей, которые заняли ее тенские земли, они должны либо помириться с аббатом, либо сдать свои владения. Таким образом, аббат, по-видимому, получил выгоду от той конфискации, которой подверглись его тены, приняв сторону Гарольда. Мы видим, следовательно, что отношения между теном, господином и землей варьировались от случая к случаю. Земля могла исходить от господина и удерживаться теном от господина как вечно наследуемое поместье, или как поместье, предоставленное ему на всю жизнь, или предоставленное ему и двум последующим наследникам; с другой стороны, власть господина над землей могла быть незначительной, а связь между теном и господином могла быть простой коммендацией, которую тен мог в любое время расторгнуть. Опять же, отношения между теном и господином больше не воспринимаются как низкие, «сервиенциальные» или министерские отношения. Королевские тены (Taini Regis) часто противопоставляются королевским слугам (Servientes Regis). Единственная черта тенства, которая четко проступает на лице нашей записи, заключается в том, что тен — это человек войны. Но даже эта черта затемнена языком, который, кажется, показывает, что произошло большое перераспределение военной службы. Хотя нет латинского слова, которое перевело бы «тен», кроме «милес» (miles), хотя эти два термина никогда не противопоставляются друг другу, и хотя тены все еще существуют, все же из этих двух терминов один принадлежит старому, другой — новому порядку вещей. Таким образом, тенство уже становится устаревшим, и нам остается только догадываться по старым законам и более поздним «Законам Генриха I», в чем была его сущность во времена короля Эдуарда.

Природа тенства.

Задача сложна, ибо мы видим, что этот институт претерпел множество изменений в ходе долгой истории, и все же не можем сказать, сколько осталось неизменным. Мы начинаем с того, что рассматриваем тенство как отношения между двумя людьми. Тен — это чей-то тен. Домохозяйство великого человека, но особенно королевское домохозяйство, является колыбелью тенства. Королевские тены — это его свободные слуги, слуги, но также и спутники. В мирное время у них есть обязанности при его дворе и при его особе; они — его телохранители на войне. Затем король — и другие великие господа следуют его примеру — начинает давать земли своим тенам, и таким образом природа тенства изменяется. Тен больше не живет при дворе своего господина; он — воин, наделенный землей. Затем тенство становится чем-то большим, чем отношения, оно становится статусом. Тен — это «двенадцатисотенный человек»; его вергельд и его клятва перевешивают таковые шести керлов. Этот статус кажется наследственным; сыновья тена «более дорого рождены», чем сыновья керла. Но мы не можем сказать, насколько далеко заходит этот принцип. Мы не можем легко примирить эту наследственную передачу тенского права с первоначальным принципом, что тенство — это отношения между двумя людьми. У нас могут быть тены, которые ничьи не тены, или же у нас могут быть лица, имеющие право на тенский вергельд, которые, однако, не являются тенами. Более того, поскольку закон, регулирующий наследование земли, не благоприятствует первенцу, у нас могут быть бедные тены и безземельные тены. Вступает в силу еще один принцип. Обязанность находить хорошо вооруженных воинов для ополчения территориализируется; каждые пять гайд должны находить солдата. Тен с давних времен должен являться в ополчение с адекватным снаряжением; люди, которые по новой системе должны являться в ополчение с конем и тяжелым доспехом, обычно являются тенами. Тогда человек, у которого есть пять гайд и который поэтому должен выставить воина в поле, является теном или имеет право быть теном. Керл получает тенский вергельд, если у него есть поместье, оцениваемое для военных целей в пять гайд. Другая версия этой традиции требует от керла, который «преуспевает до тенского права», пять гайд собственной земли, церковь, кухню, дом в бурге, особую должность в королевском зале. Быть «достойным тенского права» может быть одно, а быть теном — другое. Чтобы быть теном, нужно быть чьим-то теном. Преуспевающий керл не будет теном, пока не поставит себя под начало какого-либо господина. Но связь между ним и его господином может быть расторгаема по воле и едва ли может затрагивать его землю. Очень трудно, повторяем, обнаружить, как эти различные принципы работали вместе, сдерживая и контролируя друг друга в первой половине одиннадцатого века. По-видимому, смешано несколько противоречивых элементов. Существует элемент наследственной касты: тен передает тенскую кровь своему потомству. Существует элемент личных отношений: он является теном какого-то господина и обязан верностью этому господину. Существует военный элемент: он — воин, у которого есть конь и тяжелый доспех и который обязан сражаться в битвах нации. В связи с последним существует элемент собственности: каждые пять гайд должны посылать воина в ополчение; человек с пятью гайдами имеет право стать, возможно, он может быть принужден стать теном, воином.

Тены Книги Страшного суда.

В целом, из Книги Страшного суда мы делаем вывод, что военный элемент подчиняет себе остальные. Тен — это человек, который по той или иной причине является воином. По той или иной причине, говорим мы; ибо класс тенов отнюдь не однороден. С одной стороны, мы видим тенов церквей, которые были наделены прелатами для того, чтобы они могли нести военную службу, причитающуюся с церковных земель. Многие прелаты имеют тенов, и для создания тенских земель церквями было бы нелегко найти какое-либо объяснение, кроме того, которое мы уже нашли в территориализации военной службы. Тен мог платить некоторое ежегодное «признание» церкви, он мог посылать своих работников, чтобы помочь своему господину день или два во время сбора урожая; но мы можем быть уверены, что его не обдирали арендной платой и что, если не принимать во внимание военную службу, церковь была в проигрыше, наделяя его. Здесь земля переходит от господина к тену; тен не может дарить или продавать ее; владелец этой земли не может иметь господина, кроме церкви; если он теряет землю, он теряет ее в пользу церкви. Но, с другой стороны, мы видим многочисленных королевских тенов, которые могут «уходить к любому господину, к которому пожелают». Мы можем видеть в них землевладельцев, которые под действием «правила пяти гайд» стали обязанными служить воинами. Мы можем быть вполне уверены, что они не были наделены королем, иначе они не пользовались бы свободой, той удивительной свободой, покидать его, ставить себя под защиту и знамя какого-нибудь эрла или какого-нибудь прелата. Не то чтобы каждый тен (если мы можем заимствовать фразы из более поздней эпохи) обладал полным «тенским держанием» или был обязан службой целого воина. Мы можем видеть большие группы тенов, которые, очевидно, являются братьями или кузенами, владеющими в нераздельных долях наследством какого-то умершего предка. Они могут по очереди ходить на войну; король может считать старшего из них ответственным за всю службу; но каждый из них будет называться теном, будет иметь право на тенский вергельд и приносить тенскую клятву. Тем не менее, в целом, тен Книги Страшного суда — это воин, и он владеет — хотя, возможно, вместе со своими сонаследниками — землей, которая обязана поставлять воина.

Большие и меньшие тены.

В основном все тены, по-видимому, имеют одинаковый правовой статус, хотя они могут быть не все равного ранга. Все они, кажется, имеют вергельд в двенадцать сотен шиллингов. Закон Кнута, описав хериот эрла, различает два класса тенов: есть «королевский тен, который ближе всего к нему» и чей хериот включает четырех лошадей и 50 манкусов золота, и «средний тен» или «меньший тен», от которого он получает только одну лошадь и один комплект оружия или 2 фунта. Этот закон, как мы думаем, следует читать в связи с правилом, записанным в Книге Страшного суда как действующим в графствах Дерби и Ноттингем: тен, у которого было менее семи маноров, платил рельеф в 3 марки шерифу, в то время как тот, у кого было семь и более, платил 8 фунтов королю. Грубая черта проводится между более богатыми и более бедными тенами короля. Первые имеют дело непосредственно с королем и платят свои рельефы прямо ему; вторые находятся под властью шерифа, и их рельефы включены в его ферму. Таким образом, богатые тены, подобно баронам-майорам (barones maiores) более поздних дней, «ближе» к королю, чем «меньшие тены» или те бароны-миноры (barones minores), которые в определенном смысле являются их преемниками.

Великие господа.

Короли, эрлы и церкви, конечно, имеют много домениальных маноров. О церковных владениях мы поговорим в нашем следующем эссе, ибо их лучше всего изучать в свете, который проливают на них англосаксонские хартии. Здесь мы лишь заметим, что некоторые церкви имеют не только обширные, но и хорошо скомпонованные территории. Аббатство Св. Этельреды, например, помимо наличия отдаленных маноров, владеет двумя сотнями, которые составляют остров Или; ее собственность в Кембриджшире оценивается в 318 фунтов. Эрлы также богаты домениальными манорами, как и король.

Король как землевладелец.

Король Вильгельм гораздо богаче, чем был король Эдуард. Завоеватель был скуп на назначение эрлов, и, следовательно, в его руках находятся не только королевские маноры, но и очень многие графские маноры, не говоря уже о некоторых других владениях, которые по той или иной причине он оставил за собой. Эдуард был богат, но по сравнению со своими эрлами он не был экстравагантно богат. В Сомерсетшире, например, было двенадцать королевских маноров, которые могли приносить доход в 500 фунтов или около того, в то время как было пятнадцать графских маноров, которые стоили почти 300 фунтов. Королевский домен был разбросанной территорией; у короля было что-то в большинстве графств, но он был гораздо богаче в одних, чем в других. Он превосходил богатейших из своих подданных не столько числом своих маноров, сколько их размером и стоимостью. Так или иначе, он приобрел многие из тех вилл, которые должны были стать меньшими боро и торговыми городами более поздних дней. Мы вполне можем предположить, что с давних времен виллами, которые король хотел получить и сохранить, были процветающие виллы, но опять же мы не можем сомневаться, что многие виллы процветали потому, что они были королевскими.

Древний домен.

Среди маноров, которыми Вильгельм владеет на юго-западе, Эксетерская Книга Страшного суда проводит различие. Маноры, которыми владел Исповедник, — это «Королевский домен, который принадлежит королевству», в то время как те, которыми владел дом Годвина, — это «Графские маноры». Так и в Восточной Англии некоторые маноры выделяются как принадлежащие или принадлежавшие королевству или царственности, regnum или regio. Это, по-видимому, не означало, что они были неотчуждаемо присоединены к короне, ибо король Эдуард некоторые из них раздал. Ни когда она говорит о времени Вильгельма, ни когда она говорит о времени Эдуарда, наша запись не проводит четкой границы между теми манорами, которыми король владеет как король, и теми, которыми он владеет в своем частном качестве, хотя она может лишь намекать на то, что некоторые древние владения не должны отчуждаться. Степень, в которой различные маноры короны стояли вне национальной системы финансов, правосудия и полиции, мы не можем точно установить. Некоторые, но отнюдь не все, не платят гельда. О некоторых говорится, что они никогда не платили гельда. Возможно, в этих не облагаемых гельдом манорах мы можем увидеть те, которые составляли королевский домен западносаксонских королей в какую-то отдаленную дату. О королевской вилле Гомшелл в Суррее написано: «вилланы этой виллы были свободны от всех дел шерифа», как будто не было общей истиной, что шериф не имеет никакого отношения к королевскому манору.

Графские маноры.

Как и в случае с владениями короля, так и с владениями эрлов, мы находим невозможным провести различие между частной собственностью и официальной собственностью. Некоторые маноры рассматриваются как «маноры графства» (mansiones de comitatu); некоторые виллы — это «графские виллы», они принадлежат «консульству». Наследственное право, смягченное изгнанием, быстро становилось титулом, на основании которого удерживались эрлства. Положение дома Леофрика в Мерсии было далеко не таким сильным, как положение дома Рольфа в Нормандии, и все же мы можем быть уверены, что король Гарольд не смог бы обращаться с сыновьями Эльфгара как со смещаемыми чиновниками. Но одна из наиболее заметных черт Книги Страшного суда, черта, проявляющаяся на странице за страницей, — огромное богатство дома Годвина — кажется объяснимой только предположением, что эрлства и более старые элдорменства несли с собой право на пользование обширными землями. Это огромное богатство было приобретено за удивительно короткое время. Годвин был новым человеком: ничего определенного о его происхождении не известно. Брак его дочери с королем объяснит кое-что; брак Гарольда с дочерью Эльфгара объяснит кое-что, например, маноры, которые Гарольд держал в середине страны Эльфгара; и большая доля простого хищничества вменяется в вину Гарольду присяжными, чьи показания не следует легко отвергать; но большая часть земли, приписываемой Годвину, его вдове и его сыновьям, по-видимому, состоит из графских вилл (comitales villae).

Частные права и государственные доходы.

Богатство эрлов — дело огромной важности. Если мы вычтем владения короля, владения эрлов и владения церквей — а, как мы увидим далее, церкви получили основную часть своего богатства непосредственно от королей, — если мы вычтем опять же земли, которые король, эрлы, церкви предоставили своим тенам, Англия 1065 года не покажется нам страной очень крупных землевладельцев, и мы можем получить ценный намек на одно из начал феодализма. Огромное количество земли удерживается или недавно удерживалось должностными лицами, держателями королевской власти, эрлств или элдорменств. Нам кажется, что мы видим, как их права собственности возникают в сфере публичного права, вырастая из правительственных прав, которые, однако, сами по себе воспринимаются как в некотором роде имущественные. Многие отрывки в Книге Страшного суда подскажут нам, что право взимать дань и право получать доходы от правосудия помогли дать королю и эрлам их маноры и их сеньории. Даже в своих собственных домениальных манорах король склонен представать скорее как сборщик дани, чем как землевладелец. Маноры очень неравного размера и стоимости должны были поставлять ему равные количества провизии; каждый должен давать «ночную ферму» раз в год. Затем с графств в целом он брал дань; с Оксфордшира, например, 10 фунтов за ястреба, 20 шиллингов за вьючную лошадь, 23 фунта за собак и 6 сестерциев меда; с Вустершира 10 фунтов или норвежского ястреба, 20 шиллингов за вьючную лошадь; с Уорикшира 23 фунта за «собачий обычай», 20 шиллингов за вьючную лошадь, 10 фунтов за ястреба и 24 сестерция меда. Ферма графства, которую платит шериф, складывается из неясных старых статей такого рода. Многие люди, которые не являются арендаторами короля, должны помогать ему в его охоте, должны помогать в возведении его оленьих загонов. Затем существуют аверы (avera) и инварды (inwards), которые взимаются королем или его шерифом с сокменов, которые не являются людьми короля. Шериф также имеет право на продовольственные ренты; из «доходов, которые принадлежат шерифству» Уилтшира, Эдуард Солсберийский получает свиней, пшеницу, ячмень, овес, мед, птицу, яйца, сыры, ягнят и руно; и помимо этого у него, по-видимому, есть «ревленд» (reveland), который принадлежит ему как шерифу. Затем мы видим любопытные платежи деньгами и поставки натурой, сделанные какому-нибудь королевскому или какому-нибудь графскому манору держателями других маноров. В Девоншире Чарльтон, который принадлежит епископу Кутанса, Хонитон, который принадлежит графу Мортену, Смауридж, который принадлежит Ральфу де Помере, Мембери, который принадлежит Уильяму Шевру, Роверидж, который принадлежит Св. Марии Руанской, каждый из этих маноров обычно платил двадцать пенсов в год королевскому манору Эксминстер. В Сомерсетшире есть маноры, которые были должны обычаи (consuetudines), массы железа, овец и ягнят королевским манорам Саут-Перрот и Кьюри, или графским манорам Крюкерн и Дулвертон. Затем опять же мы обнаруживаем, что права на пастбища связаны с судебными правами: у Годвина был манор в Хэмпшире, к которому принадлежал третий пенни шести сотен, и во всех лесах этих шести сотен он имел право свободного выпаса и кормления свиней желудями; третий пенни трех сотен в Девоншире и третье животное с пастбищ пустошей были присоединены к манору Молланд. Многие вещи, по-видимому, указывают на то, что различие между частными правами и правительственными полномочиями в прошлом воспринималось лишь слабо.

Английское государство.

Если теперь мы посмотрим на то английское государство, которое является результатом чисто английской истории, мы увидим, что оно уже приняло пирамидальную или коническую форму. Это общество господ и людей. В его основании — земледельцы, на его вершине — король. Этот конус пока еще низок. Даже в конце правления Вильгельма у крестьянина редко было более двух господ между ним и королем, но уже во времена Исповедника у него вполне могло быть три. Также конус тупой: угол при его вершине станет острее при нормандских правителях. Мы, конечно, не можем получить точной статистики, но число землевладельцев, которые были людьми короля Эдуарда, должно было быть намного больше, чем число нормандских непосредственных вассалов. В географическом распределении крупных владений при Вильгельме было немногим больше регулярности, чем при его предшественнике. В Чешире и Шропшире Завоеватель сформировал два великих лена для Гуго д'Авранша и Роджера Монтгомери, хорошо скомпонованные лены, подобных которым Англия еще не видела. Но единицы, которые Вильгельм нашел в существовании и которые он распределил между своими последователями, были по большей части дискретными единицами, и редко нормандский барон приобретал в качестве своей «чести» широкий участок непрерывной территории. Тем не менее, большое изменение произошло в субстанции конуса, или, если эта субстанция состоит из господ, людей и акров, то в природе, или, скорее, в отношениях между силами, которые удерживали атомы вместе. Каждое изменение направлено на симметрию, простоту, консолидацию. Некоторые из этих изменений покажутся нам предопределенными. Спекулировать о том, что произошло бы, если бы Гарольд отразил захватчика, было бы тщетно, и, конечно, у нас нет оснований полагать, что в таком случае формула зависимого держания когда-либо охватила бы каждый акр английской земли и каждое право на английскую землю. Закон «земельных ссуд» (Lehnrecht) вряд ли стал бы нашим единственным земельным правом, если бы завоеватель не обладал безграничной властью, или властью, ограниченной лишь некоторым почтением к церквям, решать, какими людьми и на каких условиях должен удерживаться каждый род Англии. Если бы не это, у нас наверняка было бы какое-то свободное аллодиальное владение (franc alleu), чтобы противопоставить лену (fief), какое-то собственное владение (Eigen), чтобы противопоставить лену (Lehn). Но если Англия не должна была вечно быть добычей восстаний и гражданских войн, власть господ над своими людьми должна была быть — не то чтобы увеличена, но — территориализирована; свобода «уходить со своей землей к любому господину, к которому пожелаешь» должна была быть ограничена. Пока что центральная сила, воплощенная в королевской власти, была слишком слаба, чтобы иметь дело непосредственно с каждым из своих подданных, чтобы управлять ими и защищать их. Посредничество господ было необходимо; государство не могло не быть пирамидальным; и, пока это было так, свобода, которую имели люди покидать одного господина ради другого, покидать даже короля ради амбициозного эрла, была свободой, которая была сродни анархии. У такой свободы должны быть подрезаны крылья; свободный договор должен быть научен знать свое место; власть господина над землей человека должна стать постоянной. Это изменение, если оно поначалу способствует более определенному феодализму, или (используя слова более строго) если оно заменяет вассалитет феодализмом, также способствует стабильности государства, увеличению власти государства над индивидом и, в конечном счете, исчезновению феодализма. Свободный держатель тринадцатого века гораздо больше похож на подданного современного государства, чем был свободный человек времен Исповедника, который мог поставить себя и свою землю под власть и гарантию любого господина, которого он выбирал. Господство, становясь землевладением, начинает терять свой самый опасный элемент; оно перестает быть религией, оно становится «реальным» правом, делом частного права. Опять же, мы можем догадываться, если хотим, что, если бы не нормандское завоевание, масса английского крестьянства никогда не пала бы так низко, как она пала. «Сокмены» вряд ли были бы превращены в «вилланов», «вилланы» вряд ли стали бы «сервами». И все же вилланы времен Исповедника находились в опасном положении. Уже тогда они занимали земли, которые для двух наиболее важных целей считались землями их господ, земли, за которые их господа платили гельд, земли, за которые их господа сражались. Даже в английской Англии могло наступить время, когда государство, отказываясь смотреть дальше их господ, оставило бы защиту их прав «придворному праву» (Hofrecht), «обычаю манора».

Последние слова.

Тщетно, повторяем, спекулировать о таких материях, ибо мы слишком мало знаем об относительной силе различных сил, которые были в действии, и случайность, война, голод могут в любой момент решить судьбу, даже юридическую судьбу, целого класса. И прежде всего, существует безответный вопрос, сделал ли бы Гарольд или любой его близкий преемник, или мог ли бы он сделать то, что сделал Вильгельм, как только опись была завершена, когда он доказал, что, в конце концов, пирамида вовсе не пирамида и что каждая ее частица находится в непосредственном контакте с ним, и «пришли к нему все люди, сидящие на земле, которые стоили чего-либо со всей Англии, чьими бы людьми они ни были, и они поклонились ему и стали людьми этого человека».

§ 9. Боро.

Боро и деревня.

Как бы темна ни была история наших деревень, история боро еще темнее; или, скорее, возможно, тьма кажется чернее, потому что мы вынуждены предполагать, что она скрывает от нашего взора изменения более быстрые и запутанные, чем те, что произошли в открытой сельской местности. Несколько параграфов, которые следуют, будут посвящены главным образом развитию одного предположения, которое пришло к нам из иностранных книг, но которое может пролить немного света туда, где каждый слабый луч полезен. К полноте мы не должны стремиться, и в наших первых словах мы должны заявить, что никакая общая теория не расскажет историю каждого или какого-либо конкретного города.

Боро в XIII веке.

В тринадцатом веке проводится юридическая, хотя и колеблющаяся, линия между боро и простой виллой или сельским тауншипом. Это колеблющаяся линия, ибо акцент можно сделать то на одном, то на другом атрибуте древних и несомненных боро, и этот выбранный атрибут может затем быть использован как тест для притязаний других городов. Когда во времена Эдуарда I шерифам приказывают велеть каждому боро послать двух бургеров в парламенты короля, существует несколько более 150 мест, которым время от времени будут адресованы такие вызовы, хотя до конца средних веков число «парламентских боро» сократится до 100 или около того. Многие города, кажется, парят на пограничной линии, и в некоторых случаях шериф мог решать, будет ли город представлен в советах королевства или нет. И все же, если мы вернемся к ранним годам десятого века, мы все еще найдем этот контраст между боро и простым тауншипом, существующий как контраст, из которого вытекают юридические последствия. В чем заключается контраст? Что делает боро боро? Это проблема, которую мы желаем решить. Это юридическая проблема. Мы не должны спрашивать, почему некоторые места густо населены или почему торговля текла по тому или иному каналу. Мы должны спросить, почему некоторые виллы отделены от других вилл и называются боро.

Число боро.

Мы можем разумно пожелать, однако, поскольку ментальные картины должны быть нарисованы, знать с самого начала, где будет проведена линия, и будем ли мы, говоря о правлении Завоевателя и более ранних временах, иметь в руках большое или малое число боро. Будет ли это сто пятьдесят, или сто, или это будет только пятьдесят? Сразу скажем, что около пятидесяти боро выделяются заметно и потребуют нашего пристального внимания, хотя уже формировался второй и гораздо менее важный класс.

Боро, платящие помощь в XII веке.

В середине двенадцатого века Казначейство относилось к некоторым местам исключительным образом. Оно подвергало их особому налогу в форме вспомоществования (auxilium) или дара (donum). Этот факт мы можем принять как отправную точку для наших исследований. Теперь, если мы прочитаем уникальный Казначейский свиток (Pipe Roll) правления Генриха I и самые ранние Казначейские свитки Генриха II, мы заметим, что «помощь» или «дар» время от времени собираются с «городов и боро», и если мы запишем названия городов, которые облагаются этим налогом, мы получим замечательный результат. Говоря широко, мы можем сказать, что единственные города, которые платят, — это «города графств». Для большой части Англии это строго верно. Мы будем следовать порядку Книги Страшного суда, начиная, однако, с ее второй зоны. Если Лондон находится в Мидлсексе, то это единственный боро Мидлсекса. В Хартфордшире есть Хартфорд. В Бакингемшире есть Бакингем, но никакой помощи от него ожидать нельзя. В Оксфордшире есть Оксфорд. В Глостершире есть Глостер, но Уинчком также заявляет о своем ранге боро. В Вустершире есть Вустер, в то время как Дройтвич иногда появляется с небольшим даром. Херефорд — единственный боро Херефордшира. Переходя к третьей зоне, мы быстро проходим через Кембриджшир, Хантингдоншир, Бедфордшир и Нортгемптоншир; у каждого есть свой боро. Это будет верно и для Лестершира; но Лестер к этому времени настолько полностью находится в руках своего эрла, что король ничего от него не получает. Также, по-видимому, он ничего не получает от Уорика. Наполовину в Уорикшире, наполовину в Стаффордшире лежит Тэмворт; Стаффорд также платит. Иногда Бриджнорт появляется рядом со Шрусбери. Ничего не получено из Честера, ибо он является главой палатината. Дерби, Ноттингем и Йорк — единственные представители своих графств. Линкольншир имеет Стамфорд на своей границе, а также Линкольн в своем центре. Норфолк имеет Тетфорд, а также Норидж; но Саффолк имеет только Ипсуич, а Эссекс — только Колчестер.

Боро, платящие помощь на юге.

В южной зоне дела обстоят не так просто. Кент содержит Кентербери и Рочестер; Суррей содержит Гилфорд и Саутуарк; Сассекс — только Чичестер. Хэмпшир имеет Винчестер; Саутгемптон получает особое отношение. Уоллингфорд представляет Беркшир. Когда мы добираемся до Уилтшира и Дорсета, мы находимся в классической земле малых боро. Есть различные маленькие городки, чья судьба находится на чаше весов; Мальборо и Калн кажутся на данный момент наиболее заметными. В Сомерсетшире, что бы ни было верно в прошлом, Илчестер выделяется как единственный боро, который платит помощь. Эксетер теперь не имеет второго в Девоншире. Если в Корнуолле и есть боро, он не делает дара королю.

Список помощи.

Мы можем получить некоторое представление об относительном ранге этих городов, если изложим суммы, которыми они были обложены в 1130 и 1156 годах, хотя материалы для этого сравнения, к сожалению, неполны.

 
Pipe Roll

31 Hen.I
Pipe Roll

2 Hen. II
 
Pipe Roll

31 Hen.I
Pipe Roll

2 Hen. II

 
£
£
 
£
£

London
120
120
Wiltshire boroughs
17
 

Winchester
  80
 
Calne
 
  1

Lincoln
  60
  60
Dorset boroughs
15
 

York
  40
  40
Huntingdon
  8
  8

Norwich
  30
  331⁄3
Ipswich
  7
  31⁄3

Exeter
 
  20
Guildford
  5
  5

Canterbury
  20
  131⁄3
Southwark
  5
  5

Colchester
  20
  122⁄3[703]
Hertford
  5
 

Oxford
  20
  20
Stamford
  5
 

Gloucester
  15
  15
Bedford
  5
  62⁄3

Wallingford
  15
 
Shrewsbury
 
  5

Worcester
 
  15
Droitwich
 
  5

Cambridge
  12
  12
Stafford
  31⁄3
  31⁄3

Hereford
 
  10
Winchcombe
  3
  5

Thetford
  10
 
Tamworth
  2¾
  1¼[704]

Northampton
  10
 
Ilchester
 
  21⁄2

Rochester
 
  10
Chichester[705]
 
 

Nottingham

Derby

  15
  15
 
 
 

Ценность списка.

Теперь мы не выдвигаем это как список тех английских городов, которые были наиболее процветающими в середине двенадцатого века. Мы не упомянули процветающие морские порты, Дувр, Гастингс, Бристоль, Ярмут. И это не список всех мест, которые случайно называются боро (burgi) в свитках правления Генриха II. Это имя дается Скарборо, Нерсборо, Тикхиллу, Сайренсестеру и различным другим городам. Появляются новые тесты «боро-статуса» (если мы можем создать это слово), а старые тесты становятся устаревшими. Мы видим также, что некоторые города выпадают из списка боро, платящих помощь. В 1130 году Уоллингфорд трижды не смог заплатить свою помощь в 15 фунтов, и весь долг в 45 фунтов должен быть прощен бургеры из-за их бедности (pro paupertate eorum). Так Уоллингфорд выпадает из этого списка. Вероятно, Бакингем выпал раньше по схожей причине. Но все же этот список, особенно в форме, которую он принимает во времена Генриха I, имеет большое значение для тех, кто собирается изучать боро Книги Страшного суда. Он выглядит как традиционный список. Он распределяет приятные круглые суммы. Он пытается удержать Уоллингфорд наравне с Глостером и выше Нортгемптона. Он сохраняет Уинчком.

Боро в Книге Страшного суда.

Если мы проведем эксперимент, мы обнаружим, что этот каталог действительно является хорошим прологом к Книге Страшного суда. Мы еще раз посетим графства, которые образуют вторую зону. Отчет, который наша запись дает о Хартфордшире, имеет предисловие. Это предисловие касается боро Хартфорд и предшествует даже списку непосредственных вассалов Хартфордшира. Бакингем в Бакингемшире и Оксфорд в Оксфордшире описаны аналогичным образом. В Глостершире город Глостер и боро Уинчком описаны до того, как затронуто тело графства. В Вустершире, Херефордшире, Кембриджшире, Хантингдоншире, Бедфордшире, Нортгемптоншире, Лестершире, Уорикшире, Стаффордшире, Шропшире, Чешире, Дербишире, Ноттингемшире и Йоркшире принята та же процедура: отчет о городе или боро графства предшествует отчету о графстве. В Линкольншире описание графства предваряется описанием Линкольна и Стамфорда; также Торкси, который был местом военного значения и, по-видимому, был тесно связан с городом Линкольн какой-то правительственной связью. Удобное расположение не является сильной стороной «Малой Книги Страшного суда»; но то, что сказано в ней о Колчестере, сказано в самом конце описи Эссекса, в то время как Норидж, Ярмут и Тетфорд стоят в конце королевских владений в Норфолке, а Ипсуич стоит в конце королевских владений в Саффолке.

Южные боро в Книге Страшного суда.

Если мы теперь перейдем к южной зоне и будем помнить схему, которая, как мы видели, преобладала на большей части Англии, то заметим, что описание Кента имеет пролог, касающийся Дувра, Кентербери и Рочестера. В Беркшире отличному описанию Уоллингфорда предшествует рубрика Terra Regis. Четыре места в Дорсете выделены для предварительного рассмотрения, а именно: Дорчестер, Бридпорт, Уэрхем и Шафтсбери. В Девоне Эксетер стоит, если можно так выразиться, над чертой и стоит особняком, хотя Барнстапл, Лидфорд и Тотнес числятся боро. О других графствах можно сказать больше. Если мы сравним первую страницу обзора Сомерсета с первыми страницами, посвященными двум его соседям, Дорсету и Девону, то, вероятно, придем к выводу, что составители книги не решились поставить какую-либо виллу Сомерсета в один ряд с Эксетером, Дорчестером, Бридпортом, Уэрхемом и Шафтсбери. В каждом из трех случаев страница размечена точно таким же образом. Второй столбец озаглавлен Terra Regis. Далеко внизу в первом столбце начинается список держателей in chief. Верхняя часть первого столбца содержит в одном случае описание Эксетера, в другом — описание четырех боро Дорсета, но в третьем случае, в случае с Сомерсетом, она оставлена пустой. В Уилтшире Малмсбери и Мальборо стоят над чертой; но, если мы посмотрим на нижнюю часть страницы, у нас возникнет подозрение, что составители не могут легко навязать свою общую схему этой части страны. В Суррее ни одно место не стоит над чертой. Гилфорд — первое место, упомянутое в Terra Regis; Саутуарк, по-видимому, недостаточно полно описан на более поздней странице. Случай с Сассексом похож на случай с Сомерсетом; списку держателей in chief предшествует пустое место. В Гэмпшире целый столбец оставлен пустым. На более поздней странице боро Саутгемптон занимает отдельный столбец; в следующем столбце находится Terra Regis острова Уайт. А теперь вернемся к Мидлсексу, который мы пока игнорировали. Почти два столбца, не говоря уже о некоторых предшествующих страницах, пусты.

Боро и план Книги Страшного суда.

Теперь мы не должны увлекаться домыслами, которые были бы тщетны. Мы не должны, например, спрашивать, была ли информация, полученная о Лондоне и Винчестере, слишком объемной, чтобы заполнить место, оставленное для нее. Мы не должны спрашивать, можно ли было сказать что-то о Чичестере или Гастингсе, об Илчестере или Бристоле, чего не было сказано. Но, по-видимому, мы можем приписать чиновникам короля Вильгельма некую общую идею. Это идея, которая очень хорошо подходит для большей части Англии, хотя они сталкиваются с трудностями, когда пытаются навязать ее некоторым графствам, лежащим к югу от Темзы. Широкий факт остается ясным: на большей части территории Англии комиссары находили в каждом графстве город, и, как правило, только один город, который требовал особого обращения. Они не размещают его на Terra Regis; они не размещают его на чьей-либо земле. Он стоит вне общей системы землевладения.

Боро на ничейной земле.

Давайте на время ограничим наше внимание этими городами графств, и мы вскоре увидим, почему они редко подпадают под какую-либо рубрику, которая описывала бы их как части королевской земли или земли кого-то другого. Черту, на которую мы намекаем, мы назовем (за неимением лучшего термина) тениальной гетерогенностью бургесов. В тех боро, которые описаны полностью, мы редко, если вообще когда-либо, находим, что все бургесы имеют одного и того же лендлорда. Конечно, есть смысл, в котором, согласно взглядам составителей Книги Страшного суда и всех последующих юристов, каждый дюйм земли боро удерживается от одного лендлорда, а именно от короля; но в этом смысле каждый дюйм Англии имеет одного и того же лендлорда. Факт, который мы хотели бы подчеркнуть, заключается в том, что в норме бургесы боро не держат свои бургажи непосредственно от одного и того же лорда; они не являются «равными по держанию»; группа, которую они составляют, не является тениальной группой. Скорее мы обнаружим, что, хотя будут некоторые бургесы, держащие непосредственно от короля, будут и другие, чьи права собственности могут быть прослежены до короля только через посредство других лордов. И промежуточный лорд часто будет очень важным лицом, каким-нибудь прелатом или бароном с обширным владением. Внутри боро он, говоря языком Книги Страшного суда, «имеет» или «держит» небольшую группу бургесов, и иногда они будут считаться присоединенными к какому-нибудь манору, удаленному от города, или «лежащими» в нем. По-видимому, в целом ожидается, что бароны графства должны иметь по несколько бургажей в городе графства. Это устройство не выглядит новым. По-видимому, великие люди прежних дней, antecessores французов, владели городскими домами: не столько домами для собственного пользования, сколько домами или «хау» (hagae), в которых они могли содержать несколько «бургесов».

Гетерогенные держания в боро.

Следует привести несколько примеров этого примечательного устройства. Сначала мы посмотрим на Оксфорд. Король имеет много домов; архиепископ Кентерберийский имеет 7; епископ Винчестерский — 9; епископ Байе — 18; епископ Линкольнский — 30; епископ Кутанса — 2; епископ Херефордский — 3; аббат Сент-Эдмундса — 1; аббат Абингдона — 14; аббат Эйншема — 13. И так далее со светскими вельможами: граф Мортен имеет 10; граф Хью — 7; граф Эврё — 1; Роберт д'Ойи — 12; Роджер д'Иври — 15; Уолтер Гиффард — 17: но нам не нужно повторять весь длинный список. Так же обстоит дело в Уоллингфорде; у короля Эдуарда было 8 виргат, на которых стояло 276 домов, и они платили ему 11 фунтов ренты; епископ Уокелин Винчестерский имеет 27, которые платят 25 шиллингов; аббат Абингдона имеет два акра, на которых стоят 7 домов, платящих 4 шиллинга; Мило Криспин имеет 20 домов, которые платят 12 шиллингов и 10 пенсов; и так далее. Далее говорится, что 27 домов епископа оценены в Брайтвелле; и, обратившись к описанию Брайтвелла, мы, конечно, находим там упоминание о 25 шиллингах, которые платят эти дома. Говорят, что 20 домов Мило «лежат» в Ньюнхэме; он также имеет в Уоллингфорде 6 домов, которые находятся в Хейзели, 1 — в Стоуке, 1 — в Чалгроуве, один акр с 6 домами, который находится в Саттоне, один акр с 11 домами, который находится в Брее; «вся эта земля», как нам говорят, «принадлежит Оксфордширу, но тем не менее находится в Уоллингфорде». Да, манор Мило в Чалгроуве лежит в пяти, его манор в Хейзели — в семи милях от Уоллингфорда; тем не менее дома, которые физически находятся в Уоллингфорде, конструктивно находятся в Чалгроуве и Хейзели. То, что мы имеем дело не с нормандской новинкой, в данном случае совершенно ясно. Уоллингфорд — пограничный город. Мы читаем сначала о землевладельцах Беркшира, которые имеют бургесов внутри него. Далее следует список «тенов» Оксфордшира, которые держат дома в Уоллингфорде. Архиепископ Ланфранк и граф Хью появляются в этом контексте как «тены» Оксфордшира.

Примеры гетерогенности.

Получив эту подсказку, мы вскоре начинаем видеть, что то, что верно для Оксфорда и Уоллингфорда, верно даже для тех городов, описание которых нам не дано. Так, в Винчестере есть «хау» или городские дома, которые приписаны к манорам во всех уголках Гэмпшира: в Уоллопе, Клатфорде, Бейзингстоке, Эверсли, Кандовере, Стратфилде, Минстеде и других местах. Некоторые из маноров, к которым были приписаны горожане Лондона, даже в наши дни не входят в наш чудовищный город; есть некоторые в Банстеде и Блетчингли в Суррее, в Уолтеме и Тарроке в Эссексе. Но повсюду мы видим эту любопытную схему. В Уорике король имеет в своем домене 113 домов, а его бароны — 112. О домах баронов написано: «Эти дома принадлежат землям, которые бароны держат вне боро, и оценены там». Или обратимся к маленькому городу: в Букингеме бароны имеют 26 бургесов; ни у одного из них нет более 5. Страница, которая сообщает нам об этом, представляет нам восхитительный контраст между Букингемом и его будущим соперником. Эйлсбери — просто обычный королевский манор и стоит под рубрикой Terra Regis. Букингем — очень маленький городок; но это боро, и граф Хью, епископ Кутанса, Роберт д'Ойи, Роджер д'Иври, Арнульф де Эсден и другие могущественные люди имеют там бургесов. В качестве кульминации можно упомянуть случай с Уинчкомбом. Бургажи в этом маленьком городке держали многие знатные люди. Около 1100 года король имел 60; аббат Уинчкомба — 40; аббат Ившема — 2; епископ Херефордский — 2; Роберт де Беллем — 3; Роберт Фиц-Хамон — 5, и различные другие известные лица имели среди них около 29 домов. Как бы беден и мал ни был Уинчкомб, он радикально отличался от обычного манора и обычной деревни.

Бургесы, приписанные к манорам.

Мы видели выше, как во времена Завоевателя аббатство Вестминстер имело манор в Стейнсе и как этот манор включал 48 бургесов, которые платили 40 шиллингов в год. Были ли эти бургесы действительно в Стейнсе и был ли Стейнс боро? Нет, они были в городе Лондоне. Исповедник сказал своим тенам Мидлсекса, что желает, чтобы святой Петр и братья в Вестминстере имели манор (cotlif) Стейнс с землей, называемой Стенингхо (mid ðam lande Stæningehaga), внутри Лондона и всем остальным, что принадлежало Стейнсу. Разве не допустимо предположение, что Стенинг-лейн в Сити Лондона, где стояла церковь Святой Марии Стенингской, называлась так не «потому, что в ней жили красильщики» (stainers), а потому, что когда-то она содержала хау людей Стейнса? Мы должны быть осторожны, прежде чем находить боро в Книге Страшного суда, ибо ее язык обманчив. Возможно, мы можем поверить, что действительно и физически в вилле Сент-Олбанс было сорок шесть бургесов; но, прочитав о Стейнсе, можем ли мы быть вполне уверены, что эти бургесы не были в Лондоне? Бургесы, которые de iure «находятся в» одном месте, часто de facto находятся совсем в другом месте.

Держание боро и держание земли внутри боро.

Мы можем на мгновение пропустить два столетия и обратиться к подробному описанию Кембриджа, данному нам в «Свитках сотен» (Hundred Rolls), самом детальном описании любого средневекового боро, которое у нас есть. В одном смысле «вилла» или боро Кембридж принадлежит королю, а под ним — бургесам, ибо они держат его от него in capite за ренту fee-farm. Но это не означает, что каждый бургес держит свой участок от корпорации или communitas бургесов, которая, в свою очередь, держит каждый ярд земли от короля in chief. Это даже не означает, что каждый бургес держит непосредственно от короля, при посредничестве communitas как арендатора королевских рент. Нет, права собственности различных бургесов восходят к королю по многим различным путям. Некоторые из них платят ренту должностным лицам боро, которые являются арендаторами короля; но многие из них этого не делают. Канцлер и магистры университета, например, держат три мессуажа в вилле Кембридж; «но», — говорят присяжные бургесы, — «что они платят за это, мы не знаем и не можем выяснить». Как могло быть иначе? Книга Страшного суда показывает нам, что граф Бретани имел десять бургесов в Кембридже. Дома графа Алана никогда не будут держаться in chief от короны ни одним бургесом: они будут оставаться частью владения Ричмонд до скончания времен. Мы можем привести другой пример, который покажет неизменность имущественных отношений в боро. Из описания Глостера, которое дошло до нас примерно из 1100 года, мы узнаем, что в королевском домене было 300 домов, а 313 принадлежали другим лордам. С 1455 года у нас есть другое описание, которое говорит о 310 участках, платящих landgavel арендаторам короля, и 346, которые не платят им ничего.

Король и другие лендлорды.

Возможно, дальнейшие примеры не нужны. Но эта тениальная гетерогенность, по-видимому, является атрибутом всех или почти всех очень древних боро, городов графств. В некоторых случаях король был лендлордом подавляющего большинства бургесов. В других случаях епископ со временем становился лордом какой-то большой части города, в которой стоял его собор. В Кентербери и Рочестере, в Винчестере и Вустере этот процесс шел с давних времен; епископы приобретали землю и «хау» внутри стен. Но мы видим, что во времена Генриха I все еще было четыре графа, которые сохраняли свой интерес к своим бургесам в Винчестере. В позднем средневековье мы можем, если захотим, называть эти места королевскими боро и «доменными боро» короля, ибо бургесы получают свои «вольности» непосредственно от короля. Но мы должны четко отделять эти древние боро от любых королевских маноров, которые король недавно возвел в ранг боро. В последних он будет непосредственным лендлордом каждого бургеса; в первых значительная часть ренты будет выплачиваться не ему и не общине как его арендаторам, а тем, кто занимает место тенов графства.

Древнейший бурх.

Сказав это, мы вернем свои мысли к древнейшим временам. Слово, которое заслуживает нашего пристального внимания, — это burh, будущий borough, ибо мало пользы было бы от попытки основать теорию на латинских словах, таких как civitas, oppidum и urbs, которые встречаются в некоторых из этих высокопарных земельных книг. Теперь кажется довольно ясным, что в течение долгого времени после германских вторжений слово burh означало просто укрепление, крепость и не предполагало ни плотного населения, ни вообще какого-либо населения. Мы могли бы узнать это из карты Англии. Вершина холма, которая была укреплена, — это burh. Очень часто она давала свое имя соседней деревне. Но, не говоря уже о деревушках, у нас есть добрых двести пятьдесят приходов, названия которых заканчиваются на burgh, borough или bury, и во многих случаях мы не видим в них признаков древнего лагеря или исключительно плотного населения. Кажется, это просто случайность, что они не являются tons или hams, worths или thorpes. Затем, опять же, в Эссексе и соседних графствах часто можно обнаружить, что в деревне под названием X есть особняк сквайра или группа домов, называемая X-bury. Далее, мы можем ясно видеть из наших древнейших законов, что частокол или укрепление вокруг дома великого человека — это burh. Так Альфред: burh-bryce короля (сумма, подлежащая уплате за нарушение его burh) составляет 120 шиллингов, архиепископа — 90 шиллингов, другого епископа — 60 шиллингов, человека с вергельдом 1200 — 30 шиллингов, человека с вергельдом 600 — 15 шиллингов, edor-bryce керла (сумма, подлежащая уплате за нарушение его изгороди) — 5 шиллингов. Керл, чей вергельд составляет 200 шиллингов, не будет иметь burh, у него будет только изгородь вокруг дома; но человек, чей вергельд составляет 600 шиллингов, вероятно, будет иметь какой-то частокол, какой-то грубый вал; у него будет burh.

Королевский бурх.

Мы наблюдаем тяжелый bót в 120 шиллингов, который защищает burh короля. Не можем ли мы увидеть здесь самую первую стадию в юридической истории наших боро? Мы пропускаем несколько столетий и читаем в изложении обычаев лондонцев, что человек, виновный в незаконном насилии, должен заплатить burh-bryce короля в пять фунтов. А затем составители Книги Страшного суда рассказывают нам, как в Кентербери каждое преступление, совершенное на тех улицах, которые проходят прямо через город, является преступлением против короля, и так же, если оно совершено на больших дорогах за пределами города на расстоянии одной лиги, трех перчей и трех футов. Эта любопытная точность в перчах и футах отсылает нас к другому древнему документу: «До сих пор должен распространяться мир (grið) короля от его burhgeat, где он сидит, во все четыре стороны, а именно: три мили, три фурлонга, три ширины акра, девять футов, девять ширин ладони, девять ячменных зерен». И тогда мы вспоминаем, как Флета говорит нам, что вердж королевского дворца составляет двенадцать лиг в окружности, и как внутри этого амбита дворцовый суд, самый частный суд короля, обладает юрисдикцией.

Особый мир бурха.

Разве юридическая фикция не действовала с давних времен? Разве святость королевского дома не распространилась на группу домов? Термин burh, по-видимому, распространяется наружу от обороноспособного дома короля, и вместе с ним расширяется сфера его burh-bryce. Внутри боро царит особый мир. Это имеет двойное значение: не только действия, которые были бы незаконными где угодно, становятся более незаконными, когда они совершаются внутри боро, но и действия, которые были бы законными в другом месте, там незаконны. Король Эдмунд, издавая законы против кровной мести, делает свой burh таким же священным, как церковь; это убежище, где месть не может быть осуществлена. Если при толковании такого отрывка мы сомневаемся, как перевести burh — «дом» или «боро», — мы признаем, что язык закона не делает различия между ними. Дом англичанина — его крепость, или, используя более старый термин, его burh; королевское боро — это дом короля, ибо его домашний мир царит на его улицах.

Город и бурх.

Наши древнейшие законы, по-видимому, не знают иного burh, кроме укрепленного дома великого (но не обязательно очень великого) человека. Однако в начале X века слово уже приобрело новое значение. Во времена Этельстана законодатель, по-видимому, предполагает, что мот (собрание) обычно будет проводиться в burh. Если человек пренебрегает тремя вызовами на мот, старейшие люди burh должны приехать к нему и конфисковать его имущество. Уже в burh будет много людей. Некоторые из них будут старейшинами, олдерменами. В нем будет проводиться мот. Очень возможно, что это будет мот графства, ибо, поскольку нужно ехать, мы видим, что человек, который должен был прийти на мот, может жить на расстоянии. Чуть позже burh определенно имеет свой собственный мот. Эдгар велит своим подданным искать burh-gemót так же, как scyr-gemót и hundred-gemót. Боро-мот должен проводиться трижды в год. По крайней мере, с этого времени боро имеет суд. Таким образом, проводится важная черта между боро и простым tún. Боро имеет суд; деревня его не имеет, или, если деревни получают суды, это происходит благодаря действиям лордов, которые имеют sake и soke, и не предписывается национальным законом. Национальный закон предписывает, чтобы в каждом burh трижды в год проводился мот.

Строительство боро.

Расширение термина burh от укрепленного дома до укрепленной группы домов должно быть объяснено теми, кто искушен в истории военных дел. Им решать, например, как часто англы и саксы в древние времена использовали укрепленные вершины холмов и непрерывно ли ремонтировались стены римских городов. Как бы то ни было, по-видимому, настало время, самое позднее в борьбе между датскими захватчиками и западносаксонскими королями, когда создание и поддержание того, что мы могли бы назвать укрепленными городами, стало считаться делом важности. Должна была существовать группа обитаемых жилищ, которая в целом должна была быть сделана обороноспособной с помощью рва и вала, частокола или стены. Эдуард Старший и Леди Мерсийцев были активны в этой работе. В течение нескольких лет бурги были «созданы» или «построены» в Вустере, Честере, Хертфорде, Уитэме в Эссексе, Бриджнорте, Тэмворте, Стаффорде, Уорике, Эддсбери, Уорбери, Ранкорне, Букингеме, Тоустере, Молдоне, Хантингдоне. Что бы ни подразумевалось под обязанностью ремонта бургов, когда она упоминается в хартиях, относящихся к несколько более раннему времени, в будущем это должна быть обязанность поддержания тех стен и валов, которые возводят король и леди. Земля должна была быть обременена содержанием крепостей. Земля, говорим мы. Таков стиль земельных книг. Земля, даже если она передана церкви, не должна быть свободна (если только не по исключительной милости) от военной службы, мостовых работ и улучшения или укрепления боро. Стеновые работы сочетаются с мостовыми работами; к обязанности содержания мостов графства присоединяется обязанность строительства и ремонта боро. Скажем ли мы «боро графства»?

Графство и его боро.

Давайте спросим себя, как будет реально нестись бремя, известное как burh-bót, обязанность, которую латинские хартии называют constructio, munitio, restauratio, defensio, arcis (ибо arx — обычный термин). Не является ли в высшей степени вероятным, почти несомненным, что каждый конкретный участок земли будет приписан к какому-то конкретному arx или castellum, и что если, например, в графстве есть только один burh, все земли в этом графстве должны помогать улучшать этот burh. Распределение, весьма вероятно, пойдет дальше. Человек с пятью гайдами будет знать, какую часть вала или стены он должен поддерживать, какую «стеновую работу» он должен выполнить. Мы видим, как старые мостовые работы становятся бременем для поместий землевладельцев графства. Из века в век землевладельцы Кембриджшира вносят вклад в соответствии со своим количеством гайд в ремонт самого важного моста своего графства, моста, который лежит посреди боро Кембридж. Более новые устройства, возникновение замков и общин боро освободили их от обязанности «укрепления боро»; но мостовые работы распределены по их землям.

Военная география.

Чрезвычайно аккуратная и искусственная схема политической географии, которую мы находим в Мидлендсе, в стране настоящих «графств», убедительно свидетельствует о преднамеренном разграничении в военных целях. Каждое графство должно иметь свое боро посередине. Каждое графство берет свое название от своего боро. Мы должны оставить другим право говорить в каждом конкретном случае, является ли и в каком смысле графство старше боро или боро старше графства: был ли взят за центр старый римский честер или борьба между германскими племенами определила окружность. Но политика, план существовали, и результат этого заключается в том, что графство содержит боро. До нас дошел в печально деградировавшем виде документ, который мы в дальнейшем будем называть «Бурхальной гайда» (Burghal Hidage). Он излагает, как мы полагаем, определенные меры, принятые в начале X века для защиты Уэссекса от датских набегов. Он называет различные крепости и приписывает каждой большое количество гайд. Несколько мест, которые он упоминает, мы еще не нашли на карте. Начиная с востока Сассекса и следуя порядку списка, мы, кажется, видим Гастингс, Льюис, Берпем (близ Арундела), Чичестер, Порчестер, Саутгемптон, Винчестер, Уилтон, Тисбери (или, возможно, Чизенбери), Шафтсбери, Туинем, Уэрхем, Бреди, Эксетер, Халвелл близ Тотнеса, Лидфорд, Барнстапл, Уотчет, Аксбридж; затем Лангпорт и Линг (которые защищают остров Ателни), Бат, Малмсбери, Криклейд, Оксфорд, Уоллингфорд, Букингем, Истлинг близ Гилфорда и Саутуарк. Коррумпированный и загадочный, каким бы ни был этот каталог, он имеет высочайшее значение. Он показывает, как в великую эпоху строительства бургов крепости имели обширные провинции, которые тем или иным образом были приписаны к ним, и он также может дать нам некоторые ценные намеки о местах в Уэссексе, которые когда-то были национальными бургами, но утратили свой бурхальный характер в X веке. Гилфорд, по-видимому, поднялся за счет Истлинга, а Тотнес — за счет Халвелла, в то время как Тисбери, Бреди и Уотчет (если мы правы, полагая, что они упомянуты) вскоре потеряли статус. Линг — не то место, которое мы назвали бы среди древнейших бургов Англии, и все же мы все читали, как Альфред совершил «работу» в Ателни. В Уэссексе бурги растут и приходят в упадок довольно быстро. К северу от Темзы система более стабильна. Также она более искусственна, ибо к северу от Темзы гражданская и военная география совпадают.

Стеновая работа графства.

Давайте теперь еще раз взглянем на Оксфорд Книги Страшного суда. Король имеет двадцать «стеновых домов», которые принадлежали графу Эльфгару; они платят 13 шиллингов 2 пенса. Он имеет дом за 6 пенсов, который конструктивно находится в Шиптоне; один за 4 пенса в Блоксеме; один за 30 пенсов в Рисборо и два по 4 пенса в Туифорде в Букингемшире. «Они называются стеновыми домами, потому что, если возникнет необходимость и король отдаст приказ, они должны ремонтировать стену». Далее следует список знатных домовладельцев: архиепископ, шесть епископов, три графа и так далее. «Все вышеперечисленные держат эти дома бесплатно из-за ремонта стены. Все дома, которые называются «стеновыми», во времена короля Эдуарда были свободны от всего, кроме военной службы и стеновых работ». Затем о Честере мы читаем следующее: «Для ремонта стены и моста рив вызывал по одному человеку с каждой гайды в графстве, и лорд, чей человек не приходил, платил 40 шиллингов королю и графу». Обязанность поддержания оплота боро графства лежит на магнатах графства. Они выполняют ее, содержа хау в боро и бургесов в этих хау.

Генрих Птицелов и немецкие бурги.

Мы можем усомниться, ограничивалась ли обязанность графства перед своим боро только «стеновыми работами». Рассказ из древней Саксонии может быть уместен в этом месте. Когда немецкий король Генрих Птицелов строил бурги в Саксонии и играл роль, которую недавно играли в Англии Эдуард и Этельфледа, он, как нам говорят, выбрал каждого девятого человека из agrarii milites; эти избранные люди должны были жить в бургах; они должны были строить там жилища для своих товарищей (confamiliares), которые должны были оставаться в стране, обрабатывая почву и доставляя треть продукции в бурги, и в этих бургах должны были проводиться все concilia, conventus и convivia. Современные историки обнаружили в этом рассказе некоторые трудности, которые здесь не нужно отмечать. Нас интересует только его суть. Определенные люди объединены в группы по девять человек с целью поддержания бурга как гарнизонной и снабженной провизией крепости, в которой все найдут место в случае вражеского набега.

Тены графства и их городские дома.

Обращаясь к Англии, мы не забудем, как в 894 году Альфред разделил свои силы на две половины; половина должна была выступить в поле, половина — остаться дома, помимо людей, которые должны были удерживать бурги; но во всяком случае мы вряд ли ошибемся, если предположим, что тены графства были обязаны содержать дома и дружинников в боро своего графства и что эта обязанность была распределена между крупными поместьями. Мы обнаруживаем, что барон Книги Страшного суда имеет несколько бургесов в боро и что эти несколько бургесов «принадлежат» в том или ином смысле его различным сельским манорам. Почему он должен содержать несколько бургесов в боро и в каком смысле эти люди могут принадлежать один к этому манору, а другой — к тому? По всем признакам это устройство не является современным. Король Эдмунд передал своему тену Этельверду поместье из семи гайд в Тистеде в Гэмпшире и вместе с ним хау внутри бурга Винчестера, которые принадлежали этим семи гайдам. Когда епископ Вустерский ссужал земли своим тенам, земли несли с собой хау в «порту» Вустера. Мы все читали о керле, который «дорос до права тена». У него было пять гайд собственной земли, церковь и кухня, колокольня и burh-geat-setl, что, по нашему мнению, является просто домом в «воротах», улице burh. Он приобрел городской дом не для того, чтобы наслаждаться удовольствиями города. Он приобрел его, потому что, если он хотел быть одним из великих людей графства, он был обязан содержать в burh графства дружинников, которые выполняли бы стеновые работы и хранили провизию, присланную на черный день, когда все захотят оказаться за стенами burh.

Рыцари в боро.

У нас в современных головах сидит мысль, что средневековое боро — это святилище мира, оазис «индустриализма» в пустыне «воинственности». Теперь святилищем мира боро является с самого начала. Исключительный и возвышенный мир царит над ним. Если вы нарушите этот мир, вы навлечете на себя burh-bryce короля. Но мы можем сильно подозревать, что первые люди бурга, первые burgenses, не были исключительно мирным народом. Те burhwaras Лондона, которые побили Свейна и выбирали королей, не были лощеными торговцами; также мы не должны пренебрежительно говорить о «обученных отрядах подмастерьев» или о «гражданском ополчении». По всей вероятности, эти люди бурга были из всех людей в королевстве самыми профессионально воинственными. Если бы мы сказали, что в боро силен рыцарский элемент, мы могли бы ввести в заблуждение, ибо слово «рыцарь» имело рыцарские приключения. Однако мы можем верить, что burgensis X века очень часто был cniht, cniht великого человека, и что, если не совсем профессиональный солдат (профессиональная воинственность только начиналась), он содержался в боро для военных целей и, возможно, кормился манором, к которому принадлежал. Эти рыцари формировали гильдии для религиозных и застольных целей. В Кембридже была гильдия тенов, которые были объединены кровным братством. Мы не можем быть уверены, что все эти тены постоянно жили в Кембридже. Возможно, нам следует скорее сказать, что уже тогда кембриджширский клуб имел свою штаб-квартиру в Кембридже и там проводил свои «утренние речи» и попойки. Эти тены имели «рыцарей», которые, по-видимому, были в некотором роде низшими членами гильдии и были связаны ее правилами. Затем мы слышим о «рыцарских гильдиях» в Лондоне, Кентербери и Винчестере. Такие гильдии были бы моделями для купеческих гильдий более поздних дней, и действительно, когда вскоре после Завоевания мы впервые видим в Кентербери купеческую гильдию, ее члены называют себя рыцарями: рыцари гильдии купцов. Среди рыцарей, которые жили в бурге, такие добровольные общества были тем более необходимы, что эти люди не выросли вместе как члены общины. Они пришли из разных районов и имели разных лордов. В этой гетерогенности мы также можем видеть одну из причин, почему должен поддерживаться очень строгий мир, собственный домашний мир короля, и почему боро должно иметь свой собственный мот. По сравнению с деревней в боро есть что-то искусственное.

Burh-bót и замковая стража.

Эта искусственность оказала влияние на дальнейшую судьбу боро. Почва была расчищена для роста нового типа общины, члены которой не были связаны феодальными, имущественными, сельскохозяйственными узами. Но нить, которую мы пытались проследить, обрывается при Завоевании. Возникает замок. Он гарнизонирован рыцарями, которые более тяжело вооружены и более профессионально воинственны, чем их предшественники. Замок теперь — то, что требует защиты; рыцари, которые защищают его, не являются частью бурхальной общины, и, возможно, «замковая плата» по закону не является частью боро. И все же давайте посмотрим, как в XII веке был укомплектован королевский замок в Норидже. Он был укомплектован рыцарями аббата Сент-Эдмундса. Один отряд служил там три месяца, а затем его сменял другой, и те, кто был таким образом освобожден, возвращались домой в маноры, которыми аббат их наделил и которые они держали на службе замковой стражи. Многое в этом устройстве ново; сам замок нов; но это не новая вещь, мы полагаем, что burh должен быть гарнизонирован рыцарями аббатов или графов. А кто строил замки, кто строил Лондонский Тауэр? Давайте прочитаем, что говорит летописец о 1097 годе: — Также многие графства, которые принадлежали Лондону для работы, были сильно измучены стеной, которую они возвели вокруг башни, и мостом, который был почти смыт, и работой королевского зала, который был возведен в Вестминстере. Были графства или районы, которые с давних пор были должны эту работу или работу такого рода Лондон-бери.

Боро и рынок.

Задолго до Завоевания, однако, начала действовать сила, которая должна была придать боро их самую постоянную характеристику. Они должны были стать центрами торговли. Мы не должны исключать гипотезу, что некоторые места были укреплены и превращены в бурги, потому что они уже были фокусами такой торговли, какая была. Но общая логика процесса, как мы полагаем, была такова: — burh короля пользуется особым миром: даже люди, которые идут к нему или приходят из него, находятся под королевской защитой: поэтому внутри его стен люди могут встречаться, чтобы покупать и продавать в безопасности: также законы, которые направлены против кражи, предписывают, чтобы люди не покупали и не продавали в другом месте: таким образом, устанавливается рынок: торговцы начинают строить лавки вокруг рыночной площади и жить в боро. Теория была действительно блестяще выдвинута, которая нашла бы юридический зародыш боро скорее в рыночном мире, чем в мире бурга. Но эта доктрина должна встретить трудности. Рыночный мир по существу временный, в то время как мир боро вечен. Рыночный суд, если он возникает, будет иметь юрисдикцию только над сделками, совершенными, и правонарушениями, совершенными в рыночные дни, тогда как суд боро имеет общую компетенцию и слушает иски, касающиеся собственности на дома и земли. Здесь, в Англии, во времена Анжуйской династии «франшиза», или королевски дарованное право проведения рынка, совершенно отлична от юридической сущности боро. Законные рынки проводятся во многих местах, которые не являются боро; действительно, в конце концов, называя место «просто рыночным городом», мы подразумевали бы, что это не боро. Уже в Книге Страшного суда это, по-видимому, так. Рынки проводятся, и рыночные пошлины взимаются во многих виллах, которые не имеют ранга боро. Возможно, также мы можем видеть мир боро и рыночный мир, лежащие бок о бок. В Уоллингфорде времен Исповедника было много лиц, которые имели sake и soke внутри своих домов. Если кто-то проливал кровь и убегал в один из этих домов до того, как его арестовывали, владелец получал blood-wite. Но это было не так по субботам, ибо тогда деньги шли королю «из-за рынка». Таким образом, мир боро короля, по-видимому, усиливается в рыночные дни; в эти дни он даже проникнет в дома иммунистов. Так в Дувре какой-то необычный мир или «перемирие» царило в городе со дня Святого Михаила до дня Святого Андрея: то есть во время сезона сельди.

Учреждение рынков.

Учреждение рынка — не одно из тех неопределенных явлений, которые историк права должен передать историку экономических процессов. Это определенный и юридический акт. Рынок учреждается законом. Он учреждается законом, который запрещает людям покупать и продавать в другом месте, кроме как на должным образом созданном рынке. Предотвращение легкого сбыта краденых товаров — цель этого запрета. Наши законодатели всегда думают о скотокраде. Временами они, кажется, доходят до того, что постановляют, что только в «порту» можно что-либо покупать или продавать, если только это не имеет ничтожной ценности; но другие указы также санкционировали бы покупку, заключенную перед судом сотни. Тот, кто покупает в другом месте, рискует быть признанным вором, если ему случится купить краденые товары. Официальные свидетели должны быть назначены для этой цели в каждой сотне и в каждом burh: двенадцать в каждой сотне и маленьком burh, тридцать три в большом burh. Здесь мы снова видим burh, скоординированный с сотней. Побочный мотив благоприятствует этому учреждению рынков. Тех, кто торгует в безопасности королевского burh, можно справедливо попросить заплатить некоторую пошлину королю. Они пользуются его миром; возможно, также использование королевских весов и мер, известных и заслуживающих доверия, является другой частью ценного вознаграждения, которое они получают. Сначала и до конца на протяжении истории боро пошлина является делом важности. Она дает королю доход от боро, доход, который он может сдать в аренду. Также, хотя мы не думаем, что суд боро был в своем происхождении просто рыночным судом, споры на рыночной площади обеспечат суд боро обильными судебными тяжбами, и в этой области также король найдет новый источник дохода. Среди старых земельных книг та, которая наиболее прямо говорит о прибылях юрисдикции как предмете дара, — это хартия, которая касается города Вустер. Этельред и Этельфледа, элдормен и леди Мерсийцев, по просьбе епископа построили burh в Вустере, и они объявляют, что из всех прав, которые принадлежат их лордству как на рынке (on ceapstowe), так и на улице, внутри burh и вне его, они отдали половину Богу и святому Петру, со свидетельством короля Альфреда и всех мудрых Мерсии. Лорд церкви должен иметь половину всего, будь то земельная плата, или fiht-wite, кража, wohceapung (штрафы за покупку или продажу вопреки правилам рынка) или borough-wall-scotting. Совершенно отдельно от ренты домов, есть доход, который можно получить от боро.

Монетчики в бурхе.

Другое правило помогло определить боро, и это правило также имеет свой корень среди regalia. Никто, говорит король Этельстан, не должен чеканить деньги, кроме как в порту; в Кентербери может быть семь монетчиков, четыре от короля, два от епископа, один от аббата; в Рочестере три, два от короля, один от епископа; в Лондон-боро восемь; в Винчестере шесть; в Льюисе два; в Гастингсе один; в Чичестере один; в Хэмптоне два; в Уэрхеме два; в Эксетере два; в Шафтсбери два, и в каждом из других боро по одному. Уже тогда burh — это сущность, известная закону: каждый burh должен иметь своего монетчика.

Burh и port.

Таким образом, мы должны рассматривать burh (1) как крепость, место убежища, военный центр: (2) как место, которое имеет мот, являющийся единицей в общей национальной системе мотов: (3) как место, в котором проводится рынок. Когда в законах эта третья черта должна быть сделана заметной, burh называют port, и, возможно, с самого начала мог существовать port, который не был burh. Слово port применялось к внутренним городам. Этому его употреблению portmoot или portmanmoot, который в более поздние дни мы можем найти в боро далеко от побережья, является постоянным свидетельством. С другой стороны, за исключением морского побережья, это слово не стало частью многих английских географических названий. Если, как кажется вероятным, это латинское portus, мы, по-видимому, узнаем из использования, сделанного из него, что в одно время гавани (и некоторые из этих гаваней, возможно, не были в Англии) были единственными известными местами, где было много купли-продажи. Но помните, что рыночная площадь, ceap-stow, не подразумевает постоянного населения покупателей и продавцов; она не подразумевает существования розничных торговцев.

Военные и коммерческие элементы в боро.

Мы не можем проанализировать население боро; мы не можем взвесить коммерческий элемент, подразумеваемый port, или военный элемент, подразумеваемый burh; но по всем признакам первый быстро брал верх в течение столетия, которое предшествовало составлению Книги Страшного суда. Если мы на правильном пути, было время, когда тены графства должны были рассматривать свои хау в боро скорее как бремя, чем как источник дохода. Они содержали эти хау, потому что были обязаны их содержать. С другой стороны, бароны времен Завоевателя получают некоторый доход от этих домов. Часто он очень мал. Граф Хью, например, имеет всего одного бургеса в Букингеме, который платит ему двадцать шесть пенсов в год. Слишком скоро, возможно, боро отложили свою воинственность. Если бы они сохранили ее, Англия, возможно, никогда не была бы завоевана. Дома, которые должны были быть заняты «рыцарями», были заняты купцами.

Боро и сельское хозяйство.

Но это не вся трудность. Даже если бы мы могли внимательно наблюдать за изменением, которое заменяет купца или лавочника «рыцарем» в качестве типичного человека бурга или бургеса, нам все равно пришлось бы исследовать аграрную проблему. Очень вероятно, мы должны думать, что даже накануне Завоевания группа людей, которая живет внутри стен, часто является группой, которая, обрабатывая почву, производит большую часть своей собственной пищи, хотя некоторые люди могут жить ремеслом или торговлей, а некоторые могут все еще поддерживаться теми манорами, к которым они «принадлежат». В одном случае институты, характерные для burh и port, могли быть наложены на институты древней деревни, которая имела общие поля. В другом почти необитаемое место могло быть выбрано в качестве площадки для крепости. В первом и, как мы полагаем, более распространенном случае большой выбор открыт для конструктивного историка, ибо он может предположить, что выбранная деревня была полна крепостных или полна свободных собственников, что почва была королевским доменом или имела разных лордов. В одном случае он может думать, что видит слияние нескольких маленьких общин, которые когда-то были отдельными; в другом — постепенное занятие пространства, отмеченного римскими стенами. Единственный сильный намек, который дает нам Книга Страшного суда и более поздние документы, заключается в том, что наши обобщения должны быть немногочисленны и что, если бы это было возможно, каждое боро должно изучаться отдельно.

Бургеры как земледельцы.

Как правило, добрая половина бургеров в любом из тех окружных городов, что подробно описаны в обзоре, являются собственными бургерами короля, а в некоторых случаях его доля весьма велика. Это позволяет предположить, что земля, на которой стоит город, была королевской и что король предоставлял тенам графства участки для их дворов. За свои дворы они порой платили ему небольшую ренту. С другой стороны, в Лестере, хотя королю принадлежит около 40 домов, подавляющее большинство принадлежит Гуго де Грантменилю. У него около 80 домов, которые относятся к 17 различным манорам и которыми в прошлом, возможно, владели многие разные тены; но он также владеет 110 домами, которые не приписаны к манорам и которые, вероятно, достались ему как представителю эрлов и элдорменов более раннего времени. Это выглядит так, будто в данном случае почва была не королевской, а «графской» в то время, когда место было укреплено и когда землевладельцы графства, включая, возможно, короля, были обязаны строить дома внутри стены. Но хотя мы полностью признаем, что каждый из наших городов жил своей собственной жизнью, наши свидетельства, по-видимому, указывают на вывод, что в тех поистине древних городах, о которых мы говорили, хотя там могло быть много жителей, которые владели и возделывали пахотную землю, лежащую за стенами, с давних времен были и другие бургеры, которые не были землевладельцами и не были земледельцами, и все же были важными людьми в городе. Если мы посмотрим, например, на подробный отчет о Колчестере, то сначала прочтем имена королевских бургеров. «Из этих 276 бургеров короля большинство имеет один дом и участок земли от одного до двадцати пяти акров; некоторые владеют более чем одним домом, а некоторые не имеют ни одного; всего у них было 355 домов и 1296 акров земли». Но это были не единственные бургеры. Различные магнаты имели дома, которые были присоединены к их сельским манорам. Граф Евстахий (назовем лишь нескольких) имел 12, Джеффри де Мандевиль 2, аббат Вестминстера 4, аббатиса Баркинга 3, и, по-видимому, к этим домам не прилагались полосы в пахотных полях. Таким образом, хотя многие из бургеров могут возделывать почву, городская община не является аграрной общиной. Мы не можем рассматривать ее как сельскую общину, которая процветала и постепенно меняла свои привычки. Был введен новый принцип, элемент неоднородности. Люди, которые встречаются друг с другом в суде и на рынке, люди, которые в дальнейшем будут арендовать суд и рынок, не являются пайщиками в сельскохозяйственном предприятии.

Бургерское держание.

Та тениальная неоднородность, о которой мы говорили, имела еще одно важное последствие. Когда в более поздние времена сельский манор возводится в ранг liber burgus, введение «бургерского держания», по-видимому, рассматривается как сама суть освобождения. Вероятно, эта черта появилась во многих городах на раннем этапе. Лорд, имеющий земли в Оксфордшире, возможно, был обязан содержать несколько домов и слуг в Оксфорде. Если, однако, коммерческий элемент в городе начинал преобладать над военным, если Оксфорд становился центром торговли, то дом в Оксфорде можно было сдать в аренду за денежную ренту. В Книге Страшного суда бароны получают ренту со своих городских домов. Если арендатор должен сделать какой-либо возврат владельцу, он примет форму денежной ренты; вряд ли он может принять другую форму. Таким образом, держание за денежную ренту стало бы типичным держанием бургерского владения. Это будет надежно наследственное держание, потому что лендлорд является отсутствующим и имеет слишком мало арендаторов в городе, чтобы требовать заботы местного рива. Но в некоторых городах могло быть много жителей, которые были обязаны помогать в обработке участка королевского или епископского домена, лежавшего близ стен. На западе некоторые из королевских бургеров, по-видимому, держали землю на обременительных условиях. В Шрусбери, который лежит недалеко от границы с Уэльсом, где каждый брак девушки давал повод для amobyr, девица должна была платить десять, вдова двадцать шиллингов, когда выходила замуж, и рельеф в десять шиллингов причитался, когда бургер умирал. В Херефорде согласие рива было необходимо, когда бургерское владение должно было быть продано, и он брал треть цены. Когда бургер умирал, король получал его лошадь и оружие (эти херефордские бургеры были воинами); если у него не было лошади, то десять шиллингов «или его землю с домами». Любой, кто был слишком беден, чтобы нести свою службу, мог оставить свое владение риву, не платя за него. Такая запись, кажется, говорит нам, что службы были не пустяковым возвратом за владение.

Восточные и западные города.

С другой стороны, мы можем увидеть в Стамфорде то, что кажется остатками очень свободной группы поселенцев, предположительно датчан. Город содержит среди прочих домов 77 домов сокменов, «которые держат свои земли в домене и ищут лордов, где пожелают, и над которыми король не имеет ничего, кроме wite, heriot и toll». Это могут быть те же лица, которые держат 272 акра земли и не платят за нее ренту. В Норидже, опять же, мы, кажется, слышим о времени, когда бургеры были свободны коммендироваться кому угодно и поэтому жили в домах, которые были полностью их собственными и за которые они не платили ренту. Вполне возможно, что, насколько это касается прав лендлорда, между восточными и западными городами была такая же разница, как между восточными и западными деревнями. Тем не менее, если мы посмотрим на город за городом, держание за денежную ренту — это то держание бургерских домов, которое мы ожидаем найти, и такое держание, даже если в своем происхождении оно было ненадежным, скорее всего, станет наследственным и прочным. Что касается тенов графства, то они в некоторых случаях платили королю небольшую ренту за свои дворы; но в других, например в Оксфорде, держание за счет работ по стене было их держанием, и когда в других городах мы находим, что они платят ренту королю, мы, возможно, видим замененные работы по стене.

Общая собственность бургеров.

В Книге Страшного суда мало следов какой-либо собственности, которую можно рассматривать как собственность зарождающейся муниципальной корпорации, и даже какой-либо, которую можно назвать совместной или общей собственностью бургеров. В целом каждый бургер держит свой дом в городе от короля или другого лорда по отдельному титулу, и, если у него есть земля на соседних полях, ее он также держит по отдельному титулу. «В городе Ноттингем во времена короля Эдуарда было 183 бургера и 19 вилланов. К этому городу относятся 6 карук земли для королевского гельда, один луг и некоторые небольшие леса... Эта земля была разделена между 38 бургерами, и [король] получал 75 шиллингов 7 пенсов с ренты за землю и работ бургеров». «В городе Дерби во времена короля Эдуарда было 243 жителя-бургера... К этому городу относятся 12 карук земли для гельда, но они могли быть вспаханы 8 командами. Эта земля была разделена между 41 бургером, у которых было 12 команд». В этих случаях мы достаточно ясно видим, что пахотная земля, которая каким-либо образом связана с городом, удерживалась лишь немногими из общего числа бургеров. Поэтому мы должны осторожно обращаться с записями, которые менее эксплицитны. Община как землевладельцы. Когда, например, в описании Стамфорда мы читаем «Lagemanni et burgenses habent cclxxii. acras sine omni consuetudine», мы не должны сразу решать, что существует какая-либо собственность бургеров как корпорации, или какая-либо совместная собственность, или даже что все бургеры имеют полосы в этих полях, хотя, по-видимому, бургеры, у которых есть полосы, не платят за них ренту. Это факт, и единственный факт, который комиссары желают записать. Их не волнует, имеет ли каждый бургер кусок, или (как это определенно было в других местах) только некоторые из них владели землей за стенами. Когда о Норидже мы читаем «et in burgo tenent burgenses xliii. capellas», мы не предполагаем, что все нориджские горожане имеют часовни, тем более что они держат сорок три часовни как совладельцы, тем более что эти часовни принадлежат корпорации. Мы помним, что латинский язык не имеет ни определенного, ни неопределенного артикля. Поэтому, когда о 80 акрах в Кентербери, которые сейчас держит Ральф де Коломбьер, мы читаем «quas tenebant burgenses in alodia de rege», нам не нужно предполагать, что эти акры принадлежали (т.е. всем) бургерам Кентербери. Так и об Эксетере написано: «Burgenses Exoniae urbis habent extra civitatem terram xii. caruc[arum] quae nullam consuetudinem reddunt nisi ad ipsam civitatem». Это, хотя возможна и другая интерпретация, может означать лишь то, что за городом есть двенадцать плужных земель, которые держат бургеры, чья рента идет на составление той суммы в 18 фунтов стерлингов, которая выплачивается королю, или, скорее, частично шерифу и частично вдовствующей королеве, как ферма города. Относительно Колчестера есть запись, которая, возможно, приписывает общине бургеров собственность или аренду восьмидесяти акров земли и полосы шириной в восемь перчей, окружающей городскую стену; но эта запись чрезвычайно неясна. Другой темный случай происходит в Кентербери. Нам говорят, что бургеры или некоторые бургеры имели обыкновение держать землю от короля «в своей гильдии». Вместе с этим мы должны прочитать другой отрывок, в котором говорится, как в том же городе архиепископ имеет двенадцать бургеров и тридцать два дома, которые «клирики виллы держат в своей гильдии». По-видимому, в этом последнем случае у нас есть клерикальный клуб или братство, владеющее землей, и гильдия горожан может быть того же характера, добровольная ассоциация. Не очень долго после даты Страшного суда, ибо Ансельм был еще жив, обмен землями был произведен между монастырем (hired, familia) Крайст-черч и «книтами» гильдии купцов Кентербери. Сделка происходит между «hired» с одной стороны, «heap» (ибо таково используемое слово) с другой. Свидетели этой сделки — архиепископ Ансельм и «hired» с одной стороны, Калвеал, портрив, и «старейшие люди heap» с другой. Но видеть муниципальную корпорацию в гильдии горожан Книги Страшного суда было бы очень опрометчиво. Мы не знаем, принадлежали ли к ней все горожане или имела ли она какие-либо правительственные функции.

Права пользования общинными землями.

Мы можем, конечно, обнаружить, что группа бургеров имеет «права пользования общинными землями»; но эти права, хотя они и являются правами, которыми следует пользоваться сообща, склонны быть общими правами не в ином смысле, ибо каждый общинник имеет отдельный титул на выпас своих зверей на пастбище. Так, «все бургеры Оксфорда имеют пастбище в общем пользовании за стеной, которое приносит [королю] 6 шиллингов 8 пенсов». Почва принадлежит королю; бургеры платят за право выпаса на ней. Круглость суммы, которую они платят, по-видимому, действительно намекает на некое соглашение между королем и бургерами, взятыми в массе; но, вероятно, каждый бургер и лорд каждого бургера рассматривают право пастбища как принадлежность к бургерскому владению. Случай поразителен, ибо мы видели, насколько неоднородной группой были эти оксфордские бургеры. Не менее девяти прелатов, не говоря уже об эрлах и баронах, имели бургеров в городе. Мы должны сильно сомневаться, есть ли у какого-либо собрания бургеров власть отнять у епископа Винчестерского или графа Мортена обычные права пастбища, которыми пользовались арендаторы его владений.

Отсутствие коммунализма в городах.

Мы могли бы, возможно, предположить, что города были бы местами, где такой коммунализм, какой был в древней сельской общине, поддерживал и развивал бы себя, пока со временем городская корпорация, идеальный город, не выделилась бы как владелец земель, которые лежали внутри и вне стены. Но, если мы не сбились с пути, мы можем понять, почему этого не произошло, по крайней мере в том, что мы можем назвать старыми национальными городами. Бургерская группа была недостаточно однородной. Мы можем предположить, что некоторые ее члены унаследовали пахотные полосы и права на пастбища от первоначальных поселенцев; но другие были «рыцарями», которые были помещены в дворы тенов графства, или были купцами и ремесленниками, которых привлек рынок, и для них не было бы места в старой аграрной схеме. Действительно, не невероятно, что даже в отношении прав на пастбища было больше разницы между бургером и бургером, чем между жителем деревни и жителем деревни. В наше время не является неизвестным, что некоторые из бургеров будут иметь права на пастбища, в то время как другие не будут иметь никаких, и в тех, кто таким образом облагодетельствован, мы можем представить, что видим преемников по титулу королевских арендаторов, которые выпускали своих зверей на королевскую землю.

Городская община и ее лорд.

Мы видели, что в городах формируется группа людей, чей принцип сплоченности нельзя найти в земельном держании. Определение бургера может включать владение домом внутри или рядом со стенами; но бургеры не объединяются как арендаторы или люди одного лорда; и все же они объединяются. Они объединены в и посредством мута и рыночной площади, объединены под властью короля, в чьем мире они торгуют; и затем они вскоре объединяются против короля, который взимает с них пошлину и имеет милости, чтобы даровать им. Они стремятся арендовать свои собственные пошлины, управлять своим собственным рынком и своим собственным судом. Права короля — это денежные права; он имеет право собирать многочисленные мелкие суммы. Вместо них он может быть готов брать фиксированную сумму каждый год, или, другими словами, сдать свои права в аренду.

Ферма города.

Этот шаг, по-видимому, был очень широко предпринят до Завоевания. Города уже были на ферме. Теперь суммы, которые король извлекал бы из города, были бы нескольких разных видов. Во-первых, это были бы доходы от рынка и городского суда. Во-вторых, это был бы гафол, «haw-gavel» и «land-gavel», возникающие из владений, принадлежащих королю и занятых бургерами. В-третьих, мог быть данегельд; но данегельд был налогом, случайным налогом, и на данный момент мы можем оставить его вне нашего рассмотрения. Теперь доходы от рынка и суда, по-видимому, были на ферме. Суммы, которые они приносят королю, — это круглые суммы. Фермером, по-видимому, был шериф или в некоторых случаях королевский портрив. Мы не можем найти ни одного случая, в котором нам было бы абсолютно ясно, что сам город, communitas burgi, считается королевским фермером. Опять же, королевский гафол, то есть его бургерские ренты, может быть на ферме: они исчисляются круглой суммой. Так, в Хантингдоне десять фунтов платятся в виде земельного гафола, и мы можем быть довольно уверены, что сумма рент отдельных бургеров, которые держали свои владения непосредственно от короля (были другие бургеры, которые принадлежали аббату Рэмси), не составляла точно эту аккуратную сумму. В этом случае, однако, сумма, причитающаяся королю от его фермера, вероятно, шерифа, в отношении земельного гафола прямо отличается от суммы, которую он должен платить за ферму города (firma burgi): — по крайней мере, в самом узком смысле, burgus, который находится на ферме, — это не масса земель и домов, это рынок и суд. Но, хотя мы не находим случая, в котором община города недвусмысленно рассматривается как королевский фермер, есть случаи, в которых она, кажется, предстает перед нами как фермер шерифа. «Бургеры» Нортгемптона платят шерифу 30 фунтов 10 шиллингов в год: — «это принадлежит его ферме». Шериф Нортгемптоншира несет ответственность перед королем за круглую сумму как ферму графства, но «бургеры» Нортгемптона несут ответственность перед шерифом за круглую сумму. Это может означать, что за эту круглую сумму они несут солидарную ответственность, в то время как, с другой стороны, они собирают пошлины и штрафы, возможно, также королевские бургерские ренты, и имеют возможность получить прибыль от сделки.

Шериф и ферма города.

Мы не должны спешить изгонять шерифа из городов графства или приводить бургеров в непосредственный контакт с королевской казной. Мы должны помнить, что в начале правления Генриха II едва ли есть исключение из правила, что города графства в глазах аудиторов Казначейства являются просто частями того графства, которое арендует шериф. Что касается фермы, королевская казна ничего не знает о каких-либо городах. Шериф Глостершира, например, отчитывается за круглую сумму, которая является фермой его графства; ни он, ни кто-либо другой не отчитывается перед королем за какую-либо ферму города Глостер. Если, как наиболее вероятно, город находится на ферме, он находится на ферме у какого-то лица или лиц, которым не король, а шериф сдал его на более долгий или короткий срок за фиксированную ренту. Здесь, опять же, мы видим сходство между городом и сотней. Король сдает графство в аренду; графство включает сотни и города; шериф «сдает сотни в аренду; шериф сдает города в аренду». Несколько лет спустя принимается новое устройство. Король начинает сдавать город Глостер в аренду. Сумма в 50 фунтов (blanch) теперь вычитается из ренты, которую шериф платил за свое графство, и, с другой стороны, Осмунд рив отчитывается за 55 фунтов, что является рентой города. Мы не должны предвосхищать изменение, которое происходит очень постепенно в середине двенадцатого века. Мы также не должны сразу отвергать вывод, что, поскольку бейлифы, которым шериф сдает сотни, выбираются им, так и бейлифы или портривы, которым он сдает города, выбираются им. Кажется очень возможным, что одним из первых шагов к независимости, который предпринимает город, является то, что его бургеры убеждают шерифа принять их кандидата в качестве его фермера города, если они в массе возьмут на себя солидарную ответственность за ренту. Эти движения происходят в темноте, и мы не можем датировать их; но предвосхитить их было бы легко.

Община и гельд.

Мы также видим, что «гельд», который город должен платить, — это круглая сумма, которая остается постоянной из года в год. Кембридж, например, оценен в сто гайд, Бедфорд в полсотни. Теперь у нас есть веские основания полагать, что и в открытой сельской местности круглая сумма гельда или (и это то же самое) круглое число гайд было возложено на сотни, что сумма, возложенная на сотню, затем распределялась между виллами, и что сумма, возложенная на виллу, распределялась между лицами, которые владели землей в вилле. В открытой сельской местности, однако, когда раздел был произведен, число гайд, которое было возложено на землю любого одного собственника, по-видимому, было зафиксировано раз и навсегда. Если мы предположим, например, что вилла была оценена в десять гайд и что пять из этих единиц были назначены некоему Эдуарду, то Эдуард или его преемники по титулу всегда должны были бы платить за пять гайд, и должны были бы платить не больше, хотя другие собственники в вилле получили освобождение от налога или были неплатежеспособны. Короче говоря, налог, хотя первоначально распределенный партициональным методом, не был перераспределяемым. С другой стороны, в городах, по-видимому, преобладал более общинный порядок. В том или ином смысле весь город, независимо от того, какова была его судьба, оставался ответственным за двадцать, пятьдесят или сто гайд, которые были на него возложены. Такая разница возникла бы естественно. В открытой сельской местности налоговая гидация должна была представлять и представляла, хотя и грубо, состояние фактов, которое когда-то существовало. Человек, который был обложен гайдой, должен был в действительности иметь одну из тех аграрных единиц, которые были широко известны как гайды. Но когда город был обложен гайдами, метод налогообложения, который был адаптирован к сельским порядкам и подсказан ими, неуместно применялся к тому, что стало или вскоре станет городским районом. Таким образом, общая сумма, которая возложена на город, не распадается раз и навсегда на много мелких сумм, каждая из которых укореняется в конкретном владении. Вся сумма взыскивается со всего города каждый раз, когда налагается гельд. Он перераспределяем.

Распределение налогов.

При всем этом, однако, мы должны быть осторожны, чтобы не увидеть больше коммунализма или больше местного самоуправления, чем существует на самом деле. На первый взгляд мы можем подумать, что обнаруживаем общую или совместную ответственность всех бургеров за всю сумму, которая причитается с города в любой год. «Английские по рождению» бургеры Шрусбери издают жалобный вопль. Они все еще должны платить весь гельд, как они платили его во времена Исповедника, хотя эрл забрал для своего замка места пятидесяти одного дома, и другие пятьдесят домов являются пустошами, и сорок три французских бургера держат дома, которые раньше платили гельд, и эрл дал аббатству, которое он основал, тридцать девять бургеров, которые раньше платили гельд вместе с другими. Но, когда мы рассматриваем дело более внимательно, мы можем усомниться, существует ли здесь какая-либо солидарная (не говоря уже о корпоративной) ответственность. Очень различны способы, которыми земельный налог или налог на дом может быть оценен и взыскан. Предположим, налог в 100 фунтов наложен на определенный район, в котором есть сто домов. Предположим также, что законом является то, что, хотя некоторые из этих домов переходят в руки благотворительных корпораций (которые, как мы представим, пользуются иммунитетом от налогообложения), все же все 100 фунтов должны ежегодно собираться с домовладельцев района. При всем этом мы еще не решили, что какой-либо домовладелец когда-либо будет нести ответственность, даже в первую очередь, за большее, чем его собственная доля от 100 фунтов. Пересмотр налогообложения должен быть. Он может принимать одну из многих форм. Может быть переоценка района, и 100 фунтов могут быть заново распределены каким-либо собранием домовладельцев или государственным чиновником. Но, опять же, пересмотр может быть автоматическим. Раньше было 100 домов, чтобы платить 100 фунтов. Теперь есть 90 домов, чтобы платить 100 фунтов. Что каждый из 90 должен платить десять девятых фунта — это вывод, который правило трех делает для нас. В средние века автоматический пересмотр был тем легче из-за общего предположения, что стоимость земель и домов была известна каждому и что одна виргата в маноре была так же хороша, как другая, один «двор» в городе так же хорош, как другой. Мы не говорим, что жалоба бургеров в Шрусбери указывает не более чем на автоматический пересмотр налогообложения, которое все время было налогообложением отдельных лиц; все же предупреждение необходимо, что взимание через регулярные или нерегулярные интервалы фиксированной суммы с района, или с домовладельцев или жителей района, суммы, которая остается постоянной, хотя определенные части района получают иммунитет от налога, не обязательно указывает на какой-либо вид ответственности, которая не является ответственностью одного отдельного лица за конкретные суммы, которые он и только он должен платить; также это не обязательно указывает на какое-либо самоуправляющееся или самооценивающее собрание жителей.

Корпорация не подразумевается фермой города.

Возвращаясь, однако, к случаю Нортгемптона, он, безусловно, кажется, говорит нам о композиции, не между бургерами и королем, а между бургерами и шерифом. «Бургеры Нортгемптона платят шерифу 30 фунтов 10 шиллингов». Мы можем верить, что «бургеры», которые платят эту сумму, имеют шанс получить прибыль. Если так, «бургеры» уже начинают арендовать «город». Из этого, тем не менее, мы не должны прыгать к корпоративной ответственности или корпоративной собственности. Очень вероятно, что шериф рассматривает каждого бургера Нортгемптона как ответственного перед ним за все 30 фунтов 10 шиллингов; очень определенно, как мы думаем, он не ищет оплаты только из собственности, которая принадлежит не какому-либо отдельному бургеру или какой-либо сумме отдельных бургеров, а «городу» Нортгемптону. Также, если бургеры получают прибыль от пошлин и штрафов, не следует, что у них есть постоянный общий кошелек; они могут делить излишек каждый год, или мы можем подозревать их в пропивании прибыли, как только она получена.

Городская и окружная организация.

Записи, которые описывают пределы, установленные для обязанности военной или морской службы, могут казаться более красноречивыми. Так, о Дувре нам говорят, что бургеры имели обыкновение поставлять двадцать кораблей на пятнадцать дней в году с двадцатью одним человеком на каждом корабле, и что они делали это, потому что король освободил их от своего sake и soke. Здесь мы, кажется, читаем о определенной сделке между королем с одной стороны и городом с другой стороны, и такой, которая подразумевает немало правительственной организации в городе. Мы не хотели бы сказать ничего, чтобы уменьшить справедливую силу такого отрывка, который не стоит один; но все же в городе Дувр не должно быть много больше организации, чем в Беркшире. Было обычаем того графства, что, когда король созывал свое войско, только один солдат шел от каждых пяти гайд, в то время как каждая гайда обеспечивала его четырьмя шиллингами на его снаряжение и жалованье. Мы можем предположить, что в графстве такая схема очень быстро «реализовала» себя и укоренилась в почве, что в городе было меньше «реализма», что были более частые пересмотры бремени; но разница — это разница в степени.

Управление городами.

О чем-либо, что можно было бы назвать конституцией городов, мы почти ничего не можем узнать. Мы можем принять, что в большинстве случаев королевским фермером был шериф графства; в некоторых немногих случаях, как, например, в Херефорде, рив города, возможно, был непосредственно подотчетен королю. Мы не знаем доказательств того, что в каком-либо случае рив был выборным должностным лицом. Вероятно, в каждом городе проводился суд, который был судом для города; вероятно, он был, по крайней мере как общее правило, координатным с судом сотни, и действительно, в начале город, кажется, рассматривается как вилла, которая также является сотней. Действие этого суда, однако, как и действие других судов сотен, должно было со временем затрудняться ростом сеньориального правосудия. Sake и soke, которые лорд мог иметь над своими людьми и над своими землями, конечно, не исключались городскими стенами. Ему иногда прямо говорили, что он может пользоваться этими правами «внутри города и вне города». Нам трудно осознать точное значение, которое «sake и soke» имели бы, когда приписывались прелату или тену, у которого было всего два или три дома внутри города. Возможно, в таких случаях городские дома для юрисдикционных целей считались расположенными внутри какого-то сельского манора их лорда. Но в городе лорд мог иметь компактную группу арендаторов, достаточно большую, чтобы сформировать мелкий суд. В таком случае городской суд имел бы сеньориальные суды в качестве соперников, и там было бы много споров. В Линкольне некий Точи имел зал, который несомненно был свободен «от всякого обычая»; но у него также было тридцать домов, над которыми король имел пошлину и конфискацию. Так бургеры поклялись; но некий священник был готов доказать ордалией, что они лжесвидетельствовали. В этих случаях территория лорда предстала бы в более поздние времена как маленькая «свобода», лежащая внутри городских стен. Средние века были далеко позади, прежде чем такие свободы стали просто мелкими неприятностями. В старых соборных городах, таких как Кентербери и Винчестер, юрисдикционные полномочия и иммунитеты епископа были серьезными делами, ибо арендаторов епископа было много. Тем не менее, в больших и древних городах, городах, которые выделяются как типы и модели, с очень давних времен существовал суд, городской мут или портман-мут, который не был сеньориальным, суд, который был единицей в национальной системе судов.

Городской суд.

О форме, которую принимал городской суд, мы можем сказать мало. Возможно, сначала это было собрание всех свободных бург-менов или порт-менов. По мере того как его дела увеличивались в больших городах, по мере того как он начинал заседать раз в неделю вместо трех раз в год, мог сформироваться набор лиц, обязанных служить в качестве думсменов, набор олдерменов или лоуменов, чьи должности могли или не могли быть наследственными, могли или не могли «сопровождать» владение определенными конкретными владениями. Мог сформироваться «хастинг», то есть хаус-тинг в отличие от «тинга» или суда, проводимого на открытом воздухе. Закон требовал, чтобы в городе были постоянные свидетели, перед которыми должны были происходить сделки и продажи. Такое требование могло ускорить формирование небольшой группы думсменов. В Кембридже были лоумены тенского ранга; в Линкольне было двенадцать лоуменов; в Стамфорде их было двенадцать, хотя на дату Книги Страшного суда их было всего девять; мы читаем о четырех iudices в Йорке и о двенадцати iudices в Честере. Еще в 1275 году двенадцать лоуменов Стамфорда продолжали жить в лицах своих наследников или преемников. Есть, сказало жюри, двенадцать человек в Стамфорде, которые называются лоуменами, потому что их предки были в старое время судьями законов (iudices legum) в упомянутом городе; они держат от короля непосредственно; за какую службу мы не знаем; но вы можете узнать из Книги Страшного суда. По поводу тел этих, предположительно датских, лоуменов было много споров. Мы знаем, что, взятые индивидуально, лоумены Линкольна были держателями наследственных франшиз, sake и soke. Мы знаем, что среди двенадцати iudices Честера были люди короля, люди эрла, люди епископа; они должны были посещать «сотню», то есть, мы полагаем, городской суд. Мы не знаем большего; но кажется вероятным, что мы имеем дело с лицами, которые коллективно формируют группу думсменов, в то время как индивидуально каждый из них — великий человек, тенского ранга, с sake и soke над своими людьми и своими землями; его должность переходит к его наследнику. В целом, однако, мы должны сомневаться, достигло ли большинство английских городов даже этой несколько рудиментарной стадии организации. В 1200 году люди Ипсуича, получив хартию от короля Иоанна, решили, что в их городе должно быть двенадцать главных портменов, «как было в других свободных городах Англии», которые должны иметь полную власть управлять и поддерживать город и выносить суждения его суда. Теперь Ипсуич имеет право быть помещенным в класс древних городов, окружных городов, и все же по всем признакам у него не было определенного класса главных людей или думсменов до 1200 года. Тем не менее, мы не должны делать вывод из этого, что городской мут был на практике демократическим институтом. Может быть много олигархии, и олигархии угнетающего рода, хотя правящий класс никогда не был определен законом. Книга Страшного суда позволяет нам увидеть в различных городах большое количество бедных людей, которые не могут платить налоги или могут платить только подушный налог. Мы должны быть осторожны, предоставляя этой толпе какую-либо долю в думах суда.

Определение города.

Но то, что касается управления городами, уже достаточно сказано другими. В наших немногих последних словах мы вернемся к нашей первой теме, разнице между городом и простой виллой.

Медиатизированные города.

Мы видели, что в Книге Страшного суда видное положение отведено некоторым городам. Они не подведены под какую-либо рубрику, которая поместила бы их на землю короля или какого-либо другого лица. Теперь должно быть признано, что есть некоторые другие города, которые не рассматриваются таким образом и которые тем не менее называются городами. Если, однако, мы помним, что бургеры часто находятся в законе там, где их нет на самом деле, список, который мы составим из этих городов, не будет длинным. Тем не менее такие города существуют, и о них следует сказать несколько слов. Они, кажется, делятся на два класса, ибо они описаны как находящиеся на земле короля или на земле какого-либо дворянина или прелата. О последнем классе мы поговорим сначала. Он не содержит много членов, и в некоторых случаях мы можем быть уверены, что во времена Исповедника город, о котором идет речь, не имел другого лорда, кроме короля. Тотнес — случай в точку. Он теперь подпадает под заголовок Terra Judhel de Tottenais; но нам говорят, что король Эдуард держал его в домене. В Сассексе мы видим, что Стейнинг, Певенси и Льюис называются burgi, Стейнинг помещен на земле аббата Фекана, Певенси на земле графа Мортена и Льюис на земле Уильяма де Варенна; но в Льюисе было много дворов, принадлежащих сельским манорам тенов графства. В Кенте город Хайт, кажется, полностью под властью архиепископа. У него есть бургеры в Ромни, над которыми он имеет юстициарийные права, но они служат королю. «Маленький город под названием Фордвич» принадлежал аббату св. Августина. Но об этом мы знаем историю. Исповедник дал ему королевские две трети, в то время как епископ Байе как преемник эрла Годвина дал ему графскую одну треть. Дальше на север, Лаут в Линкольншире и Ньюарк в Ноттингемшире, кажется, считаются городами; они оба принадлежат епископу Линкольна; но в случае с Ньюарком (который, вероятно, был старым burh) мы можем сомневаться, является ли его титул очень древним. Нам говорят, что в Таттершолле, Понтефракте более поздних дней, есть шестьдесят «минутных бургеров», то есть, мы полагаем, бургеров в малом масштабе. Ильберт де Ласи теперь их лорд; но здесь опять же мы можем подозревать недавний акт медиатизации. Грантем в Линкольншире помещен на Terra Regis; он принадлежал королеве Эдит; однако в нем было семьдесят семь тофтов, которые принадлежали «сокменам тенов», то есть сокменам тенов графства. Затем в Саффолке мы видим, что Ипсуич описан в конце раздела, который имеет дело с королевскими поместьями; похожее место найдено для Нориджа, Ярмута и Тетфорда в обзоре Норфолка. Но для Данвича мы должны искать в другом месте. В Данвиче были бургеры; но по всем признакам королевские права на город перешли в руки Эдрика из Лаксфилда. Преемник того же Эдрика имеет бургеров среди своих арендаторов в Ай. Есть бургеры в Клэре, хотя Клэр принадлежит полностью прародителю лордской расы, которая возьмет свое имя от этого маленького города. Но, по крайней мере, в этом последнем случае бургеры могут быть новоприбывшими, или, скорее, возможно, мы можем увидеть, что старая идея уступает место более новой идее города, и что если люди, занятые в торговле или ремесле, селятся вокруг рыночной площади и платят денежную ренту лорду, они будут называться бургерами, хотя город не является национальной крепостью. В Беркхэмстеде 52 бургера собраны в burbium, но они могут быть такими же новыми, как два арпана виноградника. Мы не должны догматично говорить, что никогда в дни до Завоевания деревня не становилась городом, имея своим единственным лендлордом кого-то другого, кроме короля, какого-то епископа или какого-то тена. Это могло случиться в Тонтоне. В 1086 году в Тонтоне были бургеры, и он пользовался «burh-riht», и все же с очень давних времен он принадлежал епископам Винчестера. Но случаи, в которых мы можем предположить, что деревня в частных руках стала burgus и что это изменение произошло до нормандского вторжения, кажутся чрезвычайно редкими. В этих немногих случаях причиной изменения могло быть то, что король в качестве особой милости наложил свой burhgrið на город и тем самым увеличил доход его лорда.

Города на земле короля.

Что касается городов, которые рассматриваются как стоящие на земле короля, они также кажутся немногочисленными, и по большей части они малы. Есть бургеры в Молдоне; но Молдон не помещен рядом с Колчестером; он описан среди королевских поместий. Есть бургеры в Бристоле; но Бристоль не помещен рядом с Глостером и Уинчкомбом. Возможно, мы услышали бы больше о нем, если бы он, как Тамворт, не стоял на границе двух графств. На юго-западе королевские чиновники, кажется, справляются с трудностями, как могут. В Дорсете они помещают Дорчестер, Бридпорт, Уэрхем и Шафтсбери над рубрикой Terra Regis, и мы не можем найти, чтобы они считали какое-либо другое место городом. В Девоншире мы видим Эксетер над линией; Лидфорд и Барнстапл, однако, называются городами, хотя они отнесены к земле короля, и (как уже сказано) Тотнес — это город, хотя он медиатизирован и описан среди поместий своего бретонского лорда. Ни один город в Сомерсете не помещен над линией, хотя мы узнаем, что король имеет 107 бургеров в Илчестере, которые платят ему 20 шиллингов, и что он и другие имеют бургеров в Бате. Возможно, пространство, которое стоит пустым перед списком арендаторов-ин-чиф, должно было быть заполнено некоторыми словами об этих двух городах. Эксбридж, Лангпорт и Милборн, кажется, являются городами; Эксбридж и Лангпорт встречаются в том списке древних крепостей, который мы назвали The Burghal Hidage. Уэллс был епископским, Сомертон — королевским манором; у нас нет причин называть ни один из них городом. В Гэмпшире еще одна из древних крепостей, Туинхем (современный Крайст-черч), все еще называется burgus, но, кажется, находит свой уровень среди королевских маноров. В Уилтшире Малмсбери и Мальборо помещены над линией. Мы узнаем, что король получает 50 фунтов с burgus Уилтона, и мы также узнаем попутно, что различные лорды имеют бургеров в этом городе; например, епископ Солсбери имеет бургеров в Уилтоне, которые принадлежат его манору Солсбери. Старый Солсбери («старый Сарум», как мы глупо называем его), кажется, является просто манором, принадлежащим епископу; но король получает его третью пенни. Он получает также третью пенни Криклейда, который мы называли раньше как одну из старых крепостей Уэссекса, и несколько магнатов графства имели бургеров там. С другой стороны, Калн, Бедвинд и Уорминстер считаются манорами на земле короля. Бургеры принадлежат им; но действительно ли эти бургеры проживают в них, может быть не совсем уверенным. Девайзес мы не можем найти. То, что загадки должны возникать в этой четверти, — это то, к чему наша общая теория могла бы привести нас ожидать. В старом доме королей Западной Саксонии вполне могли быть города, которые давно обеспечили себе имя и мир королевских бургов, хотя они не проявляли никакой той тениальной неоднородности, которая является общим признаком города. Город, деревня, которая не только принадлежала королю, но содержала дворец или дом, в котором он часто жил, пользовалась бы его особым миром и могла бы поддерживать свое городское достоинство долго после того, как было мало, если вообще была, реальной разницы между ним и другими манорами или деревнями, лендлордом которых был король. Уже в 1086 году могли быть «гнилые города», города, которые были гнилыми до того, как созрели.

Атрибуты города.

Город принадлежит к роду villa (tún). Из века в век наша задача — открыть его differentia, и задача эта трудна, потому что, по мере того как век сменяет век, изменения в законе и изменения в фактах делают старые различия устаревшими, в то время как другие становятся важными. Заметим, значит, что уже тогда, когда Книга Страшного суда была в процессе создания, те древние атрибуты, о которых мы говорили, исчезали или были обречены вскоре исчезнуть. Мы думали о типичном городе как об укрепленном городе, поддерживаемом районом для военных целей. Но уже тены графства сдавали свои дворы в аренду за ренту и, вероятно, сдавали их ремесленникам и торговцам. Также пришло время для рыцарской службы, замков и охраны замков. Мы думали о типичном городе как о сфере особого мира. Но близок день, когда революция в уголовном праве уничтожит старую систему wer, wíte и bót, и мир короля будет царить всегда и везде. Мы думали о типичном городе как о городе, который имеет суд. Но близок день, когда почти каждая деревня будет иметь свой суд, свой манориальный суд. Новые контрасты, однако, возникают по мере того, как старые контрасты исчезают. На фоне вилланства и недельной работы город начинает выделяться как сцена бургерского держания. Служба, за которую бургер держит свое владение, — это денежная рента. Это может привести к большому увеличению числа городов. Если лорд освобождает манор, отменяет вилланские обычаи, берет денежную ренту, позволяет своим арендаторам арендовать суд и, возможно, также арендовать рынок, который он приобрел у короля, будет сказано, что он создает liber burgus. Гильдии купцов, выборные бейлифы, выборные мэры и общие печати появятся и усложнят вопрос. Последует время неопределенности и путаницы, когда шерифы будут решать, как им лучше, какие из меньших городов являются городами, а какие нет.

Классификация городов.

Если теория, которую мы предложили, верна, то все или почти все наши древние боро (а мы будем проводить границу древности по Завоеванию) в своем зарождении являются королевскими боро. Группа горожан, взятая в целом, не имела над собой никого, кроме короля. Его мир царил на улицах; доходы от суда и рынка принадлежали ему, хотя они и сдавались в аренду риву. Однако редко он был землевладельцем всех горожан. В целом немало из них жили в домах, принадлежавших тенам графства. Поэтому мы должны быть осторожны, прежде чем называть эти города «боро на королевском домене». По большей части составители Книги Страшного суда отказались помещать их на Terra Regis. Со временем некоторые из них будут повсеместно называться боро на королевском домене или боро королевского домена. Права тех, кто представляет тенов графства, превратятся в простые права на ренту, и, поскольку их происхождение будет забыто, их даже станут рассматривать как простые рентные платежи. Подавляющее большинство горожан во многих случаях будут непосредственными держателями короля, и он будет единственным лордом этой нематериальной вещи — «боро», единственным человеком, который может даровать ему хартию или сдать его в аренду. Но мы должны различать эти города и те, которые во время Завоевания были манорами на королевской земле. Последние, если он дарует им вольность, будут боро на королевском домене в более точном смысле. Так, опять же, мы должны различать те древние боро, которые король медиатизировал, и те маноры мезовых лордов, которые возведены в ранг боро. Мы видели, что от древнего боро король получал доход в виде пошлин и штрафов. Следовательно, у него было что отдавать. Он мог медиатизировать боро. Книга Страшного суда показывает нам, что это уже было сделано в нескольких случаях. В более позднее время некоторые даже из окружных городов перешли из рук короля в руки эрлов. Это произошло в Лестере и Уорике. Эрл наследовал права короля, и горожанам приходилось обращаться к эрлу за своими вольностями и хартиями. Но такие случаи сильно отличаются от тех, когда мезовый лорд дарует хартию вольности людям места, которое до сих пор было одним из его маноров, и, говоря о боро, которые «на земле мезовых лордов», мы не должны путать два класса городов, которые долгое время имели разную историю. В древних боро с самого начала присутствует элемент, который мы должны назвать одновременно искусственным и национальным. Боро не вырастает спонтанно; он создается; он «выковывается»; он «строится». У него есть национальное предназначение; он содержится «за счет нации» благодаря долгу, который графство несет перед ним. Эта черта, возможно, вскоре исчезла, возможно, вскоре была забыта, но великая работа была проделана. В этих поддерживаемых на национальном уровне и разнородных по составу населения городах мог вырасти и процветать новый вид общины.

ЭССЕ II. АНГЛИЯ ДО ЗАВОЕВАНИЯ.

Цель этого эссе.

Никто не может потратить долгие часы на изучение сложной сети, раскрываемой Книгой Страшного суда, не выстроив некоторые теории, по крайней мере, некоторые догадки о политических, социальных и экономических нитях, из которых эта сеть была соткана. Но если мы здесь осмелимся сформулировать и изложить несколько таких теорий или догадок, то без надежды, что они станут полным объяснением древнеанглийской истории. Ибо, во-первых, мы собираемся говорить главным образом о вещах правовых, о правовых идеях и правовых формах, и мы можем раз и навсегда заявить, что у нас нет желания переоценивать их важность. Тщательное и длительное развитие, на которое мы указываем, когда говорим о «феодализме», не может быть полностью объяснено никаким обсуждением правовых идей и правовых форм. С другой стороны, оно не может быть полностью объяснено без такого обсуждения, ибо почти все, что мы можем знать об этом, содержится в юридических документах. Во-вторых, мы собираемся сделать выборку. Некоторые фазы нашей древнейшей правовой истории, особенно те, которые называются «конституционными», были настолько полно освещены классическими книгами, что в настоящий момент нет веской причины, по которой мы должны проходить по уже пройденному пути. Поэтому если, например, мы мало или ничего не говорим о древнегерманском comitatus или об отношениях между лордом и человеком, поскольку это чисто личные отношения, то это не потому, что мы упустили из виду эти вопросы; это потому, что нет никакой выгоды в том, чтобы повторять то, что было хорошо и достаточно сказано доктором Конрадом Маурером, доктором Рейнгольдом Шмидом, доктором Стаббсом и другими. И если, опять же, мы делаем большой акцент на том, что можно назвать церковной фазой феодализирующего процесса, то не потому, что мы считаем ее единственной фазой, а потому, что мы считаем, что английские авторы уделяют слишком мало внимания влиянию, которое церкви оказывали на светские дела посредством своих пожертвований. Время для художественно пропорциональной картины роста феодализма еще не пришло; время для количественного анализа элементов феодализма может никогда не прийти; в настоящее время мы должны довольствоваться тем, что можем выявить несколько новых истин или представить несколько старых истин в новом свете. К обширному и запутанному предмету можно подойти с разных сторон. Если мы сможем добиться небольшого прогресса на выбранном нами пути, мы будем тем более готовы признать, что прогресс на других путях возможен.

Фундаментальные противоречия в отношении англосаксонской истории.

Не может не быть, однако, что эта часть нашей работы должна быть спорной, хотя она не обязательно должна быть полемической. Нам говорят, что «несмотря на весь труд, затраченный на раннюю историю Англии, ученые все еще расходятся во мнениях по самым фундаментальным вопросам: вопросу о том, началась ли эта история с населения независимых свободных людей или с населения зависимых крепостных». К этому утверждению можно предъявить некоторые возражения. Никто не отрицает, что для целей английской истории рабство является примитивным институтом, как и то, что в VII и VIII веках в Англии было много рабов. С другой стороны, никто не станет утверждать, что мы можем установить, даже приблизительно, соотношение числа рабов к числу свободных людей. Более того, такие термины, как «зависимый» и «независимый», не являются словами, о которых мы можем с пользой спорить, поскольку они неточны и двусмысленны. Несмотря на все это, однако, вполне можно сказать, что перед миром стоят две основные теории. Одна из них прослеживает английский манор до римской виллы, полагая, что почва Англии с самого начала обрабатывалась главным образом людьми, которые, если они не были просто рабами, были coloni, прикрепленными к земле. Другая постулирует существование большого числа свободных людей, которые своим собственным трудом обрабатывали свою собственную землю, людей, которых можно было бы справедливо назвать свободными «крестьянами-собственниками», поскольку они были далеки от богатства и имели мало рабов или слуг, и все же которые не были просто крестьянами, поскольку они обычно носили оружие в национальном ополчении. То, что на данный момент можно считать вариантом этой последней доктрины, помещает собственность на почву, или на большие участки почвы, не в этих свободных крестьян, взятых как индивиды, а в свободные сельские общины.

Романская теория неприемлема.

Теперь мы сразу скажем, что первую из этих теорий мы не можем принять, если она выдвигается в общей форме, если она применяется ко всей или чему-то похожему на всю Англию. Конечно, мы не в состоянии отрицать, что в некоторых случаях, когда римская вилла попадала в руки саксонского вождя, он обращался с рабами и coloni, которых находил на ней, почти так же, как с ними обращались до этого, хотя даже в таком случае изменение, по всей вероятности, было важным, поскольку крупная торговля и все, что она подразумевает, погибли. Но против гипотезы о том, что это был общий случай, английский язык и названия наших английских деревень являются безответным протестом. Кажется невероятным, чтобы основная масса населения была кельтской крови, и все же кельтский язык не просто исчез, но оставил мало следов в речи завоевателей. Это мы рассматриваем как возражение, которое затрагивает корень всего дела и которое возлагает на тех, кто хотел бы сделать английскую нацию в основном нацией кельтских рабов, бремя строгого доказательства своего тезиса. Германские захватчики должны были быть многочисленны. Бритты не были трусами. Они оспаривали почву дюйм за дюймом. Борьба была долгой и трудной. Что же тогда, мы должны спросить, стало с массой победителей? Конечно, невозможно, чтобы они сразу же обосновались как «зависимые крепостные» своих вождей. Опять же, хотя очень вероятно, что там, где мы находим землю разбросанных усадеб и изолированных хуторов, там германские завоеватели пощадили или не смогли покорить бриттов или адаптировали свои собственные порядки к внешней структуре, которая была обеспечена кельтским или римским земледелием, все же, пока Мейтцен не опровергнут, мы вынуждены сказать, что наши настоящие деревни, нуклеированные деревни с большими «открытыми полями», не являются кельтскими, не являются римскими, но являются очень чисто и типично германскими. Но это еще не все. В дальнейшем мы приведем некоторые другие возражения. Рассматриваемая доктрина не даст рационального объяснения положению вещей, которое открывается нам при обзоре Книги Страшного суда северных и восточных графств, и она не даст рационального объяснения сеньориального правосудия. Раз это так, мы, по-видимому, обязаны предположить, что в одно время существовал большой класс крестьян-собственников, то есть свободных людей, которые обрабатывали землю, которой владели, и обсудить процесс, который заменяет крестьянскую собственность манориальной организацией.

Феодализм как нормальная стадия.

Хотя мы не можем подробно рассматривать вопрос, который лежит вне сферы правовой истории, мы должны сразу объяснить, что нам не нужно рассматривать это изменение как регресс. Действительно, есть историки, которые еще не оставили привычку говорить о феодализме так, как будто это болезнь политического тела. Теперь слово «феодализм» есть и всегда будет неточным термином, и, несомненно, в разное время и в разных местах возникают явления, которые могут с полным основанием называться феодальными и которые происходят от зла и ведут к злу. Но если мы используем этот термин, а мы часто это делаем, в очень широком смысле, если мы описываем несколько столетий как феодальные, тогда феодализм предстанет перед нами как естественная и даже необходимая стадия в нашей истории: то есть, если мы хотим, чтобы Англия XVI века возникла из Англии VIII века, не проходя через период феодализма, мы должны предположить множество огромных и фундаментальных изменений в природе человека и его окружении. Если мы используем термин в этом широком смысле, тогда (варварские завоевания даны нам как неизменный факт) феодализм означает цивилизацию, разделение занятий, разделение труда, возможность национальной обороны, возможность искусства, науки, литературы и ученого досуга; собор, скрипторий, библиотека — столь же истинное произведение феодализма, как и баронский замок. Поэтому, когда мы говорим, как нам придется говорить, о силах, которые способствуют подчинению крестьянства сеньориальному правосудию и которые заменяют манор с его вилланами свободной деревней, мы будем — так, по крайней мере, нам кажется — говорить не об аномальных силах, не о регрессе, не о болезни, а в основном о нормальном и здоровом росте. Далек от нас, конечно, тот бодрый оптимизм, который отказывается видеть, что процесс цивилизации часто является жестоким процессом; но Англия XI века ближе к Англии XIX века, чем Англия VII века — ближе ровно на четыреста лет.

Феодализм как прогресс и как регресс.

Это приводит к замечанию, которое касается нас более глубоко. Что касается правовых идей, в которых выражается феодализм, может быть поднят общий вопрос. Если мы подходим к ним с точки зрения современного права, если мы подходим к ним с точки зрения классического римского права, это запутанные идеи. В частности, не проводится четкой границы между публичным и частным правом. Собственность есть dominium; но правительственная власть, юрисдикционная власть — это тоже dominium. Должность — это собственность; налоги — это рента; правительственные отношения возникают ex contractu. Затем, в рамках частного права, идей мало; этим немногим приходится много работать; их очертания размыты. Один dominium возвышается над другим dominium, одна сейзина над другой сейзиной. Усилия по достижению точности, предпринятые в сравнительно недавние времена романизирующими юристами, служат лишь для того, чтобы показать, насколько расплывчатым был предмет, с которым им приходилось иметь дело. Они дали бы лорду dominium directum, вассалу — dominium utile; но затем, когда произойдет дальнейшая субинфеодация, этот вассал будет иметь dominium utile по отношению к верховному лорду, но dominium directum по отношению к субвассалу. Так же, как мы увидим далее, дар земли переходит в «ссуду» земли, «ссуда» — в дар. Возникает вопрос, правы ли мы, применяя к этому положению вещей такое слово, как «путаница», слово, которое подразумевает, что вещи, которые когда-то были отдельными, были неправомерно или неудачно смешаны друг с другом, слово, которое подразумевает ошибку или регресс.

Прогресс и регресс в истории правовых идей.

Теперь, несомненно, с одной точки зрения, а именно с точки зрения всемирной истории, мы видим путаницу и регресс. Идеальные владения, которые были завоеваны для человечества мыслью римских юристов, надолго утрачены и должны быть мучительно восстановлены. Линии, которые были прочерчены с точностью, стерты, и затем их нужно прочертить еще раз. Если мы рассматриваем Западную Европу в целом, этот регресс выглядит как медленное изменение. Насколько медленное — это очень спорный вопрос. Есть, например, историки, которые хотели бы, чтобы мы думали о Галлии меровингских времен как о стране, в основном управляемой римскими идеями и институтами, которые, правда, были прискорбно деградировавшими, но все же остаются старыми идеями и институтами. Есть другие историки, которые могут обнаружить в этой же Галлии мало того, что не является подлинно германским и варварским. Но в любом случае, должно быть признано, что так или иначе происходит регресс, что лучшие правовые идеи IX и X веков не так хороши, не так современны, как идеи III и IV веков. Если, однако, мы возьмем более узкий взгляд и устремим наши глаза на варварские орды, которые вторгаются в римскую провинцию, скажем ли мы, что их правовая мысль постепенно ухудшается и теряет различия, которые она когда-то постигла? Обращаясь к нашему собственному случаю — скажем ли мы, что англичане VIII века отмечают линию, которая отделяет публичное право от частного, в то время как англичане XI века не могут ее воспринять.

Контакт варварства и цивилизации.

Никто, возможно, на такой вопрос не ответил бы смело: Да. И все же, когда дело доходит до рассмотрения частностей, утвердительный ответ, кажется, подразумевается во многом из того, что было написано даже современными историками. Они начинают с начала и приписывают точные идеи и четко определенное право германским завоевателям Британии. Если бы они начали с XI века и оттуда обратились к более раннему времени, они могли бы прийти к другому мнению, к мнению, что в начале все было очень расплывчато, и что та ясность и точность, которых достигла правовая мысль ко дню Нормандского завоевания, были достигнуты очень постепенно и в основном благодаря влиянию, которое старый языческий мир, работая через Римскую церковь, оказал на новый. Процесс, который начинается, когда варварство вступает в контакт с цивилизацией, не прост. Доселе нагой дикарь может сразу же принять некоторую часть одежды, возможно, шляпу, белого человека. Когда через некоторое время он откладывает эти вещи в сторону и учится делать для себя одежду, подходящую для климата, в котором он живет, и занятий, которыми он занимается, мы видим в этом прогресс, а не рецидив; и все же он отказался от некоторых вещей, которые принадлежат белому человеку. Точно так же, когда наши короли VIII века прикладывают руки к документам, написанным на латыни и изобилующим техническими терминами римского права, к документам, которые на первый взгляд кажутся выражающими достаточно ясные идеи собственности и отчуждения, мы не должны сразу предполагать, что они постигли эти идеи. Со временем люди выработают формулы, которые будут точно соответствовать их мысли, например, «феодальная» хартия о феоде с ее tenendum de me и reddendo mihi. Внешне это будет не такой римский или (можно сказать) не такой современный документ, как земельная книга VIII века, и все же на самом деле произошел прогресс, а не регресс. Слова, которые поняли бы римские юристы, уступают место словам, которые были бы для них бессмыслицей, feoffamentum, liberatio seisinae и тому подобное. Так и должно быть. Люди учатся говорить то, что они действительно имеют в виду.

Наши материалы.

А теперь давайте вспомним, что наши материалы для правовой истории долгой эпохи, которая лежит за Книгой Страшного суда, скудны. Это долгая эпоха, даже если мы измеряем ее только со дня миссии Августина. Завоеватель стоит посередине между Этельбертом и Елизаветой. Чтобы проиллюстрировать пятьсот лет правовой истории, у нас есть только законы и земельные книги. Законы настолько заняты работой по поддержанию мира и наказанию за кражу, что они мало говорят нам о структуре общества или о феодализирующем процессе, в то время как относительно того, что они подразумевают, разным людям слишком легко сформировать разные мнения. Около двенадцати сотен земельных книг или хартий, подлинных и подложных, являются нашим лучшим, почти нашим единственным свидетельством, и должно быть так, что они дадут нам лишь частичный и односторонний взгляд на запутанные и многогранные факты.

§ 1. Книжная земля и земельная книга.

Земли церквей.

Теперь эти хартии или земельные книги являются, почти без исключений, церковными правоустанавливающими документами. Большинство из них — это акты, посредством которых земли передавались церквям; некоторые — акты, посредством которых земли передавались людям, которые передавали их церквям. Частичным, односторонним и в деталях недостоверным, каким бы ни было свидетельство, которое они несут, все же есть один общий вопрос, на который они должны ответить, а мы должны задать. Книга Страшного суда показывает нам многие церкви как лордов обширных и непрерывных участков земли. Теперь об этом важном элементе в феодальной структуре земельные книги должны рассказать нам что-то. Они должны рассказать нам, как церкви приобретали свои территории; они должны рассказать нам, какой класс людей делал дары земли церквям; они должны рассказать нам, были ли эти дары большими участками или маленькими кусками. Например, давайте вспомним, как Книга Страшного суда показывает нам, что четыре монастыря, Вустер, Ившем, Першор и Вестминстер, были лордами семи двенадцатых Вустершира, что церковь Вустера была лордом одной четверти этого графства и лордом тройной соки Освальдслоу. Как эта церковь стала владельцем четверти графства, не говоря уже о землях в других графствах? Мы должны быть в состоянии ответить на этот вопрос в общих чертах, ибо среди хартий, которые дошли до нас, нет серии, которая была бы длиннее, едва ли есть длинная серия, которая была бы в лучшей репутации, чем ряд земельных книг, принадлежавших церкви Вустера. Они дошли до нас по большей части в форме картулярия, составленного вскоре после Завоевания монахом Хемингом по просьбе епископа Вульфстана.

Как церкви приобретали свои земли.

Теперь ответ, который они дают на наш вопрос, таков: — За немногими исключениями, дарителями этих земель были короли или подкороли, короли или подкороли мерсийцев, короли англичан, и дары были большими дарами. Очень часто хартия включала участок земли, который в Книге Страшного суда фигурирует как целая вилла или как несколько смежных вилл. Редко предмет дара описывается как вилла или vicus: — король просто говорит, что он дает столько-то манс или землю стольких-то manentes в определенном месте. Тем не менее, если мы сравним эти хартии с Книгой Страшного суда, мы убедимся, что очень часто дарованная земля была обширной. Например, Книга Страшного суда говорит нам, что церковь Вустера владеет Седжберроу (Seggesbarue), где у нее четыре гайды для гельда, но восемь плужных команд. Как это было приобретено? Монахи отвечают, что три века назад, в 777 году, Олдред, подкороль Хвикке, дал им viculum qui nuncupatur aet Segcesbaruue iiii. mansiones, причем эта земля была дана ему Оффой, королем мерсийцев, чтобы для души подкороля было что-то сделано. В правление Завоевателя архиепископ Кентерберийский владел большим поместьем в Мидлсексе, центром которого был Харроу и которое содержало не менее 100 гайд. Уже в 832 году архиепископ или его церковь имели 104 гайды в Харроу. Здесь мы изложим наше убеждение, основания которого появятся в другом эссе, что «мансы», которыми короли разбрасываются по пять, десять и двадцать, — это не мелкие владения, а гайды, каждая из которых содержит или для фискальных целей считается содержащей около 120 акров пахотной земли вместе с участками, часто широкими участками, леса, луга и пустоши, размер которых варьируется от случая к случаю. С VII века и далее короли дают большие территории церквям. Один пример вне подозрений, ибо Беда свидетельствует об этом. В 686 году или около того Этельвал, король южных саксов, дал епископу Вилфриду землю восьмидесяти семи семей на мысе Селси, и среди ее жителей было двести пятьдесят рабов мужского и женского пола. Этот дар включал просторный участок страны; он включал то, что тогда было или что впоследствии стало местами многих деревень. Но к какой бы из наших старейших церквей мы ни обратились, история, которую она провозглашает в своих правоустанавливающих документах, всегда одна и та же: — Мы получили наши земли посредством королевских грантов; мы получили их не маленькими кусочками, здесь несколько акров, а там несколько, а большими кусками. Кентербери и Винчестер вторят рассказу, который поведал Вустер. Можно привести еще один пример. Это тот, который был тщательно изучен в последнее время. В 739 году король Этельхард Уэссекский дал Фортхеру, епископу Шерборна, двадцать cassati в месте под названием «Криди». Тем самым он распорядился тем, что сейчас является «приходами Кредитон, Ньютон Сент-Сайрес, Аптон Пайн, Брэмфорд Спик, Хиттсли, Дрюстейнгтон, Коулбрук, Морчард Бишоп, Сэндфорд, Кеннерли и современным приходом Шервуд, частью Черитон Бишоп и, возможно, всем Кланнаборо». Он распорядился всем и более чем всем современным «сотнями» Кредитона. Затем, чтобы выбрать последний пример, говорится, что уже в 679 году Осрик из Хвикке дал аббатисе centum manentes qui adiacent civitati quae vocatur Hát Bathu. Не исключено, что это означает, что король, недавно обращенный в христианство, распорядился одним актом многими квадратными лье земли, а именно сотней Бата. Королевство Хвикке не было безграничным. Если бы Осрик исполнил еще несколько хартий такого рода, он вскоре «забронировал» бы все это.

Самые ранние книги.

Давайте тогда с некоторой осторожностью изучим хартии, которые дошли до нас из самого раннего периода, периода, который начнется с 600 года и закончится 750 годом. С этого времени у нас есть около сорока хартий, достаточно подлинных для наших целей. Почти без исключения дарителем является король или подкороль, в то время как одаряемым является умерший святой, церковь, епископ, аббат или группа монахов. Если одаряемый — мирянин, дар делается ему для того, чтобы он мог основать монастырь. Если эта цель не выражена, она подразумевается. Так, в 674 году или около того Вульфхер, король мерсийцев, дает пять манс своему родственнику Берхтферту в качестве вечного наследства. Берхтферт должен иметь полную власть давать их кому пожелает, и нам не говорят, что он намерен посвятить их благочестивым целям. Тем не менее, король делает дар «из любви к Всемогущему Богу и Его верному слуге святому Петру». В других случаях светский одаряемый должен владеть землей «по церковному праву» или «по монастырскому праву». Действительно, кажется, нет ни одного акта этого периода, который не претендовал бы на то, чтобы быть в некотором роде церковным актом, актом, совершенным во благо церкви.

Экзотический характер книги.

Эти хартии являются документами церковного происхождения; они также являются документами иностранного происхождения. Епископы и аббаты привезли или импортировали модели из-за границы. «Книги», которые они побуждают королей подписывать, полны технических фраз, которые уже имеют древнюю историю. В качестве иллюстрации мы заметим один момент, в котором есть поучительное сходство и поучительный контраст. На континенте даритель земель заканчивает свою передачу «штрафной оговоркой». Если наследник оспаривает акт, он должен выплатить определенную сумму, и тем не менее передача должна оставаться в полной силе. В Англии мы не можем таким образом договориться о денежном штрафе; земельная книга все еще настолько чисто церковное дело, что наказание ее нарушителя должно быть оставлено церкви и Богу. Поэтому вместо того, чтобы оговаривать, что он должен платить деньги, мы оговариваем, что он должен быть отлучен от церкви и, если не раскается, проклят, но мы не забываем добавить, что тем не менее передача должна оставаться такой же действительной и эффективной, как и всегда. «Если кто-либо», — говорит Эадрик Кентский, — «попытается пойти против этого дара, пусть он будет отделен от всего христианства и тела и крови Иисуса Христа, manentem hanc donationis chartulam в sua nihilominus firmitate». Такие слова могут выглядеть несколько неуместно в своем новом окружении; но они являются частью почтенной формулы.

Книга претендует на передачу права собственности.

Но какова та модель, к которой в конечном счете восходят эти документы? Передача земли римским землевладельцем. Он имеет на землю полный и абсолютный dominium и собирается передать его другому. Давайте заметим, что записанный мотив, который побуждает короля поставить свой крест, или, скорее, крест Христа, на земельной книге, является чисто личным мотивом. Он хочет спасти свою душу, он желает прощения за свои преступления. О благополучии своего королевства он ничего не говорит; но его душа должна быть спасена. Иногда он дает землю подкоролю или элдормену, ибо у них тоже есть души и они могут желать спасения. Он действует так, как мог бы действовать частный землевладелец. Затем он использует термины и фразы, которые принадлежат к сфере чисто частного права. Он утверждает самыми энергичными из всех слов, которые могло предоставить право низшей империи, что он является землевладельцем и что он собирается передать право собственности на землю. Земля, о которой идет речь, есть tellus mea или terra iuris mei. Затем это сама земля, которую он дает, земля стольких-то манс, «со всеми принадлежностями, полями, пастбищами, лесами, болотами». Это не просто право на землю, которое он дает, а сама почва. Далее давайте заметим термины, в которых изложен акт передачи: — perpetualiter trado et de meo iure in tuo transscribo terram ... ut tam tu quam posteri tui teneatis, possideatis et quaecunque volueris de eadem terra facere liberam habeatis potestatem. Латинский язык того времени не имел терминов более мощных или точных, чем эти. Или снова: aliquantulam agri partem ... Waldhario episcopo in dominio donare decrevimus. Или снова: aeternaliter et perseverabiliter possideat abendi vel dandi cuicumque eligere voluerit. Но нет нужды умножать примеры.

Действительно ли книга передает право собственности?

Несомненно, тогда, если мы привнесем в интерпретацию этих инструментов идеи более раннего или более позднего времени, идеи Древнего Рима или современной Европы, мы увидим короля как землевладельца, передающего церквям право собственности на землю в чистом виде. Факт, на котором настаивали наши конституционные историки, а именно, что иногда (ибо мы не должны преувеличивать случай) король говорит, что епископы и его великие люди соглашаются с его актом, хотя это может быть важно в других контекстах, здесь имеет мало значения. Король представлен нам как владелец переданной земли; это, говорит он, terra mea, terra iuris mei. Правило, если это правило, что он не должен раздавать свою землю без согласия епископов и знати, никоим образом не отрицает его собственности. Однако мы в данный момент больше обеспокоены фактом, или кажущимся фактом, что то, что он дает церквям, есть собственность и ничего меньше.

Книга действительно передает превосходство.

Но если мы лояльно примем этот кажущийся факт и обдумаем его, к каким выводам мы не придем, когда вспомним, насколько обширными были земли, которые церкви приобретали у королей, когда мы подумаем еще раз, как благодаря королевским дарам церковь Вустера приобрела четверть графства? Когда эти земли были даны церкви, были ли они пустошами? Ясно, что это не был обычный случай. Уже были мансы, были пахотные поля, были луга, были обработчики почвы. Следует один из двух выводов. Либо король действительно владел этими большими районами, и обработчики почвы были просто его рабами или coloni, которые передавались вместе с почвой, либо ясный и выразительный язык хартий прискорбно нуждается в объяснении. Теперь, если мы будем придерживаться буквы хартий, если мы скажем, что король действительно передает право собственности на землю церквям, останется мало места для каких-либо землевладельцев в Англии, кроме королей, церквей и, возможно, нескольких великих дворян. Это теория, которую по многим причинам мы не можем принять; никто не может принять ее, кто не готов поверить, что Британия была завоевана горсткой вождей без последователей. Единственный альтернативный путь кажется тем, чтобы сказать, что многие земельные книги даже самого раннего периода, несмотря на их язык, передают не право собственности на землю, а (термин должен быть нам позволен) «превосходство» над землей и над свободными людьми.

Современная аналогия.

Давайте на мгновение вспомним, что формулировка современной английской передачи могла бы легко ввести в заблуждение мирянина или иностранца. Обедневший эрл, скажем, продает свое древнее семейное поместье. Мы смотрим на акт, которым эта продажа завершается. Эрл А. предоставляет Б. К. и его наследникам всю землю, очерченную на определенной карте и описанную в определенном приложении. По сути, это все, что говорит нам акт. Мы смотрим на карту; мы видим участок во много тысяч акров, на котором, помимо величественного особняка, есть фермерские дома, коттеджи, возможно, целые деревни. Приложение говорит нам названия полей и фермерских домов. Скорее всего, ни одно слово не намекнет на то, что кто-то живет в домах и коттеджах, или что кто-то, кроме продавца, имеет какое-либо право любого рода на любую часть этой обширной территории. Но какова правда? Возможно, сотня разных людей, фермеров и коттеджей, имеют права разных видов на различные части участка. У некоторых есть договоры аренды, у некоторых есть «соглашения об аренде», некоторые держат на сроки лет, некоторые держат из года в год, некоторые держат по воле. Права этих арендаторов стоят, так сказать, между покупателем и землей, которую он купил. Он купил выгоду, а также бремя, большой массы контрактов. Но об этих вещах его передача ничего не говорит. И так снова, в кратких хартиях XIII века феодатор скажет не более того, что он дал manerium meum de Westona, как будто манор Уэстона был каким-то простым физическим объектом, как черная лошадь, и все же при анализе этот manerium оказывается сложным клубком прав, в которых замешаны многие люди, свободные и вилланы.

Передача превосходства в ранние времена.

Но будет сказано, что все это результат «феодализма». Это подразумевает как раз то расчленение dominium, которое является одной из главных характеристик феодализма. Несомненно, в XII веке свободный арендатор в fee simple, который владеет землей «в домене», может иметь, должен иметь лорда над собой, который также владеет и обладает этой землей и который будет говорить о земле как о своей. Но мы сейчас в эпоху до феодализма, в VII и VIII веках. Должны ли мы верить, что свободный владелец «ethel, hid или alod» Кембла мог иметь над собой, возможно, всегда имел над собой, не просто лорда (ибо личное отношение патронажа между лордом и человеком не к месту), а землевладельца: того, кто говорил бы об этом «ethel, hid или alod» как о terra iuris mei: того, кто ради спасения своей души дал бы ту землю церкви и сказал бы епископу или аббату делать с ней все, что ему угодно? Если мы верим в это, не будем ли мы верить, что, насколько можно проследить английскую историю, нет эпохи до «феодализма».

Иллюстрации.

Мы на мгновение взглянем на две сделки, которые произошли ближе к концу VII века. Беда рассказывает, как Этельвал, король южных саксов, был убежден стать христианином Вульфхером, королем мерсийцев. Мерсиец принял южного сакса как своего крестника и в качестве крестильного дара дал ему две провинции, а именно остров Уайт и территорию Меанвари в Уэссексе, возможно, сотни Меон в Гэмпшире. Затем тот же Беда говорит нам, что тот же Этельвал дал епископу Вилфриду землю восьмидесяти семи семей, а именно мыс Селси: он дал ее с ее полями и ее людьми, среди которых было двести пятьдесят рабов мужского и женского пола. Современный читатель, возможно, увидит здесь две очень разные сделки. В одном случае он видит «уступку провинции» одним королем другому, и, возможно, он думает о том, как королева Виктория уступила Гельголанд своему имперскому внуку: — акт является актом публичного права, передачей суверенитета. В другом случае он видит частный акт, дар поместья для благочестивых целей. Но Беда и его переводчик видели мало, если вообще видели, разницу между двумя дарами: в каждом случае Беда говорит «donavit»; переводчик в одном случае говорит «forgeaf», в другом «geaf and sealde». Теперь вряд ли можно предположить, что на острове Уайт не было жителей, которые не были бы рабами или coloni короля, и, раз это так, мы не обязаны предполагать, что на мысе Селси не было свободных землевладельцев. Может ли быть так, что то, что Этельвал должен был дать и дал Вилфриду, было в наших глазах скорее политической властью, чем частной собственностью.

Что должен был дать король?

Но над свободной землей свободных землевладельцев какие права имел король, которые он мог уступить другому королю или прелату, говоря при этом, что предметом его дара была земля? Он имел, как мы думаем, права двух видов, которые были таким образом отчуждаемы; мы можем назвать их фискальными правами и юстициарными правами, хотя такие термины должны быть несколько слишком точными, когда применяются к расплывчатой мысли VII и VIII веков. О юстициарных правах мы поговорим ниже. Что касается прав, которые мы называем фискальными, мы находим, что король имеет право на что-то, что он называет tributum, vectigal, на что-то, что он называет pastus, victus, королевский feorm; также есть военная служба, которую нужно выполнить, и король, делая дар, может иметь слово сказать об этом.

Отчуждаемые права короля.

Теперь нужно сразу признаться, что хартии этого раннего периода редко предполагают такую путаницу между политической властью и собственностью, как та, которую мы постулируем. Тем не менее время от времени нам даются намеки, которые не следует игнорировать. Так, кентский король вскоре после середины VIII века дал церкви Рочестера двадцать плужных земель, не только «с полями, лесами, лугами, пастбищами, болотами и водами, к ним относящимися», но также «с tributum, который платился оттуда королю». Такая фраза вряд ли была бы уместна, если бы король давал землю, которой он был абсолютным владельцем, землю, обрабатываемую для него его рабами.

Военная служба как бремя на землю.

Немного больше света проливается на этот вопрос первыми грубыми образцами оговорки, которая станет обычной в более поздние времена, оговоркой об иммунитете. Уже в VII веке Вульфхер Мерсийский, сделав дар пяти манс, добавляет: «Пусть эта земля останется свободной для всех, кто ею владеет, от всех земных тягот, известных или неизвестных, кроме крепости, моста и общего ополчения». Так в 732 году король Кента говорит: «И никакой королевский долг не будет найден в ней отныне, за исключением того, что является общим для всех церковных земель в этом Кенте». Этельбальд Мерсийский говорит: «Моей королевской властью я постановляю, чтобы она была свободна навсегда от всех податей светских платежей, работ и бремени, так чтобы указанная земля могла нести службу никому, кроме Всемогущего Бога и церкви». Еще более поучительной, если мы можем на нее положиться, является учредительная хартия аббатства Ившем. Этельвард дал двенадцать манс: затем он говорит: «Я постановляю, чтобы в будущем эта земля была свободна от всех публичных податей, продовольственного обеспечения, королевских работ, военной службы (ab omni publico vectigali, a victu, ab expeditione, ab opere regio), так чтобы все вещи в этом месте, которые являются ценными и полезными, могли служить церкви святой Марии, то есть братьям, служащим [Богу] там; кроме этого, если на острове, принадлежащем к указанной земле, случится необычный запас маста, король может иметь пастбище для откорма одного стада свиней, но сверх этого никакое пастбище не должно быть выделено для какого-либо принца или властителя». Теперь, во-первых, эти хартии говорят так, как будто военная служба причитается с земли: — Я (говорит король) объявляю эту землю свободной от «фирда», от expeditio — или — я объявляю, что она свободна от всех земных бремени, кроме военной службы и обязанности по ремонту моста и бурга. Мы не говорим, что уже существует военное держание, но мы говорим, что уже «фирд» мыслится как бремя на землю, настолько, что фраза «Эта земля — или не — должна быть свободна от военной службы» имеет смысл. Но в конце концов, земля никогда не сражается: люди сражаются. О каких людях тогда говорит король, когда он говорит, что земля свободна или не свободна от expeditio? Не о самих одаряемых, ибо они епископы и монахи и служат не в армии, кроме Божьей. Не о рабах, которые на земле, ибо они не «фирд-достойны». Он говорит о свободных людях, которые живут на земле; он объявляет, что когда он, если позволено использовать такой современный термин, «атторнировал» их церкви, они все равно должны будут служить в войне, или он объявляет, что они будут свободны даже от этого долга перед государством, чтобы земля могла быть более абсолютно на службе Богу и Его управителям.

Королевский feorm.

Затем военная служба, наряду с обязанностью по ремонту мостов и крепостей, принадлежит к роду долгов, о которых, к сожалению, мы получаем лишь расплывчатое описание. Есть vectigalia publica, opera regia, onera saecularia, есть tributum, есть victus. Сколько информации, которую мы получаем об этих делах из более поздних дней, мы можем перенести с собой в самый ранний период, трудно сказать. По-видимому, король, подкороль, даже элдормен, имеет определенное право жить за счет своих подданных, совершать объезд деревень и размещать себя, своих придворных, своих охотников, своих собак и лошадей среди людей общин, взимать «ферму одной ночи» с этой деревни, «ферму двух ночей» с той. Люди, которые должны нести эти взыскания, вполне могут быть свободными людьми и свободными землевладельцами; все же над ними король имеет определенные права и права, которые он может отдать. Согласно нашей интерпретации хартий, часто достаточно таких прав, как эти, король дает, когда говорит, что дает terram iuris mei. Он объявляет, будет замечено, что земля должна быть свободна от vectigalia и opera, которым она до сих пор была подвержена. Но имеет ли он в виду этим принести пользу оккупантам почвы? Нет, он не заботится о том, чтобы облегчить их. Стремясь спасти свою душу, он заботится о том, чтобы земля была полностью посвящена службе Богу. Как мы понимаем дело, какие бы vectigalia и opera король до сих пор не взимал с этих людей, церковь теперь будет взимать. Король передал то, что должен был передать, превосходство над свободными землевладельцами.

Природа feorm.

Допустимо сомневаться, полностью ли современные историки осознали степень прав, которые король имел над землей свободных землевладельцев. В середине законов Ине, которые следуют друг за другом в нерациональном порядке, мы внезапно натыкаемся на изолированный текст, который говорит следующее: «За 10 гайд «вскормить» 10 сосудов меда, 300 буханок, 12 амбаров валлийского эля, 30 светлого [эля], 2 старых [т.е. взрослых] быка или 10 баранов, 10 гусей, 20 кур, 10 сыров, амбар, полный масла, 5 лососей, 20 фунтов веса корма и сотню угрей». Контекст не проливает свет на предложение; но на самом деле ни одно предложение в законах Ине не имеет контекста. Каково его значение? Мы не можем не думать, что этот foster — это королевский victus. Раз в год с каждых десяти гайд он имеет право на этот feorm. Возможно, это «feorm одной ночи»; ибо этого может быть достаточно, чтобы поддержать короля VII века и скромную свиту в течение двадцати четырех часов. Тем не менее, это будет не пустяковое бремя на землю, даже если мы предположим, что гайда имеет 120 пахотных акров или около того. Предположим, что король передает свое право над одной гайдой какому-нибудь епископу или аббату, одаряемый будет иметь право получать с этой гайды ренту, которую нельзя назвать незначительной. Мы не смеем утверждать, что этот закон является общим законом для всего Уэссекса. Он может относиться только к некоторым недавно заселенным и распределенным районам. В этих законах Ине есть другие намеки на какое-то большое земельное поселение, распределение земли среди великих людей, которые обязались ввести в культивацию район, до того бывший пустошью. Но трудно отделить foster этих законов от victus хартий, и, совершенно помимо этого спорного отрывка, у нас есть много доказательств того, что королевский victus был обременением, которое сильно давило на земли свободных землевладельцев. Если в Англии обязанность кормить короля, когда он путешествует по стране, развилась в регулярный налог или ренту, это не было бы единственным случаем. Эта обязанность играет значительную роль в скандинавских юридических книгах, и в Дании XIII века мы можем найти порядки, которые очень похожи на те, что изложены в законе Ине. Каждая сотня (herad), взятая в целом, должна внести что-то на содержание короля. Часто это круглая сумма денег; но часто она будет состоять из провизии, необходимой для содержания королевского двора в течение ночи или двух или трех ночей (servicium unius noctis, servicium duarum noctium). Затем «служба двух ночей» точно определена. Она состоит, среди прочего, из 26 соленых свиней, 14 живых свиней, 16 соленых быков, 16 соленых овец, 360 птиц, 180 гусей, 360 сыров, зерна, солода, корма, масла, сельди, стокфиша, перца и соли. Этот доход стоит отдельно от дохода, полученного с коронных земель; он рассматривается как налог, а не как рента; но он в этой степени укоренен в почве, что сумма, причитающаяся с каждой сотни (herad), фиксирована. Есть много того, что заставляет нас думать, что в довольно раннее время в Англии были сделаны такие порядки, как этот. Если мы посмотрим на хартии, мы обнаружим, что король всегда раздает мансы по пять и десять, пятнадцать и двадцать. Эту симметрию, эту распространенность десятичной системы мы принимаем за искусственную; уже манса, или гайда, является фискальной единицей, долей района, который должен снабжать короля едой или деньгами вместо еды.

Дань и рента.

Каково бы ни было происхождение королевской feorm (продовольственной ренты) — и даже если мы обнаружим его в добровольных дарах, которые еще варварские германцы преподносили своим королям, нам, возможно, все равно придется признать, что на него повлиял римский tributum — она становится либо рентой, либо налогом. Мы можем называть ее и так, и этак, ибо до тех пор, пока получателем является король, право VII и VIII веков вряд ли сможет определить, что именно это такое [892]. Король начинает раздавать ее: в руках его одаряемых, в руках церквей она становится рентой. Однако это не все, что король должен дать или что он действительно дает, когда заявляет, что жалует землю. О том, что он может жаловать доходы от правосудия, что он может жаловать саму юрисдикцию, мы будем рассуждать далее. Но, вероятно, даже в ранние времена у него были и другие права для пожалования, и, во всяком случае, со временем он обнаруживает, что это так. Он может даровать право взимать пошлину, он может даровать рыночные права [893]. Отнюдь не исключено, что он обладает лесными правами, неким общим притязанием на то, чтобы налагать запрет на необработанные земли, если он пожелает там охотиться, и общим притязанием на благородные виды рыбы [894]. Далее, в XI веке мы находим людей, несущих повинности в пользу короля, которые он по-прежнему получает скорее как король, нежели как землевладелец, и спорадическое распределение этих повинностей, по-видимому, показывает, что они не являются порождением нового времени. Таковы, например, «inwards» (внутренние повинности) и «averages» (транспортные повинности), выполняемые свободными людьми Кембриджшира [895]. Нам в общем виде говорят, что тен обязан нести fyrdfare (военную службу), burh-bót (ремонт крепостных стен) и brycg-bót (ремонт мостов), но что со многих земель — земель, не охваченных никакими привилегиями, никаким иммунитетом, — «возникает большее земельное право по королевскому запрету»; ибо есть королевская ограда для оленей, которую нужно возвести, есть военные корабли, которые нужно предоставить, есть береговая и головная стража [896]. Каждое возрастание потребностей государства, его мощи дает королю новые права на землю, укрепляет его сеньорию над землей. Если формируется флот для сопротивления датчанам, у короля есть чем распорядиться, новый иммунитет для продажи. Если взимается гельд, чтобы откупиться от датчан, король может продать освобождение от этого налога или сказать монахам аббатства Сент-Эдмундсбери, что они могут взимать этот налог со своих людей и оставлять его для собственных нужд [897]. Мы утверждаем, что это не новое злоупотребление, не явление, которое впервые появляется в злые феодальные времена, когда люди начали путать imperium с dominium, королевскую власть с землевладением, должность с собственностью, налог с рентой. Напротив, мы должны начать с этой путаницы. В некоторых из самых ранних земельных книг, дошедших до нас, то, что король действительно дает, когда заявляет, что жалует землю, — это скорее его королевское верховенство над землей и землевладельцами, чем что-либо, что мы осмелились бы назвать собственностью [898].

Смешение собственности и верховенства.

Не то чтобы это было всегда так. Вполне возможно, что с самого начала у короля были виллы, населенные главным образом его рабами (theows) и полусвободными (læts), и межплеменные войны могли увеличить их число. Но грамоты, при всей их кажущейся точности, не позволят нам провести различие между этими случаями и другими, в которых виллы полны свободных землевладельцев и их рабов. Грамоты порождены не английскими реалиями; они чужеродны, церковны, римски. Такими документами, по нашему мнению, король дает то, что может дать. В одном случае это может быть полная собственность на виллу или на несколько разбросанных усадеб; в другом — верховенство, которое при анализе окажется правом взимать продовольственные припасы с людей виллы; в третьем, и, возможно, частом случае, та же вилла будет содержать mansi serviles (рабские наделы) королевских рабов и mansi ingenuiles (свободные наделы) свободных землевладельцев. Он не больше думает о том, чтобы словами своей грамоты отделить свою правительственную власть над свободными людьми и их землей от своей собственности на рабов и землю, которую они обрабатывают, чем его преемник XI или XII века будет думать о проведении подобных различий, когда он жалует «манор» или «онор».

Королевское верховенство.

Мы предполагали и будем продолжать предполагать, что в очень раннее время, время, за пределы которого наши земельные книги нас не выведут, король начинает обнаруживать, что вся земля, которой он правит, в определенном и выгодном смысле является его землей. Он может раздавать ее; он может обменивать ее на духовные блага, и он может делать это, не причиняя вреда свободным землевладельцам, которые владеют этой землей, ибо то, что он действительно дает, — это повинности (слишком рано называть их «службой»), которые они были должны ему и отныне будут должны его одаряемому. Вспомним, что его преемники, несомненно, смогут это делать. В определенном смысле, например, Генрих II будет иметь всю Англию, чтобы раздавать ее. Если мы возьмем крайний случай, нам, возможно, придется считаться с возможными восстаниями; но каждую отдельную гайду Англии Генрих может пожаловать, не причинив никому вреда. Предположим, что C держит участок как арендатор короля (tenant in chief) за службу стоимостью 5 фунтов в год; Генрих может пожаловать эту землю B, и этим пожалованием C не будет нанесен ущерб. Отныне C будет держать землю от B, а B — от короля. Предположим, что при этом пожаловании зарезервированы службы стоимостью 2 фунта в год; тогда король имеет право пожаловать землю еще раз: скажем, аббату A, который будет держать ее на правах frankalmoin (свободной милостыни); C не будет нанесен ущерб, B не будет нанесен ущерб. То, что король сделал с одной гайдой, он может сделать с каждой гайдой в Англии; по частям он может раздать всю Англию. Мы предполагали и будем продолжать предполагать, что в очень раннее время, даже в первые дни английского христианства, король начинает обнаруживать, что обладает некой властью, подобной той, которую будут осуществлять его преемники. Этот варварский вождь узнает, что его политическое господство над народом включает в себя имущественный и отчуждаемый элемент, из которого он может извлечь выгоду. Оно включает право на feorm (продовольственную ренту) и право на wites (штрафы). Говядину, сыр и валлийский эль, которые он мог бы взимать с округа, он инвестирует, если можно так выразиться, в то, что его учат считать самым безопасным и прибыльным из всех видов обеспечения. Он получает не только отпущение грехов, но также дружбу и помощь епископов и духовенства. И так обширные участки земли «записываются» (booked) на церкви. Следует опасаться, что если бы Англию VI века посетили современные англичане, саксонские вожди были бы пробуждены к осознанию своих полномочий по «записыванию» предложениями джина и винтовок.

Бокленд (book-land) и церковное право.

В своей первоначальной форме и при использовании по своему первоначальному назначению земельная книга — это не просто дарственная; это посвящение. Под санкцией торжественной анафемы участок земли посвящается служению Богу. Епископу или аббату, который является слугой Божьим, дается очень полная власть распоряжаться ею. В то время право еще не обладает теми тонкими идеями, которые в более поздние века позволят рассматривать его как «корпорацию sole» (единоличную корпорацию) или как «доверительного собственника», да и народное право не может сильно вмешиваться в дела Божьи. Епископ или аббат должен иметь возможность оставить землю кому пожелает, назначить наследника. Таким образом, «бокленд» стоит, так сказать, вне сферы действия народного права. По всей вероятности, народное право этого раннего периода не знает такого понятия, как завещательная власть. Завещательная власть может быть создана только словами книги, анафемой. Но миряне не медлят увидеть, что могут использовать этот новый институт для своих собственных целей, которые не всегда являются очень благочестивыми. Под предлогом того, что он собирается построить монастырь, человек получит книгу, украшенную крестами епископов. Один день называя себя аббатом, а на следующий день — королевским теном, мирянин среди церковников, церковник среди мирян, он будет уклоняться от всех обязанностей, причитающихся государству и церкви. Беда уже жалуется на это в мудром и знаменитом письме. Он выступает за возобновление этих необдуманных и неуместных даров и упрекает прелатов за подписание книг [899]. Его письмо, возможно, принесло пользу; но миряне все равно получали книги, которые разрешали им держать землю «по церковному праву». Так, Оффа Мерсийский даровал подкоролю земли в Седжберро «таким образом, чтобы он мог владеть ими в течение своей жизни и при осуществлении полной власти мог оставить их для владения по церковному праву [900]». После этого subregulus (подкороль), как сказал бы современный английский юрист, исполнил это право назначения в пользу церкви Вустера. Тот же Оффа даровал землю своему тену Дудде, чтобы по церковному праву он мог наслаждаться ею в течение своей жизни и оставить ее после своей смерти кому пожелает [901].

Бокленд и завещание.

Нам придется подождать более поздней эпохи, прежде чем мы найдем королей, свободно записывающих земли своим тенам без всякого упоминания церковных целей. Действительно, можно сказать, что англосаксонская земельная книга никогда не перестает быть церковным инструментом. Правда, в X веке короли с большой щедростью записывают земли своим тенам; правда также, что больше нет никакой претензии на то, что записанная таким образом земля пойдет на наделение церкви; но давайте понаблюдаем за этими книгами и не будем игнорировать содержащиеся в них преамбулы. Почему король делает эти пожалования? Он говорит, что это потому, что надеется на вечную награду в обителях вечных. Это, возможно, стало пустой фразой, но у нее есть история. Также это необходимо для того, чтобы сделать документ логически цельным. Давайте проследим последовательность положений: «Поскольку образ мира сего проходит, а радости небесные вечны; поэтому я дарую землю моему тену, чтобы он мог наслаждаться ею в течение своей жизни и оставить ее после своей смерти кому пожелает, и если кто-либо выступит против этой грамоты, да погибнет он вовеки; я подтвердил этот дар знаком святого креста Христова [902]». Некоторое благочестие в харанге (arenga) необходимо для того, чтобы подвести к анафеме и кресту; это оправдывает вмешательство епископов, которые также будут ставить кресты и тем самым будут провозглашать церковный запрет против любого, кто нарушит грамоту. И кто, можем мы спросить, скорее всего нарушит грамоту? Родственники одаряемого могут поддаться искушению сделать это, если одаряемый воспользуется той завещательной властью, которая была ему предоставлена (как, например, оставив землю церкви), тем более что может быть очень сомнительно, не будут ли они при оспаривании такого завещания иметь на своей стороне народное право. Такова в кратком изложении — как мы полагаем — история бокленда. Это земля (или, скорее, во многих случаях верховенство), удерживаемая по королевской привилегии [903] под санкцией анафемы.

§ 2. Бокленд и фолкленд (folk-land).

Что такое фолкленд?

С «боклендом» противопоставляется «фолкленд». Поэтому о фолкленде нужно сказать несколько слов. Что такое фолкленд? Несколько лет назад ответ, который историки давали на этот вопрос, был таким: это земля народа, земля, принадлежащая народу. Д-р Виноградов доказал, что это неверный ответ [904]. Его аргумент убедил нас; но, поскольку он все еще нов, мы позволим себе повторить его с некоторыми небольшими дополнениями от себя.

Фолкленд в текстах.

Термин «фолкленд» встречается в наших текстах лишь трижды. Он встречается в одном законе и в двух грамотах. Один закон исходит от Эдуарда Старшего [905], и все, что он нам говорит, это то, что фолкленд является великой противоположностью бокленду. Фолкленд и бокленд, по-видимому, охватывают всю сферу землевладения. Возможно, этот закон говорит нам также, что в то время как спор о фолкленде будет рассматриваться в ширмоте (собрании графства), спор о бокленде — нет, но мы едва ли получаем даже эту информацию [906]. Затем у нас есть две грамоты. Из них более ранняя — это документ Этельберта Кентского, датированный 858 годом [907]. Король с согласия своих знатных людей и прелатов дарует своему тену Вулфлафу пять плужных земель в Вашингвелле (aliquam partem terrae iuris mei) в обмен на землю в Маршеме. Он объявляет, что земля в Вашингвелле должна быть свободна от всех повинностей, кроме трех обычно исключаемых, поскольку земля в Маршеме пользовалась аналогичным иммунитетом. Затем указываются границы Вашингвелла. На западе она граничит с королевским фолклендом (cyninges folcland), который имеют Вигхельм и Вулфлаф. Вот и все, что касается самого документа. На его обороте есть подтверждение следующего содержания: «Это земельная книга на Вашингвелл, которую Этельберт, король, даровал Вулфлафу, своему тену, в обмен на равное количество другой земли в Маршеме; король даровал и записал Вулфлафу пять суллунгов земли в Вашингвелле за пять суллунгов в Маршеме, и король сделал ту землю в Маршеме своим фолклендом (“сделал ее ему фолклендом”), когда они обменялись землями, за исключением болот и солеварен в Фавершеме и лесов, принадлежащих солеварням». Теперь этот документ учит нас, что существовала земля, которая была известна как «королевский фолкленд», и что она находилась в пользовании двух людей по имени Вигхельм и Вулфлаф, последний из которых вполне мог быть тем самым Вулфлафом, который совершил обмен с королем. Подтверждение говорит нам, что когда король получил землю в Маршеме, он сделал ее своим фолклендом, «он сделал ее ему фолклендом».

Завещание элдормена Альфреда.

Другая грамота имеет большую ценность. Это завещание элдормена Альфреда, относящееся к какому-то году в конце IX века [908]. Он желает в первую очередь заявить, кто те лица, которым он дарует свое наследство и свой бокленд. Затем он дарует несколько более 100 гайд, включая 6 в Лингфилде и 10 в Хорсли, своей жене на время ее жизни, «с переходом», как мы бы сказали, их дочери. Более одного раза он называет эту дочь «нашим общим ребенком», тем самым обращая внимание на тот факт, что она не просто его дочь, но и дочь его жены. Это важно, ибо в более позднем пункте мы слышим о сыне. «Я дарую моему сыну Этельвальду три гайды бокленда: две гайды в Хвэтедуне [Уоддон] и одну в Гататуне [Гаттон], и вместе с тем 100 свиней, и если король пожелает даровать ему фолкленд вместе с боклендом, то пусть он владеет и наслаждается им: но если это невозможно, то пусть она [моя жена] дарует ему, что пожелает, либо землю в Хорсли, либо землю в Лингфилде». Таковы материалы, которые должны обеспечить нас знаниями о фолкленде.

Комментарий к завещанию Альфреда.

Мы должны рассмотреть завещание Альфреда довольно внимательно. У завещателя есть жена, сын, дочь. Он оставляет основную часть своего бокленда жене на время жизни с переходом дочери. Для сына он делает небольшое обеспечение (всего три гайды) из своего бокленда, но выражает пожелание, чтобы король позволил этому сыну иметь фолкленд, и, если это пожелание не будет исполнено, то этот сын должен получить либо десять, либо шесть гайд из бокленда, ранее данного жене и дочери. Мы видим, что даже если он получит эти несколько гайд, сын получит лишь малую часть солидного состояния. «Если король пожелает даровать ему фолкленд» — это может означать, что фолкленд человека не перейдет к его наследнику. Но возможно другое, и, как нам кажется, гораздо более вероятное объяснение. Сын — «мой сын», дочь — «наш общий ребенок». Не может ли сын быть незаконнорожденным, или не может ли его законность быть сомнительной, ибо законность — это в некоторой степени вопрос степени? Элдормен мог заключить сомнительный или морганатический брак. Мы видим, что он не чувствует себя обязанным делать очень много для этого своего сына. Он выражает надежду, что король как верховный судья сочтет сына законнорожденным или достаточно законнорожденным, чтобы унаследовать фолкленд, который он не пытается завещать.

Король, записывающий землю самому себе.

Король, как и другие лица, может иметь как фолкленд, так и бокленд. Мы только что слышали о «королевском фолкленде»: обратимся к важному документу, посредством которого король Этельвульф записал землю самому себе [909]. Милостыня, говорится в нем, есть самое долговечное из владений; следует служить нуждам других и таким образом приобретать себе друзей мамоной неправедной; поэтому я, король Этельвульф, с согласия и разрешения моих епископов и знатных людей, записал самому себе двадцать манс, чтобы я мог наслаждаться ими и оставить их после своей смерти кому пожелаю в вечное владение: земля должна быть свободна от всякой дани и тому подобного, кроме военной службы и ремонта мостов. Затем описание земли, записанной таким образом, предваряется заявлением: «Это земли, которые его мудрецы (senatores) уступили Этельвульфу». Теперь полное значение этого знаменитого инструмента мы пока не можем обсуждать. Короче говоря, наше объяснение будет заключаться в том, что над своим боклендом король будет иметь полномочия, которых он не будет иметь над своим фолклендом; в частности, он будет иметь ту завещательную власть, которая позволит ему подружиться с мамоной неправедной и обеспечить те вечные обители, которых он желает. Но мы ввели эту грамоту здесь потому, что, хотя в ней нет ни слова о фолкленде, она составляет важную часть аргументации тех, кто утверждает, что фолкленд — это земля, принадлежащая народу [910].

Согласие витана.

Другой веский аргумент выводится из того факта, что существует лишь очень мало грамот королей, которые в той или иной формуле не заявляют, что многие прославленные лица дали согласие на составление документа или были его свидетелями. У нас нет желания умалять значение этого факта, все же мы должны изучать наши документы с осторожностью. Такие слова, как «согласие» в грамоте, могут встречаться в двух разных контекстах. Они могут встречаться в тесной связи со словами дарения, «оперативными словами», как говорят наши юристы, или они могут встречаться в эсхатоколе, пункте, который имеет дело с исполнением и засвидетельствованием инструмента. Если мы натолкнемся на два документа, один из которых рассказывает нам, как «я, король Этельвульф, с согласия и разрешения моих епископов и знатных людей дарую землю церкви или тену», в то время как другой ничего не говорит о согласии, пока не сообщает нам, как «эта грамота была написана в такой-то день his testibus consentientibus», мы не должны сразу рассматривать их как говорящие одно и то же двумя разными способами.

Согласие и свидетельство в земельных книгах.

Для этой цели мы можем разделить наши грамоты на три периода. Первый начинается с нескольких подлинных грамот VII века и заканчивается в правление Эгберта, второй длится до правления Эдуарда Старшего, третий — до нормандского завоевания. Будет хорошо понято, что мы не проводим жесткой границы; каждый период имеет свою полутень; но 800 и 900 или 925 годы могут служить для того, чтобы очень грубо обозначить две границы среднего периода. Теперь пункт в теле документа, гласящий, что дар сделан с согласия витана, характерен для этого среднего периода. Любой, кто желает подделать королевскую земельную книгу IX века, должен вставить этот пункт; любой, кто желает подделать документ X или VIII века, должен дважды подумать, прежде чем использовать его. Точнее, он становится общей формой при Кенвульфе Мерсийском и Эгберте Уэссекском; он становится очень редким при Этельстане [911]. Тем временем он служит общей формой и появляется в документах, в которых король говорит в решительных выражениях, что он распоряжается своей землей и своим наследством [912]. В течение последнего из наших трех периодов все, что приписывается знатным людям, чьи кресты следуют за крестом короля, — это мало что, если вообще что-то большее, чем функция свидетелей. Документ времен Этельстана будет заканчиваться какой-нибудь такой формулой: «эта книга была написана в таком-то месте и в такое-то время, и ее авторитет был подтвержден свидетелями, чьи имена написаны ниже». Но очень часто такой заключительной формулы нет: у нас есть просто список свидетелей и их кресты, и о каждом из них сказано, что он согласился и подписался. Позже в X веке формула, которая вводит имена свидетелей, едва ли допустит, что они в каком-либо смысле подтвердили сделку; она будет говорить лишь: «Эта книга была написана в такой-то день his testibus consentientibus quorum nomina inferius caraxantur». За этим последуют имена и кресты; и о каждом епископе — но не как общее правило о любом другом свидетеле — будет сказано, что он сделал что-то для стабильности документа. Чтобы передать эту информацию, писец варьирует два десятка латинских слов — subscripsi, consensi, consolidavi, corroboravi, confirmavi, conscripsi, consignavi, adquievi, praepinxi, praepunxi, praenotavi и так далее, тем самым показывая, что у него нет очень ясного представления о том, что именно делает епископ. Но эта деградация того, что кажется формулой согласия, в формулу засвидетельствования была замечена другими [913], и для наших целей важнее изучить грамоты самого раннего периода, ибо тогда, если когда-либо, фолкленд должен был появиться в своем истинном характере как земля народа.

Засвидетельствование самых ранних книг.

Теперь в течение нашего самого раннего периода документы, которые содержат в сочетании со своими оперативными словами любое упоминание о согласии знатных людей королевства, чрезвычайно редки [914]. Более частый случай — тот, в котором эсхатокол говорит что-то о согласии. Мы соберем несколько примеров.

Я подтвердил это знаком святого креста с совета Лоуренса, епископа, и всех моих principes (знатных людей) и попросил их сделать то же самое [915].

Я запечатлел знак святого креста и попросил подходящих и надлежащих свидетелей подписаться [916].

Я подтвердил этот дар собственной рукой и заставил подходящих и надлежащих свидетелей, моих спутников (commites), подтвердить и подписаться [917].

Эта формула, несомненно, иностранного происхождения, была обычной в Кенте [918]. Из Уэссекса и середины VIII века мы дважды получаем более полную форму.

Эти вещи были сделаны в таком-то году; и чтобы мой щедрый дар мог быть более твердо установлен (firmius roboretur), мы объединили с собой подходящих и надлежащих свидетелей и «адстипуляторов», чьи имена и описания изложены ниже, чтобы подписать и подтвердить эту привилегию вышеупомянутого владения (praedictae possessionis privilegium [919]).

Чаще, однако, документ не имеет ничего, что можно было бы назвать пунктом засвидетельствования. Он просто дает нам имена и кресты свидетелей. Иногда напротив каждого имени, или каждого из самых важных имен, ставится какое-то слово или фраза, описывающая действие этого свидетеля. Он подписался, или он согласился, или он согласился и подписался, или, возможно, он подтвердил [920].

Подтверждение и засвидетельствование.

Теперь мы не должны делать выводы из этих фраз, не зная, что в латыни этого периода такие слова, как confirmare, corroborare, adstipulari, являются надлежащими словами, которыми описывается действие тех, кто становится свидетелями исполнения документа [921]. Наши короли используют, хотя это и свободное использование, иностранные формулы; более того, они принимают формулы частных документов. У них нет канцлера, как у франкских королей, и они не обходятся, как франкские короли, без той rogatio testium (просьбы о свидетелях), которая является одной из обычных форм частного права [922]. На континенте Европы все эти разговоры о подтверждении, подкреплении и согласии отнюдь не означали бы, что свидетели были чем-то большим, чем свидетели. Грань, которая отделяет засвидетельствование от участия, на самом деле несколько тонкая, и хотя она достаточно хорошо понятна современным юристам, ее было бы нелегко объяснить варварскому элдормену. Свидетель действительно соглашается на исполнение инструмента, который он заверяет, хотя он может быть совершенно невежественен в его значении, и если закон требует, чтобы такой инструмент был заверен, то вполне можно сказать о свидетеле, что, заверяя его, он делает его твердым, он подтверждает его. Пока он не заверил его, это не был действительный инструмент [923]. Теперь мы не говорим, что магнаты, особенно епископы, которые заверяли эти древние грамоты, считали себя просто свидетелями. Если бы это было так, пункт, выражающий согласие всего корпуса знатных людей, вряд ли просочился бы в грамоты; и он действительно просачивается постепенно в течение последней половины VIII века [924]. Подобное развитие было замечено в грамотах германских королей. Пункт, выражающий согласие знатных людей, редко встречается в меровингских или ранних каролингских грамотах, если только они не принадлежат к определенным исключительным классам. Говорят, что он становится обычным при слабом правлении Людовика Дитя; затем на некоторое время он снова становится редким, а затем снова обычным при Генрихе III и Генрихе IV, хотя согласие и свидетельство едва ли можно различить [925].

Функция витана.

Возможно, с самого начала в Англии крест по крайней мере одного епископа был весьма желателен или почти незаменим, ибо анафема, которую провозглашает грамота, будет торжественным приговором отлучения, когда она исходит от епископа, в то время как это будет в лучшем случае благочестивым пожеланием, если она исходит от короля; и хорошо иметь крест каждого епископа, чтобы нарушитель грамоты мог оказаться отлученным в каждой епархии. Это не все; мы вполне можем полагать, что с самого начала король был более или менее обязан советоваться со своими знатными людьми, прежде чем отчуждал свою землю. Понятие о том, что земля вообще может быть отчуждена, возможно, не было очень древним, и от короля при даровании земли могли ожидать некоторого внимания к благополучию его королевства [926]. Обнаружение того, что он обладает отчуждаемым верховенством над свободной землей и свободными землевладельцами, должно было обострить это правило. Некоторые из этих ранних дарений в нашем представлении больше похожи на уступки политической власти, чем на дары земли; они передают епископам и аббатам права, которые король осуществлял скорее как король, чем как землевладелец. Возникает здоровая практика, которая воплощается в пункте, заявляющем о согласии витана, и даже когда этот пункт исчез, все же в присутствии и со свидетельством своих советников король делает свои пожалования. Это не чисто английское явление. Когда нормандский герцог передает свою грамоту для подкрепления и подтверждения своими fideles (верными), мы не делаем вывод, что он распоряжается землей, которая не является его [927]. Но очень примечательно, что в самых ранних английских грамотах согласие сюзерена рассматривается как гораздо более серьезная вещь, чем согласие знати [928].

Король и народная земля.

Хотя этот «конституционный контроль» мог иметь некоторую ценность, мы не можем рассматривать его как пережиток времени, когда существовала земля, которая в каком-либо точном смысле термина принадлежала народу. Зафиксированные действия витана в отношении королевских пожалований не становятся более заметными, они становятся менее заметными, когда мы идем назад и достигаем дней гептархии. Но это не все. Разве не удивительно, что должна существовать земля, принадлежащая народу, и все же мы должны обнаруживать этот важный факт из нескольких случайных фраз, встречающихся в трех документах IX и X веков? Должны ли мы предполагать, что всякий раз, когда король раздает землю, эта земля является землей народа? Почему грамоты не говорят об этом? Неоднократно король говорит о земле, которую он дарует, как о «моей земле» (terram iuris mei), и это в грамотах, которые заявляют, что витан дает свое согласие на пожалование. Никогда случайно писец не срывается на какую-либо фразу вроде terram gentis meae, terram gentis Merciorum или тому подобное. И как случилось, что с самых ранних времен король мог посвятить народную землю спасению своей собственной души? Но, скажут, несомненно, у короля были частные поместья, помимо власти над «нераспределенными землями нации», и эти частные поместья он мог раздавать, как ему угодно. Но тогда как мы должны различать те грамоты, посредством которых он распоряжался своими собственными, и те, посредством которых он распоряжался национальными землями? Формула, которая выражает согласие мудрых, конечно, не послужит нашей цели. Она ведет, как мы видели, к различению между разными эпохами, а не к классификации различных грамот одного и того же короля.

Королевская земля и коронная земля.

Некоторые историки предполагали, что вначале существовало четкое различие между частными поместьями короля и теми национальными землями, которые становились доменами короны. Теперь смутное различие между тем, что принадлежало королю как королю, и тем, что принадлежало ему — если мы можем использовать столь современную фразу — в его частном качестве, мы можем признать, в то же время серьезно сомневаясь, имел ли язык или мысль VIII или IX века какие-либо формы, в которых это различие могло быть точно выражено. Даже в церковной сфере, где традиции римского права могли сохраняться и где умершие святые представляли себя как лица, способные приобретать землю, было отнюдь не легко отличить собственность епископа от собственности его церкви. Мы можем найти документ, посредством которого какой-то король из любви к Богу или спасения своей души дарует землю определенному епископу и заявляет сильными, ясными словами, что одаряемый должен иметь самую абсолютную власть давать и продавать и даже, ибо это иногда случается, завещать землю [929]. Мы, вероятно, поверим, что король намерен, чтобы эта земля пошла на увеличение территории церкви, и все же мы не осмелимся сделать епископа ни «доверительным собственником», ни «корпорацией sole».

Судьба королевской земли после его смерти.

Что касается короля, то именно после его смерти впервые возникла бы необходимость провести некоторое различие между его двумя качествами. Возможно, брат его был бы избран на королевство, а его дети были бы обойдены. Ясно, что этот брат должен был бы иметь те земли, которые снабжали короля основной частью его дохода, и все же было бы тяжело, если бы дети умершего остались без доли. Однако мы можем сильно подозревать, что в самое раннее время случаи такого рода решались по мере их возникновения без установления какого-либо общего правила, и что даже накануне нормандского завоевания не было выработано никакой определенной классификации королевских поместий. Мы не осмеливаемся ожидать, что правило будет более определенным, чем то, которое устанавливало титул на королевство, и насколько чрезвычайно неопределенным было последнее, объяснили историки нашей конституции. Наследственные и выборные элементы были смешаны в титуле; мы не можем определить ни тот, ни другой. То «верховенство» над всей землей его королевства, о котором мы говорили выше, хотя оно могло быть отчуждено по частям среди живых, перешло бы от умершего короля к его избранному преемнику. С другой стороны, некоторые короли были осторожны, чтобы иметь определенные земли, записанные на самих себя, и получать от своих вельмож «явную власть завещательного назначения». Но очень возможно, что существовала широкая полоса спорного материала. Завещание короля Альфреда, со всем, что он говорит о том, что было сделано им самим, его отцом и его братьями, кажется, говорит нам, что благоразумный король получил бы согласие своих советников на любое распоряжение, которое он делал землей, которая была в каком-либо роде его. Также оно, кажется, свидетельствует о сильном чувстве, что правящий король должен наслаждаться, по крайней мере, большей частью земель, которыми наслаждался его предшественник [930].

Новый король и наследник старого короля.

В одной из своих грамот Этельред Неразумный заставляет себя рассказать длинную и любопытную историю [931]: — «Мой отец, король Эдгар, даровал определенные земли монастырю в Абингдоне. После его смерти мудрецы избрали королем моего брата Эдуарда и ввели меня во владение землями, которые принадлежали сыновьям короля. Среди них были земли, дарованные Абингдону; они были насильственно отобраны у монахов. Было ли это законно или незаконно, те мудрецы знают лучше. Затем мой брат Эдуард умер, и я стал владеть не только землями, которые принадлежали сыновьям короля, но также королевскими землями. Я не хочу навлечь на себя проклятие моего отца, и поэтому я намерен заменить его дар компенсацией из моего собственного надлежащего наследства. Землю, которой я сейчас собираюсь распорядиться, я приобрел даром от определенных лиц, чьи имена я указываю». — Мы, кажется, видим здесь три вида земли: regales terrae (королевские земли), которые переходят от короля к королю, земли, «закрепленные», если мы можем использовать этот термин, за семьей короля (regii pueri), и земли, которые приходят к королю путем дара или тому подобного и составляют его propria hereditas (собственное наследство). Но мудрецы, кажется, нарушили три торжественные книги, которые они сами или их предшественники заверяли, и мы можем лишь сказать вместе с королем Этельредом «quam rem si iuste aut iniuste fecerint ipsi sciant [932]». В таких делах может быть мало закона до тех пор, пока титул на королевство неопределим [933].

Древний домен и его иммунитет.

Это различие между землями, которые переходили бы от короля к королю, и землями, которые переходили бы от короля к его наследникам или к его одаряемым, могло быть осложнено другим различием. Книга Страшного суда говорит нам, что некоторые, но отнюдь не все земли, удерживаемые Исповедником, были и всегда были свободны от гельда, и эта свобода от налогообложения может подразумевать другие иммунитеты. Возможно, что, как и в более поздние времена, определенные «древние домены короны» уже стояли вне национальной системы налогообложения, правосудия и полиции, что элдормен шира и шир-мот не имели юрисдикции над ними, и что они управлялись старостами, еще более лично зависимыми от короля, чем был шир-рив. Возможно, однако, что два различия пересекались, ибо когда король записывал землю на себя, он, по крайней мере в некоторых случаях, вставлял в грамоту пункт об иммунитете, самой целью которого было поставить землю вне общей, национальной системы. На это различие может указывать знаменитый обмен, который Этельберт осуществил со своим теном Вулфлафом. В нем говорится, что когда вместо Вашингвелла король принял Маршем, «он сделал ее ему фолклендом». Земля в Маршеме больше не должна была пользоваться тем иммунитетом, которым она пользовалась, пока находилась в руках тена, она должна была перейти под власть шерифа и национальных судов. Однако нам гораздо легче видеть сны о такой сделке, чем обнаружить истину.

Права индивидов на национальную землю.

Если фолкленд был землей народа и если король, когда он записывал землю церкви или тену, обычно записывал фолкленд и превращал его в бокленд, как мы должны думать о земле, которая все еще является фолклендом? Это земля, которая еще не была введена в обработку; это земля, в которой не существует никаких имущественных интересов, кроме интересов народа? Теперь мы далеки от того, чтобы говорить, что король никогда не жалует землю, которая является пустошью и лишена жителей; но достаточно ясно, что это не обычный случай. Грамота имеет дело в первую очередь с мансами, villae, vici, домами, тунами, с возделанными полями и лугами. Пустоши (может быть) даются в больших количествах, но лишь как принадлежность к прибыльному ядру дара. Мы видим также, что отдельные люди имеют права на фолкленд; элдормен Альфред имеет фолкленд и надеется, что после его смерти он перейдет к его сыну; король Этельберт имеет фолкленд, и он занят Вигхельмом и Вулфлафом; король Эдуард Старший предполагает, что титул на фолкленд может быть предметом спора между двумя лицами и что этот спор поступит к шерифу. То, чем владеет народ, если он вообще чем-то владеет, — это не (если мы можем ввести такие феодальные термины) «земля в домене», а «земля в службе», другими словами, верховенство или сеньория над землей. Мы должны добавить, что это верховенство над свободными людьми и над людьми, которые имеют титулы, которые могут быть предметом судебных процессов в суде графства. И теперь мы должны спросить, какую выгоду получает нация из этого верховенства? Скажем ли мы, что tributum, vectigal, выплачиваемый королю, должен рассматриваться как рента, выплачиваемая нации, что opera regia, victus, pastus — это службы, оказываемые арендатором народу, или скажем ли мы, что право народа на эту землю доказывается тем, что она служит фондом, из которого король может черпать, когда желает спасти свою душу? Затем, если, с другой стороны, мы сделаем земледельцев фолкленда простыми арендаторами по воле, останется мало места для каких-либо землевладельцев, для каких-либо «крестьян-собственников». Чтобы решить эту трудность, предполагалось, что, во всяком случае в отдаленное время, было много земли, которая не была ни фолклендом, ни боклендом. Наделы, которые получили первоначальные поселенцы, не были ни фолклендом, ни боклендом.

Аллод (alod).

Для описания этих наделов использовались слова alod и ethel, и были изобретены другие термины, такие как «семейная земля» и «наследственная земля». Но в законах и грамотах мы не встречаем этих фраз. Закон Эдуарда Старшего, кажется, представляет нам бокленд и фолкленд как исчерпывающие виды земли. «Тот, кто лишает кого-либо его права, будь то в бокленде, будь то в фолкленде, должен заплатить штраф». Трудно поверить, что этот закон ничего не говорит об одном очень распространенном виде земли, еще труднее поверить, что уже в первой половине IX века количество так называемого alod, ethel или «наследственной земли» стало настолько малым, что им можно было пренебречь. Насколько мы можем видеть, бокленд от начала до конца удерживался только церквями и очень знатными людьми. Книги, которые у нас есть, особенно более поздние книги, почти без исключений снабжены пунктами об иммунитете, пунктами, которые ставят землю вне национальной системы полиции и, как мы думаем, также правосудия. Нельзя ни на минуту представить, что многочисленные liberi homines (свободные люди), которые даже в правление Завоевателя владели землей в Эссексе и Восточной Англии, имели книги. Сказать, что бокленд поглотил древний alod или ethel, — это, по правде говоря, сказать, что вся земля была привилегированной.

Бокленд и привилегия.

Мы обращаемся еще раз к закону Эдуарда. Земля, по-видимому, является либо боклендом, либо фолклендом. Бокленд — это земля, удерживаемая по книге, по королевской и церковной привилегии. Фолкленд — это земля, удерживаемая без книги, по неписаному титулу, по народному праву. «Фолкленд» — это термин, который современные историки отвергли в пользу чужеродного alod. Держатель фолкленда — свободный землевладелец, хотя в раннюю дату король обнаруживает, что над ним и его землей существует отчуждаемое верховенство. Частично путем отчуждения этого верховенства, частично, возможно, путем даров земли, собственником которой является сам король, создается бокленд.

Виды земли и виды права.

Закон Эдуарда говорит так, как будто он имеет дело с двумя разными видами земли. Но на самом деле он имеет дело с двумя разными видами титула. Мы, и даже наши статуты, обычно говорим о фригольде (свободном владении), копигольде (владении по копии), лизгольде (арендном владении), однако мы знаем, что один и тот же участок земли может быть в одно и то же время фригольдом, копигольдом и лизгольдом. Вся земля — это фригольд; каждый род (четверть акра) имеет своего фригольдера. Брэктон обычно говорил о земле, удерживаемой на правах frankalmoin, земле, удерживаемой на правах рыцарской службы, земле, удерживаемой в сокаже, но он хорошо знал, что один акр может удерживаться в одно и то же время на многих разных правах. Точно так же, мы полагаем, одна и та же земля могла быть одновременно и боклендом, и фолклендом, боклендом монастыря, фолклендом свободных людей, которые держали — не «от», но все же «под» монастырем. Они или их предки держали под королем, но король записал их землю (которая также в определенном смысле была его землей) на церковь. Умственное усилие, абстракцию, которая потребовалась бы от нас, если бы мы говорили о различных «эстейтах, правах и титулах», мы пытаемся избежать, говоря так, как будто различие, которое нужно было указать, было различием между различными материальными вещами, и как будто качество фригольда или копигольда было, подобно плодородию или бесплодию, атрибутом почвы. Даже такой абстрактный термин, как «эстейт» (владение), вскоре обесценивается вульгарными устами: эстейты пашут; люди «охотятся» на своих эстейтах. «Бокленд» — более краткий термин, чем «земля, удерживаемая по книжному праву»; «фолкленд» — более краткий термин, чем «земля, удерживаемая по народному праву». Один и тот же участок земли может удерживаться по книжному праву и по народному праву; он может быть одновременно и боклендом, и фолклендом.

А теперь мы должны перейти к рассмотрению другого элемента в отчуждаемом верховенстве короля. Мы должны поговорить о юрисдикции.

§ 3. Сака и сока (Sake and Soke).

Важность сеньориального правосудия.

Из всех явлений феодализма ни одно не кажется более существенным, чем сеньориальное правосудие. В былые времена английские юристы и историки были склонны относиться к нему легкомысленно и концентрировать свое внимание на военном владении. Для них «введение военных владений» было «установлением феодальной системы». Но по сравнению со сеньориальным правосудием военное владение — это поверхностный вопрос, одно из многих следствий, а не глубоко укоренившаяся причина. Сеньориальное правосудие — это глубоко укоренившаяся причина многих следствий, принцип, который, будучи однажды введенным, способен преобразить нацию. О происхождении и древности этого принципа, однако, некоторые из наших самых прославленных историков говорили с большой нерешительностью, и поэтому мы потратим некоторое время на изучение текстов, которые раскрывают то, что можно узнать о нем, признавая раз и навсегда, что они оставляют много места для различий во мнениях.

Теория о современном происхождении сеньориальной юстиции.

Поскольку доктрина, к которой мы пришли, возводит сеньориальную юстицию к отдаленным временам, нам следует с самого начала изложить крайнюю версию противоположной доктрины — версию, которая была подробно представлена в ученом и ярком эссе [934]. Накануне битвы при Гастингсе сеньориальный суд был еще в новинку для Англии. Это был нормандский предшественник нормандского завоевания. Англия обязана им Эдуарду Исповеднику, который был «наполовину нормандцем по рождению и полностью нормандцем по воспитанию и симпатиям». Он пришел к нам с «новой теорией конституционного права». Со времен правления ни одного более раннего короля нельзя привести доказательств существования — во всяком случае, легализованного существования — частных судов. Правда, существуют хартии, которые предоставляют владельцам крупных поместий доходы от юрисдикции; но пожалование доходов от юрисдикции — это одно, а сама юрисдикция — другое. Правда, один человек мог иметь соку над другим, но это не означает, что он обладал юрисдикцией; самое большее, это означает, что он имел право на доходы от правосудия, на виты, на штрафы и взыскания. «Нельзя найти ни одного примера до нормандских времен, когда sócn означало юрисдикцию. Sócn имело свое собственное техническое значение, которое всегда строго соблюдалось. Идея юрисдикции, с другой стороны, выражалась столь же техническим словом, значение которого также строго соблюдается. Это sacu — слово, которое странным образом исчезло из нашего юридического словаря, но все еще сохраняется, даже в своем техническом смысле, в немецком sache [935]».

Сака и сока в нормандскую эпоху.

Теперь не будет оспариваться, что в Книге Страшного суда и Законах Генриха I это различие стерто. Сока означает юрисдикцию, а «сака и сока» — это лишь плеонастическая фраза, которая означает не более чем соку [936]. Также не подлежит сомнению, что накануне Завоевания значительная часть юрисдикции осуществлялась лордами. Немало «сотен» находилось в частных руках, и, помимо юрисдикции сотен, лорд мог иметь и часто имел саку и соку над своими собственными землями. Не отрицается, что Эдуард Исповедник свободно жаловал церквям и другим лордам широкие права правосудия — не просто права на доходы от юрисдикции, а саму юрисдикцию. Вопрос в том, было ли то, что он делал, новым.

Вритты Исповедника.

Еще немного мы можем остановиться на неоспоримом факте, что он щедрой рукой раздавал юрисдикционные права. Мы заключаем это не столько из его латинских земельных книг, сколько из английских вриттов, в которых он объявляет епископу, эрлу, шерифу и знатным людям графства, что пожаловал землю в этом графстве некой церкви «с сакой и сокой, толлом и темом»; иногда он добавляет «с инфангентифом, гритбрисом, форестилом, хамсокой, флимена-фирмтом» и так далее. Иногда одаряемые должны иметь эти права на всех своих землях. Иногда он дает им юрисдикцию сотен над землями, которые им не принадлежат. Так, церкви Св. Бенета в Рэмси он дает соку над всеми людьми в полутора сотнях — над всеми людьми, которые являются «моот-ворти, фирд-ворти и фолд-ворти», чьими бы людьми они ни были: то есть (как мы это понимаем) он дает юрисдикцию над всеми свободными людьми округа, людьми, которые посещают мооты, которые посещают ополчение и которые не принуждаются никакой soca faldae посылать своих овец в сеньориальную овчарню, и это несмотря на то, что эти люди не связаны со Св. Бенетом ни держанием, ни личным покровительством [937]. Далее, он допускает, что арендаторы одаряемого должны быть свободны от повинностей графств и сотен [938]. Далее, он дает привилегированной церкви право налогообложения: всякий раз, когда король взимает гельд, будь то армейский гельд или корабельный гельд, монахи могут налагать аналогичный налог на виллу и оставлять доходы для собственного использования [939]. Короче говоря, кажется, не будет преувеличением сказать, что любая делегация и присвоение правосудия, в которых были виновны наши нормандские короли, имели полное оправдание в практике Св. Эдуарда.

Практика Кнута.

Теперь теория, которая сделала бы его новатором в этом вопросе, получает сильный удар от вритта Кнута [940]. Король объявляет, что архиепископ Кентерберийский должен быть достоин на всех своих землях своей саки и соки, гритбриса, хамсоки, форестила, инфангентифа и флимена-фирмта. Пока подлинность этого вритта, который стоит не совсем особняком [941], не будет опровергнута, обвинение, выдвинутое против Эдуарда, не имеет силы. Он лишь следовал по стопам великого датчанина, хотя, возможно, он устремился вперед там, где его предшественник ступал осторожно.

Закон Кнута.

Увидев, что Кнут мог сделать при случае, мы обращаемся к знаменитому отрывку в его законах, который провозглашает, какие «права имеет король над всеми людьми [942]». В Уэссексе и Мерсии (в Денло список несколько иной) он имеет хамсоку, форестил, флимена-фирмт и фирд-вит, «если только он не пожелает почтить человека еще больше и даровать ему это право». Теперь, если бы перед нами не было его вритта для архиепископа, мы могли бы, возможно, утверждать, что этот закон лишь постановлял, что доходы от определенных тяжб не должны покрываться «фермами», выплачиваемыми королю шерифами и другими государственными чиновниками. Но во вритте мы видим, что Кнут предоставляет архиепископу именно исключенные права, именно то «право», которое люди не должны иметь в качестве общего правила. И, конечно, мы не можем сказать, что то, что уступлено, — это не сама юрисдикция, а лишь доходы от юрисдикции. Архиепископ должен иметь саку, а также соку, и те, кто выступал за строжайшее толкование королевских пожалований, не утверждали, что первое из этих слов может означать что-либо, кроме «дел», «тяжб», «юрисдикции». Поэтому, когда закон Кнута толкуется с помощью этого вритта, он, по-видимому, подразумевает, что частная юрисдикция — обычное явление. Король уже вынужден протестовать, что существуют определенные коронные тяжбы, которые не охватываются расплывчатыми и общими словами.

Книга и вритт.

Теперь прямые пожалования саки и соки впервые становятся очевидными для нас в документах определенного класса, класса, который мы не получаем до последних лет десятого века. Поэтому необходимо, чтобы мы сделали короткое отступление в область «дипломатики». Инструменты правления Исповедника, и, можем добавить, нормандских правлений, которые мы свободно называем королевскими хартиями или королевскими земельными книгами, довольно легко делятся на два основных класса, которые мы назовем соответственно (1) хартии и (2) вритты. Эти названия не очень удачны, все же они лучшие из тех, что приходят нам на ум. Если мы обратим внимание на форму инструмента, различие очевидно. Хартия, за редким исключением, на латыни. Она начинается с призывания Триединого Бога или, возможно, со священной монограммы. С другой стороны, нет обращения к смертным людям; нет приветствия. Далее следует благочестивая arenga, излагающая, как хорошо делать подарки, как желательно, поскольку люди очень порочны, чтобы сделки были изложены в письменном виде. Затем король заявляет, что он дает, или дал, или даст — использование будущего времени не является необычным — определенную землю определенному лицу. Затем идет пункт, который мы в дальнейшем будем называть «пунктом об иммунитете»: земля должна быть свободна от определенных обременений. Затем идет анафема или проклинающий пункт, угрожающий всем нарушителям хартии отлучением здесь и мучениями в будущем. Затем в хартиях времени до Завоевания границы земли описываются на английском языке. Затем идет знак креста, к которому прикасается рука короля, и кресты витанов или знати, которые «засвидетельствуют» или «засвидетельствуют и согласятся с» пожалованием. Во вритте все иначе. Во времена Исповедника это обычно, в нормандские правления иногда, английский документ. Он начинается не с призывания, а с приветствия; король приветствует своих подданных или какой-то класс своих подданных: король Эдуард приветствует «Германа епископа и Гарольда эрла и всех моих тенов в Дорсете», или «Леофвина епископа и Эдвина эрла и всех моих тенов в Стаффордшире» — и затем он сообщает им что-то. Он сообщает им, что пожаловал земли или свободы определенному лицу. Далее следует приказ или угроза — «Я приказываю и твердо предписываю, чтобы никто не беспокоил одаряемого», «Я не потерплю, чтобы кто-либо причинил зло одаряемому». Границы не описаны. Редко встречается какое-либо проклятие. Король не делает креста. Если упоминаются какие-либо свидетели, их мало, и они не делают крестов.

Различия между книгой и вриттом.

Теперь эти формальные различия более или менее точно соответствуют существенному различию. Как знает каждый современный юрист, письменный документ может находиться в одном из двух отношений к юридической сделке. С одной стороны, он сам может быть сделкой: то есть акт подписания, или подписания и доставки документа, может быть актом, посредством которого создаются или передаются определенные права. С другой стороны, инструмент может быть лишь доказательством сделки. Возможно, закон может сказать, что о такой сделке он не примет никаких доказательств, кроме документа, написанного и подписанного; возможно, он может сказать, что свидетельству документов нельзя противоречить устным словом; но все же документ является лишь доказательством, хотя и неопровержимым доказательством сделки; сделка могла быть завершена до того, как документ был подписан [943]. Это материальное различие, вероятно, выражается в пунктах формы; например, такая фраза, как «Я настоящим даю», естественна в одном случае; такая фраза, как «Знайте все люди из этого письма, что я дал», уместна в другом. Инструменты обоих видов были достаточно хорошо известны во Франкском королевстве; их история была прослежена до истории римского конвеянсинга [944]. Было бы неуместно, если бы мы здесь обсуждали вопрос о том, была ли англо-саксонская земельная книга диспозитивным или лишь доказательным документом; достаточно сказать, что за редким исключением инструменты, которые датируются более ранним временем, чем правление Исповедника, по форме являются хартиями, а не вриттами. С другой стороны, документы анжуйских королей, которые касаются даров земель и свобод, хотя мы называем их хартиями, по форме (если мы примем классификацию, сделанную здесь) не являются хартиями, а вриттами. По форме они скорее доказательные, чем диспозитивные; они адресованы определенным лицам — всем королевским вассалам или классу вассалов — приказывая им принять к сведению, что король что-то сделал, подарил земли, а затем добавляя какой-то приказ или какую-то угрозу. Этот приказ или угроза делает их чем-то большим, чем доказательные документы; за Sciatis me dedisse следует Quare volo et firmiter praecipio; не без цели король информирует своих чиновников или своих подданных о том, что он сделал подарок; все же по форме они являются письмами, открытыми письмами, «патентными письмами», и пункты различия между анжуйской хартией и анжуйскими «патентными письмами» (строго и правильно так называемыми) немногочисленны, техничны и неважны, если сравнивать их с пунктами различия, которые отделяют эти два класса документов от древней земельной книги [945]. Короче говоря, до конца двенадцатого века форма вритта или форма письма с его приветствием, его «Знайте», его видом передачи информации в сочетании с приказами полностью вытеснила истинную форму хартии с ее диспозитивными словами и ее видом не просто свидетельствования, а фактического бытия даром земли.

Англо-саксонские вритты.

Но представлять это как контраст между английскими инструментами и нормандскими или французскими инструментами было бы ошибкой. Во-первых, у нас есть несколько документов в форме вритта, которые старше дней нормандского по духу Эдуарда. Как уже было сказано, у нас есть вритт от Кнута, и он имеет все те черты вриттов Эдуарда, которые считались отчетливо иностранными. У нас есть еще один вритт от того же короля. Король обращается к архиепископу Лифингу, аббату Эльфмару, Этельрику, шерифу, «и всем моим тенам двенадцатигиндным и двухгиндным». Он сообщает им, что подтвердил свободы архиепископа, и угрожает муками ада любому, кто их нарушит [946]. У нас есть вритт от Этельреда Неразумного, и это примечательный вритт. Он обращается к Эльфрику, элдормену, Вульфмару и Этельверду и всем тенам в Гэмпшире и рассказывает им, как он подтвердил свободы епископа Эльфхеа и как обширные участки земли должны считаться лишь одной гайдой — ранний пример «льготной гидации» [947]. Во-вторых, торжественная хартия с ее призыванием, ее благочестивой харангой, ее диспозитивными словами, ее религиозной санкцией, ее многочисленными крестами, ее толпой свидетельствующих и соглашающихся свидетелей была в употреблении в Нормандии до и после завоевания Англии. В-третьих, нормандские короли Англии использовали ее при случае. Многое они делали вриттами. Обширные участки земли, которые были в их распоряжении, естественно, благоприятствовали более краткой форме; но некоторые религиозные дома считали правильным получить подлинные земельные книги старого английского и (мы должны добавить) старого франкского типа. Королевская печать была для них недостаточно хороша; они хотели иметь королевский крест и кресты его жены, сыновей, прелатов и баронов. Окончательную полную победу того, что мы назвали формой вритта, над тем, что мы назвали формой хартии, можно, пожалуй, правильно описать как результат Завоевания, то есть результат сильной монархии, основанной Вильгельмом Нормандским и консолидированной Генрихом Анжуйским, но ее нельзя правильно описать как победу французской формы над английской формой; и очень похожее изменение происходило в канцелярии французских королей [948].

Сака и сока появляются, когда появляются вритты.

Мы можем сказать тогда, что появление слов, ясно и неоспоримо уступающих юрисдикционные права, совпадает по времени с появлением нового класса дипломов, а именно королевских вриттов в отличие от королевских хартий или земельных книг. Мы можем добавить, что это совпадает по времени с появлением королевских дипломов, написанных на народном языке. Это вполне может привести нас к двум предположениям. Во-первых, не очень ли возможно, что многие древние вритты были утеряны? Вритт был гораздо менее торжественным инструментом, чем земельная книга, и отнюдь не уверенно, что вритты Исповедника предназначались для того, чтобы служить правоустанавливающими документами или попадать на хранение тем, в чью пользу они были изданы. Король Эдуард приветствует епископа Лондона, эрла Гарольда, шерифа и всех тенов Мидлсекса и рассказывает им, как он подарил землю Св. Петру и монахам Вестминстера и как он желает, чтобы они наслаждались своей сакой и сокой. Оригинал документа представляется епископу, эрлу или шерифу (всем им, возможно, когда они сидят в мооте графства), и мы не можем быть уверены, что после этого монахи должны иметь этот документ в своем владении, что он не должен храниться у шерифа или, возможно, быть возвращен королю с индоссаментом, выражающим повиновение. Много сотен вриттов должен был издать король Вильгельм в пользу своих баронов — это ясно из Книги Страшного суда — и что бы мы не отдали за дюжину из них? Во-вторых, стоит заметить, что «сака и сока» начинают появляться, как только королевские дипломы, написанные на английском языке, становятся обычными, и когда мы наблюдаем формулы, которые заключают в себе эти слова, мы находим некоторые трудности в том, чтобы поверить, что такие формулы являются новыми или иностранными. Давайте послушаем одну.

saca and socne

toll and team

griðbrice and hamsocne

and foresteal

and alle oðre gerihte

inne tid and ut of tide

binnan burh and butan burh

on stræte and of stræte.

Конечно, эта аллитерация и этот грубый ритм говорят нам, что пункт долго формировался в умах и устах людей и не является частью новомодного «канцелярского стиля» [949]. И одно другое замечание о языке придет нам на ум. Во многих отношениях юридическая латынь средних веков становилась все лучше и лучше, пока в тринадцатом веке не стала очень хорошей, полезной и точной формой речи. Но она приобрела это превосходство, откровенно отказавшись от всех попыток классичности, от всех мыслей о золотом или серебряном веке, и свободно заимствуя из английского любые слова, которые ей были нужны, и делая их латинскими с помощью суффикса. Латынь англо-саксонских земельных книг по всем практическим целям — гораздо худший язык, просто потому, что она стремится быть гораздо лучше. Она хотела быть хорошей латынью, и даже временами хорошим греческим. Писец девятого или десятого века был бы шокирован такими словами, как tainus, dreinus, smalemannus, sochemannus, которые позволили его преемникам сказать именно то, что они хотели. Он дает нам provincia вместо scira, satrapes вместо aldermanni, и мы читаем о tributum и census, когда мы гораздо предпочли бы читать о geldum и gablum. Было исключено, чтобы он был виновен в таких варваризмах, как saca et soca. Если он должен говорить с нами об этих вещах, он сделает это какой-то фразой, которая, как он думает, не опозорила бы римского оратора — фразой, то есть, которая не будет действительно соответствовать его мысли.

Традиционные свидетельства саки и соки.

Традиции, легенды, бытовавшие в более поздние времена, нельзя полностью игнорировать. Прелаты тринадцатого века часто утверждали, что некоторые из их франшиз, и в частности их суды сотен, были дарованы их предшественникам в чрезвычайно отдаленную эпоху. Так, епископ Солсберийский претендовал на сотню Рэмсбери в Уилтшире по пожалованию короля Мерсии Оффы [950]; аббат Рэмси претендовал на сотню Клэкклоуз в Норфолке по пожалованию короля Эдгара [951]. На такие претензии мы можем возложить очень мало веса, ибо если церковь владела своими «свободами» до Завоевания, точная дата, в которую она их приобрела, имела мало значения, и их происхождение легко стало бы спортом догадок и мифов. Но иногда мы можем сказать, что в рассказе, по всей вероятности, должна быть доля правды. Таков случай со знаменитой сотней Освальдслоу в Вустершире. Когда проводилось описание Книги Страшного суда, эта сотня принадлежала церкви Вустера. Вустершир считался состоящим из двенадцати сотен, и Освальдслоу насчитывал три из них [952]. Освальдслоу содержал 300 гайд, и, по всем признакам, все графство содержало 1200 гайд или около того. Даже в тринадцатом веке эта сотня, по-видимому, демонстрирует определенную тройственность; епископ проводит свой суд сотни в трех разных местах, а именно: за пределами города Вустер, в Драйхерсте и в Уимборнтри [953]. Теперь история, бытовавшая в монастыре Св. Марии, заключалась в том, что эта тройная сотня Освальдслоу получила свое название от Освальда, святого епископа, который правил церковью Вустера с 960 по 992 год. Была представлена хартия, возможно, самая знаменитая из всех земельных книг, та Altitonantis Dei largiflua clementia, которая спустя много веков должна была доказать владычество короля Англии над узкими морями [954]. Согласно этой хартии, Эдгар, покровитель Освальда, объединил три старые сотни, Катбертслоу, Вольфхереслоу и Уимборнтри, чтобы сформировать домен для епископа и его монахов [955]. Если бы мы могли принять эту претендующую на подлинность хартию, если бы мы могли даже принять ее как верную копию подлинной книги (а это мы едва ли можем сделать) [956], то не было бы конца всем спорам о существовании сеньориальной юстиции в 964 году, ибо, несомненно, она содержит слова, которые предоставляют юрисдикцию [957]. На них мы не будем полагаться: остается фактом, что в Книге Страшного суда появляется эта сотня Освальдслоу, что она рассматривается как тройная сотня, как три сотни, что епископ имеет юрисдикцию над ней, что шериф не имеет прав внутри нее, что она выглядит как очень искусственный агрегат земли, ибо части ее лежат вперемешку с другими сотнями, а части ее лежат в окружении Глостершира. В 1086 году церковь Вустера имела, по всем признакам, именно те права, которые Altitonantis претендовала даровать ей; уже они были связаны с именем Освальда; уже они рассматривались как древние привилегии. «Святая Мария Вустерская имеет сотню под названием Освальдслоу, в которой лежат 300 гайд, с которых епископ упомянутой церкви, по конституции древних времен, имеет доходы от всех сок и всех обычаев, которые принадлежат к ним, для своего собственного стола и для королевской службы и своей собственной, так что никакой шериф не может предъявить никаких претензий ни по какой тяжбе, ни по какой другой причине: — это свидетельствует все графство [958]». Конечно, все графство не говорило бы так о каком-то новомодном устройстве наполовину нормандца Эдуарда. Такой случай, как этот, такое великое дело, как полное исключение шерифа из одной четверти графства, мы едва ли попытаемся объяснить гипотетическими узурпациями. Эти свободы были дарованы тем или иным королем. Если они были дарованы Исповедником, почему не была представлена хартия Исповедника? Почему вместо этого была представлена хартия Эдгара, возможно, переписанная и исправленная, возможно, сфабрикованная? Самый простой ответ на этот вопрос кажется таким: какова бы ни была правда об этой детали или той, Altitonantis рассказывает историю, которая в основном верна. Скептицизм дипломатиста должен в этом и других случаях сдерживаться размышлением о том, что короли и шерифы не позволяли себя обманывать оптом в отношении ценных прав, когда истинное положение фактов должно было быть очевидным для сотен людей, очевидным для всех людей Освальдслоу и для «всего графства» Вустер [959].

Критика более ранних книг.

Теперь мы можем обратиться к подлинным книгам более раннего времени и терпеливо изучить их слова. Хорошо известно, что англо-саксонская земельная книга, исходящая от короля, очень часто, хотя и не всегда, содержит пункт об иммунитете. Иногда пожалование иммунитета является сущностью книги; земля, о которой идет речь, уже принадлежит церкви, и епископ или аббат теперь преуспевает в том, чтобы освободить ее от обременений, которым она до сих пор была подвержена. То, что теперь даруется ему, — это «свобода», «вольность», «freóls»; книга — это freóls-bóc [960]; может быть, он готов платить деньги, давать землю, обещать молитвы в обмен на эту франшизу, эту libertas [961]. Так, например, король Мерсии Кеолвульф дарует libertas епископу Вустера, освобождая всю его землю от бремени кормления королевских лошадей, и в качестве вознаграждения за это пожалование епископ дает королю пять гайд земли на четыре жизни и соглашается, что молитвы будут возноситься за него каждое воскресенье [962].

Пункт об иммунитете.

Теперь в обычном случае пункт об иммунитете сначала будет содержать некоторые общие слова, объявляющие землю свободной от обременений в целом, а затем некоторые исключающие слова, объявляющие, что она не должна быть свободна от определенных указанных обременений [963]. Обе части пункта требуют нашего внимания. Обременения, от которых земля должна быть свободна, описываются широкой фразой. Обычно для этой цели используются как существительное, так и прилагательное; они должны быть освобождены ab omni terrenae servitutis iugo — saecularibus negotiis — mundiali obstaculo — mundialibus causis — saecularibus curis — mundialibus coangustiis — cunctis laboribus vitae mortalium. Прилагательные примечательны, ибо они, кажется, предполагают контраст. Земля освобождена от всех земных, мирских, светских, временных служб. Не означает ли это, что она посвящена службам, которые являются небесными, священными, духовными [964]? Правда, что с течением времени мы можем найти эту же формулу, используемую, когда король дает землю не церкви, а одному из своих тенов; но все же по своему происхождению земельная книга является церковной; «книжное право» — это право церкви, ius ecclesiasticum [965], и мы вполне можем полагать, что фразеология книг, которая по существу остается неизменной из века в век, была прежде всего адаптирована к благочестивым дарам. Отнюдь не невероятно, что в середине восьмого века Этельбальд Мерсийский общим указом даровал всем церквям своего королевства именно ту свободу от всех обременений, кроме trinoda necessitas, которая обычно даровалась пунктом об иммунитете, содержащимся в земельных книгах, и мы едва ли можем с уверенностью сказать, что за полвека до этого времени Вихтред не даровал всем церквям Кента еще большую меру свободы, свободу, которая освобождала их даже от trinoda necessitas [966]. Переходя от прилагательных к существительным, которые используются, мы находим их широкими и неопределенными словами; земли должны быть свободны от всех мирских служб, обременений, неприятностей, досад, дел, бизнеса, причин, вопросов и вещей. Иногда добавляется более определенное слово, такое как tributum, vectigal, census, и ясно, что одна главная цель пункта — объявить, что земля не должна платить ничего королю или его чиновникам; она должна быть свободна от ренты и налогов, scotfree и gafolfree [967]. Иногда упоминается обязанность принимать короля, его двор, его чиновников, его охотников, собак и лошадей, а также обязанность принимать его гонцов и провожать их в путь [968]. Так, например, Тонтон, который принадлежал епископу Винчестера, был обязан обеспечить одну ночь приема для короля и девять ночей приема для его сокольников и содержать восемь собак и псаря, перевозить на лошадях и телегах в Карри и в Уиллитон все, что может понадобиться королю, и сопровождать путников до соседних королевских вилл. Чтобы получить иммунитет от этих обременений, епископ должен был дать королю шестьдесят гайд земли [969].

Обсуждение слов об иммунитете.

Несомненно, это здравый канон критики, что, когда в пожаловании за точными словами следуют расплывчатые, первые должны быть взяты для объяснения, и, может быть, ограничения последних. Если, например, земля освобождена «от налогов и всех других светских обременений», мы вполне можем настаивать, что «другие светские обременения», которые автор имеет в виду, — это обременения, сродни налогам. И, конечно, справедливо сказать, что в наши дни пожалование частного правосудия было бы чрезвычайно отличной вещью от пожалования свободы от фискальных сборов. Но что, мы должны спросить, означает эта свобода от фискальных сборов на самом деле, когда она даруется англо-саксонской земельной книгой? Когда монахи или каноники получают хартию, освобождающую эту территорию от всех tributum и census, от всех pastiones и так далее, предполагается ли, что оккупанты почвы получат выгоду от этого пожалования? Не так. Религиозные люди договаривались для себя, а не для своих людей. Земля была освобождена от службы королю для того, чтобы она могла служить церкви [970]; церковь возьмет то, что король до сих пор брал, или она возьмет эквивалент. Во вритте Эдуарда Исповедника это проявляется очень ясно. Всякий раз, когда люди платят гельд королю, будь то армейский гельд или корабельный гельд, люди Св. Эдмунда должны платить такой же гельд аббату и монахам [971]. Вероятно, этот принцип действовал все время. У короля не было желания освобождать manentes, casati, tributarii церкви от какого-либо tributum или vectigal. То, что до сих пор платилось ему, или какой-то эквивалент для этого, теперь пойдет в казну церкви. Таким образом, даже внутри чисто фискальной области мы видим, что цель иммунитета — дать церкви хватку над теми, кто живет на земле. Но мы должны прочитать пункт до конца.

Trinoda necessitas.

Как хорошо известно, он обычно продолжает исключать определенные обременения, объявлять, что земля не должна быть свободна от них. Эти обременения, в количестве трех, в нескольких случаях называются trinoda necessitas. Этот термин стал обычным в наши дни и полезен. Земля не должна быть свободна от обязанности армейской службы, обязанности ремонта крепостей, обязанности ремонта мостов. Прямое исключение этой trinoda necessitas из общих слов иммунитета чрезвычайно распространено. Более того, существуют хартии, которые говорят так, как будто никакие земли никогда не могли быть свободны от тройного сбора [972], и критик должен смотреть с некоторым подозрением на любую претендующую на подлинность земельную книгу, которая прямо претендует на нарушение этого широкого правила. Но помимо некоторых книг, которые действительно прямо претендуют на освобождение земли от trinoda necessitas [973], у нас есть значительное количество других, которые даруют иммунитет в широких терминах и не делают исключения для армейской службы, бридж-бота или бурх-бота [974], и мы едва ли имеем право отвергать их все только потому, что они не соответствуют общему принципу [975]. Более важно для нашей цели заметить, что, хотя пожалование юрисдикционных полномочий было бы чрезвычайно отличной вещью от пожалования иммунитета от армейской службы, обязанность посещать национальные или общинные суды чрезвычайно похожа на обязанность посещать ополчение, и было бы не экстравагантно утверждать, что когда король говорит «Я освобождаю эту землю от всех светских обременений, кроме фирд-фара, бурх-бота и бридж-бота», он говорит по импликации «Я освобождаю эту землю от иска в графства и сотни».

Ángild.

Но еще важнее заметить, что хартии девятого века часто исключают из слов иммунитета не три обременения, а четыре. В дополнение к trinoda necessitas упоминается некое четвертое дело. Его природа никогда не описывается очень полно, но на нее намекают термины ángild, singulare pretium, pretium pro pretio. В связи с этими хартиями мы должны прочитать другие, которые освобождают землю от «уголовных дел», или wíte-rǽden, и другие, которые прямо даруют одаряемому «виты» или определенные «виты», исходящие из земли; также мы должны будем заметить, что существуют законы, которые постановляют, что определенные «виты» должны выплачиваться землевладельцу или land-ríca. Теперь ángild (singulare pretium) — это технический термин, находящийся в обычном употреблении [976]. Когда совершено преступление — кража является типичным преступлением, которое законодатели всегда имеют перед глазами, — ángild — это денежная компенсация, которую лицо, которому был причинен ущерб, имеет право получить, в отличие от любого вита или штрафа, который подлежит уплате королю. Мы находим, таким образом, хартию, говорящую, что определенная земля — не определенные лица, а определенная земля — должна быть свободна от всех светских обременений, кроме ángild, и в некоторых случаях будет добавлено, что земля не должна платить ничего, ни одного фартинга, в виде вита, или что ничего «не должно уходить на вит» [977]. Из различных толкований, которые могли бы быть даны таким словам, одно может быть сразу отвергнуто. Не является намерением короля, который делает, или церкви, которая получает пожалование, чтобы преступления, совершенные на этой земле, оставались безнаказанными. Ни один лорд не хотел бы, чтобы его территория была местом, где люди могли бы убивать и красть безнаказанно. Мы можем быть уверены тогда, что если преступление совершено, должен быть вит; но он не должен уходить за пределы земли; сам лорд должен иметь его. Но как лорд должен обеспечить свое право на вит — должен ли он судиться за него в национальных или общинных судах, или у него есть свой собственный суд.

Право на виты и право на суд.

Этот вопрос сложен. Древние хартии, однако, как бы близко они ни подходили к тому, чтобы сказать нам, что одаряемый будет вершить правосудие на своей территории, никогда не заходят так далеко. Существует, однако, книга, дарованная Кенвульфом Мерсийским в 816 году церкви Вустера, которая добавляет к пункту об иммунитете эти слова — «и если порочный человек будет трижды пойман в открытом преступлении, пусть он будет выдан в королевский тун (vicum regalem)» [978]. Это, кажется, говорит нам, что только худшие преступники будут выданы королевским или национальным чиновникам, и подразумевает, что епископ может вершить правосудие над всеми остальными. Затем есть две книги в пользу церкви Абингдона, одна дарованная Кенвульфом в 821 году, другая Эгбертом в 835 году, которые, хотя их язык очень неясен, кажется, говорят нам, что если один из «людей Божьих» (под которой фразой подразумеваются «вассалы» церкви Абингдона) обвиняется в каком-либо преступлении, надзиратель церкви может отвести обвинение своей собственной клятвой, и что, если он не осмелится поклясться, он может заплатить ángild истцу и, сделав это, будет иметь правосудие над преступником [979]. Другая древняя книга предполагает, что лорд иммунитета, когда он должен был платить ángild за одного из своих людей, не мог быть принужден пересечь границу своей земли. На этой границе собирался какой-то смешанный трибунал, состоящий частично из его людей и частично из посторонних [980]. Затем, опять же, есть книги, которые либо дают лорду furis comprehensio, либо освобождают его землю от furis comprehensio. Теперь, когда вритт Кнута или Эдуарда Исповедника говорит нам, что лорд должен иметь infangennethef, мы не сомневаемся, что он должен иметь право, которое носило это имя в более поздние дни, право проводить суд для и вешать воров, которые пойманы с поличным, и к furis comprehensio более старых книг мы едва ли можем дать другое значение. И очевидная эквивалентность двух фраз «Вы будете владеть этой землей с ловлей воров» и «Вы будете владеть этой землей, свободной от ловли воров» иллюстрирует наш аргумент, что освободить землю от публичного или национального правосудия — значит создать частную или сеньориальную юстицию [981]. Мы можем видеть это в более поздние дни; лорд, который владеет землей «свободной и чистой от франкпледжа», принимает право проводить осмотр франкпледжа, и мы не можем сказать, что он неправ, делая это [982].

Книга Тонтона.

Наконец, в книге довольно хорошей репутации мы можем прочитать о великих свободах, которыми в 904 году король Эдуард наделил большое поместье епископа Винчестера в Тонтоне — то поместье, которое в последующие века должно было стать классическим примером колоссальных маноров. «Я», — говорит король, — «даровал Христу, чтобы люди епископа, благородные, а также неблагородные, живущие на упомянутой земле, были достойны того же права, которым пользуются те, кто живет в доменах короны, и чтобы юрисдикция во всех светских делах осуществлялась в пользу епископов таким же образом, как юрисдикция осуществляется в делах, относящихся к королю» [983]. Это тем более важно, что предполагает, что, скорее всего, верно, что сам король является одним из первых всех «иммунистов»; его собственные поместья, древний домен короны, уже стоят вне национальной системы финансов, правосудия и полиции [984].

Иммунист и вит.

Но мы должны быть настолько осторожны в выводах из единичных случаев, настолько осторожны в отношении подделок, что в конце концов мы не можем обойтись без аргументов, которые опираются скорее на вероятности, чем на записанные факты. Признано, что «иммунист» (удобно заимствовать термин, который придумали французские писатели) имеет право на многие штрафы и конфискации, которые возникают из правонарушений, совершенных на его территории. Вероятно ли, должны мы спросить, что какой-либо элдормен или шериф будет утруждать себя взиманием и сбором этих штрафов и конфискаций в пользу иммуниста? Теперь правда, что в более поздние дни несколько лордов пользовались сравнительно редкой франшизой, известной как amerciamenta hominum. Когда их люди были оштрафованы в суде короля, штрафы выплачивались в казначейство, а затем лорд подавал петицию, чтобы их выплатили ему [985]. Но это была необычная и возвышенная франшиза. Как общее правило, лицо, от имени которого проводится суд, будь то король или лорд, получает доходы от суда. Никто в средние века не вершит правосудие даром, и в девятом веке дни, когда национальным чиновникам платили бы жалование, были далеки. Когда король объявляет, что ничего не должно «уходить» из земель иммуниста «в виде вита», тогда, по нашему мнению, он объявляет, что, за исключением исключительных случаев, он и его чиновники не будут ни вмешиваться, ни иметь дела с правонарушениями, которые совершены на этой территории. Опять же, хотя мы можем отвергнуть ту или иную хартию, мало сомнений в том, что до конца десятого века территория, удерживаемая церковью, иногда совпадала с юрисдикционным округом, с сотней или группой сотен. Когда это было так, и церковь пользовалась полным иммунитетом, она почти по необходимости была лордом суда, а также лордом земли. Почему шериф должен проводить этот суд, почему он должен назначать бейлифа для этой сотни, если никогда оттуда он не мог получить ни одного пенни для своего или королевского использования.

Правосудие и юрисдикция.

Мы должны еще раз помнить, что даже в дни полностью развитого феодализма право проводить суд было, в конце концов, скорее фискальным, чем юрисдикционным правом. Мы называем его юрисдикционным, но все же, по крайней мере нормально, лорд не был ни в своем собственном лице, ни в лице своего стюарда судьей суда [986]. Его право не было в строгом смысле правом ius dicendi, ибо истцы выносили суждения. При анализе это было право председательствовать в суде и брать его доходы. Очень легким поэтому является переход от права на «виты» к такой «юрисдикции», какой пользуется феодальный лорд. Когда однажды установлено, что все штрафы суда сотни должны идти епископу, что никакой шериф или бейлиф ничего не получит, отправляясь проводить этот суд, тогда суд уже находится «в руках епископа».

Франкский иммунитет.

Это, однако, не может рассматриваться как чисто английский вопрос. Параллельно с английской fréols-bóc идет франкская carta immunitatis, и если первая породила вопрос, даровала ли она юрисдикционные права, то вторая породила не только тот же вопрос, но и много ученых споров. Теперь весьма вероятно, что английский «иммунитет» не является независимым от меровингского «иммунитета»; все же термины первого, кажется, не были скопированы с терминов второго, и значимым фактом является то, что две разные формулы должны быть одинаково открыты для обвинения в том, что они не решают именно тот самый важный вопрос, который, согласно нашим идеям, они должны решать. Франкская формула адресована королем своим подчиненным и объявляет, что никакой публичный чиновник (nullus iudex publicus) не должен входить на землю иммуниста с целью слушания дел, взимания freda (которые отвечают нашим «витам»), совершения взысканий или требования залогов; но, подобно нашей английской формуле, она не говорит ни слова о каком-либо суде, который должен проводиться, или какой-либо юрисдикции, которая должна осуществляться иммунистом. Было бы неуместно давать здесь какой-либо длинный отчет о различных мнениях по этому вопросу, которые придерживались иностранные ученые, еще более неуместно выносить по ним какое-либо суждение, но даже те писатели, которые кажутся наиболее склонными минимизировать сферу иммунитета, вынуждены признать, что, как простой факт, иммунист в силу своего иммунитета получает возможность проводить суд для своей территории. Что сеньориальные суды росли даже во времена Меровингов, что такие суды были даже в шестом веке, кажется, мало или нет сомнений, даже если отрицается, что они были созданиями этих пунктов об иммунитете. В целом, на какую бы сторону канала мы ни смотрели, мы, кажется, вынуждены, как словами хартий, так и спорами, которые они вызвали, верить, что в глазах королей и иммунистов сеньориальная юрисдикция, то право проводить суд, которое кажется нам столь странным правом, не было делом первостепенной важности, не стоило того, чтобы уступать, не стоило того, чтобы отрицать. Кто должен иметь доходы от правосудия? — это важный вопрос. Но если решено, что они должны идти епископу, тогда король не будет иметь дальнейшей заботы о них: — епископ может и должен получить их для себя. Что касается «подсудных», вполне может быть, что они очень безразличны к этому вопросу, не невозможно, что бремя иска будет облегчено, если лорд установит свой собственный суд, или если старый суд перейдет в его руки [987].

Сеньориальная и церковная юрисдикция.

Один другой вопрос должен быть поднят, даже если мы не можем найти на него никакого определенного ответа. Не связана ли сеньориальная юрисдикция очень тесно в своем корне с церковной юрисдикцией? Конечно, в более недавние времена они полностью отличны друг от друга. Епископ, помимо того, что является духовным судьей, будет феодальным лордом со многими манориальными судами и многими хартийными франшизами; но любой суд, который он проводит как лорд, не будет иметь ничего общего с судом, который он проводит как епископ. Конституция и процедура одного будут отличаться во всех пунктах от конституции и процедуры другого. Один принадлежит к временному порядку и подчиняется суду короля, другой принадлежит к духовному порядку и ни в каком смысле не ниже королевского трибунала. Так это, когда феодальное право и каноническое право достигли своего полного роста. Но даже с двенадцатого века мы можем получить намек на то, что различие не всегда было так резко выражено. Мы можем прочитать, как во времена Генриха I епископ Бата «со своими друзьями и баронами» слушал дело, в котором Модберт претендовал на земли, удерживаемые монахами Бата. Разбирательство происходило по королевскому вритту и должно было, как мы должны сказать, быть во всех отношениях временным разбирательством; но в формулировании суждения два епископа, три архидиакона и несколько «клириков и капелланов» приняли ведущую роль, в то время как светские арендаторы епископа стояли рядом в качестве свидетелей [988]. В этом контексте мы должны помнить, что в двенадцатом веке духовенство утверждало, что земля, данная церкви в франкальмойн, находится вне сферы светского правосудия [989], и, пока это утверждение выдвигалось, было легко возможно, что епископ проводил амфибийный суд: — Над претензией, которую делает Модберт, епископ имеет юрисдикцию, либо потому, что монахи удерживают землю от него как его арендаторы, либо потому, что эта земля была дана Богу и святым древней книгой, которая провозглашала анафему против всех, кто должен нарушить ее. Возвращаясь еще дальше, мы видим, во всяком случае во Франции, что претензия духовенства удерживать свои земли и сеньории свободными от всякой временной юрисдикции была тесно связана с претензией духовенства, что они сами не должны отвечать перед светским трибуналом. Ученый человек сказал, что освобождение духовенства от временных судов было «первым шагом к феодализации правосудия» [990]. Если наши английские документы не делают это ясным, если отношения между церковью и государством были более гармоничными в Англии, чем где-либо еще (и потому более гармоничными, поэтому более неопределенными и для современного студента более озадачивающими), все же мы можем видеть, что главная идея английской fréols-bóc — это освобождение участка земли от всех светских неприятностей, всех временных обременений, всех земных служб. Земля посвящена Богу и святым, или, если она не посвящена в строгом смысле, она дана ради Бога и благополучия души дарителя; она находится под запретом церкви. И поэтому люди, которые сидят на земле церкви Абингдона, миряне, хотя они и есть, являются homines Dei, людьми Божьими [991]. Как таковые, не должны ли они быть под юрисдикцией церкви.

Уголовное правосудие Церкви.

В этом месте нам полезно будет вспомнить, что юрисдикция, которая в более поздние времена предстает как «уголовная юрисдикция» церковных судов (юрисдикция, которую, например, эти суды осуществляют, когда наказывают человека за инцест, блуд или лжесвидетельство), лишь постепенно выделилась из общей массы карательной юрисдикции, осуществлявшейся на собраниях (moots), где епископ занимал видное место. Более того, правосудие епископа не избежало того фискального налета, который пронизывал всю систему уголовного права. Как в одних случаях король имеет право на виту (wite), так в других вита причитается епископу. Например, мы видим следы грубого конкордата, который в случае совершения инцеста или прелюбодеяния подчиняет женщину епископу, а мужчину — королю [992]; а затем из Книги Страшного суда мы узнаем, что в боро Льюис итогом этого раздела является то, что король получает 8 шиллингов 4 пенса с мужчины, в то время как прелюбодейка платит такую же сумму архиепископу Кентерберийскому [993]. И таким образом церковная юрисдикция становится источником дохода, предметом, за который нужно бороться и торговаться. Монахи Баттла будут утверждать, что в пределах банлье (banlieu) их аббатства все «нарушения христианских установлений» принадлежат им, а не епископу Чичестера [994]. Более того, они свяжут свои притязания на чисто светское правосудие со своим владением ямами для ордалий, и здесь мы можем увидеть еще одну связь между собраниями сотен (hundred-moots) и церквями [995]. Церкви делали деньги на ордалиях. Долгое время после того, как английским прелатам было запрещено рассматривать духовные иски в судах сотен, Александр III был вынужден сурово говорить с архиепископом Кентерберийским по поводу поведения архидиаконов, которые взимали тридцать пенсов с каждого мужчины или женщины, прибегавших к огню или воде для очищения [996].

Древность сеньориальных судов.

Несомненно, теория, к которой мы пришли, подразумевает, что в VIII или даже в VII веке в Англии существовали «иммунисты», обладавшие юрисдикцией на своих территориях, и, кроме того, она подразумевает, что королевский дар земли в IX и X веках, как правило, включал в себя — и это в качестве «общей формы» — пожалование юрисдикции. Мы не видим ни в истории Англии, ни в истории Франкской империи никаких причин, по которым нам следовало бы уклоняться от этих выводов. Далее, следует признать, что если оговорка об иммунитете передает или допускает рост сеньориальной юрисдикции, то эта юрисдикция является возвышенного рода, ибо никакие дела не исключаются из нее, если только не считать слов об ангильде (ángild), да и эти слова со временем исчезают из хартий. Эти слова об ангильде подразумевают, по нашему мнению, что иммунист будет обладать юрисдикцией по любому спору, возникающему между двумя людьми на территории, пользующейся привилегиями, а также что если иск против одного из этих людей будет подан «чужеземцем» в суде за пределами округа, иммунист может добиться «рассмотрения» дела, явившись в этот суд и уплатив ангильд. Когда слова об ангильде исчезают, это означает, что иммунист получает еще большую меру «свободы»: всякий раз, когда на одного из его людей подают в суд, он может «потребовать свой суд» и не обязан, как условие его получения, предлагать уплату того, что причитается истцу. Высшая уголовная юрисдикция, вероятно, была исключена из пожалования. Будучи пожалованием вит, оно не распространяется на «неискупимые» преступления. Но попытка Кнута сохранить за собой определенные коронные иски выглядит в наших глазах как усилие сильного короля вернуть то, что его предшественники теряли [997]. А затем сам Кнут и Исповедник — последний с безрассудной щедростью — прямо жалуют церквям как раз те самые зарезервированные коронные иски. Результат заключается в том, что хорошо наделенный иммунист времен святого Эдуарда обладает юрисдикцией столь же высокой, какой обладал любой палатинский граф более поздних эпох. Никакое преступление, за исключением, возможно, прямого посягательства на особу, имущество или приближенных короля, не было для него слишком тяжким. Именно реорганизация уголовного правосудия во времена Генриха II, новое учение о фелониях, введение нового королевского порядка обвинительного акта — все это ограничивает полномочия иммуниста и оставляет ему не что иное, как непонятный список устаревших слов [998]. В этом вопросе сеньориального правосудия Англии мало чему нужно было учиться у Нормандии. Напротив, нормандские графы и бароны стремились заполучить те неуклюжие фразы, которые давали английскому иммунисту его правосудие: «haute, moyenne et basse justice».

Правосудие, вассалитет и держание.

Наш следующий вопрос должен заключаться в том, была ли во времена до Завоевания франшиза или иммунитет единственным корнем частной юрисдикции: иными словами, подразумевалась ли какая-либо юрисдикция в самом отношении между господином и человеком или между господином и арендатором. Это также вопрос, на который вряд ли можно дать окончательный ответ, если принимать во внимание только английские документы. Для Франции это вопрос о том, обладает ли сеньор (senior) как таковой юрисдикцией над своим вассалом (vassus), или же обладает ли он юрисдикцией над своим вассалом, если, как это обычно бывает в каролингскую эпоху, вассал держит бенефиций (beneficium), данный ему сеньором. Английские законы (dooms), которые имеют дело с тем, что мы можем назвать судейскими отношениями между господином и человеком, во многих отношениях тесно напоминают франкские капитулярии, затрагивающие ту же тему; оба набора документов, по-видимому, уклоняются от простого вопроса, который мы им задаем. Но что касается континента, здесь, пожалуй, достаточно будет сказать, что, хотя было много споров, течение научной мысли, по-видимому, решительно склонилось в пользу доктрины, согласно которой ни в меровингские, ни в каролингские времена сеньор, если он не был иммунистом, не имел юрисдикции над своими людьми. Такая юрисдикция еще не была развита, когда полночь скрывает все от нашего взора. Когда наступает утро, феодальное правосудие предстает перед нами, хотя нигде, возможно, оно не управляется тем простым принципом, который в конечном итоге возобладал в Англии, а именно: любой господин, независимо от его личного ранга или ранга его держания, обладает гражданской юрисдикцией над своими арендаторами.

Обязанность господина, когда его человек обвиняется.

Возможность дискуссии по этому вопросу предоставляется текстами более ранней эпохи, которые порой, кажется, говорят о господине как о «вершащем правосудие», когда выдвигается обвинение против кого-либо из его людей [999]. Наши английские тексты идут параллельно с франкскими. Государство в своей организации правосудия и полиции не рассматривает договор между человеком и господином, между сеньором и вассалом как нечто безразличное, и уж тем более как опасность для общества. Мы не должны думать о феодализме или вассализме как о чем-то, что с самого начала является антинациональным и анархичным. На самых ранних этапах он поощряется государством, королем, национальным правом. Государство требует, чтобы у человека без господина, от которого нельзя добиться права, был господин [1000]. Оно возлагает на господина ответственность за явку его людей в суд для ответа на обвинения [1001]. Вполне вероятно, что вся система франкпледжа (frankpledge) вырастает из этого требования. В некоторых случаях государство может пойти дальше; оно может рассматривать господина не просто как обязанного представить своего человека, но и как ответственного за злые дела своего человека. Но, во всяком случае, любой, у кого есть обвинение против человека господина, должен в первую очередь требовать правосудия от господина. Если, не сделав такого требования, не сделав его неоднократно, он предъявляет обвинение королю, он должен заплатить тот же штраф, который заплатил бы господин, если бы был виновен в отказе в правосудии [1002]. «В отказе в правосудии», говорим мы и вынуждены говорить. Именно такие фразы вызвали споры. Для уха, настроенного на язык феодализма, они, кажется, подразумевают сеньориальный суд, в котором господин «вершит правосудие» или «держит полное право» для истца. Но по всем признакам они постепенно изменили свое значение. Первоначально господин «вершит право» истцу, представляя в публичный суд человека, против которого выдвинуто требование; или он делает это, удовлетворяя требование, и в этом случае он, по-видимому, имеет право взыскать со своего человека не только сумму, которая компенсирует расходы, но также «виту» или штраф, который в другом случае достался бы королю или какому-либо национальному чиновнику. Он, таким образом, «вершил правосудие» и может получить обычную прибыль, которая приходит от вершения правосудия. Вероятно, нам следует различать более слабую и более строгую меру ответственности, между ответственностью господина за своих людей в целом и его ответственностью за тех из его людей, которые составляют его фамилию (familia), на языке более поздних дней — его менпаст (mainpast); но наши тексты не делают большого акцента на этом различии, и, как вопрос далекой истории, отношение между господином и человеком может вырасти из отношения между главой домохозяйства и его членами [1003].

Обязанность господина.

Во всяком случае, в бесчисленных случаях закон начинает вклинивать третье лицо, а именно господина правонарушителя, между правонарушителем и потерпевшим: именно к этому господину истец должен в первую очередь обращаться. Господин, который выполняет свой долг перед королем и нацией, — это тот, кто держит своих людей в узде, кто тщательно их выбирает, кто увольняет их, если они плохие подданные, кто «вершит правосудие» и «держит полное право», если кто-либо из них обвинен. Затем, с другой стороны, он имеет право и обязанность «гарантировать» (warranting) своих людей. Если, как это часто бывает, связь между господином и его человеком осложнена связью между землевладельцем и арендатором, то, как и в более поздние времена, если право собственности арендатора оспаривается, он призовет своего господина к гарантии, и господин будет защищать иск. Но, кроме того, в пределах, которые не очень четко определены, господин является защитником (defensor) или опекуном (tutor) человека [1004]. От него ожидается по моральным соображениям, если не по закону, что он возьмет на себя ответственность за действия своего человека, если они не являются явными преступлениями. Он должен поддерживать своих людей и помогать им во всех бедах [1005].

Государство требует от господина «вершить право».

Некоторое время государство одобряет все это. Опасный человек — это не господин, чьи обширные земли являются некоторой гарантией его хорошего поведения, а человек без господина, от которого нельзя добиться права. Так или иначе, воровство должно быть подавлено. Такова решимость наших самых сильных королей, наших самых мудрых «витанов» (witan). То, что они воздвигают против государства другую власть, власть сеньориального правосудия, они не видят. И, в конце концов, эти «витаны», как миряне, так и клирики, сами являются великими господами, а король — самый главный из них. Таким образом, закладывается фундамент для феодальной юрисдикции. Тем не менее, между обязанностью господина представлять своих людей и его правом держать суд над своими людьми и для своих людей в наших глазах лежит великая пропасть. Мы видели выше, что эта пропасть не была преодолена даже во времена Исповедника, даже во времена Завоевателя [1006]. И, по нашему мнению, она не была бы преодолена, если бы не создание «иммунитетов» в грандиозном масштабе. Первое происхождение иммунитета мы искали в усилиях духовенства получить земли, которые были бы полностью освобождены от «всех земных бремени», «всех мирских дел». Но это усилие объединяется с потоком тенденции, за которой мы сейчас наблюдали. Государство будет благодарно церкви, если она будет «держать всех людей Божьих в праве» и вершить суд между ними и над ними.

Ланд-рика (land-ríca) как иммунист.

Существует также длинная серия законов, восходящих еще к правлению Этельстана, которые дают определенные штрафы и конфискации тому, кто описывается как ланд-хлафорд (land-hláford) или ланд-рика (land-ríca). Они примечательны, ибо, по-видимому, исходят из того, что везде, где совершается преступление, найдется кто-то, кто ответит на титул «землевладелец» или «территориальный магнат». В том или ином смысле они предполагают, что существует Nulle terre sans seigneur. Но кто этот «землевладелец»? Согласно нашему мнению, это господин сотни или же господин, имеющий хартию иммунитета, охватывающую рассматриваемую землю, и если нет лица, отвечающего этому описанию, то это король. Во-первых, в некоторых законах, касающихся Лондона, нам говорят, что когда вор пойман и убит, его имущество должно быть разделено на две части, из которых его жена берет одну, а другая делится между королем и «ассоциацией» (возможно, мы можем сказать «гильдией»), которая участвовала в преследовании и поимке; «но если это букленд (book-land) или церковная земля, землевладелец берет половину вместе с ассоциацией в общем владении [1007]». Это, по-видимому, означает, что найдется господин, который разделит доходы от конфискации, если, и только если, место поимки является землей, находящейся в пределах иммунитета. Предполагается, не без оснований в земельных книгах, что человек, имеющий букленд, всегда, или почти всегда, пользуется иммунитетом, в то время как что касается церковной земли, держит ли ее епископ в домене или раздал своим тенам, она, несомненно, будет защищена обширной хартией. Так же, в другом законе «господин» получает веру (wer) вора, «если он [господин] достоин своей виты [1008]»: то есть господин получает ее, если он пользуется иммунитетом, который дает ему право на «виты». Затем, опять же, в нескольких случаях мы обнаруживаем, что землевладелец или ланд-рика делит доходы от штрафа с сотней или вапентаком [1009]. Это, как мы думаем, указывает на тот факт, что сотни и вапентаки переходят в частные руки. Эти законы — суровые законы против преступников. Они призывают всех людей к преследованию бегущего вора и предлагают награду тем, кто активен в этом долге. Люди сотни должны получить половину имущества вора, в то время как господин (который во многих случаях будет господином сотни) должен получить другую половину. Он не должен получать больше, даже если его хартия может казаться дающей ему больше. Так же, в некоторых случаях обвиняемый должен найти обеспечение того, что он предстанет перед судом, и залог должен быть дан «половину ланд-рике, половину вапентаку [1010]». Этот ланд-рика — господин вапентака. В другом случае залог должен быть дан половину ланд-рике и половину королевскому порт-риву [1011]. Затем есть случаи, в которых «землевладелец» должен завладеть скотом, который был нерегулярно приобретен и предположительно украден, и должен сохранить его до тех пор, пока не появится его истинный владелец [1012]. Эти положения, которые кажутся фундаментом «франшизы на бесхозное имущество» (waif and stray), предполагают, что «землевладелец» является председателем суда, в который должен идти владелец, когда он хочет доказать свое право собственности; если бы это было не так, королевский рив был бы лицом, которое имело бы опеку над невостребованными животными. Конечно, наше объяснение этих отрывков предполагает, что сотня часто находится в частных руках, и оно предполагает, что, когда это не так, тогда король рассматривается как господин сотни. Но при этом оно лишь предполагает, что положение вещей, выявленное Книгой Страшного суда, существует около века. Когда в этой записи мы читаем, что сока (soke) четырех с половиной сотен в Оксфордшире «принадлежит» королевскому манору Бенсингтон, что сока двух сотен «принадлежит» королевскому манору Хедингтон, что сока других двух сотен «принадлежит» королевскому манору Бамптон, мы видим, что король является господином, собственником тех сотен, у которых нет другого господина [1013]. Из законов, которые сейчас перед нами, мы делаем вывод, что это не очень новое устройство. Но, конечно, возможно, что эти законы имеют в виду различные случаи. Может быть, внутри сотни есть иммунитет, привилегированная вилла или манор, и там пойман вор. Кто должен получить прибыль, возникающую от преступления и осуждения? Ответ таков: половина должна пойти сотне, половина — ланд-рике, то есть половина идет думсменам (doomsmen), или, возможно, господину суда сотни, половина — иммунисту. Господин по общим словам своей хартии мог бы, возможно, претендовать на все; но для того, чтобы все сотники имели интерес в преследовании воров, постановлено иначе. Но где должно вершиться правосудие, в суде сотни или в суде иммуниста? Это вопрос второстепенной важности, к которому наши законы не обращаются. Очень вероятно, что правосудие будет вершиться в суде сотни, или же не исключено, что смешанный трибунал, состоящий частично из людей «франшизы», частично из людей «гельдабельной» земли, встретится на границе земли иммуниста [1014]. Наш главный пункт должен заключаться в том, что землевладелец или ланд-рика этих законов — это иммунист, или это король, который, там, где нет иммунитета, занимает положение иммуниста.

Права иммуниста над свободными людьми.

Мы видим также, что права иммуниста распространяются на свободных людей и на свободных землевладельцев. Если человек виновен в язычестве, он должен, если он тен короля, заплатить десять полумарок, половину Христу и половину королю, но если он другой «землевладелец», то он платит шесть полумарок, половину Христу и половину ланд-рике [1015]. У землевладельца обычно есть землевладелец над ним. Мы видим также, что господин сделан ответственным за уплату сборов, которые в конечном итоге взимаются с тех, кто проживает на его территории. «Если тен короля или другой ланд-рика допускает невыплату пенса Святого Петра, он должен заплатить десять полумарок, половину Христу и половину королю; если «горожанин» допускает подобную невыплату, ланд-рика должен заплатить пенс и взять вола у неплательщика, и если ланд-рика пренебрегает этим, то Христос и король должны получить полную бот (bót) в двенадцать ор [1016]». Таков способ, которым консолидируется власть господина. Он начинает стоять между своими свободными людьми и государством, между своими свободными людьми и церковью.

Делегирование судейских прав.

Другим следствием аргумента, в котором мы участвовали, является то, что, по крайней мере, за столетие до Завоевания великие иммунисты предоставляли иммунитеты своим зависимым людям. От этого следствия мы не отступим. Епископ Освальд, например, был иммунистом в великолепном масштабе, и когда он ссужал землю рыцарю и говорил, что земля должна быть «свободна от всякой светской службы», кроме тринода нецесситас (trinoda necessitas), он ссужал не просто землю, но иммунитет и юрисдикцию. В одном случае, приняв формулу, которая недавно предстала перед нами, он сказал, что ничего не должно выходить из земли в виде виты [1017]. Под этим мы понимаем, что он дал своему тену любые виты, которые могли впоследствии быть понесены жителями мансов, включенных в ссуду, и далее, что он дал ему право держать суд. Книга Страшного суда требует от нас верить, что такие сделки не были необычными [1018].

Количество иммунистов.

Создаст ли наша попытка объяснить земельные книги слишком много держателей саки и соки? Мы так не думаем, ибо мы не думаем, что количество земельных книг должно быть бесконечно умножено нашим воображением. Если мы посмотрим в Книгу Страшного суда на графства, которые лежат к югу от Темзы, мы действительно увидим, что общее количество земли, которой церкви являются главными арендаторами, очень велико. Но количество этих землевладельческих церквей мало. Когда мы назвали семь епископальных и дюжину аббатских монастырей, мы распорядились подавляющей массой церковных земель в этом районе, и эти монастыри, как правило, являются именно теми, которые передали нам в картуляриях и хрониках историю своих приобретений. Церквям, которые были разрушены датчанами, мы можем выделить некоторые хартии; но у нас не было бы оснований для предположения, что королевские дипломы погибли сотнями и не оставили следа. В графствах Йорк, Линкольн, Ноттингем, Дерби мы могли бы допустить саку и соку каждому английскому прелату, который появляется как главный арендатор, и все же не поднять до двенадцати [1019] количество церковных иммунистов, которые имели земли в этом широком регионе. Что касается светских держателей саки и соки, их было не очень много, хотя они держали обширные земли; также они принадлежали по большей части к возвышенному классу [1020]. Однако здесь, как и везде, мы должны признать, что каждая предпринятая попытка объяснения раскрывает новые проблемы.

ПРИМЕЧАНИЕ. Оговорка об ангильде.

Как мы сказали выше (стр. 274), существуют определенные хартии, в которых оговорка об иммунитете упоминает ангильд (pretium pro pretio, singulare pretium). Мы соберем здесь неясные тексты, в которых встречается этот трудный термин.

Сначала, однако, мы обратим внимание на отрывок в отчете Книги Страшного суда по Вустерширу (D. B. i. 175 b), который проливает некоторый свет на этот вопрос. Вестминстерское аббатство держит 200 гайд, а Першорское аббатство держит 100 гайд. «Графство говорит, что церковь Першора имеет право на церковный налог (church-scot) со всех 300 гайд [своих 100 и 200 Вестминстера], а именно: с каждой гайды, на которой живет свободный человек, один воз зерна в день Святого Мартина (если у него больше гайд, чем одна, они свободны), и если этот день нарушен [т.е. если платеж не произведен в этот день], тот, кто удержал зерно, должен заплатить одиннадцатикратно, но сначала должен заплатить то, что причитается [т.е. он в общей сложности платит двенадцать возов — «Божья собственность и церковная двенадцатикратно» (Æthelb. 1.)]; и аббат Першора будет иметь виту (forisfactura) со своих собственных 100 гайд, такую, какую он должен иметь со своей собственной земли; но с других 200 гайд он будет иметь многократный платеж зерна, который причитается (habet summam et persolutionem), а аббат Вестминстера имеет виту (forisfacturam)». О solvere et persolvere см. Законы Вильгельма (Select Charters) гл. 5; о solta et persolta см. Dial. de Scac. ii. 10.

Если, таким образом, вестминстерский арендатор не платит церковный налог Першору, он должен сделать бот (очень обильный бот) Першору, но его вита пойдет его собственному господину; ничего не должно «выходить на виту» с земли Вестминстера. Мы теперь обратимся к земельным книгам. Мы полагаем, что они говорят, по сути, что в таком случае, как тот, который представлен Книгой Страшного суда, получатель иммунитета должен иметь виту своего человека, хотя восстановительный бот пойдет другому.

(i) 767 г. н.э. Утред из Хвикке. K. 117 (i. 144); B. i. 286: «interdicimus ut si aliquis in hac praenominatam terram aliquid foras furaverit alicui solvere aliquid nisi specialiter pretium pro pretio ad terminum ad poenam nihil foras.» Мы должны поставить точку после terminum. Тогда последняя фраза означает «ничего не должно выходить на виту». Упоминание terminus предполагает платеж на границе земли иммуниста.

(ii) [Сомнительно]. 799 г. н.э. Кенвульф. K. 176 (i. 213); B. i. 411: «de partibus vero et de causis singulare solvere pretium et nihil aliud de hac terra.»

(iii) 799–802 гг. н.э. Пилхард. K. 116 (i. 142); B. i. 284: «ut ab omnium fiscalium redituum operum onerumque seu etiam popularium conciliorum vindictis nisi tantum pretium pro pretio liberae sint in perpetuum.»

(iv) 814 г. н.э. Кенвульф Мерсийский для церкви Вустера. K. 206 (i. 259); B. i. 489: «exceptis his, expeditione et pontis constructione, et singulare pretium foras, nihilque ad poenam resolvat.»

(v) Кенвульф Мерсийский для церкви Вустера. K. 215 (i. 271); B. i. 507: «exceptis his, arcis et pontis constructione et expeditione et singulare pretium foras adversum aliud; ad poenam vero neque quadrantem minutam foras resolvat.»

(vi) 822 г. н.э. Кеолвульф Мерсийский для архиепископа Уилфреда. K. 216 (i. 272); B. i. 508: «liberata permaneat in aefum nisi is quattuor causis quae nunc nominabo, expeditione contra paganos ostes, et pontes constructione sui [=seu] arcis munitione vel destructione in eodem gente, et singulare pretium foras reddat, secundum ritam gentes illius, et tamen nullam penam foras alicui persolvat.»

(vii) 831 г. н.э. Виглаф Мерсийский для архиепископа. K. 227 (i. 294); B. i. 556: «nisi his tantum causis, expeditione et arcis munitione pontisque constructione et singulare pretium contra alium.»

(viii) 835 г. н.э. Эгберт Уэссекский для Абингдона. K. 236 (i. 312); B. i. 577: «de illa autem tribulatione que witereden nominatur sit libera, nisi tamen singuli pretium solverit ut talia accipiant. Fures quoque quos appellant weregeldðeofas si foras rapiautur, pretium eius dimidium illi aecclesiae, et dimidium regi detur, et si intus rapitur totum reddatur ad aecclesiam.»

(ix) 849 г. н.э. Берхвульф Мерсийский для своего тена Эгберта. K. 262 (ii. 34); B. ii. 40: «Liberabo ab omnibus saecularibus servitutibus ... nisi in confinio rationem reddant contra alium.»

(x) 855 г. н.э. Бурхред Мерсийский для церкви Вустера. K. 277 (ii. 58); B. ii. 88: «nisi tantum quattuor causis, pontis et arcis, et expeditione contra hostes, et singulare pretium contra alium, et ad poenam nihil foras resolvat.»

(xi) 883 г. н.э. Этельред Мерсийский для Беркли. K. 313 (ii. 110); B. ii. 172: «and þæt ic þæt mynster fram æghwelcum gafolum gefreoge þe to þiode hlafarde belimpeð, littles oððe micles, cuðes ge uncuðes, butan angilde wið oþrum and fæsten gewerce and fyrd socne and brycg geweorce ... æghwelces þinges to freon ge wið cyning, ge wið ealdorman, ge wið gerefan æghwelces þeodomes, lytles and micles, butan fyrd socne and fæsten geworce and brycg geworce and angylde wið oðrum and noht ut to wite.»

(xii) 888 г. н.э. Этельред Мерсийский для тена. K. 1068 (v. 133); B. ii. 194: «liberam hanc terram describimus ab omnibus causis nisi singulare pretium contra aliud ponat et modum ecclesiae.» Является ли modus [или modius] церкви церковным налогом?

В нескольких других случаях иммунитет упоминает уголовные дела, «witeræden», и не делается прямого исключения ангильда. Таким образом:—

(xiii) 842 г. н.э. Этельвульф для тена. K. 253 (ii. 16); B. ii. 13: «ut regalium tributum et principali dominacione et vi coacta operacione et poenalium condicionum furis comprehensione ... secura ... permaneat.»

(xiv) [Сомнительно]. 844 г. н.э. Этельвульф для Малмсбери; один из документов, перечисляющих знаменитое «пожертвование». K. 1048 (v. 93); B. ii. 26; H. & S. iii. 630: «ut sit tutus et munitus ab omnibus saecularibus servitutis, fiscis regalibus, tributis maioribus et minoribus, quod nos dicimus witereden.»

(xv) 877 г. н.э. Епископ Тунберт. K. 1063 (v. 121); B. ii. 163: «a taxationibus quod dicimus wite redenne.»

Самая подробная и в то же время самая безнадежно неясная информация, которую мы получаем, — это та, которую можно извлечь из двух хартий Абингдона.

821 г. н.э. Кенвульф. K. 214 (i. 269); B. i. 505; H. & S. iii. 556: «Si pro aliquo delicto accusatur homo Dei aecclesiae ille custos solus cum suo iuramento si audeat illum castiget. Sin autem ut recipiat aliam iusticiam huius vicissitudinis conditionem praefatum delictum cum simplo praetio componat.»

835 г. н.э. Эгберт. K. 236 (i. 312); B. i. 577; H. & S. iii. 613. Та же оговорка, но с alienam вместо aliam. Также следующее:— «De illa autem tribulatione que witereden nominatur sit libera nisi tamen singuli [corr. singulare?] pretium solverit ut talia accipiant [accipiat?].»

Это очень темно. Наша лучшая догадка относительно его значения такова:— Если человек Божий, то есть арендатор церкви, обвиняется в преступлении, custos церкви (это может означать аббата, но более вероятно указывает на его рива) может своей единственной клятвой очистить обвиняемого. Но если он не осмеливается сделать это, тогда он (аббат или рив) может заплатить бот, который требуется, и, выполнив это условие, он может получить передачу (vicissitudo) дела и совершить то другое правосудие, которое остается совершить, т.е. он может взыскать виту. Так во второй хартии аббат может заплатить бот, singulare pretium, и тем самым получить право взыскать виту:— он делает платеж ut talia [т.е. witereden] accipiat. Предполагая, что vicissitudo указывает на передачу иска, мы имеем в виду то, как Leges Henrici, 9 § 4, говорят о «переходе» дел из суда в суд. Дело, которое рассматривается этими хартиями, мы считаем таким, в котором аутсайдер в «чужом» суде подает иск на одного из арендаторов аббата. Аббат может клятвой снять обвинение, или, если он не осмеливается сделать это, может получить рассмотрение дела (на языке более позднего дня potest petere curiam suam) и вместе с тем право на виту, но должен в этом случае заплатить восстановительный бот, или, скорее, возможно, найти обеспечение того, что он будет выплачен истцу в случае, если он будет успешным. Оговорка может также подразумевать, что многократный бот не может быть взыскан с людей иммуниста, например, такой бот, который, как мы видели, аббат Першора взыскивал с людей Вестминстера; но это второстепенный вопрос.

§ 4. Букленд и ссудная земля.

Книга и дар.

Мы не можем сказать, что с самого начала дар букленда устанавливает между одаряемым и королевским дарителем какое-либо такое постоянное отношение, как то, которое в более поздние времена называется держанием. То, что король дает, он, по-видимому, дает навсегда. В частности, дар земли церкви — это «дар без остатка»; более того, это посвящение. Тем не менее, даже в сфере благочестия и милостыни мы иногда находим представление о том, что вследствие дара одаряемый должен сделать что-то для дарителя. Кнут освобождает земли церкви Эксетера от всех бремени, кроме военной службы, ремонта мостов и «усердных молитв [1021]», и таким образом титул, по которому церкви держат свои земли, уже подводится под рубрику Do ut des. Переходя к книгам, пожалованным мирянам, мы видим, что, во всяком случае, с середины X века и далее, они обычно указывают causa, или, как мы могли бы сказать, «встречное удовлетворение» (consideration), за дар. Как правило, дар — это «дар без остатка». Используются слова, которые прямо говорят нам, что одаряемый должен пользоваться землей в течение своей жизни и может после своей смерти отдать ее кому пожелает. Ничего не говорится о том, что он платит ренту или что он в будущем будет оказывать какую-либо службу королю в обмен на землю. «Встречное удовлетворение», которое указано в документе, является, если мы все еще можем использовать такие современные термины, «прошлым встречным удовлетворением». Земля приходит скорее как награда, чем как удерживающий гонорар. Иногда, действительно, тен платит деньги королю и является в некотором роде покупателем земли, хотя король припишет себе щедрость и будет говорить о дарении, а не о продаже [1022]. Чаще земля приходит как награда ему за послушание и верность или преданность. Уже слово fidelitas находится в общем употреблении; нам остается только перевести его как «преданность» (fealty), и сделка между королем и его теном будет выглядеть как инфеодация, особенно когда тен описывается иностранным термином vassallus [1023]. Даже общее правило, что король вознаграждает прошлую, а не обусловливает будущую преданность, не является нерушимым. Так, уже в 801 году мы находим Кенвульфа Мерсийского и Кутрэда Кентского, дающих землю тену как вечное наследство, «но так, чтобы он оставался верным слугой и непоколебимым другом нам и нашим магнатам [1024]». Так же, в 946 году король Эдмунд дает землю верному министру (minister) «для того, чтобы, пока я живу, он служил мне верным в мыслях и послушным в делах, и чтобы после моей смерти он с той же преданностью повиновался любому из моих друзей, кого я выберу [1025]». Король, как видно, оставляет за собой право распоряжаться по завещанию преданностью своего тена. Устанавливается продолжающееся отношение между королем и его правопреемниками, с одной стороны, и держателем букленда и его правопреемниками, с другой.

Букленд и служба.

Однако, как уже было сказано, дар предполагает, что личное отношение господина и тена уже существует между дарителем и одаряемым до того, как дар сделан. Это отношение устанавливалось формальной церемонией; тен приносил клятву верности, и вероятно, что он преклонял колено и склонял голову перед своим господином [1026]. Норманны видели свой оммаж в английской коммендации [1027]. Верность, ожидаемая от тена, не рассматривается как долг, возникший в результате получения земли. И если король обычно не обусловливает верность, тем более он не обусловливает какую-либо определенную службу, в частности, какое-либо определенное количество военной службы. Земля не должна быть свободна от военной службы:— это все, что сказано. Однако сказать это — значит сказать, что военная служба уже является бременем для земли. Уже мыслимо — очень возможно, это правда, — что некоторые из земель церквей были освобождены даже от этого бремени [1028]. Более того, если мы можем верить хартиям Абингдона, IX век не далеко продвинулся, прежде чем король время от времени заключает сделки относительно количества военной службы, которую должны нести земли церквей. Абингдон должен послать в войско только двенадцать вассалов и двенадцать щитов [1029]. Точно так же мы видим, что накануне Завоевания, хотя другие люди, которые пренебрегали призывом к оружию, могли отделаться штрафом в сорок шиллингов, правилом было, по крайней мере в Вустершире, что свободный человек, который имел саку и соку и мог «идти со своей землей, куда хотел», терял эту землю, если был виновен в подобном неисполнении [1030]. С этим мы должны связать те законы Кнута, которые говорят, что человек, который бежит в битве, так же как человек, который объявлен вне закона, теряет свой букленд в пользу короля, независимо от того, кто может быть его господином [1031].

Военная служба.

Такие правила, если рассматривать их с одной точки зрения, вполне могут быть названы феодальными. Букленд, будучи производным от короля, особенно склонен возвращаться к нему. Он вернется к нему, если его держатель виновен в уклонении от своего военного долга или в другом позорном преступлении. К этому мы можем добавить, что если эти правила выдают тот факт, что держатель этой данной королем земли может тем не менее коммендировать себя и свою землю какому-то другому господину, против чьих притязаний король должен законодательствовать, тем самым они раскрывают феодализм худшего, центробежного рода. Древний спор о том, были ли «военные держания» «известны англосаксам», склонен стать битвой слов. Старая власть призывать всех способных носить оружие людей для оборонительной войны никогда не была оставлена; но она не была оставлена и нормандскими и анжуйскими королями. О держателе земли не говорили как о держащем ее на условиях военной службы; но, по-видимому, в XI веке король, за исключением какой-то неотложной необходимости, мог просить только службу одного человека с каждых пяти гайд, и держатель букленда терял эту землю, если не подчинялся законному призыву [1032]. Является ли человек, который потеряет землю по такой причине, держащим ее на условиях военной службы, — это немногим лучше, чем вопрос о значении слов. В лучшем случае это вопрос о юридической логике. Нас просят сделать наш выбор (и все же можно сомневаться, сделали ли наши предки свой выбор) между идеями правонарушения и наказания, с одной стороны, и идеей повторного вступления во владение за нарушение условия, с другой.

Эсхет (escheat) букленда.

Та же неопределенность окутывает младенчество эсхета propter defectum tenentis. Уже в 825 году король рассказывает, как он дал землю одному из своих praefecti, который умер без завещания и без наследника, «и так эта земля по указу моих магнатов была возвращена мне, который владел ею прежде [1033]». Здесь мы, кажется, видим представление о том, что когда дар исчерпал себя, когда больше нет никого, кто может подвести себя под слова дарения, данная земля должна вернуться к дарителю. В другой области мы можем увидеть, что когда король делает дар, он не полностью отказывается от всякого интереса к земле, которая дана. Кенвульф Мерсийский в хартии для Церкви Христа в Кентербери говорит нам, что король Эгберт дал землю некоему своему тену, который, покидая страну, отдал ее монастырю; но что Оффа аннулировал этот дар и раздал землю другим тенам, говоря, что незаконно для тена отдавать без свидетельства (testimonio) своего господина землю, данную ему его господином [1034]. Кенвульф вернул землю церкви; но он взял за нее деньги, и он не говорит, что Оффа действовал незаконно. Есть много доказательств того, что «ограничение на отчуждение» является одним из старейших «инцидентов держания». Наши материалы не позволяют нам сформулировать общий принцип, но несомненно то, что держатели букленда, будь то миряне или церковники, очень часто получают согласие короля, когда они намереваются отчуждать свою землю либо inter vivos, либо по завещанию. Мы не можем аргументировать отсюда к какому-либо определенному условию, приложенному к дару, или к какому-либо постоянному отношению между дарителем и одаряемым, подобному «держанию» более поздних времен. В конце концов, это очень естественная мысль, что награда, дарованная королем, не должна быть продана или отдана. Кресты и звезды, которыми современные властители украшают своих fideles, мы не ожидаем увидеть на рынке [1035]. Земля, которую король забронировал (booked) своему тену, — это «честь», и даритель будет ожидать, что с ним посоветуются, прежде чем она перейдет в руки, которые могут быть недостойны ее. Может быть, именно потому, что дар букленда делается королем и подтверждается всеми силами церкви и государства, книга мыслится как осуществляющая постоянное господство над землей, включенной в нее. Книга, хорошо было сказано, является lex possessionis этой земли [1036]. Она может заставить землю переходить так или иначе, и земля вернется к королю, если когда-либо сила книги будет исчерпана. Более того, с самого начала мы, кажется, видим зародыш нашего знаменитого английского правила, что если дар сделан без «слов наследования», дар будет длиться только в течение жизни одаряемого:— будет длиться, говорим мы, ибо дар — это не просто акт, совершенный раз и навсегда, но сила, которая длится в течение более долгого или более короткого периода. Несомненно то, что большинство хартий осторожны, говоря, что дар не должен таким образом прийти к концу, но должен продолжать действовать, несмотря на смерть одаряемого [1037].

Отчуждение букленда.

И даже когда, как это обычно бывает, книга, составленная в пользу мирянина, говорит, что одаряемый должен иметь право оставить землю кому пожелает, или таким наследникам, каких он выберет, мы все же должны сомневаться, является ли его завещательная власть полностью неограниченной, не придется ли ему советоваться с королевским дарителем, когда он составляет свое завещание. Явления, которые мы здесь должны рассмотреть, очень неясны, потому что мы никогда не можем быть вполне уверены, почему именно завещатель ищет помощи короля. Мы должны помнить, что завещание — это экзотический, церковный институт, который, вероятно, вступит в столкновение с древним народным правом. С раннего времени церковь стремилась в пользу максимальной меры завещательной свободы, за бесформенные завещания, за устные (nuncupative) завещания [1038]. Сама обширность ее притязаний сделала невозможным какой-либо определенный компромисс между церковным правом и народным правом. Насколько мы можем видеть, не вырабатывается никакого точного закона относительно того, когда, как и над чем человек может осуществлять право завещания. Церковь будет поддерживать завещания самого бесформенного рода; с другой стороны, наследники умершего человека будут пытаться, несмотря на анафему, нарушить его волю, и иногда они будут преуспевать [1039]. Следовательно, завещатель будет пытаться получить кресты епископов и согласие короля. У него уже есть книга, которая говорит ему, что он может оставить землю выбранному наследнику; но если он благоразумен, он не будет полагаться на это само по себе. Короли меняют свои мнения.

Гериот и завещание.

Затем дело осложняется законом о гериотах. Гериот берет свое начало в обязанности умирающего тена или его наследников вернуть своему господину оружие, которое тот ему дал или одолжил. Мы вынуждены использовать столь расплывчатую формулировку, как «дал или одолжил»; мы не осмеливаемся выражаться точнее [1040]. Наступает время, когда король предоставляет своему тену уже не оружие, а землю; тем не менее гериот выплачивается [1041]. В X веке эта выплата тесно связана с осуществлением права на завещание. Тен предлагает гериот с мольбой о том, чтобы «его воля была исполнена». Он преподносит королю мечи и деньги, чтобы быть достойным своего завещания [1042]. Когда мы встречаем подобные фразы, мы не всегда можем быть уверены, что земля, которой собирается распорядиться завещатель, — это земля, в отношении которой грамота (book) якобы дает ему право завещания; возможно, он надеется, что помощи короля будет достаточно, чтобы позволить ему завещать незаписанную (unbooked) землю, которой он владеет [1043]. В других случаях он может пытаться распорядиться землями, которые были лишь «одолжены» ему королем на время его жизни. Но это вряд ли объяснит все случаи, и мы так часто обнаруживаем, что держатель «книжной земли» (book-land) обращается за согласием короля, когда собирается отчуждать ее при жизни (inter vivos), что нам не стоит удивляться, обнаружив аналогичное обращение, когда он собирается составить завещание [1044].

Дар и заем.

Сказав это, мы не удивимся, обнаружив, что в древние времена разница между дарением земли и займом земли была далеко не так четко обозначена, как это было бы по современному праву. Заем можно рассматривать как временный дар, а дар — как очень постоянный, если не вечный, заем. Мы знаем, как этот вопрос выглядит в праве эпохи Брэктона. Посредством феофмента (feoffment) человек дает землю другому на всю жизнь, или дает ее ему и наследникам его тела, или ему и его наследникам: но в любом случае земля может вернуться к дарителю. Разница между тремя видами феофмента — это разница скорее в степени, чем в роде; один будет действовать дольше, другой — меньше; но, каким бы абсолютным ни был дар, даритель никогда не расстается со всеми своими интересами в отношении земли [1045]. Или можно выразиться иначе: в нашем английском праве узуфрукт — это временное владение (dominium), а владение — это узуфрукт, который может быть вечным. Или, опять же, принимая язык современных статутов, мы можем сказать, что пожизненный держатель — это не узуфруктуарий, а «ограниченный собственник». Мы привыкли связывать эту доктрину с правилами о зависимом держании: мы говорим, что даритель сохраняет интерес в земле, потому что он является господином держателя. Но, взглянув на древние земельные грамоты, мы можем найти основания подозревать, что смешение займов с дарами и даров с займами (если можно говорить о смешении там, где, по правде говоря, смешиваемые вещи до сих пор не были четко разграничены) является одним из первоначальных зародышей правила о том, что вся земля держится от короля. В конце концов, король — а он, безусловно, величайший даритель в стране, и его дары являются образцами для всех даров — никогда не может по-настоящему расстаться со всеми правами, которые он имеет на землю, которую дает, ибо он все равно останется ее королем, и поэтому в некотором смысле она всегда будет частью его земли. Юриспруденция пока не готова поддерживать четкое различие между правами, которые он имеет как король, и правами, которые он имеет как землевладелец. Но мы должны рассмотреть земельный заем более внимательно.

Прекарий (precarium).

Зарубежные историки показали, как после варварских нашествий одна единственная форма правовой мысли, или (если мы можем позаимствовать у них термин), один единственный правовой «институт», спасшийся из руин римской юриспруденции, был вынужден выполнять тяжелую работу по выражению самых разнородных фактов, был вынужден отвечать на огромное множество случаев, в которых, пока один человек является собственником земли, другой занимает и пользуется ею с разрешения собственника. Этим институтом был прекарий (precarium). Первоначально являясь лишь держанием по воле собственника, он был разработан в различных формах, которые, когда их разработка была завершена, имели мало общего. По той или иной причине человек просит (rogare) землевладельца о разрешении занять участок земли; по той или иной причине просьба удовлетворяется, причем даритель демонстрирует щедрость и называет свой акт «благодеянием» (beneficium), актом доброты и либеральности. Таким образом устанавливается гибкая форма. Проситель может обещать или не обещать платить ренту своему благодетелю; благодетель может обязаться или не обязаться, что отношения продлятся в течение фиксированного срока лет, или на всю жизнь просителя, или на несколько жизней. Обычно эти отношения между просителем и благодетелем осложняются узами патроната: первый вверил себя второму, попал под его власть, его защиту, его доверие (trustis), стал его верным (fidelis), его человеком (homo). В более позднее время низший является вассалом (vassus), высший — его сеньором (senior), ибо слово vassus, которое означало домашнего слугу, распространяется вверх. Затем прекарий, так сказать, разделяется на различные русла. Один из его потоков охватывает обширную провинцию скромных держаний, где крестьяне получают землю от церквей и других владельцев на более или менее обременительных условиях или сохраняют право занимать до конца своей жизни земли, которые они передали святым. Другой поток устремляется в область великой истории и публичного права. Знатный человек получает обширную территорию, возможно, графство, от короля в качестве «благодеяния»; прекарий становится бенефицием (beneficium), бенефиций становится феодом (feudum) [1046]. Король не может предотвратить превращение бенефициев и феодов в наследственные.

Английский земельный заем.

Аналогичным английским институтом был lǽn или, как мы сейчас говорим, заем (loan). Если при переводе немецкой книги мы передаем Lehn как фьеф, феод или лен, нам все же следует помнить, что Lehn — это заем. И, несомненно, на историю наших древних земельных займов повлияла история прекария. Мы сталкиваемся с техническими терминами континентального права, когда король Этельбальд запрещает кому-либо просить о бенефиции из земель, которые были дарованы церкви Уинчестера [1047]. В таких запретах была необходимость. Эдуард Старший просил епископа этой самой церкви одолжить ему немного земли на всю жизнь; епископ согласился, но выразил горячую надежду, что подобных просьб, которые, по правде говоря, были очень похожи на приказы, больше не будет. По-видимому, некоторые английские короли иногда делали то, что в больших масштабах совершалось во Франции Карлом Мартеллом или его сыновьями, а именно: они принуждали церкви предоставлять бенефиции светским вельможам [1048]. Когда епископ Освальд Вустерский заявлял, как он одалживал земли своим тенам, он использовал иностранный технический термин: «beneficium quod illis praestitum est [1049]». Но ясно, что английское представление о земельном займе было очень расплывчатым; оно смешивалось с представлением о даре. Для описания сделок одного и того же рода, если использовались такие глаголы, как commodare, lǽnan и lǽtan [1050], также использовались такие слова, как conferre, concedere, tribuere, largiri и donare [1051]. Заем — это временный дар, и природа сделки остается неизменной, независимо от того, берет ли на себя человек, которому сделан заем, обязательство платить ренту или выполнять службы.

Займы церковных земель знатным людям.

К сожалению, наши материалы позволяют нам изучить только одну ветвь займа; ту, которую мы можем назвать аристократической. Несомненно, господа, особенно церкви, с ранних времен сдавали в аренду или «одалживали» земли земледельцам. Образцов таких сельскохозяйственных аренд мы не видим и не можем ожидать увидеть, ибо они вряд ли фиксировались письменно. Но в раннее время мы видим, как церкви одалживают земли, и обширные земли, великим людям. Это вопрос большой важности. Таким образом строится еще один ярус феодального здания. Мы видели, как церкви встали между королем и земледельцами; церкви стали землевладельцами, имеющими под собой свободных держателей земли. И теперь обнаруживается, что церкви обладают превосходством, которое они могут одолжить другим. Мы уже видим четырехэтажную структуру. Есть земледелец, тен церкви, церковь, король. Очень великие люди не считают позором просить милости у церкви. Уже до 750 года епископ Вустерский предоставил пять манс «комиту Леппе» на всю жизнь [1052]; до конца века аббат Медемстеда предоставил десять манс «принцепсу» Катберту на всю жизнь [1053]. В 855 году епископ Вустерский дает одиннадцать манс элдормену мерсийцев и его жене на всю жизнь [1054]; в 904 году его преемник делает аналогичный дар [1055]. Но мы видели, что и сам король не гнушался брать заем у церкви. Действительно, могущественные люди настаивают на получении займов, и церкви, чтобы защитить себя от назойливости, получают от короля среди прочих иммунитетов и такой: никакой светский человек не должен просить у них милости, или что никакая аренда не должна быть дольше жизни арендатора [1056]. В таких случаях мы можем также увидеть действие второго мотива: церковь должна быть защищена от расточительности своих собственных правителей. Аренды, заключаемые прелатами, по-видимому, обычно заключались на три жизни. Этот предел достигается так часто и так редко превышается [1057], что мы вполне можем поверить, что английская церковь приняла в качестве правила разумной политики, если не в качестве нормы права, новеллу Юстиниана, которая установила предел в три жизни для аренды церковных земель [1058].

Встречное удовлетворение за заем.

Иногда аренда заключается в обмен на выплаченную единовременно сумму денег; иногда получатель земли берет на себя прямое обязательство платить ренту. Ранний пример показывает нам аббата Медемстеда, сдающего десять манс «принцепсу» Катберту на всю жизнь в обмен на общую сумму в тысячу шиллингов и ежегодный pastus, или «ферму» (продовольственный оброк), за одну ночь [1059]. Епископ Вустерский в начале IX века уступает землю женщине на всю жизнь при условии, что она будет чистить и обновлять церковную утварь [1060]. С другой стороны, когда земля «одалживается» королю или великому вельможе, это может быть сделано в обмен на его патронат и защиту; церковь оговаривает его amicitia [1061]. Мы можем сказать, что он становится advocatus церкви, и патронат, осуществляемый королями и знатью над церквями, имеет значение, хотя, возможно, в Англии это было не столь серьезным делом, как в других местах.

Займы св. Освальда.

Но с нашей нынешней точки зрения, безусловно, наиболее интересной формой, которую принимает заем, является заем тену или книхту (cniht). К счастью, у нас есть прекрасная возможность изучить этот институт. Мы помним тот факт, что благодаря дарам королей и подкоролей церковь Вустера получила право на обширные участки земли в Вустершире и прилегающих графствах. Теперь, в период между 962 и 992 годами, епископ Освальд предоставил по меньшей мере около семидесяти займов, включающих в общей сложности около 180 манс [1062]. Почти во всех случаях заем был на три жизни. В нескольких случаях получатель был родственником епископа, в нескольких — духовным лицом; гораздо чаще он описывается как «minister meus», «fidelis meus», «cliens meus», «miles meus», «мой рыцарь», «мой тен», «мой верный человек». Когда «причина» или встречное удовлетворение сделки выражены, это «ob eius fidele obsequium» или «pro eius humili subiectione atque famulatu»: вознаграждение за верность и службу. Что-либо, что можно было бы назвать условием о будущей службе, встречается очень редко. Определенная рента назначается редко [1063]. Иногда епископ заявляет, что земля должна быть свободна от всех земных повинностей, кроме службы в войске и ремонта мостов и крепостей. К этим исключенным налогам он иногда добавляет церковную десятину (church-scot) или церковную ренту, не уточняя сумму. Иногда он, кажется, идет дальше и говорит, что земля должна быть свободна от всего, кроме церковной ренты (ecclesiasticus census) [1064]. Поступая так, он намекает, что получатели земель должны будут что-то платить церкви или что-то для нее делать. Если бы не это, мы могли бы вполне подумать, что эти займы были сделаны исключительно в обмен на прошлые заслуги, на уже оказанное послушание, и что в лучшем случае получатель брал на себя расплывчатое обязательство быть верным и услужливым в будущем.

Письмо св. Освальда к Эдгару.

Но, к счастью для нас, св. Освальд был рачительным хозяином и самым торжественным образом зафиксировал условия, на которых он предоставлял свои земельные займы. Документ, в котором он это сделал, для наших целей является самым важным из всех документов, дошедших до нас с эпохи до Завоевания [1065]. Он составлен в форме письма, написанного королю Эдгару. Мы приведем его краткое и сухое изложение [1066]: — «Я (говорит епископ) глубоко благодарен вам, мой господин, за всю вашу щедрость и буду верен вам вечно. В частности, я благодарен вам за то, что вы приняли мою жалобу и жалобу святой Церкви Божьей и предоставили возмещение по совету ваших мудрых людей [1067]. Поэтому я решил зафиксировать способ, которым я предоставлял моим верным людям на срок трех жизней земли, вверенные моему попечению, чтобы с вашего разрешения и при вашем свидетельстве, мой господин и король, я мог объявить об этом епископам, моим преемникам, и чтобы они знали, что требовать от этих людей согласно завету, который они заключили со мной, и согласно их торжественному обещанию. Я написал этот документ, чтобы никто из них впредь не пытался отречься от службы церкви. Таков завет, заключенный с разрешения моего господина короля и засвидетельствованный, подкрепленный и подтвержденный им и всеми его мудрыми людьми. Я предоставил землю для держания подо мной (sub me) на следующих условиях, а именно: каждый из этих людей должен исполнять весь закон верховой езды, как подобает всадникам [1068], и они должны полностью выплачивать все те сборы, которые по праву принадлежат церкви, то есть ciricsceott, toll и tace или swinscead, и все другие церковные сборы (если только епископ не освободит их от чего-либо), и должны поклясться, что до тех пор, пока они владеют указанной землей, они будут смиренно подчиняться приказам епископа. Более того, они должны быть готовы удовлетворять все нужды епископа; они должны одалживать своих лошадей; они должны сами ездить верхом и быть готовыми строить мосты и делать все необходимое при обжиге извести для нужд церкви [1069]; они должны возводить изгородь для охоты епископа и одалживать свои собственные охотничьи копья, когда бы они ни понадобились епископу. И далее, для удовлетворения многих других нужд епископа, будь то для выполнения службы, причитающейся ему, или той, что причитается королю, они должны со всем смирением и покорностью быть послушны его господству и его воле [1070] в обмен на бенефиций, который был им одолжен, и в соответствии с количеством земли, которой каждый из них владеет. И когда срок, на который предоставлены земли, истечет, в воле епископа будет либо оставить эти земли себе, либо одолжить их кому-либо на дальнейший срок, но так, чтобы указанные службы, причитающиеся церкви, были полностью исполнены. И в случае, если кто-либо умышленно не исполнит вышеуказанные церковные сборы, он должен возместить ущерб согласно wite епископа [1071] или же потерять дар и землю, которыми он пользовался. И если кто-либо попытается обмануть церковь в отношении земли или службы, да будет он лишен Божьего благословения, если не принесет полного возмещения. Тот, кто соблюдает это, да будет благословен; тот, кто нарушает это, да будет проклят: Аминь. Еще раз, мой господин, я выражаю вам свою благодарность. Существует три копии этого документа; одна в Вустере, одна передана архиепископу Кентерберийскому и одна епископу Уинчестерскому».

Феодализм в Освальдсло.

Теперь мы вполне можем сказать, что здесь налицо феодальное держание. Во-первых, мы отмечаем несколько словесных моментов. Получатель lǽn получил бенефиций от епископа, и если он не будет держать землю de episcopo, тем не менее он будет держать ее sub episcopo. Затем он является верным (fidelis) епископа, его «верным человеком», его теном, его рыцарем, его солдатом, его minister, его miles, его eques. Затем он приносит присягу епископу, и, по-видимому, эта присяга в самых энергичных выражениях утверждает его полное подчинение приказам епископа. Более того, он клянется быть верным и послушным, потому что получил бенефиций от епископа, и объем его службы измеряется количеством земли, которую он получил. Далее, мы видим, что он держит свою землю за службу; если он не справляется со своей службой, во всяком случае, если он отрицает свою обязанность служить, он рискует потерять землю, хотя, возможно, может спастись, заплатив денежный штраф. Что касается служб, которые должны быть оказаны, если мы сравним их с теми, о которых говорят Глэнвилл и Брэктон, они покажутся как разнородными, так и неопределенными; возможно, нам следует сказать, что именно поэтому они тем более феодальны. Держатель должен платить церковную десятину, ecclesiasticus census из других документов. Это, как мы узнаем из Книги Страшного суда, один груз (summa) лучшего зерна с каждой гайды земли, и если он не будет уплачен в день св. Мартина, он должен быть уплачен в двенадцатикратном размере вместе со штрафом [1072]. Он должен платить пошлину (toll) епископу, когда покупает и продает; он должен платить tace, по-видимому, более поздний панаж (плата за выпас свиней в лесу), за своих свиней. Он должен выполнять поручения епископа, снабжать его охотничьими копьями, возводить его «оленью изгородь», когда он отправляется на охоту. Остается запас неуказанных служб; ибо он должен делать то, что ему велено делать, согласно воле епископа. Но, прежде всего, он всадник, человек верховой езды, и должен исполнять «закон верховой езды». На мгновение мы испытываем искушение сказать «закон рыцарства». Это, конечно, было бы анахронизмом; но все же он обязан ездить верхом по приказу епископа. Будет ли он ездить только с мирными поручениями? Мы сомневаемся. Он обязан выполнять всю службу, которая причитается королю, всю внешнюю службу (forinsec service) [1073], как мы можем сказать. Определенное количество военной службы причитается с земель епископа; его тены должны ее выполнять. Как уже было сказано, обязанность служить на войне еще не так точно связана с держанием определенных участков земли, как это будет во времена Генриха II, но уже преобладает представление, что земля должна королю солдат, и, вероятно, епископ устроил дела так, что его территория будет полностью «квитирована» (освобождена от обязательств), если его equites, его milites выступят в поход. Под чьим знаменем они будут сражаться? Вряд ли под знаменем шерифа. Освальд основывает Освальдсло, и в пределах Освальдсло шериф не будет иметь власти. Скорее всего, они последуют за знаменем св. Марии Вустерской. Это мы знаем: в правление Исповедника некий Эадрик был кормчим епископского корабля и командиром епископских войск [1074]. Это мы также знаем: в тяжбе между церквями Вустера и Ившема, которая рассматривалась комиссарами Книги Страшного суда, одним из прав, заявленных епископом против аббата, было то, что люди двух вилл, Хэмтона и Бенгеворта, были обязаны платить гельд и сражаться вместе с людьми епископа [1075]. А затем, предположим, что датчане, валлийцы или англичане совершат набег на землю епископа, уверен ли он, что свяжется с элдорменом или королем, прежде чем призовет своих рыцарей защитить и отомстить за него? Все же мы не должны чрезмерно подчеркивать военную сторону держания.

Всадники Освальда.

Эти люди могут быть обязаны сражаться по призыву епископа, но сражения — не их основное занятие; они не профессиональные воины. Они являются предшественниками не военных держателей XII века, а radchenistres и radmanni Книги Страшного суда, rodknights текста Брэктона, тенов и дренгов северных графств, которые ставят в тупик юристов анжуйского времени. Пункт за пунктом мы можем сравнить держание этих ministri и equites X века с держанием тенов и дренгов XII и XIII веков, и в каждом пункте мы находим сходство, почти тождество. Они платят ренту; у них есть лошади, и их лошади находятся на службе у их господина; они должны ездить по его поручениям, перевозить его припасы, помогать ему на охоте; они должны сражаться, если возникнет необходимость, но точная природа этого обязательства неопределенна [1076]. Зависимое держание здесь налицо, и, можно сказать, феодальное держание, и даже держание за рыцарскую службу, ибо хотя английский книхт X века сильно отличается от рыцаря XII века, все же для превращения одного в другого требуется скорее изменение в военной тактике, чем изменение в правовых идеях. Как сложились события, произошел разрыв преемственности; английским тенам, дренгам и рыцарям либо пришлось уступить место нормандским milites, либо, как иногда случалось, они были подчинены нормандским milites и составили класс, для которого не нашлось места в новой юриспруденции держаний. Но если бы Гарольд победил при Гастингсе и в то же время извлек урок из близости поражения, какой-нибудь мирный процесс, вероятно, совершил бы ту же работу, что была проделана конфискациями и насильственными перемещениями. Время тяжелой кавалерии и профессиональной воинственности быстро приближалось, когда Освальд подчинил своих держателей lex equitandi.

Наследуемые займы.

Еще один из тех феодальных феноменов, которые предстают перед нами в XII веке, может легко порождаться этими займами; мы имеем в виду прекарное наследование, право «получить» (relieve) от господина землю, которую умерший человек держал от него [1077]. Говоря о займах Освальда как об «аренде на три жизни», мы использовали расплывчатую фразу, которая могла бы сбить с толку современного читателя. Освальд не сдает землю человеку на жизни трех лиц, названных в договоре аренды и, следовательно, существующих в момент заключения аренды; скорее, он сдает землю человеку и объявляет, что она перейдет к двум его последовательным наследникам. Точный объем власти, которую имеет арендатор по назначению наследника, иными словами, по распоряжению землей через завещание, вместо того чтобы позволить ей наследоваться ab intestato, мы обсуждать не будем; достаточно того, что права арендатора могут дважды перейти от предка к наследнику или от завещателя к наследнику по завещанию [1078]. Теперь такая аренда может охватывать большую часть столетия. Настанет время, когда земля должна вернуться к церкви, которая ее дала; но в течение восьмидесяти лет она «была в одной семье» и дважды наследовалась. Очень ли вероятно, что епископ сможет вытеснить третьего наследника? Захочет ли он это сделать, если три поколения тенов или рыцарей верно служили церкви? Не можем ли мы быть вполне уверены, что этот третий наследник получит землю на старых условиях, если он «признает» право церкви выгнать его? На самом деле мы видим, что преемники Освальда с большим трудом возвращают землю, которую он сдал [1079]. В средние века тот, кто позволяет земле наследоваться дважды, часто достаточно позволял ей стать наследуемой окончательно и бесповоротно. Несмотря на торжественные хартии и ужасные анафемы, ему придется довольствоваться рельефом (выкупным платежом) [1080].

Опека и брак.

Но, по крайней мере, скажут, не было «права опеки и брака». Мы можем видеть его начало. В 983 году Освальд сдал пять манс своему родственнику Гардульфу. Гардульф должен пользоваться землей в течение своей жизни; после его смерти его вдова должна владеть ею, если она останется вдовой или если выйдет замуж за одного из подданных епископа [1081]. Таким образом, епископ уже проявляет интерес к бракам своих держателей; он не потерпит, чтобы женщина, держащая его землю, была замужем за тем, кто не является его человеком. А затем Книга Страшного суда рассказывает нам, как в дни Исповедника один из преемников Освальда распорядился наследницей и ее землей, выдав ее за одного из своих рыцарей [1082].

Сеньориальная юрисдикция.

Все же, будут настаивать, феодализм, представленный здесь, несовершенен в одном важном отношении. Эти держатели церкви Вустера держат свою землю по контрактам, подлежащим ведению национальных судов; они не держат ее по какому-либо особому феодальному праву, они не подвластны никакому феодальному трибуналу. Теперь, если, когда мы слышим о «феодализме», мы должны думать об этом упорядоченном, централизованном своде земельного права, который во времена Генриха III подчинил все королевство своим простым, но могучим формулам, то феодализм земельных займов Освальда достаточно несовершенен. Но тогда мы должны напомнить себе, что никогда в этой стране феодальное право (Lehnrecht Германии) не становилось системой, противопоставляемой обычному земельному праву (Landrecht) [1083], а также мы должны заметить, что уже во времена Освальда тены церкви Вустера, по всей вероятности, были так же полностью подчинены частному и сеньориальному правосудию, как и любой свободный англичанин. Какой суд защищал их держание, какой суд решал бы спор между ними и епископом? Несомненно, ответят — суд сотни. Но, по всей вероятности, этот суд, суд великой тройной сотни Освальдсло, уже находился в руках епископа, который дал ему свое имя [1084]. Тяжбы этих держателей попадали бы в суд, где председательствовал бы сам епископ или его заместитель, и где судьями (doomsmen) были бы держатели и подсудные лица епископа — не потому, что держание порождает юрисдикцию (к такому обобщению люди еще не пришли), — но все же правосудие, которое получат эти держатели, будет сеньориальным правосудием.

Освальдсло и Англия в целом.

Теперь, насколько мы были бы в безопасности, делая из займов Освальда и Освальдсло какие-либо общие выводы обо всей Англии, — это сложный вопрос. Ясно, что епископ приложил большие усилия для регулирования светских дел своей церкви. Он получил для своих аренд санкцию всякой власти, человеческой и божественной, согласие монастыря, элдормена, короля, витана; он передал завет королю, архиепископу Кентерберийскому, епископу Уинчестерскому. Также мы должны помнить, что он жил во франкском монастыре и что, по крайней мере в монашеских делах, он был радикальным реформатором. Не следует также скрывать, что в Книге Страшного суда записи, касающиеся владений церкви Вустера, резко выделяются на монотонном фоне. Мало того, что отчет о сотне Освальдсло предваряется заявлением, которое сильными словами подчеркивает ее полное подчинение епископу, но и в многочисленных случаях держание более знатных и свободных держателей внутри этой сотни описывается как более или менее прекарное: они выполняют любые службы, которые может потребовать епископ; они служат «по воле епископа»; никто из них не может иметь господина, кроме епископа; они лишь временные держатели, и когда этот срок истечет, их земля вернется к церкви [1085].

Выводы из займов Освальда.

Однако нам следует долго колебаться, прежде чем сказать, что земельные займы Освальда были лишь иностранными нововведениями. Его предшественники предоставляли аренды на жизни; другие церкви предоставляли аренды на жизни, и важный документ, который он отправил королю, доказывает нам, что мы не можем доверять нашей англосаксонской аренде или земельной грамоте в том, что она содержит все условия того держания, которое она создала. Предположим, что этот уникальный документ погиб, какое совершенно ошибочное мнение мы составили бы об условиях, на которых тены и рыцари церкви Вустера держали свои земли! Мы едва ли услышали бы слово о денежных выплатах, ни слова о присяге подчинения, о lex equitandi, о неопределенном обязательстве повиноваться любым приказам, которые мог бы отдать епископ. Вполне может быть, что тены и рыцари других церквей держали земли на условиях, очень похожих на те, что навязал епископ Вустерский. Даже если мы думаем, что Освальд был новатором, мы должны помнить, что советник Эдгара, друг Дунстана, реформатор монастырей, человек, который тридцать лет был епископом Вустерским и двадцать лет архиепископом Йоркским, был способен на нововведения в грандиозном масштабе. То, что делает такой человек, сделают и другие. Еще более безопасная истина, что то, что сделал Освальд, могло быть сделано, не должна быть бессмысленной для нас. Во второй половине X века были люди, готовые взять землю на таких условиях, какие описал Освальд.

Экономическое положение держателей Освальда.

Эти люди не были крестьянами. Землю, которую дал им Освальд, они не собирались возделывать исключительно своим собственным трудом и трудом своих сыновей и рабов, хотя мы далеки от того, чтобы сказать, что они гнушались браться за плуг. У нас в Книге Страшного суда есть описание их владений, и ясно, что в дни Исповедника, когда некоторые из аренд Освальда должны были еще действовать, арендаторы имели то, что мы описали бы как небольшие маноры с вилланами и коттариями на них. Так, например, Эадрик Кормчий, который возглавлял епископское войско, имел поместье в пять гайд, на котором в 1086 году было три villani и четыре bordarii, не говоря уже о священнике [1086]. Вполне вероятно, что то, что епископ «одалживал» своим тенам, отнюдь не всегда было «землей в домене», это была «земля в службе»: иными словами, превосходство, сеньория. Таким образом, как мы говорим, строится еще один ярус феодального здания. Над земледельцем стоит тен или книхт, который сам является держателем под епископом и который обязан епископу службами, которые не являются ни очень легкими, ни очень определенными. Мы не можем не задаться вопросом, могут ли земледельцы, если мы предположим, что они по происхождению свободные землевладельцы, выдержать тяжесть этой надстройки, не будучи низведенными до состояния крепостных. Но мы еще не в состоянии досконально разобраться с этим вопросом [1087].

Заемная земля и книжная земля.

Теперь мы должны на мгновение вернуться к отношению, которое существует между займом и грамотой (book). Lǽnland противопоставляется bócland; но историки испытывали величайшие трудности в обнаружении принципа, лежащего в основе этого различия [1088]. Конечно, мы не можем сказать, что, в то время как книжная земля создается и регулируется хартией, не будет никакого письменного инструмента, никакой грамоты, создающей и регулирующей lǽn. У нас есть грамоты, которые недвусмысленными словами говорят нам, что они свидетельствуют о займах. Мы также не можем сказать, что держатель книжной земли всегда будет иметь вечное право на землю, «estate in fee simple», владение для него и его наследников. Во многих случаях королевская хартия создаст меньшее владение, чем это; она ограничит наследование земли наследниками мужского пола получателя. Более того, письменные аренды на три жизни, о которых мы говорили, являются «грамотами». Так, в 977 году Освальд предоставляет три мансы своему тену Эадрику на три жизни, и хартия заканчивается заявлением, которое говорит нам на английском языке, что архиепископ Освальд записывает (booking) Эадрику, своему тену, три гайды земли, которые Эадрик ранее держал как lǽnland [1089]. Аналогичный документ 985 года содержит аналогичное заявление; пять гайд, которые Эадрик держал как lǽnland, теперь записываются ему, но записываются только на три жизни [1090]. В еще одной из хартий Освальда нам говорят, что получатель должен держать землю на правах книжной земли так же полно, как он до этого держал ее на правах lǽnland [1091]. После этого излишне говорить, что книжная земля может быть обременена рентами и службами. Но, по правде говоря, казалось бы, что тены и рыцари Освальда держали как книжную землю, так и lǽnland. Это была книжная земля, потому что она была записана им, и все же, безусловно, она была только одолжена им [1092].

Книжная земля в законах.

Давайте обратимся к законам и прочитаем, что они говорят о книжной земле. Два правила выделяются четко. Этельред Неразумный заявляет, что каждый штраф (wíte), понесенный держателем книжной земли, должен быть уплачен королю [1093]. Кнут заявляет, что книжная земля преступника (outlaw), чьим бы человеком он ни был, и человека, который бежит с поля боя, должна отойти королю [1094]. Эти законы, кажется, представляют нам держателя книжной земли как стоящего в силу своей земли в какой-то особо тесной связи с королем. Если мы можем использовать язык более позднего времени, держатель книжной земли является непосредственным вассалом (tenant in chief) короля, и это даже если он, возможно, вверился кому-то другому. С другой стороны, если держатель lǽnland совершает тяжкое преступление, его земля возвращается, или переходит (escheats), или конфискуется в пользу человека, который сделал заем [1095]. И все же, хотя это так, и хотя тены Освальда будут в том или ином смысле держать книжную землю, мы можем быть вполне уверены, что если один из них будет объявлен вне закона, епископ потребует землю. Действительно, он осторожен в этом, как и в других делах. Часто он вставляет в свою хартию пункт, гласящий, что, что бы ни сделал получатель, земля должна вернуться неконфискованной церкви.

Отношение заемной земли к книжной земле.

Любое решение этих трудностей должно быть в некотором роде спекулятивным. Мы создаем для себя историю грамоты и земельного займа, которая выглядит следующим образом: письменная хартия впервые появляется как иностранная и церковная новинка. В течение очень долгого времени она используется главным образом, если не исключительно, как средство наделения церквей землями и превосходствами. Это инструмент очень торжественного характера, вооруженный анафемой и освященный крестами тех, кто может вязать и решить. Обычно он предоставляет права, которые никто, кроме королей, не может даровать, и которые даже короли вряд ли должны даровать иначе, как с совета своих советников. Масса прав, удерживаемых по такой хартии, — это книжная земля, или, если угодно, земля, над которой такие права могут быть осуществлены, является книжной землей для получателя. С течением времени подобные привилегии даруются королями своим тенам, хотя грамота не теряет при этом полностью своих религиозных черт. Проходит много времени, прежде чем частные лица начинают использовать письмо для передачи или создания прав на землю. Общее количество грамот, составленных лицами, которые не являются ни королями, ни подкоролями, ни прелатами церкви, было, мы полагаем, никогда не очень большим; конечно, количество таких грамот, дошедших до нас, очень мало.

Королевские и другие грамоты.

Ничто не могло быть более совершенно недоказанным, чем мнение, что в англосаксонские времена письменные инструменты обычно использовались для передачи прав на землю. Давайте взглянем на мгновение на документы, которые якобы дошли до нас из X века. Подлинных и подложных у нас около шестисот. Но мы исключаем, во-первых, дары, сделанные королями, во-вторых, аренды Освальда и несколько подобных документов, составленных другими прелатами, в-третьих, несколько завещательных или квазизавещательных распоряжений, сделанных великими и богатыми. Остается едва ли десять документов. Давайте понаблюдаем за их природой. Элдормен и леди мерсийцев делают дар церкви в королевской манере [1096]; но во всех других случаях, когда у нас есть документ, который мы можем представить либо как передающий права на землю, либо как формальное доказательство такой передачи, указывается согласие короля или короля и витана на сделку, и почти без исключения король составляет документ [1097]. Даже держатель книжной земли, который хотел отчуждать ее, например, тен, который хотел передать свою книжную землю церкви, в общем не составлял письменной передачи. Следовало одному из трех путей. Даритель передавал свою собственную грамоту, грамоту, дарованную королем, и, по-видимому, этого было достаточно; или стороны сделки представали перед королем, сдавали старую и получали новую грамоту; или даритель составлял какой-то краткий инструмент — иногда просто примечание, сделанное на обороте оригинальной грамоты, — в котором указывалось, как он передал свое право [1098]. Но в любом случае, согласно общему употреблению слов, употреблению, за которым стоит долгая история, только человек, который держит по королевской привилегии, имеет «книжную землю». Именно на это устоявшееся употребление ссылаются законы, когда они заявляют, что король, а не какой-либо низший господин, должен получать штраф (wíte) с держателя книжной земли, и что когда книжная земля конфискуется, она конфискуется в пользу короля. При всем этом, однако, если вы придерживаетесь буквы, книжная земля может означать только землю, удерживаемую по грамоте. Теперь, с давних времен люди «одалживали» землю, и прелаты, когда они делали заем, иногда составляли письменный инструмент, грамоту. Прелат может произнести анафему, и получатель lǽn вполне может пожелать быть защищенным не просто письмом, но крестом Христовым. Поэтому, когда епископ Освальд предоставляет письменную аренду одному из своих тенов, который до этого пользовался землей, но не имел хартии, чтобы показать ее, мы вполне можем сказать, что в будущем этот тен будет иметь книжную землю, хотя в то же время он имеет лишь заемную землю. Мы не испытываем угрызений совести, обвиняя наших предков в использовании запутанной терминологии. Путаница обусловлена естественным развитием; «грамоты» раньше использовались только для одной цели, они начинают использоваться для многих целей, и, следовательно, «книжная земля» может означать одно в одном контексте, другое — в другом. Мы можем сказать, что каждый, кто держит по письменному документу, держит книжную землю, или мы можем по-прежнему ограничивать название «грамота» тем классом грамот, который был в одно время единственным классом. Королевские хартии, королевские привилегии были единственными грамотами; они остаются грамотами в преимущественном смысле. Точно так же в более поздние дни люди будут говорить о «держании in capite», когда на самом деле они имеют в виду «держание in capite от короны за военную службу» [1099].

Дар и заем.

Но есть более глубокая причина недоумения. Еще раз мы должны повторить, что дар переходит в заем, заем — в дар. Заем — это дар на время. Именно словами дарения («я даю», «я предоставляю») бенефиции Освальда praestita (предоставляются) его рыцарям и тенам. И наоборот, самый абсолютный дар короля оставляет что-то причитающееся и постоянно причитающееся ему; это могут быть молитвы, это может быть верность и послушание. И, рассмотрев, как редко по счастливой случайности мы знаем условия земельных займов Освальда, как основательно мы могли бы ошибиться в их природе, если бы не сохранение единственного документа, мы будем очень осторожны в отрицании того, что между многими держателями книжной земли и королем во второй половине X века существовали отношения, для которых у нас нет другого названия, кроме феодального держания. Если хартии Освальда создают такое держание, что мы скажем о многочисленных хартиях, которыми Элдред, Эдви, Эдгар и Этельред даруют землю своим тенам в обмен на верность и послушание? Должны ли эти тены исполнять весь lex equitandi; не потеряют ли они свои земли, если не справятся с этой службой? Правда, права, предоставленные им, не ограничены рамками трех жизней, а наследуемы ad infinitum. Но влияет ли это на характер их держания? Можем ли мы — мы не можем в более поздние времена — сделать какой-либо вывод из «количества владения» (quantum of the estate) о «качестве держания»? В целом, мы склонны полагать, что практика одалживания земель повлияла на практику дарения земель, поскольку нет четкого и формального различия между даром и займом, и что когда Эдуард Исповедник умер, не было бы большой несправедливостью утверждение, что те, кто держал свои земли по королевским грамотам, держали свои земли «от» короля. Это, по крайней мере, мы знаем, что формула зависимого держания («А держит землю от Б») была распространена в английской речи дней Исповедника, и что некоторые из тенов короля держали свою землю «от» короля [1100]. Мы можем предположить, что те старые термины «книжная земля» и «заемная земля» вскоре исчезли бы даже из непокоренной Англии, ибо становилось ясно, что грамота свидетельствует о займе. Требовалось новое слово; этим словом было feudum.

§ 5. Рост сеньориальной власти.

Подчинение свободных людей.

Теперь мы возвращаемся к нашей первоначальной теме — подчинению сеньориальной власти свободных землевладельцев и их земли, ибо теперь у нас в распоряжении есть правовой механизм, который, будучи приведенным в действие экономическими и социальными силами, способен осуществить это подчинение. Давайте предположим, что есть вилла, полная свободных землевладельцев. Король передает церкви все права, которые он имеет в этой вилле, резервируя только trinoda necessitas и, возможно, некоторые иски короны. Церковь теперь имеет превосходство над виллой, над керлами; она имеет право получать все то, что, если бы не королевская хартия, досталось бы ему.

Королевский грантополучатель и его земля.

Во-первых, она имеет право на feorm, pastus или victus, которые король до сих пор взимал. Мы ошиблись бы, если бы подумали, что в IX веке (каким бы ни было положение в более ранние времена) это взимание было пустяковым делом. В 883 году элдормен мерсийцев Этельред с согласия короля Альфреда освободил земли монастыря Беркли от тех частей королевского gafol или feorm, которые до тех пор не были выкуплены. В обмен на это он получил двенадцать гайд земли и тридцать манкусов золота, а затем в обмен на еще шестьдесят манкусов золота он приступил к предоставлению аренды этих двенадцати гайд на три жизни [1101]. Король получал доход с этой земли «чистым элем, пивом, медом, скотом, свиньями и овцами». В Книге Страшного суда «ферма за одну ночь» — не пустяк; это все, что король получает с обширных участков своего домена [1102]. Получив право на это королевское право, церковь приступила бы к новому урегулированию с жителями виллы. Возможно, она оговорила бы ферму за одну ночь для монахов, то есть продовольственную ренту, способную поддерживать монастырь в течение дня. В середине IX века дневная ферма монахов Кентербери включала сорок сестеров эля, шестьдесят буханок, барана, два сыра и четырех кур, помимо прочего [1103]. Когда вилла однажды обременена в пользу господина продовольственной рентой такого рода, хватка господина на земле может легко усилиться. Урегулирование в терминах хлеба и пива вряд ли будет стабильным. Какое-то изменение обстоятельств сделает его неудобным для всех сторон, и более сильный участник сделки извлечет максимум из новой сделки. Церковь будет сильным участником сделки, ибо у нее есть неисчерпаемая сокровищница, из которой можно черпать. Мы, однако, озабоченные правовыми идеями, должны лишь заметить, что право даст свободный ход социальным, экономическим и религиозным силам, которые, вероятно, будут работать в пользу господина.

Продовольственные оброки и манориальное хозяйство.

Однако вилла, обремененная «продовольственным оброком», может показаться весьма далекой от типичного манора XII и XIII веков. В первом случае мы видим, как сельские жители возделывают землю каждый для собственных нужд и в установленные сроки поставляют господину определенное количество провизии; во втором — сельские жители проводят значительную часть своего времени, обрабатывая господскую домениальную землю. В последнем случае сам господин выступает в роли земледельца: в первом же он не земледелец, а лишь получатель оброка. Пропасть может показаться широкой, но она не непреодолима. Одна часть, последняя часть процесса, позволяющего ее преодолеть, видна. В XI и XII веках господа, хотя и имеют много земли в домене, все еще исчисляют всю или часть того, что должны получить с каждого манора, в «фермах»; король получает ферму за одну ночь с этого манора, монастырь Рэмси получает ферму за две недели с того манора. Но мы можем представить, как начинается это изменение. Монахи не собираются путешествовать, как, возможно, путешествовал король, от виллы к вилле, пируя за счет народа. Они собираются жить в своем монастыре; они хотят, чтобы им регулярно доставляли провизию. У них должен быть надзиратель в вилле, который проследит за тем, чтобы хлеб и пиво отправлялись вовремя и были хорошего качества. В вилле, над которой они уже имеют верховенство, они приобретают собственную усадьбу, mansus indominicatus, как назвали бы ее их зарубежные собратья. Как только они таким образом обосновываются в вилле, благочестие и забота о загробной жизни сделают многое для увеличения их домена и укрепления их положения.

Церковь и крестьяне.

Выше мы доказывали, что в первую очередь церкви накопили свои обширные территории вовсе не за счет мелких даров частных лиц. Отправной точкой является отчуждение королевского верховенства. Тем не менее, вряд ли можно сомневаться, что простой народ так же заботился о своих душах, как и их правители. Они делают дары церкви. Более того, дар, скорее всего, создает зависимое держание. Они хотят давать, но в то же время хотят сохранить, ибо их земля — это их средства к существованию. Они передают землю церкви, но затем берут ее обратно как пожизненное держание. Таким образом, у церкви нет больших трудностей с получением домена. Но, кроме того, она получает зависимых держателей, и устанавливается зависимое держание. Вполне вероятно, что после смерти дарителя его наследникам позволят удерживать то, что удерживал их предок. Вполне возможно, что церковь будет рада пойти на компромисс, ибо может быть сомнительно, можно ли защитить эти donationes post obitum или эти дары с оговоркой об узуфрукте против того, кто, не имея страха Божьего перед глазами, предпримет решительную атаку на них. Постепенно церковь все больше и больше интересуется хозяйством виллы. Она получает дары; она делает займы; она заменяет трудовые повинности, выполняемые на ее домениальных землях, старым feorm продовольствием. Опрометчиво делать выводы из фрагментарных и неясных законов Ине; но один из них, безусловно, предполагает, что, по крайней мере, в некоторых районах Уэссекса этот процесс шел быстро в конце VII века, настолько быстро и настолько угнетающе, что королю пришлось вмешаться, чтобы защитить простой народ. Человека, который взял ярд земли за оброк, принуждают не только платить, но и работать. Это, говорит король, он не обязан делать, если он не обеспечен домом.

Рост манориальной системы.

Мы далеки от утверждения, что манориальная система сельского хозяйства была изобретена таким образом. Со времен тевтонского завоевания Англии и далее могли существовать зависимые виллы, римские виллы с рабами и колонами, возделывавшими домен владельца, которые перешли целиком к новому хозяину. У нас нет доказательств, способных опровергнуть или доказать это. Мы считаем более вероятным, что в тех районах, где не сформировались настоящие виллы (ядерные виллы, как мы их называли ранее), завоеватели вписались в аграрную схему, составленную для них бриттами, и что в небольших разбросанных деревушках, существовавших в этих районах, все это время было много рабства. Но, во всяком случае, церковь была космополитическим институтом. Многие прелаты IX и X веков, например епископ Освальд, должны были хорошо знать, как зарубежные монастыри управляли своими землями, и, какие бы споры ни велись вокруг вопросов более отдаленной истории, не может быть сомнений в том, что к этому времени сельское хозяйство церковных поместий во Франции было по существу тем, что мы знаем как манориальное. Зарубежные прецеденты в этом, как и в других вопросах, возможно, сыграли большую роль в Англии. Все, что мы здесь стремимся показать, это то, что действовали силы, способные превратить виллу, полную свободных землевладельцев, в манор, полный вилланов.

Церковный налог и десятина.

Помимо прав, переданных ей королем, церковь имела в своем распоряжении другие права, которые она могла использовать для подчинения — мы используем это слово не в плохом смысле — крестьянства. По закону Божьему она могла претендовать на начатки и десятины. Платеж, известный как ciric-sceat, церковный налог, — дело весьма неясное. Конечно, в законах X века он, по-видимому, представлен как общий налог или сбор, причитающийся со всех земель, а не только с тех, над которыми церковь имеет господство. С другой стороны, как в более ранних, так и в более поздних документах он, по-видимому, имеет гораздо менее общий характер. В некоторых из более ранних он выглядит как повинность, можно даже сказать оброк (ecclesiasticus census), выплачиваемый церкви с ее собственных земель, в то время как в более поздних документах, например в Книге Страшного суда, он появляется спорадически и выглядит как тяжелое бремя для одних земель и легкое для других. Свидетельства позволяют предположить, что церковь пыталась и в целом потерпела неудачу, несмотря на помощь королей и законов, сделать этот налог всеобщим. Что в некоторых районах это было серьезным обременением, мы можем быть уверены. В тех поместьях церкви Вустера, о которых мы часто упоминали, каждая гайда была обязана выплачивать в день св. Мартина одну вьючную меру (summa) лучшего зерна, которое на ней произрастало. Тот, кто не платил в назначенный день, подвергался возмутительному наказанию в виде двенадцатикратной выплаты, и в дополнение к этому налагался штраф. Если епископ часто настаивал на букве этого сурового правила, он должен был довести многих свободных керлов до нищеты. Отнюдь не очевидно, что обязанность платить десятину не имеет несколько похожей истории. Хотя в данном случае налог стал общим бременем, лежащим на всех землях, это могла быть обязанность, обязательная для подданных церквей, в то время как для массы других землевладельцев это было лишь религиозным долгом или даже советом совершенства. Во всяком случае, это изъятие десятой части валового продукта земли — не пустяк: оно вполне способно низвести многих людей из землевладельцев в зависимые держатели.

Юрисдикционные права господина.

Другим мощным инструментом подчинения свободных землевладельцев были юрисдикционные права, перешедшие от короля к церквям и тенам. Поначалу эта передача могла казаться делом незначительным. Председатель суда свободных людей меняется — вот и все. Там, где сидел королевский рив, теперь сидит епископ или епископский рив; штрафы, которые шли в королевскую казну, теперь идут в монастырь; но сход свободных людей по-прежнему отправляет народное право для подсудных церкви. Однако со временем это изменение будет иметь важные последствия. Во-первых, оно помогает связать обязанность участия в суде с держанием земли. Истец идет в суд епископа, потому что он держит землю, господином которой является епископ. Если, как это часто бывает, он хочет избежать этой обременительной обязанности, он будет платить ежегодную сумму вместо нее, и вот новый оброк. Затем, опять же, все дела территории теперь периодически оказываются под надзором епископа; он знает, или его ривы знают, все обо всех делах, и у них есть бесчисленные возможности оказывать услуги и, следовательно, заключать сделки. Более того, отнюдь не маловероятно, что господин теперь будет иметь право голоса при передаче земли, ибо отнюдь не маловероятно, что сделки будут совершаться в суде, и что жезл или festuca, служащий символом владения, будет передан продавцом риву, а ривом — покупателю. Нам не нужно рассматривать передачу в суде как пережиток времени, когда сельская община имела бы право голоса, если бы кто-либо из ее членов предложил передать свою долю постороннему. Есть много причин для передачи земли в суде. Мы получаем там свидетелей, и не просто смертных свидетелей, а свидетельство суда, который не умирает. Затем, опять же, могут быть претензии ожидающих наследников, которые нужно исключить, и, возможно, их можно исключить указом суда. Родственникам продавца можно приказать заявить о своих правах в течение некоторого ограниченного времени или же навсегда замолчать, чтобы покупатель владел землей под запретом суда. И таким образом жезл проходит через руки председателя. Но «ничего не дается даром» — хорошее средневековое правило. Господин возьмет небольшой штраф за этот land-cóp, эту продажу земли, и вскоре может показаться, что покупатель приобретает свое право на землю скорее от господина, чем от продавца.

Господин и налоги его человека.

Еще один поворот гайки, если можно так выразиться, происходит, когда государство и церковь начинают возлагать на господина ответственность за налоги, которые в конечном счете должны платиться арендатором. Это, если вспомнить огромный вес датского гельда, покажется делом величайшей важности. До конца X века — такова картина, которую мы рисуем для себя — большие массы свободных крестьян находились в тяжелом положении и во многом зависели от своих господ. Многие из них действительно держали свои участки на более или менее ненадежных условиях. Они брали «займы» у своего господина и становились обязанными платить оброки и постоянно работать на его инленде. Другие из них, возможно, имели древние наследственные титулы, которые можно было проследить до свободных поселенцев и свободных завоевателей; но на протяжении веков господин осуществлял права на их землю. Королевский feorm стал господским gafol, и это, дополненное церковным налогом и десятинами, могло превратиться в gafol и недельную работу. Пришло время для нового и тяжелого налога. Это было сокрушительное бремя, и даже если бы гельд собирался с простого народа, это имело бы эффект превращения многих из них из землевладельцев в заемщиков земли. Но их постигла худшая участь. Они были настолько бедны, что государство больше не могло иметь с ними дело; оно имело дело с их господином; он платил за их землю. Из этого следует, что в глазах государства их земля — это его земля. Все меньше и меньше национальные суды и народное право будут признавать их титулы; господин «защищает» эту землю от всех претензий государства; поэтому государство рассматривает ее как его. Отсюда то, что кажется основным различием, проводимым Книгой Страшного суда, — различие между сокменом и villanus. Villanus не облагается поземельным налогом. Некоторые люди не облагаются гельдом, потому что у них лишь ненадежные титулы; другие люди имеют ненадежные титулы, потому что они не облагаются гельдом. Формируется широкий и юридически определимый класс людей, которые владеют землей и которые все же быстро теряют гарантию национального права. Как только страна наполняется господами с sake и soke, очень небольшое изменение, очень небольшое проявление безразличия со стороны государства лишит крестьян этой гарантии и обречет их владеть не по закону страны, а по обычаю суда их господина.

Упадок свободного керла.

До этой глубины деградации большая масса английских крестьян в южных и западных графствах — villani, bordarii, cotarii из Книги Страшного суда — возможно, дошла еще до нормандского завоевания. Возможно, не было судов, которые признавали бы их права на землю, кроме судов их господ. Мы отнюдь не уверены, что это было именно так; но они должны пасть еще ниже, прежде чем станут «крепостными вилланами» XIII века.

Рабы.

Однако условия, которые облегчили бы такое дальнейшее падение, давно были подготовлены, ибо рабство теряло некоторые из своих самых суровых черт. Об этом процессе мы говорили в другом месте. То, что церковь сделала для раба, возможно, было сделано мудро и гуманно; но то, что она сделала для раба, было сделано в ущерб беднейшим слоям свободных людей. Настаивая на том, что у раба есть душа, которую нужно спасти, что против него можно согрешить и он может согрешить, что его брак есть таинство, мы стираем грань между личностью и вещью. С другой стороны, в подчинении одного лица воле другого, подчинении, которое в широких пределах является полным и жалким, церковь не видела вреда. Вилланаж и монашество — не совсем независимые явления; даже юрист мог увидеть аналогию между ними. И оттенок мистицизма облагораживает рабство: епископ Рима — раб рабов Божьих; эрл держал землю Вестминстерского аббатства «как теу». Один из самых достоверных фактов, которые мы знаем об Англии времен Кнута, заключается в том, что знатные люди путали своих свободных людей со своими теу, и что король запрещал им это делать. Мы видим, что одна из главных линий, отделявших бесправного раба от свободного керла, исчезает, ибо господин, как ему выгоднее, будет обращаться с одним и тем же человеком то как со свободным, то как с зависимым.

Рост маноров снизу.

Мы могли бы здесь рассказать о многочисленных причинах, по которым свободный человек мог законным образом быть низведен до рабства, и если бы мы это сделали, нам пришлось бы отметить уголовное право с его чрезвычайно тяжелым тарифом вергельда, виты и бота. Но об этом достаточно было сказано в другом месте, и есть много сторон английской истории, на которые мы не можем даже взглянуть. Однако, чтобы нас не обвинили в серьезном упущении, мы должны объяснить, что процессы, которые до сих пор попадали в поле нашего зрения, отнюдь не являются в наших глазах единственными процессами, которые вели к созданию маноров. Мы думали о манорах как о спускающихся сверху (если можно так выразиться), а не как о вырастающих снизу. Отчуждение королевских прав над виллами и сельскими жителями было нашей отправной точкой, и именно в эту сторону мы склонны смотреть как на главный источник сеньориальной власти. Но, несомненно, внутри тех вилл, у которых не было господ — а таких вилл в 1065 году было предостаточно, — действовали силы, которые вели к манориализму. Они неясны, ибо действуют среди маленьких людей, чьи дела не записаны. Но у нас есть все основания полагать, что в первой половине XI века удачливый керл имел много возможностей накопить землю и процветать за счет своих нерадивых или неудачливых соседей. Вероятно, обычный сельский житель редко был далек от неплатежеспособности: то есть один набег флибустьеров, один падеж скота, два или три неурожайных сезона лишили бы его драгоценных волов и сделали бы его нищим или заемщиком. Большой класс bordarii, которые на востоке Англии подчинены сокменам, вероятно, был набран таким образом. И так мы можем видеть в Кембриджшире, что человек иногда имеет полгайды в одной вилле, виргату в другой, две трети виргаты в третьей. Он «процветает до права тена». Затем, опять же, какой-нибудь прелат или какой-нибудь эрл, возможно, получит коммендацию всех сельских жителей, и его власть над виллой будет усилена дарованием sake и soke, хотя, если мы можем делать выводы из Кембриджшира, это, по-видимому, случалось редко, ибо сокмены виллы часто демонстрировали удивительное несогласие между собой в выборе господ и, казалось, легкомысленно выбирали между домом Годвина и домом Леофрика, как если бы они просто голосовали за желтых или синих. Мы полностью признаем, что эти силы делали важную работу; но они делали ее медленно, и она была далеко не завершена, когда пришли нормандцы. И работа эта не была аккуратной. Она вела к созданию не истинного и компактного манориально-виллярного устройства, а тех рыхлых, рассеянных маноров, которые мы видим неловко расползающимися по общинным полям кембриджширских тауншипов.

Теории, связывающие английский манор с римской виллой.

Мы пытались показать, что правовая, социальная и экономическая структура, раскрытая нам Книгой Страшного суда, может быть объяснена, даже если мы верим, что в VII веке в Англии была большая масса свободных землевладельцев-керлов и что многие виллы были заселены в то время и в более поздние времена главным образом свободными землевладельцами-керлами и их рабами. Теперь мы должны изучить свидетельства, которые, как предполагается, указывают на противоположный вывод и связывают английский манор XI века с римской виллой V века. Следует различать два вопроса: (1) Есть ли у нас какие-либо доказательства того, что в течение этих шести веков, особенно в течение первых трех из них, тип сельского хозяйства, который мы знаем как «манориальный», был распространен в Англии? (2) Есть ли у нас какие-либо доказательства того, что земледельцы были по большей части рабами или несвободными людьми? Мы будем двигаться назад от Книги Страшного суда.

Rectitudines.

Во-первых, доверие было оказано документу, известному как Rectitudines Singularum Personarum. О его происхождении мы ничего не знаем; мы не можем с уверенностью сказать, что он намного старше нормандского завоевания. По-видимому, это заявление того, кто занимается управлением крупными поместьями и желает передать свои знания другим. Сначала он излагает право тена. Он достоин права, данного ему его книгой. Он должен сделать три вещи в отношении своей земли, а именно: fyrdfare, burh-bote и мостовые работы. Со многих земель, однако, «возникает более широкое земельное право по королевскому запрету»: то есть тен подлежит другим обременениям, таким как создание оленьего забора у королевского hám, предоставление военных кораблей и морской стражи, и головной стражи, и стражи ополчения, и милостыни, и церковного налога, и многих других вещей. Затем мы слышим о праве geneat. Оно варьируется от места к месту. В некоторых местах он должен платить оброк (land-gafol) и травяных свиней ежегодно, и ездить, и возить, и водить грузы, работать и содержать своего господина, и жать, и косить, и рубить олений забор, и поддерживать его, строить и огораживать burh, и прокладывать новые дороги для tún, платить церковный налог и милостыню, держать головную стражу и конную стражу, выполнять поручения далеко и близко, куда бы его ни направили. Далее мы слышим о службах коттера. Он работает один день в неделю и три дня во время жатвы. Он не должен платить оброк. У него должно быть пять акров, больше или меньше. Он платит очаговый пенни в Великий четверг, как должен делать каждый свободный человек. Он «защищает» или «оправдывает» инленд своего господина, когда есть призыв на морскую стражу или на королевский олений забор или тому подобное, как подобает ему, и платит церковный налог в день св. Мартина. Затем у нас есть длинное заявление о службах gebúr. В некоторых местах они тяжелые, в других легкие. На некоторой земле он должен работать два дня в неделю и три дня во время жатвы в качестве недельной работы. Помимо этого, есть оброк, который нужно платить деньгами и натурой. Нужно пахать, и есть дарственные работы. Он должен кормить собак и находить хлеб для свинопаса. Его звери должны лежать в загоне его господина с дня св. Мартина до Пасхи. На земле, где преобладает этот обычай, gebúr получает в качестве снаряжения двух волов, одну корову, шесть овец и семь засеянных акров на свою ярдовую землю. После первого года он должен выполнять свои службы в полном объеме, и он должен получить свои рабочие инструменты и мебель для своего дома. Затем мы слышим об особых обязанностях и правах пчеловода, свинопаса, последователя, сеятеля, воловника, пастуха, бидла, лесничего, гайварда и так далее.

Обсуждение Rectitudines.

Теперь, согласно нашему прочтению этого документа, ниже тена, но выше рабов (о которых сказано лишь несколько слов), стоят три класса людей — есть geneat, есть gebúr и есть cotsetla. Бур и коттер — свободные люди; коттер платит свой очаговый пенни, то есть свой римский налог, свой пенни Святого Петра, в Великий четверг, как делает каждый свободный человек; но и бур, и коттер выполняют недельную работу. С другой стороны, geneat не выполняет недельной работы. Он платит оброк, он платит травяных свиней (то есть он дает свинью или свиней в обмен на свои пастбищные права), он ездит, он возит, он выполняет поручения, он выполняет внешнюю службу, причитающуюся с манора, и он находится под общим обязательством делать все, что прикажет его господин. Он носит имя, которое изначально было почетным именем; он «товарищ» своего господина. Его службы поразительно напоминают те, которые св. Освальд требовал от своих ministri, своих equites, своих milites. Почти каждое слово, сказанное о geneat, верно для тех весьма состоятельных лиц, которые брали земельные займы у церкви Вустера. Geneat (который становится villanus в латинской версии нашего документа, сделанной нормандским клерком времен Генриха I) — это ездок, radman, radcniht, с лошадью, совсем другое существо, чем villanus XIII века. С другой стороны, в gebúr этого документа мы можем увидеть burus, который также является colibertus Книги Страшного суда, и он, безусловно, находится в очень зависимом положении, ибо его господин обеспечивает его скотом, сельскохозяйственными инструментами, даже скудной мебелью его дома. Мы действительно не осмеливаемся утверждать на основании этого текста, что villanus Книги Страшного суда не обязан выполнять недельную работу, ибо писец, который перевел geneat как villanus, был совершенно неспособен понять многие части документа, который он переводил; но когда мы помещаем Rectitudines рядом с описью, мы едва ли можем избежать убеждения, что чрезвычайно зависимый gebúr первого представлен не villanus, а burus или colibertus последнего. Однако автор Rectitudines снова и снова протестовал, что обычаи варьируются. Он не будет устанавливать никаких общих правил; он лишь знает, что происходит в определенных местах.

Дело в Тайденхэме.

В 956 году король Эдвиг подарил аббатству Бат тридцать манс в Тайденхэме в Глостершире. Картулярий, составленный в XII веке, содержит копию его дара, и в отдалении от этого он содержит заявление о службах, причитающихся с людей Тайденхэма. Возможно, но маловероятно, что это заявление представляет положение дел, существовавшее в тот момент, когда монастырь получил дар; по всем признакам оно относится к более поздней дате. Оно начинается с утверждения, что в Тайденхэме 30 гайд, 9 инленда и 21 «gesettes landes», то есть 9 гайд домена и 21 гайда земли, отданной арендаторам. Затем, после рассказа о рыболовстве, которое имело значение, оно рассказывает нам о службах, причитающихся с geneat и с gebúr. Geneat должен работать как на земле, так и вне земли, что бы ему ни приказали, и ездить, и возить, и водить грузы, и гнать стада, «и делать многие другие вещи». Gebúr должен выполнять недельную работу, некоторые подробности которой указаны, и он также должен платить оброк деньгами и натурой. Здесь снова проведена четко обозначенная линия между geneat и gebúr. Здесь снова geneat, подобно cniht или minister Освальдслоу, находится под очень общим обязательством повиновения своему господину; но он ездок, и нет ничего, что указывало бы на то, что он обычно занят сельскохозяйственным трудом на домене своего господина. Что касается gebúr, то ему приходится тяжело работать день за днем и неделя за неделей, хотя о его правовом статусе нам не сказано ни слова.

Дело в Стоке.

В Винчестерском картулярии, «картулярии самого низкого качества», находится то, что претендует на роль копии хартии, посредством которой в 900 году Эдуард Старший подарил церкви Винчестера 10 manentes земли «æt Stoce be Hysseburnan» вместе со всеми людьми, которые были там во время смерти Альфреда, и всеми людьми, которые были «æt Hisseburna» в тот же период. Эдуард, как нам говорят, приобрел землю «æt Stoce» в обмен на землю «æt Ceolseldene» и «æt Sweoresholte [Sparsholt]». В конце предполагаемой хартии стоят имена ее свидетелей. Затем следует на английском (но едва ли на английском 900 года) заявление о службах, которые керлы должны выполнять «to Hysseburnan». Затем следуют границы. Затем повторяется эсхатокол хартии и список свидетелей. На копии три подозрительных признака: (1) модернизированный язык, (2) повторяющийся эсхатокол, (3) описание служб, ибо подобного нет ни в одной другой хартии. Это еще не все. Два других документа в том же картулярии касаются той же сделки. Первым Эдуард подарил церкви Винчестера 50 manentes «æt Hysseburnan», которые он получил в обмен на землю «æt Merchamme». Вторым он подарил церкви Винчестера 50 manentes «ad Hursbourne» и еще 10 «ad Stoke». Чем внимательнее изучаются эти три документа, тем труднее критику будет оправдать винчестерских монахов в фальсификации их «книг» и улучшении дара Эдуарда. Поэтому это знаменитое заявление о службах керлов — не самая подозрительная часть крайне подозрительного документа. Оно гласит: — «С каждого hiwisc (семья или гайда), в день осеннего равноденствия, сорок пенсов и шесть церковных mittan эля и три сестера хлебного зерна. В свое время они должны вспахать три акра и засеять их собственным семенем, и в свое время привезти его [продукт засеянной земли] в амбар. Они должны платить три фунта оброчного ячменя и косить пол-акра оброчного луга в свое время и привозить его в стог; четыре фодера колотых оброчных дров для дранки в свое время и шестнадцать ярдов оброчного ограждения в свое время. А на Пасху две овцы с двумя ягнятами, но двух молодых овец можно считать за одну старую; и они должны мыть и стричь овец в свое время. И каждую неделю они должны делать ту работу, которую им прикажут, кроме трех недель: одной в середине зимы, одной на Пасху и третьей в Ганг-дни». Здесь, несомненно, как и в рассказе о Тайденхэме, как в Rectitudines, мы видим то, что можно справедливо назвать манориальным хозяйством. У господина есть вилла; у него есть домениальная земля (inland), которая возделывается для него трудом его арендаторов; эти арендаторы платят gafol деньгами или натурой; некоторые из них (geneat Тайденхэма, geneat Rectitudines) помогают ему, когда их об этом просят; другие работают постоянно изо дня в день; во многих деталях объем работы, причитающейся с них, установлен; являются ли они свободными людьми, привязаны ли они к земле, будут ли национальные суды защищать их в их держании, являются ли они рабами, нам не сказано.

Выводы из этих дел.

Что такое устройство было обычным в XI веке, мы знаем; единственный пример его доходит до нас якобы с первого года X века и, безусловно, из картулярия, полного лжи. Делать общие выводы из нескольких таких примеров было бы опрометчиво. Во что мы должны верить об «английской вилле XI века», если единственная вилла, о которой у нас были хоть какие-то знания, — это Оруэлл в Кембриджшире? Во что мы должны верить об «английской вилле XIII века», если наш единственный пример — это вилла на древнем домене? Следы манориального хозяйства, обнаруженные в еще более отдаленные времена, немногочисленны, незначительны и сомнительны. Отрывок в законах Ине, по-видимому, доказывает, что были люди, которые сдавали небольшие количества земли, «ярд или больше», культиваторам за оброк и которые неправомерно пытались получить от своих арендаторов работу, а также gafol. Тот же закон может доказать весьма вероятное предположение, что некоторые люди брали «займы» манс и платили за них не только gafol, но и работой, выполненной на земле господина. Что уже во времена Ине было много свободных людей, которые были нуждающимися и имели над собой господ, что уже государство начинало освящать отношения между господином и человеком как гарантию мира и защиту от преступлений, несомненно. Но это не приближает нас к римской вилле. И мы не увидим виллу везде, где законы или земельные книги упоминают hám или tún, ибо самый ничтожный керл может иметь tún и, вероятно, будет иметь свой собственный дом.

Вилла и викус.

Говорят, что Англия времен Беды была полна villae и что Беда называет одно и то же место то villa, то vicus. Но прежде чем мы вступим в какой-либо спор об использовании таких слов, мы должны сначала помнить, что ни Беда, ни писцы земельных книг не были обученными филологами. Лондон — это villa, но это также civitas, urbs, oppidum, vicus, wíc, tún, burh и port. Когда мы видим, что такие слова используются без разбора, мы должны придавать мало значения появлению конкретного термина в конкретном случае. Предположим на мгновение, что в Англии было много вилл, полных свободных землевладельцев: как их должны были называть на латыни? Отвечают, что их должны были называть vici, а не villae, ибо villa — это поместье. Но часть аргумента тех, кто использовал этот довод, заключается в том, что во время варварских вторжений римский мир был полон villae, настолько полон, что каждая или почти каждая vicus была расположена на вилле и составляла ее часть. Поэтому мы требуем слишком многого от Беды, от человека, который учил латынь в школе, если мы требуем, чтобы он всегда помнил об этом тонком различии. Мы говорим ему: «Правда, что группа соседних домов с прилегающими землями обычно называется villa; но это слово вводит понятие собственности; villa — это единица в системе имущественного права, и если ваша вилла не является также поместьем, praedium, то вы должны называть ее vicus, а не villa». К этому мы должны добавить, что, хотя слово villa не проникало в английскую речь до нормандского завоевания, слово vicus стало английским словом в очень ранний период. Оно стало нашим словом wick и стало частью очень большого числа топонимов. Оценщики Книги Страшного суда находили herdwicks и berewicks во многих частях страны. Более того, мы видим, что в латинских документах villa используется самым свободным образом. Лондон — это villa; но отдельный дом, отдельный «haw» в городе Кентербери или городе Рочестер — это villa.

Уведомления о манорах в хартиях.

Если мы внимательно присмотримся к формулировкам земельных книг, мы обнаружим манориальное хозяйство гораздо более заметным в более поздних из них, чем в более ранних. Исповедник дарует Вестминстеру «ða cotlife Perscore and Dorhurste» со всеми их землями и всеми их беревиками. Он дарует cotlif Эверсли и все вещи, по праву принадлежащие ему, с церковью и мельницей, с лесом и полем, с лугом и пустошью, с водой и болотом. С 998 года у нас есть дар «heafod-botl», можно сказать, главной усадьбы и ее принадлежностей. В более ранние времена мы иногда можем обнаружить, что предмет королевского дара упоминается как образующий единое целое; это villa или vicus. Но редко вещь, которая даруется, называется villa, за исключением случаев, когда даруется просто одна гайда. Если хартия свободно распоряжается несколькими villae, подразумевая под этим виллы, мы, вероятно, найдем некоторые другие причины для отнесения этой хартии, какой бы даты она ни была, к XI, XII или еще более позднему веку. Иногда в старых книгах король говорит, что он дарует vicus, vicus пяти, восьми или десяти tributarii. Гораздо чаще он не говорит так; он не говорит так, как будто предмет его дара имеет физическое единство и индивидуальность. «Я дарую», — скажет он, — «столько-то manentes, tributarii или casati в месте, известном как X», или «Я дарую определенную часть своей земли, а именно, столько-то manentes, tributarii или casati в месте, которое люди называют Y». Такой язык не предполагает, что мансы, таким образом дарованные, подчинены одной доминирующей и господской мансе или манору; он очень отличается от языка XII века. Такие слова, как fundus и praedium, заметно отсутствуют, а ager обычно означает лишь небольшой кусок земли, акр. Зарубежные прецеденты подсказали бы, что когда поместье должно быть передано, оно должно быть передано cum servis et ancillis или cum mancipiis et accolabus; такие оговорки редки в наших английских земельных книгах.

Mansa и manens.

Но, скажут, во всяком случае король дарует людей, людей, а также землю; он дарует manentes, casati, tributarii. Более того, это иностранные слова, и они описывают «полузависимых» обитателей почвы. Теперь верно, что иногда он дарует manentes, casati, tributarii, хотя чаще он дарует либо столько-то манс (mansas), либо «землю стольких-то manentes, casati, tributarii», в то время как в Кенте он дарует пахотные земли или суллунги. Но мы считаем очевидным, что в Англии эти латинские слова использовались просто для описания размера, или, скорее, налогооблагаемого размера земли, без особого упоминания количества или качества ее обитателей. Terra unius manentis, даже unus casatus, когда это является предметом сделки, подобна terra unius familiae Беды, единице, известной англичанам как hiwisc, или гайда. Вот почему так часто делается ссылка на репутацию и оценку. «Я дарую», — говорит Эгберт, — «определенную часть земли в размере, как я оцениваю, пяти casati», или (может быть) «двадцати manentes». Нет ничего проще, чем подсчитать, есть ли четыре, пять или шесть «полузависимых» домохозяйств на данном участке земли. Гораздо легче было бы сделать это, чем делать то, что делается обычно, а именно, излагать границы земли с кропотливой точностью. Но в этих единицах уже есть элемент оценки, признательности. Уже они являются единицами в системе налогообложения. Отсюда также то, что так очень часто то, что дарует король, — это ровно пять или кратное пяти этих единиц. Оценка — процесс грубый; пять и десять — приятные числа.

Гайда.

Но против аргумента, который хотел бы видеть в каждой передаче «пяти manentes» или «земли пяти casati» передачу пяти полузависимых домохозяйств с их землей, у нас есть другое возражение. Здесь мы изложим его кратко; более полное изложение увело бы нас далеко от нашей нынешней темы. Если земельные книги церквей должны вести к Книге Страшного суда, единица, переданная как terra unius manentis (casati, tributarii), — это гайда с примерно 120 акрами пахотной земли, земля, подходящая для плужной команды из восьми волов. Был ли у полузависимого manens, как правило, 120 пахотных акров, плужная команда из восьми волов? Мы в это не верим, и те, кто наиболее сильно настаивал на зависимости или «полузависимости» земледельцев, не верят в это. Они дали бы gebúr лишь четверть гайды и лишь двух зверей плуга. Раз это так, должно быть общим основанием, что terra unius manentis (casati, tributarii) не может быть истолкована как «земля, занятая одним полузависимым арендатором». Объяснение того факта, что земля передается со ссылкой на единицы, столь большие, как гайда в 120 акров, и что об этих единицах говорят так, как будто каждое домохозяйство обычно имело бы одну из них, должно быть найдено в другом месте; мы не можем здесь остановиться, чтобы найти его. Но в любом случае эти иностранные термины должны доставить нам мало хлопот. Когда он слышит такие слова, как manens, casatus, tributarius, человек, живший в Галлии, может услышать некоторый подтекст зависимости или «полузависимости». Мы не обсуждаем этот вопрос; может быть, это так. Но посмотрите на сами слова, что они означают прежде всего? Manens — это тот, кто живет на земле, casatus — это тот, кому была выделена casa, tributarius платит tributum; свободный английский землевладелец платит tributum королю. Мы должны извлечь максимум из иностранного, неуместного языка, и лучшее, что мы извлекаем, часто очень плохо, особенно когда у нас есть вкус к изящной словесности. И поэтому Англия полна вилл, которые являются римскими, и сатрапов, которые, без сомнения, являются персидскими.

Полосное держание и вилла.

И откуда, мы должны спросить, берется та система смешанного «полосного держания», которую мы находим на наших английских полях? Кто разбил эти поля? Очевидный ответ заключается в том, что они были разбиты людьми, которые пожертвовали бы экономикой и эффективностью на алтарь равенства. Каждая манса должна иметь одинаковое количество полос; полосы одной мансы не должны быть ни лучше, ни хуже, чем у ее соседа, и поэтому должны быть разбросаны по всей территории виллы. Что эта система не была изобретена людьми, которые владели большими непрерывными участками, ясно. Ни один такой владелец ни на минуту не мечтал бы разрезать свою землю таким нелепым образом и резервировать для своей собственной мансы не огороженный домен, а полосы, лежащие здесь и там, «по гайде и по акру» среди полос своих крепостных. Это не теория. Никто не предполагает, что римский землевладелец, чьи руки были свободны, позволил бы почве своей виллы быть размеченной в соответствии с этим расточительным, громоздким, варварским планом. Значит, его руки не должны быть свободными; почва, владельцем которой он становится, уже должна быть размечена на полосы, и эти полосы должны быть так тесно связаны в мансы, что он стесняется нарушить существующее устройство и довольствуется тем, что присваивает несколько манс для собственного использования и принуждает обитателей остальных работать на него и платить ему оброки. В этом нет ничего невозможного; но мы лишь отложили, а не решили проблему. Кто разбил наши английские поля и связал полосы в мансы? Что эта работа была проделана бриттами до того, как они попали под римское иго, не кажется очень вероятным. Кельтское сельское хозяйство, когда бы оно ни имело шанс беспрепятственного развития, приводило к результатам, весьма отличным от тех, которые записаны большей половиной карты Англии. Если по всей Англии римляне нашли столь жесткую систему смешанных манс, что, несмотря на все ее нелепости, они не могли не пощадить ее, тогда бритты, жившие на земле, которая должна была стать английской, на много веков опережали бриттов, живших на земле, которая должна была стать валлийской. Чтобы подкрепить эту гипотезу, нужно ввести другую. Тевтонские захватчики Британии должны быть привезены из какой-то манориализированной провинции. Так что, в конце концов, модель английского поля, возможно, была «сделана в Германии». Так или иначе, она была сделана в Южной Германии полузависимыми людьми, чья полузависимость была таким делом «ни то ни се», что им нельзя было помешать жертвовать всеми интересами своих господ на алтарь равенства.

Господа и полосы.

Мы далеки от утверждения, что везде, где есть полосное держание, когда-то царили свобода и равенство. Вполне возможно, что там, где варварский вождь получал огороженный участок завоеванной земли, он иногда делил его на разбросанные полосы, которые распределял среди своих несвободных зависимых. Но если он делал это, он делал это потому, что его единственное представление о сельском хозяйстве было заимствовано из виллы, сформированной людьми, которые были свободны и равны. Поддержание системы смешанного полосного держания может быть обусловлено сеньориальной властью, и большая часть жесткости аграрных устройств, которые мы видим в Англии XIII века, может быть обусловлена той же причиной. Сеньориальная власть не была, по крайней мере в своем происхождении, абсолютной собственностью. Она должна была извлечь максимум из существующей системы. Для целей господина эта система была наилучшей, когда она была жесткой и ни одно держание не было делимым. Но, безусловно, этот план не был первоначально изобретен крупными собственниками, которые стремились получить максимум от своей земли, своих рабов и своего капитала.

Керл и раб.

Что мы не отрицали существование рабства, будет ясно. Действительно, мы можем сильно подозревать, что люди, которые разметили наши поля, были по большей части рабовладельцами, хотя и рабовладельцами в очень малом масштабе. Не говоря уже о валлийцах, было достаточно межплеменных войн, чтобы обеспечить керла пленником. Но не ради рабов, крепостных или «полузависимых» людей была введена система смешанных полос.

Состояние Данелага.

Наконец, теория, которая стремится вывести английский манор из римской виллы, должна столкнуться с серьезной проблемой, возникающей из описания, которое Книга Страшного суда дает восточным и северным графствам, когда говорит о временах Исповедника, — то есть о значительной четверти всей Англии, причем именно о той части Англии, которая была густонаселенной. Мы видим множество людей, которые являются свободными, но которые — они сами и их земля — подчинены различным формам и степеням сеньориальной власти. Форм много, степени мягки. Личные, держательские и судебные нити сплетены в паутину, которая приводит нас в замешательство. Здесь мы видим результат коммендации, там — результат земельного займа, а еще дальше — то, что проистекает из дарений саки и соки. Мы видим, как на наших глазах происходит формирование маноров, и пока этот процесс отнюдь не завершен. В деревне за деревней нет ничего, что наши экономические историки согласились бы назвать манором. Теперь, без сомнения, разница между востоком и западом, по крайней мере отчасти, обусловлена датскими вторжениями и датскими поселениями. Но как нам представить себе действия датчан? Следует ли полагать, что они обнаружили англо-римскую манор-виллу как распространенный и процветающий институт, что они разрушили его и поставили на его место нечто иное, поставили на его место деревню свободных крестьян, которые могли «уйти со своей землей» к любому лорду, к какому пожелают? Если так, то мы должны столкнуться с вопросом, почему эти датчане-язычники действовали столь иначе, нежели их предшественники, язычники-англы и саксы. Безусловно, одна из частей объяснения заключается в том, что нахлынувшие варвары приостановили процесс манориализации, который неуклонно шел в Уэссексе и Мерсии. Мы не говорим, что это все объяснение. Мы видели, насколько свободными были многие деревни Кембриджшира, и у нас мало оснований полагать, что они были заселены датчанами [1165]. Западная страна — это та местность, где мы естественным образом будем искать наиболее обильные следы Wealh theow. Именно там мы находим многочисленных servi, и именно там мы находим скорее trevs, нежели деревни. Но также у нас почти нет ни одной земельной грамоты раннего периода, которая касалась бы какой-либо части территории, ставшей Данелагом. Многие грамоты датчане могли сжечь, когда грабили монастыри. Они грабили монастыри, сжигали грамоты и освобождали землю. Но все же мы можем сомневаться, зашла ли практика закрепления земель за церквями далеко в Восточной Англии и прилегающих графствах, когда они вновь были охвачены варварством. Без сомнения, со временем церкви востока стали богатыми: Или и Сент-Эдмундс, Питерборо и Рэмси, Кройленд и Торни. Но даже если их дополнить легендами и подделками, их права на обширные территории редко могут сравниться по древности с правами, на которые могли бы сослаться церкви Кента, Уэссекса и долины Северна. Богато наделенные церкви означают подчиненное крестьянство. И таким образом мы можем сказать о датчанах, что если в определенном смысле они освободили районы, которые завоевали, то в том же смысле они поработили остальную часть Англии. Год за годом Уэссекс и Мерсия должны были напрягать все силы, чтобы отражать язычников, снаряжать флоты, строить бурги и постоянно держать армии в поле. Крестьянин в конечном итоге должен был нести расходы этой изнурительной борьбы. Тем временем на севере и востоке процесс, создающий маноры, был прерван; его нужно начинать заново. Он был завершен людьми, некоторые из которых имели скандинавскую кровь в своих жилах, но которые не были язычниками, не были варварами: он был завершен нормандцами, пропитанными франкским феодализмом.

§ 6. Сельская община.

Сельская община.

Мы приводили доводы в пользу Англии, в которой было много свободных деревень. Нам остается сказать слово о доктринах, которые хотели бы заполнить Англию свободными землевладельческими сельскими общинами. Здесь мы вступаем в туманную область, где аргументы, подсказанные тем, что считается «пережитками», и выводы, сделанные из других климатических условий или других эпох, занимают место документов. Мы находимся среди догадок, и мало что на данный момент доказано.

Популярная теория.

Популярная теория учит нас, что земля принадлежала общинам прежде, чем она стала принадлежать индивидам. Эта теория обладает тем большим достоинством, что она расплывчата и эластична; но, поскольку она, по-видимому, считает себя точной и, вероятно, обязана частью своей популярности этой претензии на точность, мы считаем своим долгом указать ей на ее подлинное достоинство — ее расплывчатую эластичность.

Совместная собственность и собственность корпораций.

Она, по-видимому, приписывает право собственности на землю общинам. Она противопоставляет общины индивидам. Делая это, она, кажется, намекает, но при этом боится сказать прямо, что земля принадлежала корпорациям прежде, чем она стала принадлежать людям. Это колебание мы можем понять. Никто, кто уделял хоть какое-то внимание истории права, вряд ли будет с серьезным лицом утверждать, что право собственности на землю приписывалось фиктивным лицам прежде, чем оно было приписано людям. Но если мы откажемся от собственности корпораций и поместим на ее место совместную собственность, то мы, кажется, неудачно используем слова, если скажем, что земля принадлежала общинам прежде, чем она стала принадлежать индивидам. Совместная собственность — это собственность индивидов. Когда в наши дни английский землевладелец умирает и его земля переходит к его десяти дочерям, она принадлежит индивидам, десяти индивидам. Если каждая из этих десяти дам умрет, не оставив завещания, оставив десять дочерей, земля все равно будет принадлежать индивидам, ста индивидам.

«Общины» как собственники.

Различие, которое современное право проводит между землевладельческой корпорацией и группой совладельцев, настолько четкое, насколько это вообще возможно. Оно будет ежедневно напоминать о себе любому, кто принимает активное участие в управлении делами корпорации, например, небольшого колледжа, у которого есть глава, шесть членов и восемь стипендиатов. Передача земли колледжу и передача земли этим пятнадцати людям имели бы совершенно разные последствия. Корпорация может быть глубоко в долгах, в то время как никто из ее членов не должен ни фартинга. Теперь мы можем подозревать, и не без оснований, что в далеком прошлом эти два очень разных понятия, а именно понятие земли, принадлежащей корпорации, и понятие земли, принадлежащей группе совладельцев, были тесно смешаны в неком гораздо более расплывчатом понятии, которое не было ни в точности одним, ни в точности другим. Мы можем подозревать, что если бы мы могли изучить поведение определенных людей, живших давным-давно, мы были бы в большом затруднении сказать, вели ли они себя как совладельцы участка земли или как члены корпорации, которая была его собственником. Но создать для себя какое-либо ясное и устойчивое понятие tertium quid, которое не является ни корпоративной собственностью, ни совместной собственностью, а отчасти тем и отчасти другим, кажется невозможным [1166]. Поэтому если, в соответствии с популярной теорией, мы приписываем право собственности на земли «общинам», мы должны добавить, что мы не приписываем его корпорациям и что мы полностью осознаем, что совместная собственность не может быть резко противопоставлена собственности индивидов.

Владение и собственность.

Также, поскольку мы склонны впадать в привычку говорить о владении, когда имеем в виду собственность или право собственности, нам, возможно, не нужно просить прощения за замечание, что земля, принадлежащая группе из трех совместных арендаторов, может находиться во владении многими различными способами. Трое могут совместно владеть целым; каждый может раздельно владеть физически разделенной третью; целое может находиться во владении одного из них или какого-то четвертого лица; владение может быть правомерным или неправомерным. Но есть более серьезный вопрос, который должен быть поднят. Когда мы говорим, что земля принадлежала общинам прежде, чем она стала принадлежать индивидам, говорим ли мы действительно о собственности или о чем-то другом?

Собственность и правительственная власть.

В наши дни никакие две правовые идеи не кажутся более отличными друг от друга, чем идея правительственной власти и идея права собственности. «Суверен» Великобритании (где бы ни находился суверенитет) не является собственником Великобритании, и если мы все еще говорим, что вся земля «держится от» короля, мы знаем, что отмена этой античной догмы, этого caput mortuum, могла бы быть легко осуществлена без какой-либо заметной революции в практических правилах английского права. Землевладелец в Соединенных Штатах не «держит от» штата, или народа, или правительства штата. «Высшая власть» (eminent domain) штата не является ни собственностью, ни каким-либо видом собственности. Далее, мы полагаем, что суверенное лицо или суверенный орган может, не претендуя на какую-либо собственность на почву, наложить множество ограничений на использование, которое собственник может делать со своей землей. Закон может запретить собственникам строить на определенных землях: эти земли остаются их землями. Опять же, предполагаемый закон может быть не отрицательным, а положительным правилом; он может требовать, чтобы собственники определенных земель строили на них, или возделывали их, или содержали их как пастбища [1167]: все равно ни штат, ни суверен не будут собственниками этих земель или иметь какой-либо имущественный интерес в них. Наш закон может облагать определенные земли земельным налогом, уплачиваемым штату деньгами, или десятиной, уплачиваемой церкви натурой, но штат не будет, и церковь не будет совладельцем этих земель. Наш штат может систематически экспроприировать собственников, может отбирать у них земли, потому что они являются преступниками или потому что их земли нужны для строительства железных дорог. Мы можем представить себе экспроприацию собственников, которые не совершили никакого проступка и все же не должны получить никакой компенсации; но до тех пор, пока экспроприация не произойдет, штат не владеет землей. Как с землей, так и с движимым имуществом. Владелец телеги может обнаружить, что она реквизирована для целей военного транспорта [1168], и все же телега остается его, а не штата.

Собственность и полномочия подчиненных правителей.

Подобные полномочия могут осуществляться лицами или органами, которые не являются суверенными, например, губернатором провинции, советом графства или муниципальной корпорацией. Предположим, что собственникам земли, расположенной в пределах определенного боро, запрещено подзаконным актом размещать на своей почве любые здания, планы которых не были одобрены городским советом. Развивайте это предположение дальше: — предположим, что городской совет — это «фолк-мут», который может посещать каждый житель боро. Все равно, согласно нашему мышлению, здесь не было бы общинной собственности и не было бы разделения собственности между индивидами и корпорацией. Если бы мы сочли правильным сказать, что в таком случае община имела бы некий вид «высшей власти» над землей индивидов, мы должны были бы добавить, что этот вид высшей власти не был правом собственности, а просто правительственной властью, властью принимать общие правила и отдавать частные распоряжения. И случай не изменился бы, если бы выраженной целью таких правил и распоряжений был интерес, возможно, даже денежный интерес, жителей города. Возведение зданий может контролироваться для того, чтобы город был здоровым и опрятным, или мы можем представить, что землевладельцы в пригородах принуждаются содержать свою землю как рыночные сады или как молочные фермы для того, чтобы овощи или молоко были дешевыми: — несмотря на все это, городской совет или община горожан не имели бы никакой собственности на землю.

Эволюция суверенитета и собственности.

Но хотя это так, мы не можем сомневаться, что если бы мы могли проследить эти идеи до их происхождения, мы пришли бы к времени, когда они едва ли были отличны друг от друга. Язык нашего средневекового права говорит нам, что это так. Одно слово dominium должно охватывать как имущественные права, так и многие виды политической власти; оно означает собственность, господство, суверенитет, сюзеренитет. Власть, которую Эдуард I осуществляет над всей Англией, власть, которую он претендует осуществлять над всей Шотландией, всей Гасконью, право, которое он имеет в своем дворце в Вестминстере, право, которое он имеет на своего боевого коня, — все это лишь виды dominium. Затем мы представляем варварскую орду, вторгающуюся в страну, предающую ее жителей мечу и защищающую ее от всех пришельцев. Несомненно, в некотором роде земля является ее землей. Но в каком роде? В том роде, в котором королева Виктория или британская нация имеют земли в каждой части земного шара, в том роде, в котором вся Франция принадлежит Французской Республике, или в том роде, в котором Блэкэйкр является землей Джона Стайлза? Ответили ли сами варвары на этот вопрос? Задавали ли они его [1169]?

Общинная собственность как стадия.

Теперь, если мы собираемся путать суверенитет с собственностью, imperium с dominium, политическую власть с правом собственности, ну что ж, пусть наши социалисты и коллективисты прекратят свои усилия и поют Te Deum. Их идеал уже должен быть достигнут. Каждый дюйм почвы Франции, чтобы назвать один пример, «принадлежит» Французской Республике. Но если мы не хотим быть виновными в этой путанице, то мы должны быть очень осторожны, прежде чем согласимся с утверждением, что в нормальном ходе истории (если действительно в таком контексте можно сказать, что история имеет нормальный ход) собственность на землю общин появляется раньше, чем собственность на землю индивидов. Даже если мы отбросим всю ту критику, которая в глазах нетерпеливых теоретиков была бы юридической казуистикой, и откажемся сказать, является ли «община» массой людей, идеальным лицом или tertium quid, мы все равно, вероятно, обнаружим, что антропологи будут против нас. Нам теперь говорят одни из самых проницательных исследователей, что, если мы оставим без внимания как не являющийся истинным случаем собственности тот вид зарождающегося суверенитета, который независимое племя охотников может осуществлять над куском земной поверхности, «собственность на землю индивидов» встречается на гораздо более низкой ступени в шкале цивилизации, чем та, на которой «общинная собственность» делает свое первое появление [1170]. Общинная собственность, говорят, не наблюдается до тех пор, пока не достигнута та стадия, на которой власть вождя уже является значительной силой и процесс централизации прогрессирует. В эти индукции мы не вмешиваемся; но если антрополог уступит историку в том, что ему не нужно начинать с коммунализма как с необходимого и примитивного datum, откроется большое пространство для наших догадок, когда мы будем размышлять о делах расы варваров, вступивших в контакт с римскими идеями. Даже если бы наши антропологи имели в своем распоряжении материалы, которые оправдали бы их в предписании нормальной программы для человеческой расы и в постановлении, что каждая независимая часть человечества должна, если она вообще хочет двигаться, пройти через одну роковую серию стадий, которые могут быть обозначены как Стадия А, Стадия B, Стадия C и так далее, мы все равно должны были бы столкнуться с фактом, что быстро прогрессирующие группы были как раз теми, которые не были независимыми, которые не выработали свое собственное спасение, а присвоили чужие идеи и были таким образом способны, насколько мы можем судить, перепрыгнуть со Стадии А на Стадию X, не проходя через какие-либо промежуточные стадии. Наши англосаксонские предки не пришли к алфавиту или к Никейскому Символу веры, проходя через длинную серию «стадий»; они перепрыгнули к одному и к другому.

Нормальная последовательность стадий.

Но по правде говоря, мы узнаем, что попытка построить нормальную программу для всех частей человечества является праздной и ненаучной. Во-первых, число таких частей, которые мы можем с какой-либо правдоподобностью рассматривать как независимые, очень мало. Во-вторых, такова сложность человеческих дел и такова их взаимозависимость, что мы не можем надеяться на научные законы, которые сформулируют последовательность стадий в какой-либо одной области человеческой деятельности. Мы не можем, например, найти закон, который касается только политических и пренебрегает имущественными отношениями, или закон, который касается только собственности и пренебрегает религией. Как только мы проникаем под поверхность, каждый из случаев, из которых мы хотели бы вывести наш закон, начинает выглядеть чрезвычайно уникальным, и мы будем долго колебаться, прежде чем заполним пробелы, возникающие в истории одной нации, институтами и процессами, которые наблюдались в каком-то другом месте. Если мы спешим прогнать людей каждой расы через все известные «стадии», если мы заставляем наших неохотных предков проходить через агнатические gentes и домовые общины и все остальное, наша нормальная программа для человеческой расы рискует стать гротескным ассортиментом всякой всячины.

Принадлежала ли земля сельским общинам?

Интересный вопрос, должны ли мы в истории нашего собственного народа предполагать какую-либо определенную «стадию», промежуточную между введением устойчивого земледелия и собственностью на землю индивидов. По меньшей мере, у нас нет доказательств того, что среди германцев земля непрерывно возделывалась до того, как она стала принадлежать индивидам или тем малым группам, которые составляли домохозяйства. Это кажется так, независимо от того, рассматриваем ли мы страну, в которой германцы когда-то жили как кочевники, или те кельтские и римские земли, которые они покорили. В Галлию и Британию они, по-видимому, принесли с собой идею о том, что пахотная земля должна быть распределена в индивидуальное пользование. В некоторых случаях они вписывались в аграрную структуру, которую находили; в других случаях они формировали деревни, очень похожие на те, которые они оставили позади себя на своей старой родине. Но по всем признакам, даже на той старой родине, как только деревня была сформирована и имела вокруг себя вспаханные земли, полосы, на которые были разделены эти поля, принадлежали в индивидуальной собственности домохозяевам деревни. Были приложены большие усилия, чтобы сделать раздел справедливым; каждый домохозяин должен был иметь полосы, равные по количеству и по ценности, и для обеспечения эквивалентности каждый должен был иметь полосу в каждой части пахотной территории. Но наши свидетельства, хотя они могут указывать на некоторое сотрудничество в сельском хозяйстве, не указывают на коммунистический раздел плодов [1171]. Также они не указывают на время, когда сельский совет или большинство сельчан полагали, что имеют право перераспределять пахотные полосы через регулярные или нерегулярные интервалы [1172]. Напротив, владение индивида своими полосами развивалось очень быстро в наследственную и делимую собственность. Без сомнения, эта собственность становилась более интенсивной с течением времени. Часто отмечается, что в течение еще недавних веков собственность на землю, известная нашему праву, становилась все более интенсивной. Это верно и достаточно очевидно; землевладелец приобрел полномочия по отчуждению, которыми не обладали его предшественники. Возможно, единственная собственность на землю, которая была известна Lex Salica, была неотчуждаемой и могла наследоваться только сыновьями умершего собственника. Затем, опять же, в старые времена нарушение границ, которое не причиняло вреда, не было бы нарушением. «Номинальные убытки» не являются примитивным институтом, и в течение долгого времени человек мог не иметь иска, если чужой скот пасся на земле, на которой не созревал урожай зерна [1173]. Но эта растущая интенсивность собственности может быть замечена также в случае с движимым имуществом. Действительно, есть смысл, в котором можно сказать, что английское право знало полную собственность на землю за долгие века до того, как оно узнало полную собственность на движимое имущество [1174]. Однако, что мы должны заметить, так это то, что германская сельская община, по-видимому, не сопротивлялась этому развитию собственности и не выдвигала для себя каких-либо антагонистических имущественных претензий. Она не стремилась ни к чему большему в отношении пахотных полей, чем к определенной власти регулировать их культуру, и в старые времена Flurzwang, обычный севооборот культур и пара, должен был казаться менее результатом человеческого постановления, чем неизменным устройством, установленным природой вещей в целом и полос акров в частности [1175].

Луга, пастбища и лес.

Таким образом, насколько мы можем видеть, германская деревня имела твердое ядро индивидуализма. Однако были земли, которые в определенном смысле принадлежали ей и которые не были распределены окончательно между ее различными членами. Во-первых, луга часто подвергались более общинному режиму. В позднем средневековье мы можем видеть, как они ежегодно перераспределялись путем ротации или по жребию между владельцами пашни. Луга, которые должны быть резко отделены от пастбищ, были немногочисленны, и, как мы можем видеть из Книги Страшного суда и других записей, они были чрезвычайно ценными. Вероятно, их большая, но варьирующаяся ценность стояла на пути любого постоянного раздела, который казался бы справедливым. Тем не менее они распределялись ежегодно, и право на надел «сопутствовало» дому и пахотным полосам. Но опять же, были леса и пастбища. Если мы должны немедленно найти собственника для этой Almende, мы можем быть склонны поместить собственность в сельскую общину, хотя и не без того, чтобы помнить, что если эта община может развиться в землевладельческую корпорацию, она может развиться в группу совладельцев. Но по всей вероятности, вопрос о местонахождении собственности мог оставаться без ответа и не задаваться в течение долгого времени. Права пользования, осуществимые в отношении этих лесов и пастбищ, были привязаны к собственности на дома и пахотные полосы, и такие «права общего пользования» могут принимать ту остро индивидуалистическую форму, которую они, по-видимому, приняли в Англии тринадцатого века. Свободный держатель «древней пашни», чей надел представляет одну из первоначальных долей, имеет право выпускать скот на пустошь, на всю пустошь и на каждый ее дюйм, и этого права ни лорд, ни община не могут его лишить [1176]. Возможно, мы можем приписать нашему праву по этому вопросу необычный и, в определенном смысле, ненормальный индивидуализм. В сильно управляемой Англии анжуйского времени сильная центральная власть поощряла каждого свободного держателя обращаться к ней за помощью против всех видов сеньориального или общинного давления. В других местах сельский мут может принимать и сохранять некоторый контроль над этими пастбищными правами. Но все же невспаханная земля, пустошь, Almende, существует главным образом, если не исключительно, для блага небольшой группы наделов, которые принадлежат и находятся во владении в индивидуальном порядке. Что касается собственности на землю, которая подлежит правам пастбища, это голое, очень голое dominium, и долгое время никто не думает об этом.

Связь между соседями.

В благоприятной среде германская сельская община может и станет землевладельческой корпорацией. Но перед ней лежит много опасностей: как внутренних, так и внешних. Мы не должны думать о ней как о тесно сплоченной группе людей. Аграрный интерес — почти единственная связь, которая удерживает ее вместе. Первоначально люди, которые поселяются в деревне, вероятно, являются сородичами. Некоторые фразы в континентальных народных законах и некоторые, возможно, из наших английских топонимов указывают в этом направлении. Но (как бы мы это ни объясняли) германская система родства, которая связывает людей священной узой кровной мести, прослеживает кровь как через отца, так и через мать, и поэтому не позволит «роду кровной мести» иметь ни постоянного места жительства, ни имени [1177]. Очень скоро, особенно если дочерям или сыновьям дочерей разрешено (а очень древние франкские законы разрешают им) наследовать землю умершего человека, человек, который живет в одной деревне, часто будет ближе по родству к людям, которые живут в других деревнях, чем к своим соседям. Сельская община не была gens. Уза крови была священной, но она не связывала германцев в исключающие друг друга кланы. Также она не удерживала их в больших «домовых общинах», ибо делимое наследование, по-видимому, как общее правило, было вскоре разделено [1178]. Также мы не можем приписать германскому отцу семейства большую власть над его взрослыми сыновьями [1179].

Слабость сельской общины.

Более того, сельская община не была органом, который мог объявлять закон племени или нации. У нее не было суда, не было юрисдикции. Если в ней проводились муты, они были бы сравнимы скорее с собраниями акционеров, чем с заседаниями трибунала. Короче говоря, сельские землевладельцы формировали группу людей, чьи экономические дела были неразрывно переплетены, но это был почти единственный принцип, который делал их единицей, если и до тех пор, пока государство не начинало использовать тауншип как свой орган для поддержания мира и сбора налогов. Вот причина, по которой мы мало читаем о тауншипе в наших англосаксонских законах [1180]. Только по мере усиления давления государства вилла становится одним из публичных институтов королевства. Мы можем даже преувеличивать степень сельскохозяйственного сотрудничества, которое можно было найти в ней. За пределами эпохи, в которой типичный крестьянин — это виргатарий, вносящий двух волов в упряжку из восьми, наши английские свидетельства, по-видимому, указывают на время, когда нормальный «горожанин» владел гайдой и имел рабов и волов, достаточных для ее возделывания. Также, по всей вероятности, сельская община не была большим органом. Мы можем сомневаться, включала ли она в самые старые времена обычно более десяти акционеров [1181].

Отсутствие организации.

Что бы ни произошло с течением времени, мы не должны предполагать, что у деревни было много того, что можно было бы назвать конституцией. В частности, мы должны быть осторожны, чтобы не относить слишком далеко назад представление о том, что голоса будут подсчитываться и что голос большинства будет рассматриваться как голос всех. Когда тот удивительный заголовок De migrantibus приподнимает уголок занавеса и дает нам наш единственный взгляд на деревню недавно поселившихся салических франков, одна бесспорная черта, которую мы видим среди многого спорного, заключается в том, что пришелец должен покинуть деревню, если один сельчанин возражает против его присутствия. Его присутствие, мы можем предположить, могло быть нежелательным, потому что оно могло увеличить число тех, кто пользовался лесом, пустошью и водой сообща; но любой сельчанин может настоять на его отъезде. Из этого положения дел может вырасти «общинная собственность»; но весь коммунализм, который мы видим в настоящее время, очень похож на индивидуализм [1182]. Прежде всего, мы не должны представлять эти сельские земли как «обремененные доверительным управлением» в пользу нерожденных поколений или как посвященные «общественным целям». Если с течением времени в деревне обнаруживаются мелкие люди, коттеры, «подселенцы» и тому подобные, им придется бороться за права на пустоши, и права, если таковые будут, которые они получат, будут скудными по сравнению с правами владельцев «целых земель» и «половинных земель». Олигархия крестьян-собственников может управлять пустошью и деревней.

Германская деревня на завоеванной почве.

Таким образом, даже в благоприятных обстоятельствах было много трудностей, которые нужно было преодолеть, если коммунализм, такой, каким он был, сельской общины должен был поддерживаться и развиваться. Но там, где деревня была основана на завоеванной почве, обстоятельства не были благоприятными. Если германцы вторгались в Галлию или Британию, сами поля, казалось, восставали против коммунализма и требовали огороженной индивидуальной собственности. На обширных территориях Галлии варвары довольствовались тем, что приспосабливались к оболочке, которая была предоставлена им. Определенная аликвотная доля каждого поместья могла быть взята у его прежнего владельца и распределена бургундцу или готу согласно единому плану [1183]. На других обширных территориях были основаны деревни германского типа; большая часть северной Галлии была усеяна такими деревнями, и нам, возможно, стоит помнить, что некоторые из наших нормандских завоевателей пришли к нам из страны деревень, если другие пришли из страны изолированных усадеб [1184]. Не может быть почти никаких сомнений в том, что в Британии было сформировано множество деревень, которые воспроизводили во всех существенных чертах деревни, которые саксы и англы оставили позади себя на материке, и так же мало сомнений в том, что очень часто, на западе и юго-западе Британии, германские короли и эрлы брали себе цельные поместья, границы и аграрное устройство которых были проведены римлянами, или, скорее, кельтами [1185].

Развитие королевской власти.

Затем вторжения и долгие войны потребовали быстрого развития королевской власти. Очень быстро франкская королевская власть стала деспотизмом. В Англии также короли стали могущественными, а наследственные дворяне исчезли. Было налогообложение. Страна была распланирована согласно некоторой грубой схеме, чтобы обеспечить короля мясом, сыром и элем [1186]. Затем пришли епископы и священники с предложением, чтобы он посвятил свои доходы служению Богу, и с формами передачи, которые заставляли его говорить так, как будто вся земля была его, чтобы раздавать ее. Здесь, как мы утверждали, было начало процесса, который поставил многие деревни под власть лорда. Слова «книги» этого лорда говорили ему, что он был собственником, или, по крайней мере, лордом этой деревни «с ее лесами и ее пастбищами». Люди деревни могли или не могли сохранить все свои привычные права, но в любом случае никакое расширение этих прав за пределы древнего обычая было невозможно. Потенциальные возможности пустоши (если мы можем так выразиться) были переданы лорду; будущее было его.

Свободные деревни в Англии.

Мы не должны, однако, повторять то, что было подробно сказано выше относительно роста манориальной системы, хотя мы болезненно осознаем, что мы упустили многие фазы этого сложного процесса. Здесь давайте вспомним, что этот процесс не был завершен в 1066 году, и давайте еще раз взглянем на свободные деревни на востоке; например, на Оруэлл [1187]. Кто владел землей, которая служила пастбищем для pecunia villae? Поместим ли мы собственность в тринадцать держателей пахотных полос, на которые были разделены четыре гайды, или в корпорацию, членами которой они были, или в их различных лордов, тех восьми возвышенных лиц, к которым они были приписаны, или скажем ли мы, что здесь res nullius? Предположение, что лорды являются собственниками пустоши, мы можем кратко отбросить. Землевладельцы свободны «удалиться» и искать других лордов. Что земля является res nullius, мы можем также решительно отрицать, если под этим подразумевается, что она открыта для занятия. Пусть человек из соседней деревни выпустит там своих зверей, и он достаточно быстро обнаружит, что совершил неправомерное действие. Но кто подаст на него в суд? Присоединятся ли все сельчане как соистцы, или сельская корпорация появится через своего поверенного? Гораздо больше в соответствии со всем, что мы видим в более поздние дни, предполагать, что любой из людей Оруэлла, имеющий право выпускать зверей, может возмутиться вторжением [1188]. Это доводит до нашего сведения ядро индивидуализма, которое лежит в центре деревни. Дома и пахотные полосы находятся в индивидуальной собственности, и к этим домам и пахотным полосам присоединены пастбищные права, которые являются правами индивидов и которые, можно полагать, исчерпывают полезность пустоши. О чем остается спорить? Голое, очень голое dominium, которое часто незаметно.

Сельское собрание.

Не всегда незаметно. Время от времени эти люди из Оруэлла, собравшись на городское собрание, могли принять какое-то серьезное решение относительно обращения с пустошью. Они могли время от времени решать увеличить количество пашни и уменьшить количество пастбищ. Но случайные меры такого рода, для которых обеспечено теоретическое, если не реальное, единогласие, не порождают регулирующего органа, тем более имущественной корпорации. Десятилетие за десятилетием тауншип-мут в Оруэлле имел бы мало дел. Мут сотни Уэзерли — это суд, который выносит решения для людей Оруэлла. Если бы земли Оруэлла постоянно рассматривались как земли корпорации, они перешли бы единым куском к какому-нибудь нормандскому лорду. Но такое корпоративное чувство, какое было, было слабым. Люди Оруэлла искали лордов, каждый человек для себя, в самых противоположных местах. Многие виргаты, которые физически находятся в одной деревне, как мы видели [1189], были сделаны так, чтобы «лежать в» других деревнях; ибо свободный человек может перенести свою землю, куда пожелает. Когда это так, он уже начинает чувствовать, что связь, которая удерживает его в сельской общине, — это ограничение, которое, возможно, к сожалению, было наложено на него и его собственность древней историей.

Что могло бы стать со свободной деревней.

Судьба этих безлордных общин и их пустошей все еще висела на волоске, когда пал король Гарольд. Угадать, что произошло бы, если бы он удержал свое, нелегко. Возможно, что то, что было сделано иностранцами, было бы сделано, хотя и менее быстро, лордами английской расы, и что, консолидировав соку и коммендацию в твердое землевладение, а затем заключив между собой договоры о разделе, они приобрели бы собственность на пастбищную землю, подлежащую правам общего пользования. Возможно, более вероятно, что в некоторых случаях старое неопределенное состояние дел могло бы поддерживаться до тех пор, пока идея фиктивной личности не распространилась бы из капитула в боро, а из боро в деревню. Тогда собственность на почву могла бы быть приписана корпорации, членами которой были свободные держатели в деревне. Один знаменитый случай, который обнаружился в семнадцатом веке, может предупредить нас, что на протяжении всего средневековья здесь и там были группы свободных держателей, и даже обычных арендаторов, которые управляли аграрными делами таким образом, который феодализм не мог объяснить, а наше английское право не могло бы оправдать, ибо они вели себя так, как будто были членами землевладельческой корпорации [1190]. Часто на востоке Англии маноры должны были быть настолько перемешаны, что сельские собрания, однако не демократического толка, могли заниматься делами, которые лежали вне компетенции любого сеньориального суда. Мы мало знаем и, следует опасаться, должны довольствоваться тем, что мало знаем о таких собраниях. Они не были заседаниями трибунала; они не вели свитков; закон их не знал. Но мы не смеем сказать, что если бы все сеньориальное давление было устранено, сельские земли были бы сохранены как общинные земли для современных сельчан. Там, где не было сеньориального давления, никакой солидарной ответственности за взносы, связь была слабой между владельцами полос в сельских полях; и если в их союзе был корпоративный элемент, был также сильный элемент совместной собственности. Если бы их оставили самих по себе, мы не можем с какой-либо уверенностью сказать, что они рано или поздно не разделили бы пустошь. Разве это не была их земля, и разве они не могли делать со своим то, что хотели?

Марковые общины.

Можно коснуться еще одного вопроса. Несколько лет назад в Англии было модно, чтобы те, кто говорил о сельских общинах, говорили что-то о «германской марке». То, что они говорили, часто, казалось, подразумевало, что германская сельская община была марковой общиной. Это было ошибкой. Действительно, кажется, что были части Германии, в которых слово «марка» использовалось свободно [1191]; но истинная Markgenossenschaft была совершенно отлична от Dorfgenossenschaft, и земли, с которыми она имела дело, были как раз теми землями, которые не принадлежали ни одной деревне [1192]. В стране, которая видела, как германцы становились сельскохозяйственной расой, земли, принадлежащие деревням, были лишь оазисами на дикой территории. В более поздние дни обнаруживается, что некоторый большой кусок этой территории находится под контролем «марковой общины», чьи члены живут здесь и там во многих различных деревнях и осуществляют права на землю (по большей части это лесная земля [1193]), которая не принадлежит ни одной деревне, а составляет марку. Следы того, что могло бы стать «марковой системой», возможно, могут быть найдены в Англии; но не там, где их обычно искали.

Общее пользование между виллами.

Мы читаем об участке в Саффолке, который является общим пастбищем для всей сотни Коленесс [1194]. Случаи, в которых кусок земли является общим пастбищем для многих вилл, были отнюдь не редкими в тринадцатом веке. Они становятся более редкими с течением времени. Наше право предоставляло лишь ненадежную и неудобную нишу для них под рубрикой common pur cause de vicinage [1195]. Это следы того, что в других условиях могло бы стать, и, возможно, было близко к тому, чтобы стать, марковыми общинами. В тринадцатом веке государство, по-видимому, уже навязывало теорию, что каждый дюйм земли должен лежать в пределах территории какой-либо виллы [1196]. Это была полицейская мера. Ответственность одной группы сельчан не должна была прекращаться до тех пор, пока не была достигнута граница, где начиналась ответственность другой группы. Но даже в недавние времена были более крупные пустоши на севере Англии, которые «принадлежали» (мы будем использовать расплывчатое слово) двум или более тауншипам сообща. Во всяком случае, мы не должны переносить эту теорию о том, что виллы исчерпывают землю, во времена германского поселения [1197]. В некоторых районах виллы должны были быть отделены друг от друга широкими лесами, и, по всей вероятности, большие части этих лесов не принадлежали какой-либо одной деревне, а рассматривались как принадлежащие, в том или ином смысле, группе деревень. Однако земля такого рода была как раз той землей, которая была наиболее подвержена утверждению королевской собственности, и мы полагаем, что марковая община с самого начала имела мало шансов организоваться в Англии [1198]. Но мы уже сделали слишком много догадок.

Последние слова.

Мы не должны спешить к началу долгой истории права. Очень медленно мы прокладываем к ней путь. История права должна быть историей идей. Она должна представлять не просто то, что люди делали и говорили, но то, что люди думали в прошлые века. Задача реконструкции древних идей рискованна и может быть выполнена только понемногу. Если мы будем спешить к началу, мы упустим путь. Против многих видов анахронизма мы теперь охраняем себя. Мы внимательны к костюму, к доспехам и архитектуре, к словам и формам речи. Но гораздо легче быть внимательным к этим вещам, чем предотвратить вторжение несвоевременных идей. В частности, для нас существует угроза в использовании варваром языка, который слишком хорош для его мысли. Ошибки тогда легки, и, будучи совершенными, они будут фатальными и фундаментальными ошибками. Если, например, мы введем persona ficta слишком рано, мы сделаем хуже, чем если бы мы вооружили Хенгеста и Хорсу пулеметами или представили Достопочтенного Беду, исправляющего корректуру для печати; мы построим на рушащемся фундаменте. Самый эффективный метод защиты себя от таких ошибок — это чтение нашей истории как назад, так и вперед, обеспечение уверенности в нашем средневековье, прежде чем мы будем говорить об «архаике», привыкание наших глаз к сумеркам, прежде чем мы выйдем в ночь.

ЭССЕ III. ГАЙДА.

Что такое была гайда?

Что такое была гайда? Как бы мы ни не хотели сталкиваться с этим унылым старым вопросом, мы не можем избежать его. На первый взгляд он может показаться избегаемым теми, кто интересуется общим направлением национальной жизни, но не имеет желания решать мелкие проблемы или сталкиваться с ненужными трудностями. История весов и мер, могут сказать некоторые, вероятно, очень любопытна и, без сомнения, стоит изучения; но мы, которые будем вполне удовлетворены, если поймем великие движения и широкие черты, должны оставить эту маленькую провинцию, как мы должны оставить многое другое, антикварным специалистам. К сожалению, однако, этот вопрос о гайде является «преюдициальным» ко всем великим вопросам ранней английской истории.

Важность вопроса.

Если бы наш выбор лежал между 30 и 40 акрами, или опять же между длинной и короткой сотней, тогда, действительно, мы могли бы отказаться принимать участие в конфликте. Но между сторонниками больших гайд в 120 акров или около того и сторонниками маленьких гайд в 30 акров или около того не должно быть мира. В построении ранней английской истории мы примем один стиль архитектуры, если нам предоставлены маленькие гайды, в то время как если наши материалы состоят из больших гайд, должен быть выбран совершенно другой «план и фасад». Давайте возьмем один пример. Мы находим королей, раздающих мансы или гайды по пять и по десять. Что они на самом деле делают? Раздают ли они или не раздают целые деревни? Очевидно, этот вопрос является преюдициальным ко многим другим. Наше общее представление об англосаксонской королевской власти будет глубоко затронуто нашим приписыванием или нашим отрицанием за королем отчуждаемого превосходства над деревнями, которые полны свободных землевладельцев. Этот вопрос, следовательно, был бы у нас на руках, даже если бы мы думали, что можем воздвигнуть здание политической и конституционной истории, не закладывая сначала экономический фундамент. Но день для таких воздушных замков проходит. Как бы то ни было, мы не должны говорить в этой напыщенной манере о замках или фундаментах. Мы не собираемся закладывать фундаменты, и даже не собираемся выбирать место. Мы надеемся протестировать несколько материалов и, возможно, показать, как место может быть когда-нибудь приобретено.

Гайда и манса у Беды.

От нормандского завоевания так далеко назад, как мы можем идти, некая владетельная единица или некий типичный надел навязывается нашему вниманию законами, грамотами, историками [1199]. Мы можем начать с Беды. Когда он собирается говорить о площади или вместимости участка земли, будь он большим или малым, он ссылается на некую единицу или тип, а именно на землю одной семьи (terra unius familiae). Аббатиса Хильда приобретает землю одной семьи и возводит на ней религиозный дом [1200]; король Осви раздает двенадцать участков земли, каждый из которых состоит из «possessiones десяти семей» [1201]; королевство южных саксов содержит землю 7000 семей [1202]. Мы видим, что уже Беда думает скорее о размере или вместимости участка почвы, чем о количестве домохозяйств, которые случайно проживают там. «Мера (mensura) острова Уайт составляет, согласно английскому способу счета, 1200 семей [1203]». «Остров Танет — не маленький остров: то есть, согласно обычному английскому исчислению, он составляет 600 семей [1204]». Некоторое извинение причитается от ученого, который пишет на латыни и который пишет таким образом; поэтому Беда говорит нам, что он использует английский способ счета; он буквально переводит некий английский термин.

Гайда и манса в земельных грамотах.

Когда его собственная книга переводится на английский язык, этот термин появится вновь. Обычно он появляется в форме híd, но иногда у нас есть hiwisc или hiwscipe. По-видимому, нет места для сомнений, что hiwisc и более абстрактное hiwscipe означают домохозяйство, и очень мало места для сомнений, что híd происходит от корня, который является общим для него и для них, и имеет то же самое первичное значение [1205]. В других местах мы можем найти эквивалентность между гайдой и hiwisc: — «Если валлиец процветает так, что у него есть hiwisc земли и он может платить королевский gafol, тогда его вергельд составляет 120 шиллингов; но если он достигает только полугайды, тогда его вергельд составляет 80 шиллингов [1206]». В грамотах также мы можем время от времени находить, что земля, подлежащая передаче, является hiwisc [1207], или является землей одной familia [1208]. Однако обычный английский термин — гайда, в то время как писцы земельных грамот, которые пока еще выше того, чтобы изобретать латинское hida, варьируют полдюжины фраз [1209]. Мы начинаем с terra unius manentis, terra unius casati, terra unius tributarii, которые держат ясно перед нашими глазами факт или теорию, что нормальный домохозяин, нормальный налогоплательщик будет обладать одной из этих единиц. В более позднее время более удобная mansa (иногда mansio [1210] или mansiuncula) становится популярной, и мы можем видеть также, что люди начинают говорить о manentes, casates, tributaries «земли», почти так же, как они говорили бы об акрах или перчах земли [1211]. Насколько мы можем видеть, все эти термины используются так, как если бы они были абсолютно эквивалентными. Если клерку нужно описать несколько различных наделов, он напишет о manentes в одном пункте и casati в следующем, просто потому, что повторение того же термина было бы неэлегантным [1212]. В кентских грамотах мы читаем больше об aratrum и sullung, чем о мансе и гайде; но, по-видимому, у нас здесь другие названия для того, что является подобной и в некотором роде эквивалентной единицей [1213]; и отнюдь не неизвестно, что кентские наделы будут называться мансами и гайдами [1214].

Большая гайда и манориальное устройство.

Если мы зададимся вопросом, является ли тип, к которому здесь отсылает автор, наделом, включающим около шести двадцаток акров пахотной земли, мы поставим вопрос величайшей важности. Ибо давайте рассмотрим некоторые последствия, которые вытекают из утвердительного ответа. Допустим, что задолго до нормандского завоевания гайда стала единицей в громоздкой системе налогообложения, которая управлялась ложными допущениями и была искажена произволом, вплоть до того, что фискальная гайда в конкретном случае может значительно отклоняться от своего первоначального или, по сути, от любого фиксированного типа. Тем не менее, в основе этой системы лежит теория, согласно которой типичный человек англосаксонского права, типичный домовладелец или налогоплательщик, обладает гайдой, имеет земли достаточно для одной упряжки волов, имеет 120 акров пашни. Язык хартий предполагает, что это так. Несомненно, это предположение, как и любое подобное предположение, неверно; но все же оно должно содержать зерно истины, и в самые отдаленные времена это зерно будет наиболее значительным. Люди не привыкли бы говорить о 120 акрах пашни или около того как о наделе одной семьи или одного домовладельца, если бы на самом деле надел одной семьи или одного домовладельца в подавляющем большинстве случаев не имел именно такого размера. Предположим, например, что англосаксонские королевства VI века состояли главным образом из лордов, чьи поместья варьировались от 600 акров до гораздо больших размеров, и «полузависимых» земледельцев, средний размер наделов которых составлял 30 акров; такое словоупотребление, которое мы рассматриваем, никогда не могло бы укорениться. Либо небольшой надел земледельца, либо крупный надел его лорда должен был быть принят за типичный «манс», типичную «землю одного домовладельца». Давайте сразу же подкрепим этот аргумент, хотя в настоящее время он включает в себя гипотезу, ибо в скучных рассуждениях, которые последуют далее, нас может утешить мысль о том, что на кону стоят великие вопросы. Если в древнейшие времена типичная «земля одного домовладельца» имела 120 акров пашни, то манориальная система не была преобладающей, не была доминирующей в Англии. Все признают, что это был бы слишком большой надел для крепостного или полузависимого колона. С другой стороны, это слишком маленький надел для любого, кто собирается играть роль манориального лорда, если только мы не используем термин «манориальный» в столь широком смысле, что он становится бесполезным. Ибо сколько арендаторов будет у этого манориального лорда, который должен считаться типичным домовладельцем, на его 120 акрах? Если его порядки хоть сколько-нибудь похожи на те, что открывает нам Книга Страшного суда, он сохранит по крайней мере одну треть своей земли в домене, и останется лишь 80 акров для колонов. Дадим ли мы ему трех колонов, или четырех, или пяти? Мы вряд ли можем дать ему большее число. Более того, совершенно ясно, что этот «манориальный лорд» не будет владеть целой виллой. Виллы, какими мы видим их в самых ранних хартиях и далее вплоть до Книги Страшного суда, содержат пять, десять, пятнадцать гайд. Наш манориальный лорд должен довольствоваться тем, что берет свою гайду небольшими клочками, разбросанными среди клочков десяти или двадцати других «манориальных лордов», чьи гайды точно так же рассредоточены на открытом поле виллы. Все это, по-видимому, неизбежно следует, если мы однажды убедимся, что гайда старых времен имела 120 акров пашни или около того; ибо гайда — это земля одного типичного домовладельца.

Наш курс.

Уже долгое время среди историков и антикваров существует значительное согласие в пользу этой большой гайды, но против нее можно привести доводы, ссылаясь на уважаемые имена, такие как Кембл и Эйтон. Также следует признать, что в пользу гораздо меньших гайд, или, по крайней мере, гораздо меньших гайд для самых ранних дней, можно привести некоторые веские аргументы. Чтобы их можно было понять и, возможно, опровергнуть, мы должны пройти долгий и извилистый путь и попутно поднять множество вопросов, по поводу которых мы не имеем права на мнение: вопросы о сельском хозяйстве, вопросы о землемерии, возможно, даже физиологические вопросы. Также наше несчастье в том, что, спотыкаясь в ночи, мы неизбежно натыкаемся на некоторых наших собратьев-путешественников.

§ 1. Меры и поля.

Постоянство и изменения в аграрной истории.

В настоящий момент нет нужды в аргументах, настаивающих на неизменном характере древних аграрных порядков. Если мы возьмем карту общего поля, составленную в XVIII веке, линии, которые мы видим на ней, в основном очень старые. Схема кажется созданной для того, чтобы сопротивляться изменениям и заставлять людей одной эпохи обрабатывать землю так, как ее обрабатывали их отцы. Ничто, кроме единодушного согласия тех, кто вряд ли придет к согласию, не может разрушить эту тюрьму ячеек, в которой сельское хозяйство было стеснено и ограничено. Скорее, возможно, исследователю, который изучает «карту поместья» и очарован обладанием новым инструментом для вскрытия исторических замков, следует предупредить себя, что, хотя существовало постоянство, существовали и изменения, и что в далекие времена изменения определенного рода происходили быстро. Верно, что в потоке сельскохозяйственного прогресса наблюдается быстрое ускорение по мере его приближения к нашим дням. Мы легко можем вернуться в эпоху, когда внедрение нового процесса или нового орудия было редкостью. С другой стороны, если мы сосредоточим наше внимание на карте любой отдельной виллы и будем созерцать ее полосы, межи и виргаты, риск, связанный с предположением об их древности, будет быстро возрастать, когда мы оставим позади приход герцога Вильгельма и будем устремлять наш дедуктивный путь к Хенгесту или, возможно, к Цезарю.

Скорость изменений в старые времена.

Давайте посмотрим, например, на изменения, которые происходят в некоторых виллах Эссекса в течение двадцати лет, предшествующих проведению инквизиции Книги Страшного суда. Следующая таблица показывает их:

  VillaniBordariiServiLord’s

teamsMen’s

teams

Teidana[1217],
T.R.E.
53424

 
T.R.W.
117033

Waldena[1218],
T.R.E.
66171685

 
T.R.W.
4640201022

Hame[1219],
T.R.E.
3216358

 
T.R.W.
48793412

Benefelda[1220],
T.R.E.
102737

 
T.R.W.
911434

Wimbeis[1221],
T.R.E.
26186321

 
T.R.W.
26550315

Это лишь образцы тех неясных маленьких революций, которые совершаются в виллах Эссекса. В целом наблюдается заметное увеличение числа бордариев за счет вилланов, с одной стороны, и сервов — с другой, и это, что бы еще это ни означало, должно говорить нам о перераспределении наделов, возможно, о процессе, который заменяет виргату на полувиргату в качестве среднего владения эссекского крестьянина. Потрясение от завоевания сделало такие революции легкими.

Опустошение вилл.

Но, скажут, хотя «пучки» полос разрезаны пополам, основные черты поля остаются неизменными. Давайте, однако, посмотрим на Йоркшир, где в течение пятнадцати лет огромный участок земли лежал «пустошью». Есть ли у нас основания полагать, что когда сельское хозяйство медленно вернется в эту пустыню, произойдет простое восстановление обезображенной карты? Конечно, нет. Если в течение нескольких лет «открытое поле» лежит пустошью, простого восстановления не будет. Во-первых, многие старые очертания совершенно исчезнут. Даже если акры уже были разделены так называемыми «межами» (а мы не можем быть уверены, что это было всегда), межа была лишь узкой полоской невспаханной дернины и вряд ли была бы заметна, когда все поле снова превратилось в сплошной ковер из травы и сорняков. Во-вторых, новые поселенцы, вероятно, начали бы с того, что вспахали бы лишь небольшую часть старого поля. Вполне вероятно, что их мерная рейка была бы не совсем равна рейке, использовавшейся в предыдущем столетии, и у них была бы широкая возможность для внедрения новшеств, для замены двух полей тремя и для всего того, что влечет за собой такое изменение. Теперь преднамеренное опустошение севера Вильгельмом — это лишь один последний и грандиозный подвиг древнего рода войны. После его дней аграрная история становится более стабильной, потому что вторжения прекращаются, а характер гражданских войн меняется. Распри между Йорком и Ланкастером, между Королем и Парламентом проходят, как гроза, над полями; они повреждают посевы; но это все, и «поле» Босворта и «поле» Нейсби в следующем году будут обрабатываться по-старому. Набег датчан, вражда между англами и саксами были другим делом. Крестьяне сражались. Мужчин, женщин и детей продавали в рабство. Также имело место преднамеренное опустошение. «Они создают пустыню и называют это миром». Как еще им это называть, когда лишенная пищи пустыня является самой научной из всех границ? Читатели Английской хроники усомнятся в том, что в Англии найдется хоть одна вилла, которая не была бы однажды или более чем однажды заброшенной. И если мы должны считаться с войной, то нужно считаться и с голодом. Когда в нескольких кратких словах английский хронист говорит нам, что в 1043 году в стране был великий голод, так что сестар зерна продавался за шестьдесят пенсов и даже дороже, он, скорее всего, рассказывает нам о бедствии, которое обезлюдило многие виллы и заставило многих вилланов склонить голову ради пропитания в те злые дни. Аграрная история становится более катастрофичной, если мы прослеживаем ее назад.

Деревенские колонии.

И, отложив в сторону опустошения войны и голода, мы должны вспомнить многочисленные намеки, которые дает нам наша карта о деревенской колонизации. Люди не создавали две смежные виллы одновременно и не называли их обе Хэмтоном. Названия даются местам для того, чтобы их можно было отличить от соседних мест. Поэтому, когда мы видим две разные виллы, называемые Хэмтон и Другой Хэмтон, лежащие рядом друг с другом, мы можем быть вполне уверены, что они не одинаковой древности, и вполне вероятно, что одна является отпрыском и дочерью другой. В Англии около ста пятидесяти Ньютонов и Ньютаунов. Каждый случай колонизации, каждое новое поселение в лесах давало простор для внедрения новшеств, такой простор, какого нельзя было найти в более поздние дни, когда люди стояли плотнее на почве и вся лучшая земля была уже возделана.

Древность трехпольной системы.

Поэтому мы не должны доверять методу ведения хозяйства или схеме земельных мер гораздо дальше, чем можем их видеть. Ничто, например, не могло бы быть более опрометчивым, чем предположение, что «трехпольная система» обработки земли была распространена в Англии VII века. У нас есть немного доказательств того, что она практиковалась в XI веке, возможно, некоторые доказательства того, что она не была неизвестна в IX. Но «двупольную систему» можно проследить так же далеко, и она, кажется, была столь же обычной, если не более обычной, в XIII веке. Если на современной карте мы видим виллу с «троичными полями», мы не должны сразу решать, что те, кто их размечал, сеяли на двух каждый год, ибо вполне возможно, что два поля оставляли под паром. Сельское хозяйство такого рода не было неизвестно в Йоркшире XIV века, и действительно, мы читаем, что в XVIII веке «один урожай и два пара» были традиционным циклом на открытом поле одной суффолкской виллы.

Различия между разными графствами.

У нас достаточно времени. Между Книгой Страшного суда и выводом легионов лежит такой же промежуток, как тот, что отделяет Завоевателя от мистера Артура Янга. Также у нас достаточно пространства. Любая теория, которая рисовала бы всю Англию расчерченной для имущественных и сельскохозяйственных целей в соответствии с единым шаблоном, была бы наименее вероятной из всех теорий. Нам не нужно противопоставлять Кент Уэстморленду или Корнуолл Норфолку, ибо наши карты, по-видимому, говорят нам, что Сомерсет отличался от Уилтшира и Дорсета. Поселение языческого народа, слабо объединенного под властью военного вождя, было одним делом; завоевание новой провинции христианским королем, которому советовали иностранные епископы и которого уже научили, что у него есть земля, чтобы «записать» ее, было бы другим делом. Если, как кажется возможным, мы читаем в законах Ине о «плантации» некоторых частей Сомерсета, осуществленной посредством крупных наделов, сделанных королевским гезитам, которые обязуются посадить земледельцев на почву, мы не должны сразу делать вывод, что это старая процедура, ибо она может быть очень новой и может иметь своим результатом аграрное устройство, поразительно непохожее на то, которое существовало в сердце старого Уэссекса.

Новые и старые виллы.

Более того, на нашей карте есть много случаев, которые, кажется, говорят нам, что в древнейшие времена самый маленький район, носивший название, часто был большим, и, следовательно, территория, которая обслуживала одну группу усадеб, часто была просторной. Один пример мы возьмем из Норфолка. Мы находим блок земли, который в наши дни состоит из одиннадцати приходов, а именно: Уиггенхолл Св. Марии Девы, Уиггенхолл Св. Германа, Уиггенхолл Св. Петра, Уиггенхолл Св. Марии Магдалины, Тилни-кум-Ислингтон, Тилни Всех Святых, Тилни Св. Лаврентия, Террингтон Св. Климента, Террингтон Св. Иоанна, Уолпол Св. Петра, Уолпол Св. Андрея. В таком случае мы вряд ли можем предположить, что все эти виллы принадлежат к одной эпохе, даже если мы не имеем права делать вывод, что более поздние виллы не были основаны до тех пор, пока не пришло время для приходских церквей. Раз это так, весьма вероятно, что некоторые виллы формировались на всех этапах процесса феодализации, и, следовательно, исторический отчет о «той самой» английской тауншипе или даже о «той самой» английской ядерной вилле был бы по необходимости неверным. И, пока этот восточно-английский образец все еще перед нами, мы можем заметить еще одну интересную черту. В Маршленд-Фен есть значительный участок земли, который состоит из «отдельных частей» этих и других вилл. Каждой был дан блок там, довольно прямоугольный блок. В одном месте раздел является мелким. Пространство менее 36 акров было разрезано так, что не менее шести вилл должны иметь кусок, прямоугольный кусок его. Кажется очень возможным, что это болото когда-то было общей землей для всех этих вилл, и, как уже было сказано, именно в этом квартале мы, возможно, найдем следы чего-то, что напоминало «марки» Германии. Наука о морфологии вилл все еще очень молода, и мы не должны увлекаться обсуждением ее элементов; но есть тем более причин, почему мы должны принять к сердцу те предупреждения, которые она уже дает нам, потому что то, что мы можем прочитать о гайдах, можно найти по большей части в документах, исходящих от центральной власти, которая для правительственных и фискальных целей стремится сохранить фиктивную непрерывность и единообразие посреди изменений и разнообразия. Однако мы должны приблизиться к нашей задаче.

История мер.

Что касается измерения земли, мы можем быть вполне уверены, что в дни до нормандского завоевания было мало реального, хотя и много номинального единообразия. Единственные меры для размера вещей, которыми природа наделила естественного человека, — это его конечности. Для вещей, которые он держит в руках, он использует свой большой палец, пядь, локоть, эль; для земли, по которой он ходит, — свою ступню и шаг. Для больших пространств и длинных расстояний он должен прибегать к «единицам времени-труда», к дневному переходу и утренней вспашке. Затем постепенно, под заботливым присмотром правительства, устанавливаются устойчивые уравнения между этими единицами: — двенадцать больших пальцев, например, должны составлять ступню. Таким образом, меры для земли приводятся в связь с более деликатными мерами, используемыми для ткани и подобных материалов. Затем попытка получить какой-то стандарт, менее изменчивый, чем конечность, может выковать связь между большими пальцами и зернами кукурузы. Другое устройство — мерная рейка. Одна рейка будет представлять руку среднего человека; более длинная рейка может служить посредником между ступней, которая коротка, и акром или дневной вспашкой, которая велика. Размечая поле таким образом, чтобы оно состояло из равных кусков, каждый из которых можно вспахать за полдня, мы естественно используем рейку. Мы говорим, например, что вспахать полосу шириной 4 рейки и длиной 40 — это честная дневная работа. Некоторое время нет причин, по которым рейки, используемые в двух соседних виллах, должны быть строго или даже приблизительно равны. Налогообложение — это великая сила, которая способствует стандартным земельным мерам. Затем король объявляет, сколько больших пальцев должно быть в элле или ярде ткани. В более позднее время он фактически изготавливает эли или ярды ткани и распределяет их, сохраняя окончательный стандарт в своем собственном дворце. С тех пор все другие единицы стремятся стать просто долями или кратными этой королевской палки. Ступня — это треть, большой палец или дюйм — тридцать шестая часть ее. Пять с половиной ярдов для измерения ткани составляют королевскую рейку для измерения земли. Разметьте пространство, которое составляет четыре рейки на сорок, и у вас будет акр.

Медленный рост единообразия.

Вся история, если она когда-нибудь будет рассказана полностью, будет запутанной; но мы полагаем, что общее убеждение в том, что земельные измерения должны быть установлены законом и ссылкой на какой-то один тщательно сохраненный стандарт, гораздо более современно, чем думает большинство людей. Реальная точность и установление меры, которая должна быть общей для всего королевства, впервые появляются в связи с измерением ткани и тому подобного. В старых шотландских законах есть восхитительный отрывок, который говорит нам, что эль должен содержать 37 дюймов, измеренных большими пальцами трех мужчин, «то есть, большого человека, человека среднего роста и маленького человека». Мы где-то читали, что в Германии, если нужно было изготовить шест в пятнадцать футов, первые пятнадцать человек, которые случайно вышли из церкви, вносили каждый по футу в конструкцию стандарта. В раннее время, однако, люди пытались найти какой-то класс мелких вещей, которые были довольно неизменной длины, и наткнулись на ячменные зерна. Это, по-видимому, произошло в Англии до нормандского завоевания. Вместо того чтобы брать «большой палец» «человека среднего роста» для вашего дюйма, вы должны взять три ячменных зерна, «iii bear cornys gud and chosyn but tayllis (т.е. без хвостов)». Но XII век подходил к концу, прежде чем был сделан какой-либо решительный шаг для обеспечения единообразия даже в измерении ткани. Во времена Ричарда I в каждом графстве, городе и боро должны быть назначены стражи весов и мер; они должны хранить железные ulnae. В это время или немного позже эти ulnae, эли или ярды ткани доставлялись королевским чиновником всем, кто мог их потребовать, и этот чиновник имел хранение окончательных стандартов. Мы можем сомневаться, имели ли законы, которые требуют в общих чертах, чтобы во всем королевстве была одна мера, в виду меры земли. Общий стандарт не так уж необходим в этом случае, как в случае с тканью. Даже в наши дни люди не покупают землю по акру или по перчу в том же смысле, в каком они покупают ткань или хлопок по ярду. Очень редко кто-то называет цену за руд и оставляет другому участнику сделки решать, какой из многих рудов будет включен в продажу. Тем не менее, распределение железных ulnae было важным. Было установлено уравнение между мерой ткани и мерой земли: пять с половиной ulnae или ярдов ткани составляют один королевский перч. После этого мы вскоре обнаруживаем, что земля иногда измеряется железной ulna короля.

Поверхностная мера.

Схема вычислений, которую мы знаем как «поверхностная мера», долгое время становилась частью умственного багажа обычного человека. Такие термины, как «квадратная рейка» и «квадратная миля», не были в ходу, как и такие уравнения, как то, которое говорит нам, как 144 квадратных дюйма составляют квадратный фут. Какими бы ни были достижения некоторых затворнических математиков, деловой человек не предполагал, что он может говорить о размере, не говоря о форме, и, действительно, набор терминов, которые говорят о бесформенном размере, не очень полезен, пока у людей нет достаточного количества геометрии и тригонометрии, чтобы измерять пространства, которые не являются прямоугольными параллелограммами. Просвещенные люди XIII века могут сказать, что если акр имеет x реек в длину, то он имеет y реек в ширину. Они могут сравнить размер пространств, если все линии прямые, а все углы прямые; и для них акр больше не является по необходимости в десять раз длиннее, чем шире. Но они не скажут нам (и они не думают), что акр содержит z «квадратных реек». Это имеет некоторое значение для исследователей Книги Страшного суда. Очень часто размер участка земли обозначается длиной двух линий: — Лес или пастбище имеет x лиг (фурлонгов, реек, футов) в длину и y в ширину. Теперь, по меньшей мере, мы поспешны, если рассматриваем это как утверждение, которое дает нам размер без формы. Это не одно и то же — сказать, что лес имеет лигу в длину и лигу в ширину, и сказать, что он имеет две лиги в длину и пол-лиги в ширину. Присяжные не говорят о поверхностном содержании, они говорят о длине и ширине, и они либо дают нам крайние диаметры лесов и пастбищ неправильной формы, либо (и это кажется более вероятным) они делают грубые оценки средних диаметров. Если мы вернемся к более раннему времени, тем меньше мы будем думать о «поверхностной мере», тем лучше.

Современная система.

Давайте вспомним основные черты нашей современной системы, дав им названия, которые они носили на средневековой латыни.

Линейная мера.

12 дюймов (pollices) = 1 фут (pes); 3 фута = 1 ярд (ulna); 5,5 ярдов = 1 рейка, шест, перч (virga, pertica, perca); 40 перчей = 1 фурлонг (quarentina); 8 фурлонгов = 1 миля (mille); 12 фурлонгов = 1 leuua, leuca, leuga (лига).

Поверхностная мера.

144 квадратных дюйма = 1 квадратный фут; 9 квадратных футов = 1 квадратный ярд; 30,25 квадратных ярдов = 1 квадратный перч; 40 квадратных перчей = 1 руд; 4 руда = 1 акр.

В XIII веке эти контуры уже очерчены; но, как мы видели, если мы хотим вдохнуть дух того времени, мы должны сказать (признавая, что акры могут быть разной формы), что нормальный акр имеет 4 перча в ширину и 40 перчей (= 1 фурлонг) в длину. Единственное другое пространство, которое нам нужно рассмотреть, — это четверть акра, наш руд. Он должен иметь 1 перч в ширину и 1 фурлонг (= 40 перчей) в длину. Ширина акра до сих пор известна всем англичанам, ибо это расстояние между калитками.

Древние элементы земельной меры.

Эта система была порождена корреляцией мер ткани и мер земли. Если мы возвращаемся в отдаленные времена, мы должны изгнать меры ткани как незваных гостей. То, что тогда остается, очень просто; это: — человеческая ступня, дневная вспашка и мерная палка, которая выступает посредником между футами и акрами. У этой палки было много названий. Наши арифметические книги сохраняют три: «рейка, шест или перч»; она также была известна как gād или goad и lug: но, вероятно, ее самое старое название — ярд (gyrd). Для нас важно осознать, что наш современный ярд из трех футов не является одной из самых древних земельных мер. Это «ярд ткани», а не земельный ярд. В средневековых документах латинское название для него — ulna, и, вероятно, самое старое английское название для него — eln, elle, ell. Похоже, произошло смещение названий. Мерная рейка, которая использовалась для земли, имела так много названий, таких как перч, рейка, шест, goad, lug, что она могла позволить себе, если можно так выразиться, обойтись без дополнительного названия ярд, которое поэтому могло означать гораздо более короткую рейку, используемую суконщиками. Однако даже в нашем столетии люди говорили о «ярдах земли» таким образом, который подразумевает, что одно время ярд, когда он упоминался в этом контексте, был тем же самым, что и перч. Когда они говорили о «ярде земли», они иногда имели в виду четверть акра (наш руд), а иногда гораздо большее пространство. В 1820 году «ярд земли» означает, как нам говорят, четверть акра в Уилтшире, в то время как в Бакингемшире он означает участок, который варьируется от 28 до 40 акров. Это последнее применение термина мы рассмотрим позже. Ярд земли или руд земли (rood и rod — это одно и то же) — это четверть акра, потому что акр имеет четыре рейки или «ярда» или перча в ширину, и, когда акр должен быть разделен, он всегда, и по очень веской причине, делится линиями, параллельными его длинным сторонам. Так что, хотя руд или ярд земли может с течением времени принять другие формы и даже стать бесформенным размером, он должен быть рейкой или «ярдом» в ширину и сорока рейками или одним фурлонгом в длину.

Немецкий акр.

Итак, мы начинаем с человеческой ступни, дневной вспашки и рейки. Сколько заимствований было в этом вопросе от расы к расе — вопрос неясный. Например, посредничество рейки между ступней и дневной работой является общим для римской и германской систем. Здесь сходство заканчивается, и огромные различия, которые начинаются, по-видимому, имеют чрезвычайно глубокие корни. Мы не можем довольствоваться тем, что римлянин запрягает в плуг двух волов и поэтому проводит короткие борозды, тогда как германец запрягает восемь волов и проводит длинные борозды. Похоже, между ними существует радикальное разногласие относительно того, чем должен быть плуг и что он должен делать. К этим вопросам мы можем сделать лишь малейшую отсылку, и мы не смеем касаться проблем кельтской истории. Так или иначе, немцы приходят к правилу, что обычно акр или дневная работа должны быть четыре рейки в ширину и, если возможно, около сорока реек в длину.

Английские акры.

Очень вероятно, что в Англии это правило преобладало в отдаленные времена. На протяжении всего средневековья и вплоть до наших дней в Англии было много «акров», которые заметно отклонялись от того, что стало статутным типом, и в некоторых случаях шаблон, отличный от статутного, становился «обычным» в округе. Но, по-видимому, эти обычные акры обычно согласуются с королевским стандартом, включая уравнение: 1 акр = 4 перча x 40 перчей. В Книге Страшного суда и далее обычным латинским названием для фурлонга является quarentina, и это говорит нам о бороздах, которые имеют длину сорок перчей. Именно когда мы спрашиваем о количестве футов в перче, мы начинаем получать различные ответы, и они очень разнообразны. Статутное число, уродливое 16,5, выглядит как компромисс между 15 и 18, оба из которых, по-видимому, были обычными в Англии и других местах. Это королевское уравнение в XIII веке; оно было найдено около середины XII; большего в настоящее время мы сказать не можем. Маленькие акры. Короткие перчи и маленькие акры были очень распространены на юге Англии. В 1820 году была собрана некоторая информация об обычном акре: — В Бедфордшире он был «иногда 2 руда». В Дорсетшире «обычно 134 [вместо 160] перчей». В Гэмпшире, «от 107 до 120 перчей, но иногда 180». В Херефордшире, «две трети статутного акра», но «леса — акр и три пятых или 256 перчей». В Вустершире, «иногда 132 или 141 перч». В Сассексе, «107, 110, 120, 130 или 212 перчей»; «короткий акр, 100 или 120 перчей»; «лесной акр, 180 перчей». Затем, что касается реек, «lug или goad» Дорсетшира имел 15 футов 1 дюйм; в Хартфордшире — 20 футов; в Уилтшире — 15 или 16 1/2 или 18. Широкое распространение реек в 15 футов не вызывает сомнений, и кажется возможным, что использовались рейки всего в 12 футов. Акр, поднятый из 12-футовой рейки, был бы, если бы футы были неизменны, немногим более половины нашего современного статутного акра. Нигде мы не видим верного следа рейки, столь короткой, как римская pertica в десять pedes, хотя писцы земельных книг дают название pertica английскому gyrd.

Большие акры.

В северных районах «обычный» акр становится больше. В Линкольншире, как говорят, он составляет «5 рудов, особенно для копигольдной земли»; но там были известны и маленькие акры. В Стаффордшире — «почти 2 1/4 акра». В Чешире — «ранее и до сих пор в некоторых местах 10 240 квадратных ярдов» (указывая на рейку в 24 фута). В Уэстморленде — «6760 квадратных ярдов» (указывая на рейку в 19 1/2 футов), также так называемый «ирландский акр» в 7840 квадратных ярдов (указывая на рейку в 21 фут). Существует много доказательств того, что рейки в 20 и 21 фут часто использовались в Йоркшире и Дербишире. Рейки в 18, 19 1/2, 21, 22 1/2 и 24 фута были известны в Ланкашире. Писатель XIII века говорит так, как будто рейки в 16, 18, 20, 22 и 24 фута были в обычном употреблении, и не упоминает более коротких. Как только что было сказано, ирландский плантационный акр был основан на рейке в 21 фут. Шотландский акр также больше английского; он содержал бы около 6150,4 вместо 4840 наших квадратных ярдов; он сформирован из рейки в 6 шотландских элей. С другой стороны, акры, которые преобладали в Уэльсе, по-видимому, малы; один тип имел 4320 наших квадратных ярдов, другой — 3240.

Англосаксонские рейки и акры.

Разнообразия было достаточно. Даже если пределы вариации заданы рейками в 12 и 24 фута, это позволит одному акру быть в четыре раза больше другого. Было ли до XII века что-то, что мы должны назвать стандартной рейкой, королевской рейкой для всей Англии, должно быть очень сомнительно. В королевских и других земельных книгах делаются ссылки на фурлонги, на ширину акра, на ярды или рейки или перчи, и на футы как на известные меры длины, но измеряется ли королевский дар всегда королевской рейкой, мы не знаем. Каролингские императоры пытались навязать рейку своим владениям; она, по-видимому, была значительно короче нашего статутного перча. В этой провинции нам не следует ожидать много нормандских новшеств. Мы видим из Книги Страшного суда, что французы ввели древний галльский arpentum как меру для виноградников; но большинство лоз были их собственной посадки, и сам факт, что они использовали эту меру только для виноградников, кажется, говорит нам, что они довольствовались английскими рейками и английскими акрами. В Нормандии перчи, по-видимому, варьировались от 16 до 25 футов; так что 16,5 не попало бы в среднее значение. В целом, наш перч, кажется, говорит о короле, чьи интересы и поместья лежали в южной Англии и который нашел среднее значение между 15 и 18. Кем бы он ни был, мы не должны благодарить его за «ундецимальный» элемент, который портит нашу систему.

Обычные акры и лесные акры.

Но мы должны быть осторожны в выводах из свободных сообщений об «обычных» мерах. Карты вилл и поля вилл еще предстоит серьезно изучить. Мы можем тем временем усомниться, являются ли в некоторых районах, которым приписываются самые большие акры, такие акры нормальными или они начертаны в самых старых виллах. Мы можем заподозрить их в том, что они являются «лесными акрами». Если однажды в районе будет распределено довольно много этих аномальных единиц, они своей специфичностью привлекут больше, чем их справедливая доля внимания, и о них будут говорить как о характерных для этого района. В Германии, как и в Англии, мы находим лесные акры, которые намного больше обычных акров и измеряются рейкой, которая длиннее обычной рейки. Возможно, люди находили длинную рейку удобной, когда у них были большие пространства для измерения, но мы полагаем, что истинное объяснение проиллюстрировало бы влияние, оказываемое налогообложением на системы измерения. Разрабатывается какая-то схема распределения или колонизации; равная дань должна быть зарезервирована с распределенных акров. Если, однако, есть нерасчищенная лесистая местность, подлежащая распределению, грубая справедливость, вместо того чтобы менять дань с акра, меняет размер акра и использует длинную рейку для земли, которую нельзя сразу возделать. Также поля, которые были размечены нормандцами, вероятно, имели большие акры, и поскольку перчи Нормандии, по-видимому, были длиннее большинства перчей, которые использовались во Франции, мы можем, возможно, сделать вывод, что скандинавские рейки были длинными, и найти в них объяснение больших акров северной Англии. Но в настоящее время такие выводы были бы ненадежными.

Акр и дневная работа.

Является ли в своем происхождении рейка для измерения земли простым представителем определенного количества футов или это какой-то инструмент, полезный для других целей, кажется сомнительным. Одно из названий, которое она носила в английском языке, — goad; но большинство наших реек были бы экстравагантно длинными goads. Возможно, ширина четырех волов, запряженных в ряд, оказала некоторое влияние на ее длину. Когда рейка однажды нашла признание, она должна была быстро начать превращать эту «единицу времени-труда», акр, в измеренное пространство. Уже в земельных книгах мы читаем об акрах луга; это больше не противоречие в терминах. Тем не менее, не может быть сомнений, что наш акр, подобно jurnale, Tagwerk, Morgen на Континенте, имеет в своей основе участок, который можно вспахать за день или за полдня: — во второй половине дня волы должны идти на пастбище. Теперь, по сравнению со своими иностранными кузенами, наш статутный перч — это длинная рейка, а наш статутный акр — это решительно большая «единица дневной работы». Это, кажется, говорит о богатой земле, редком населении и плохом хозяйстве. Это имеет некоторое значение. Существует много доказательств, указывающих на вывод, что, хотя в самые старые времена люди действительно вспахивали акр за полдня, поток сельскохозяйственного прогресса некоторое время был направлен на уменьшение пространства, которое покрывалось дневным трудом. В диалоге Эльфрика пахарь жалуется, что каждый день он должен обрабатывать «полный акр или больше». Его преемник, поэтичный Пирс, должен был вспахать только пол-акра. В монастырских картуляриях, которые происходят из южных графств, где у нас нет причин подозревать исключительно большие акры, виллан, кажется, часто вспахивает меньше акра. Затем этот просвещенный агроном, Уолтер из Хенли, пускается в длинный аргумент, чтобы доказать своим читателям, что вы действительно можете вспахать семь восьмых акра за полдня, и даже целый акр, если вы заняты только тем легким видом вспашки, который подходит для второго перепахивания. Пять столетий спустя другой просвещенный агроном, Артур Янг, обнаружил, что «от Норт-Лича, через Глостершир, Монмутшир и Гламорганшир, легкая и средняя репная земля и т.д.» вспахивалась со скоростью от половины акра до одного акра в день упряжками из «восьми волов; никогда не меньше шести; или четырех и двух лошадей». Это, говорит он, делалось «просто в угоду упрямству низших людей», ибо «работники не прикоснутся к плугу без обычного количества животных в нем». Мистер Янг не мог рассказать нам об «этих гнусных остатках варварства без большой степени отвращения». Но мы благодарны. Мы видим, что акр легкой земли был максимумом, который эти «низшие люди» со своими восемью волами вспахивали за день, и мы полагаем, что одно время голос реформирующей науки побуждал людей уменьшить площадь, вспахиваемую за данное время, пахать глубже и проводить борозды ближе. Старая традиция, вероятно, была вполне довольна одной бороздой на каждый фут. Уолтер из Хенли предложил добавить шесть дополнительных борозд в акр. В дальнейшем мы увидим, что некоторые статистические данные, приведенные Книгой Страшного суда, согласуются с предположением, которое мы здесь делаем. Также мы можем видеть на наших картах, что полоса, которую человек имеет в одном месте, очень часто не акр, а пол-акра. Теперь, в дни, когда люди действительно вспахивали акр за один раз, такое устройство повлекло бы за собой потерю времени, поскольку, когда утренняя работа была наполовину сделана, плуг переносили бы с одного «шота» на другой.

Реальные акры на полях.

Наконец мы добираемся до полей, и сразу узнаем, что есть что-то нереальное во всех наших разговорах об акровых и полуакровых полосах. Мимоходом мы можем заметить, что некоторые из наших английских лугов, которые показывают своими «грядками», что они не всегда были лугами, также, кажется, показывают, что границы полос были начертаны не прямыми рейками, а плугом. Грядки не прямые, а слегка извилистые, и таков, говорят, естественный ход старого плуга; он отклоняется влево, и эта тенденция затем исправляется теми, кто им управляет. Но, помимо этого, земля отказывается быть разрезанной на параллелограммы, каждый из которых имеет 40 реек в длину и 4 в ширину. Другими словами, «реальные акры» на открытом поле сильно расходятся с идеальным акром, который был в умах тех, кто их создавал.

«Шоты».

Давайте вспомним несколько особенностей общего поля, хотя они будут знакомы всем, кто читал книгу мистера Сибома. Естественный предел длины борозды устанавливается выносливостью волов. Из этого следует, что даже если поверхность, которая лежит открытой, совершенно ровная и практически безграничная, она тем не менее будет разбита на то, что наши латинские документы называют culturae. Cultura — это набор смежных и параллельных акровых полос; он стремится быть грубым параллелограммом; две его стороны будут каждая по фурлонгу («длина борозды») в длину, в то время как длина других сторон будет варьироваться от случая к случаю. Мы обычно обнаруживаем, что каждое большое поле (campus) разделено на различные culturae, каждая из которых имеет свое собственное название. Самым обычным английским эквивалентом слова cultura, по-видимому, был фурлонг, и это использование фурлонга было очень естественным; но, поскольку нам нужен этот термин для другой цели, мы будем называть cultura шотом. Поля были настолько большими, что годовая стоимость акра в одном шоте иногда была в восемь раз больше, чем стоимость акра в другом шоте. К таким различиям наши предки были очень чувствительны. Отсюда и рассредоточение полос, которые составляют один надел.

Разграничение шотов.

Но сделать «шоты», которые были бы прямоугольными и ровно 40 футов длиной, часто было невозможно. Даже если поверхность поля была плоской, ее границы были неправильными кривыми, начертанными ручьями и насыпями. Чтобы сэкономить пространство, были введены шоты, идущие под прямым углом к другим шотам, и по необходимости некоторые фурлонги были длиннее других. Если, однако, как это часто бывало, люди размечали свои поля среди складок холмов, их акры были бы еще более неправильными как по размеру, так и по форме. Они были бы вынуждены делать очень маленькие шоты, и различные борозды, если бы их «продлили» (в смысле этого слова у геометра), пересекали бы друг друга под всеми мыслимыми углами. На картах мы все еще можем видеть их, борющихся с этими трудностями, рисующих столько прямолинейных шотов, сколько возможно, а затем вынужденных распределять как можно лучше неправильной формы участки, которые остаются. И тогда мы видим, что даже эти участки были распределены либо как акры, либо как пол-акра.

Реальный и идеальный акр.

Поэтому, когда мы имеем дело со средневековыми документами, мы всегда должны помнить, что помимо идеальных акров существовали реальные акры, которые были нанесены на поверхность земли, и что участок будет, и по праву может быть, назван акром, хотя его размер не является размером какого-либо идеального акра. Сказать человеку, что одна из этих акровых полос не была акром, потому что она была слишком мала, в одно время было бы похоже на то, чтобы сказать ему, что его ступня — не ступня, потому что она не дотягивает до двенадцати дюймов. Этот момент очень ясно показан некоторыми из прекрасных карт поместий, отредактированных мистером Моуэтом. У нас есть карта «вилле Уайтхилл в приходе Тэклей в графстве Оксфорд, половина или одна часть которой принадлежит президенту и ученым колледжа Корпус-Кристи в университете Оксфорда, другая половина — Эдварду Стэндерду, йомену, подробности чего, насколько известно, ясно видны на плане, а те, которые неизвестны, как пустоши, общины и лотовые луга, поровну разделены между ними, нарисованная в ноябре anno domini 1605, regni regis Iacobi iij o». Мы видим четыре больших поля, разделенных сначала на шоты, а затем на полосы. Каждая полоса на карте имеет надпись, закрепляющую ее либо за колледжем, либо за мистером Стэндердом, и с большой регулярностью полосы закрепляются за колледжем и Стэндердом попеременно. Затем на каждой полосе указано ее «оценочное» содержание, а на каждой полосе земли колледжа также указано ее истинное содержание. Таким образом, глядя на один конкретный шот в Южном поле, мы читаем:

ij. ac. coll. 1. 1. 36

Edw. Stand. ij. ac.

ij. ac. coll. 1. 2. 2

Edw. Stand. ij. ac.

ij. ac. coll. 1. 2. 2

Edw. Stand. ij. ac.

ij. ac. coll. 1. 0. 39.

Это означает, что, идя вдоль этого шота, мы сначала подходим к двух-акровой полосе земли колледжа, содержащей по измерению 1 акр 1 руд 36 перчей; затем к двух-акровой полосе земли Стэндерда, которую землемер, составлявший карту для колледжа, не потрудился измерить; затем к двух-акровой полосе земли колледжа, содержащей 1 акр 2 руда 2 перча: — и так далее. Затем на полях карты была сделана «Заметка о содержании земель в Уайтхилле, принадлежащих колледжу». Она говорит нам, как «их земли в Западном поле по оценке 80 акров содержат по статутной мере 48 акров 2 руда 24 перча». С другими полями мы можем разобраться в таблице.

  A. A.B.P.
East Fieldestimation75measure51125
Middle Field 58 39336
South Field  103 59213

Сразу видно, что расхождение между двумя наборами цифр нельзя полностью объяснить предположением, что в Уайтхилле люди измеряли землю мерами, отличными от наших установленных законом стандартов [1293]. Размер «двух акров» (а земля в данном случае была разделена главным образом на «двух-акровые» участки) варьировался не только от поля к полю и от полосы к полосе, но и в пределах одной и той же полосы. Каждая двух-акровая полоса имеет одинаковую ширину, но из-за изогнутых границ полей некоторые полосы длиннее других [1294].

Изменчивый размер акров.

Обратимся к замечательным картам Хейфорда в Оксфордшире, составленным в 1606 году. Здесь земля разделена между многими владельцами и нарезана на огромное количество полос, для каждой из которых указано ее «расчетное» и измеренное содержание. Так, мы читаем:

dim. ac. Jo. Sheres 1. 18

dim. ac. Ric. Elkins 1. 18

dim. ac. Jo. Merry 1. 18.

В этой части данной полосы «пол-акра» содержит 1 руд 18 перчей. Некоторые полосы в этой вилле имеют довольно прямые и прямоугольные границы, так что мы можем, например, обнаружить, что многие последовательные «пол-акры» содержат 1 руд 18 перчей. Но затем, если мы перейдем к следующей полосе, мы обнаружим 1 руд 28 перчей в «пол-акре», в то время как в третьей полосе мы найдем лишь 1 руд 8 перчей. Тем не менее, каждая полоса земли — это «пол-акра», или «акр», или «полтора акра», или «два акра», или «три акра». Мы видим далее, что когда «акры» встречаются среди «пол-акров», полосы различаются по ширине, но не по длине.

На карте Рокстона, составленной в 1768 году, то же самое написано английскими словами. А именно:

Eliz. Gardner a half0. 1. 32
Carpenter a half0. 1. 32
Harris an acre0. 3. 24
Carpenter a half0. 1. 32
Jam. Gardner an acre0. 3. 24
Makepace a half0. 1. 34

Результат всего этого заключается в том, что любой, кто живет в вилле, знает, сколько «акров» содержат ее поля. Ему не нужно ничего измерять; ему нужно только сосчитать полосы, ибо он вряд ли перепутает «акры» с «пол-акрами», а это единственная ошибка, которую он мог бы совершить.

Неравномерная длина акров.

Если полоса имела изогнутую границу, по-видимому, не прилагалось почти никаких усилий для выравнивания полос, лежащих внутри нее, путем компенсации недостающей длины дополнительной шириной. Ширина так называемого акра оставалась приблизительно постоянной, в то время как его длина варьировалась. Так, взяв пример с карты Хейфорда, мы видим полосу, которая ограничена с одной стороны прямой линией, а с другой — извилистой дорогой. На одном ее конце акр содержит 2 руда 8 перчей; это значение увеличивается до 2 рудов 30 перчей; затем медленно уменьшается, пока не упадет до 1 руда 36 перчей, а затем снова возрастает до 2 рудов 2 перчей. Когда люди делили поле, они пытались наметить полосы, в которых можно было бы создать приблизительно равные площади; но как только полоса была разграничена, все акры в ней делались одинаково широкими, в то время как их длина не могла не варьироваться, за исключением редкого случая, когда полоса была истинным прямоугольником [1295].

Селионы или гряды.

Вероятно, вся система становилась еще более заметной благодаря практике вспашки земли в «гряды» или гребни, которая лишь недавно вышла из употребления. В наших латинских документах эти гребни фигурируют как селионы (seliones). По-английски их называли «землями» (lands), ибо французское sillon не пустило корней в нашем языке. Любой, кто ходил по английским травяным полям, знает, как они выглядели, ибо они торжествуют над временем и переменами [1296]. Теперь представляется, что довольно распространенным обычаем было делать четыре селиона в каждом акре [1297]; иными словами, каждая акровая полоса была разделена вдоль на четыре волны, так что расстояние от гребня до гребня или от впадины до впадины составляло перч в длину. Там, где этот обычай соблюдался, можно было определить, сколько акров содержит полоса или поле, просто наблюдая за волнистостью поверхности. Даже если, как это часто бывало, количество селионов в акре не было равно четырем, все равно число, приходящееся на акр данной полосы, было известно, и человек мог утверждать, что полоса является акром, потому что при ее пересечении он преодолевал три или шесть земных волн [1298].

Акры, разделенные вдоль.

Если мы посмотрим на старые карты, мы вскоре увидим, что когда акр делился, он всегда делился линией, параллельной не его коротким концам, а его длинным сторонам. Никому бы не пришло в голову делить его иным способом. Предположим, вы разделили его пополам, разделив его длинные стороны; вы бы заставили каждого владельца пол-акра разворачивать свой плуг так же часто, как если бы у него был целый акр. Кроме того, у вас были бы неэкономичные борозды; волы останавливались бы, не пройдя того, что считалось естественным расстоянием для прохода животных. Разделите свой акр на две длинные полосы, тогда ваши люди и животные смогут пахать старым добрым способом. Отсюда следует, что когда люди думают о делении акра, они говорят только о его ширине. Отсюда следует, что четверть акра — это «руд» или «ярд» [1299], или virga, или virgata земли. Его ширина — это род или земельный ярд, а длина — но нет нужды говорить о его длине [1300].

Виргата.

Как же тогда получается, что эти термины «виргата» и «земельный ярд», хотя и относятся к четверти акра, чаще применяются к гораздо большему количеству, содержащему 30 акров или около того? Объяснение простое. Типичное владение — это гайда. Если вы даете человеку четверть гайды (справедливую четверть, равную по стоимости, а также по размеру каждой оставшейся четверти), вы делаете это, давая ему четверть каждого акра в гайде. Вы даете ему руд, ярд, virga [1301], virgata в каждом акре, а следовательно, руд, ярд, virga, virgata типичного владения [1302].

Двойное значение ярда.

Несомненно, неуклюже иметь только один термин для двух величин, одна из которых, возможно, в сто двадцать раз больше другой; но контекст подскажет нам, что имеется в виду, а разница между ними настолько велика, что ошибки будут невозможны. Со временем произойдет дифференциация и уточнение терминов. Для нашего слуха, например, rōd (руд) будет означать одно, rŏd — другое, yard — третье; но даже в девятнадцатом веке королевские комиссары будут сообщать, что «земельный ярд» может означать четверть акра или «от 28 до 40 акров» [1303]. Когда люди не постигли «поверхностную меру» (измерение бесформенного размера), когда их единственными единицами являются человеческая ступня, род, средняя дневная работа и владение типичного домовладельца, их язык будет бедным, потому что их мышление бедно.

Земельный ярд как часть гайды.

Мы пришли к не такой уж незначительной истине. Виргата или земельный ярд в 30 акров или около того не является первичной единицей, подобно гайде, роду, акру. Она производная; она составная. По своему происхождению это ширина рода в каждом акре гайды. Со временем в данном случае, как и в других, размер возобладает над формой. Акру не обязательно быть в десять раз длиннее, чем он широк; виргате не обязательно состоять, и, возможно, редко состоит, из разбросанных четвертей акров; деление акров на четверти — процесс неэкономичный; он ведет к потере времени. Но все же термин будет нести на себе следы древней истории и протест против некоторых современных теорий. Виргата в своем зарождении не может быть типичным владением; это часть типичного владения.

Земельный ярд в законах и хартиях.

То, что мы здесь говорили, по-видимому, подтверждается англосаксонскими законами и хартиями. Они едва признают существование таких сущностей, как земельные ярды или виргаты. Хартии, надо признаться, имеют дело с большими участками и редко нуждаются в упоминании чего-либо меньшего, чем гайда. Однако, когда они спускаются ниже гайды, они сразу переходят к акру, и это несмотря на то, что количество, которое они должны указать, составляет 90, 60 или 30 акров [1304]. С другой стороны, любое упоминание такой единицы, как виргата или земельный ярд, чрезвычайно редко. Судя по хартиям, это единица, которая только начинала привлекать внимание людей в последнем столетии перед Завоеванием [1305]. С давних времен могло существовать много владений, которые были похожи на виргаты или земельные ярды более поздних дней; но старый пласт языка, сохранившийся в хартиях, игнорирует их, не имеет для них названия, и когда они получают название, оно означает, что они являются частями владения домовладельца.

Гайда поначалу не была мерой.

Как единицу, большую, чем акр, люди не знали ничего, кроме гайды, манса, земли одной семьи, земли одного домовладельца. Это то, что мы находим в Англии: также это встречается в Германии и Скандинавии [1306]. Государство основывает свою структуру, свое налогообложение, свою военную систему на теории, что такие единицы существуют и могут справедливо рассматриваться как равные или эквивалентные. Эта теория должна иметь под собой факты, хотя со временем государство может навязать ее землям, к которым она не подходит, например, к земле с огороженной собственностью, где нет приблизительного равенства между различными владениями. По своему происхождению гайда не будет мерой земли. Мера — это идея; гайда — это владение. «Фут» не начинается с того, что он равен двенадцати дюймам; он начинается с того, что он является частью человеческого тела. «Акр» не начинается с того, что он равен 4840 квадратным ярдам; он начинается с того, что он является полосой на полях, которую вспахивают за полдня. Но если бы не было большого равенства между человеческими ступнями, фут не стал бы мерой; не стал бы мерой и акр, если бы метод вспашки земли не был довольно единообразным. Мы должны предположить большое сходство между «реальными» гайдами или «землями домовладельцев», если гайда становится мерой; не только те, что находятся в одной вилле, должны быть очень похожи, должно быть сходство между виллами.

Гайда как мера.

В некотором роде гайда действительно становится мерой. Беда не верит, что если бы семьи на острове Уайт были пересчитаны, сумма составила бы ровно 1200. Англосаксонские короли раздают полгайды или полманса, так же как мансы или гайды. Они могут говорить о трех гайдах и тридцати акрах [1307] или о двух гайдах без шестидесяти акров [1308]. Люди начинают производить вычисления в гайдах и акрах, как они производят вычисления в фунтах и пенсах. Несомненно, такие вычисления производятся в Книге Страшного суда. В тринадцатом веке гайда может даже рассматриваться как чистая поверхностная мера. Пример приведен в «описи» (extent) виллы Соустон в Кембриджшире. Содержание около двухсот небольших участков земли дано в акрах и рудах. Затем производится сложение, и итоговая сумма указывается в гайдах, виргатах и акрах, причем используется уравнение 1 гайда = 4 виргаты = 120 акров. Это примечательный случай, потому что площадь не только пахотной земли, но и лугов, пастбищ, крофтов, садов и усадеб суммируется в гайды. Гайда здесь — чистая мера, простое кратное акров [1309]. Люди, составившие эту «опись», могли бы говорить о гайде ткани. Но это кажется редким и поздним примером. В более раннее время гайда мыслилась состоящей только из пахотных акров с принадлежностями.

Гайда как мера пашни.

Слово для объяснения этой концепции. В очень старые времена, когда люди думали о земле как о предмете дарений и налогов, они говорили только о пахотной земле [1310]. Если мы хотим понять их высказывания и действия, мы должны погрузиться в экономическое устройство, сильно отличающееся от того, в котором мы сейчас находимся. Мы должны почти полностью упразднить куплю-продажу. Каждая вилла, возможно, каждая гайда, должна быть почти полностью самодостаточной. Теперь, когда население стало настолько плотным, что кочевые практики оставлены, бремя содержания человечества ложится почти полностью на вспаханную землю. Это бремя тяжело. Многие акры кормят немногих людей. Таким образом, пашня становится главной. Но, кроме того, пашня подразумевает пастбище. Это не правовая теория; это физический факт. Домовладелец не может иметь пахотную землю, если у него нет прав на пастбище. Пахотная земля — это земля, которую пашут; вспашка подразумевает волов; волы — пастбище. Наш домовладелец не может использовать паровой плуг; более того, он не может купить сено. Если он держит животных, они должны есть. Если он не держит животных, у него нет пахотной земли. Наконец, как общее правило, люди не владеют пастбищной землей в раздельном пользовании; они выпускают своих животных на «общинное пастбище виллы». Поэтому в очень старых схемах налогообложения и тому подобного пастбищная земля игнорируется: не потому, что она неважна, а потому, что она безусловно необходима. Это может приниматься как должное. Если у человека есть 120 акров пахотной земли, он должен иметь адекватные права на пастбище; должно быть, на языке Книги Страшного суда, pastura sufficens carucis. И в обычном случае пастбища будет не намного больше, чем достаточно. Если бы его было больше, его вскоре распахали бы, чтобы получить больше зерна. Каждая вилла должна быть самообеспечивающейся, и поэтому в каждой вилле будет установлено равновесие пашни и пастбища. Таким образом, если для фискальных и правительственных целей должно существовать типичное владение, это может быть владение из x пахотных акров, и ничего не нужно говорить о каком-либо другом виде земли.

Гайда в 120 акров.

Мы собираемся доказать, что англосаксы отводят 120 акров, пахотных акров, на гайду. Нашим главным аргументом будет то, что уравнение 1 гайда = 120 акров подразумевается в фискальной системе, раскрытой Книгой Страшного суда. Но, чтобы сделать это уравнение вероятным, мы можем заметить, что если бы у нас не было свидетельств позже Завоевания, все, что мы нашли бы на страницах англосаксонских земельных книг, было бы благоприятно для этого уравнения. Во-первых, в единственном случае, когда мы слышим о содержании гайды, оно определяется в 120 акров [1311]. Во-вторых, когда упоминается количество акров, это обычно одно из тех чисел, таких как 150, 90, 80, 60, 30, которые часто будут встречаться, если гайды по 120 акров делятся [1312]. Сила этого последнего замечания может показаться уменьшенной, если мы вспомним, каким превосходным делителем является 120. Оно аккуратно делится на 2, 3, 4, 5, 6, 8, 10, 12. Но тогда мы должны подумать, что именно это качество рекомендовало его организаторам, тем более что в фунте было 240 пенсов.

Реальные и фискальные гайды.

Предположив на мгновение, что мы донесли это уравнение до англосаксонских финансистов, все равно остался бы вопрос, насколько правдиво оно отражает аграрные факты. На этот вопрос нельзя дать точного ответа: истина лежит где-то между двумя крайностями. Мы ни на мгновение не должны верить, что Англия была такой аккуратной шахматной доской, как рисует грубая фискальная теория, где каждая пешка стоит на своей клетке, каждая «семья» в центре 120 акровых полос по 4 на 40 перчей. Варвар, при всем своем материализме, — идеалист. Он, как ребенок, мастер в искусстве притворства. Он видит вещи не такими, какие они есть, а такими, какими они могли бы удобно быть. У каждого домовладельца есть гайда; у каждой гайды 120 акров пашни; каждая гайда стоит один фунт в год; у каждого домовладельца есть упряжка; каждая упряжка состоит из восьми волов; каждая упряжка стоит один фунт. Если все это не так, то оно должно быть так и должно считаться таковым. Затем, прокрустовым методом, он упаковывает сложные и нерегулярные факты в свою схему. Что еще хуже, он не будет считать. Он предположит, что большой округ имеет круглые 1200 гайд, а затем прикажет, чтобы эти гайды были найдены. Мы видим это в малом масштабе, если изучаем манориальные «описи» или карты вилл. Виргаты не равны; акры далеки от равенства; но они считаются равными [1313]. Тем не менее, мы должны остановиться перед другой крайностью, иначе мы переоценим силу такого правительства и оригинальность такого государственного управления, какие существовали. Теории, подобные тем, о которых мы говорим, рождаются из фактов и в свою очередь порождают новые факты. Наши предки действительно жили в более простой и более похожей на шахматную доску Англии, чем та, которую мы знаем. Должно было быть много равенства среди гайд и среди вилл. Когда мы видим, что «сотня» в Кембриджшире имеет ровно 100 гайд, которые распределены между шестью виллами по 10 гайд каждая и восемью виллами по 5 гайд каждая, эта простая симметрия отчасти является нереальным результатом капризного метода налогообложения, но отчасти это реальный экономический факт. Произошло английское завоевание Англии, и, по всем признакам, завоевание восточной Англии было исключительно тщательным. По всей вероятности, многие виллы были сформированы приблизительно в одно время и по одному плану. Можно было нарисовать удобно простые цифры, ибо доска была чиста [1314].

Причины расхождения фискальных и реальных гайд.

Однако в раннее время гайда становится единицей в системе оценки. Язык земельных книг говорит нам, что это так [1315]. Уже во времена Ине мы слышим о количестве провизии, которое десять гайд должны предоставить для содержания короля [1316]. Около конца десятого века обязанность содержания бургов связывается с владением гайдами [1317]. До конца того века собираются крупные суммы в качестве дани для датчан. Для этой цели, как мы попытаемся показать далее, «гайды» распределяются по графствам и сотням теми, кто вместо подсчета делает приятно удобные предположения о способности провинций и округов, и, по всей вероятности, предположения, сделанные в самые старые времена, были наиболее далеки от истины. Время от времени оценки графств и сотен корректировались таким образом, что, насколько мы можем судить, это только ухудшало дело. Становится очевидным, что гайды не имеют одной стоимости или почти одной стоимости. Это становится болезненно очевидным, когда Корнуолл и другие дальние западные земли облагаются контрибуцией. Поэтому большие суммы гайд вычеркиваются из более бедных графств. Фискальная «гайда» становится хромым компромиссом между единицей площади и единицей стоимости. Затем привилегия смешивает путаницу; поместья привилегированных церквей и дворян «выгодно гайдируются». Но это еще не все. Вероятно, реальные гайды, реальные владения старых поселенцев, которые можно было бы сосчитать, если бы вы посмотрели на виллу и ее поля, быстро распадаются, и их фрагменты вступают в новые комбинации. В виллах без лордов экономические силы легко представимого рода будут способствовать этому концу. Мы можем не только предположить некоторый рост населения, особенно там, где роятся датчане, и некоторый прогресс в искусстве земледелия, но также узы крови становятся слабее, а familia, которая живет в одном доме, становится меньше. Так гайды распадаются. Рождение торговли и создание рынков помогают этому процессу. Больше нет необходимости, чтобы каждое владение было самодостаточным; люди могут покупать то, что они не выращивают. Формирование маноров, возможно, в некотором роде способствовало остановке этого движения. Система равных (теоретически равных) владений была удобна для лордов, которые собирали «продовольственную ренту» и расширяли свои полномочия; но под сеньориальным давлением виргаты, а не гайды, скорее всего, становились заметными единицами. Мы вполне можем поверить, что если заставить два колоса зерна расти там, где рос один, значит принести пользу человечеству, то лорды были общественными благодетелями, и что хозяйство маноров было более эффективным, чем хозяйство вилл без лордов. Духовенство поддерживало связь со своими собратьями на Континенте; также церковный рив был профессиональным агрономом и мог даже написать трактат об управлении манорами [1318]. Было больше сотрудничества, больше коммунализма, меньше потерь. Семья могла жить и процветать на виргате [1319].

Последствия расхождения фискальных и реальных гайд.

Но что нас беспокоит в данный момент, так это катастрофический для нас эффект этого расхождения фискальной и реальной гайды. Даже если бы финансы не усложнили проблему, мы, как уже видели, столкнулись бы со многими трудностями, если бы попытались истолковать средневековые заявления о площади. Уже тогда нам пришлось бы думать о трех разных «акрах». Мы представим, что вилла имеет 590 «акровых полос» в своем поле. В одном смысле, следовательно, она имеет 590 акров. Но идеал, к которому эти полосы стремятся и которому должны были соответствовать, — это акры, измеренные родом в 15 футов. Измеренные этим родом, их было бы, предположим, 550 акров. Затем, однако, мы можем использовать королевский род и сказать, что их 454 акра или около того. Но поле было разделено на пять владений, которые были известны как гайды, и общая теория заключается в том, что гайда (земля домовладельца) содержит, или должна предполагаться содержащей, 120 акров. Следовательно, здесь 600 акров. И теперь партиционный метод налогообложения клеймит это как виллу из четырех гайд. Следовательно, «гайда» этой виллы может иметь целых 150 или всего 90 «акров». Так быть не должно. Так не было бы, если бы люди всегда различали «акровые полосы» и измеренные акры, «реальные» гайды (которые, по правде говоря, уже не реальны, поскольку они распадаются) и «фискальные» или «гельдные» гайды. Но так будет. Здесь и там мы можем увидеть попытку сохранить различия между «карукатой для гельда» и «карукатой для пахоты», между реальным акром и акром «для защиты (acra warae)» [1320]; но люди устают от этих длинных фраз и спорят туда-сюда между облагаемым и реальным. Отсюда некоторые из худших загадок Книги Страшного суда [1321].

Площадь гайды в более поздние дни.

Таковы причины недоумения, и, возможно, удивительно, что в тринадцатом веке, когда мы начинаем получать большой запас манориальных описей, «гайда» все еще демонстрирует некоторое единообразие. Но, если мы не были введены в заблуждение частичной индукцией, тенденция считать 120, а не какое-либо другое число акров в гайде, отчетливо заметна. Ниже приведены уравнения, которые преобладали в манорах аббатства Рэмси, которые были разбросаны в восточных мидлендских графствах [1322].

Huntingdonshire

Upwood with Raveley1 H.= 4    V.=   80 A.

Wistow1 H.= 4    V.= 120 A.

Broughton1 H.= 6½ V.= 208 A.

Warboys1 H.= 4    V.= 120 A.

Holywell1 H.= 5    V.=   90 A.

Slepe (St Ives)1 H.= 5    V.=   80 A.

Houghton with Wyton1 H.= 6    V.= 108 A.

Hemingford1 H.= 6    V.=   96 A.

Dillington1 H.= 6    V.= 201 A.

Weston1 H.= 4    V.= 112 A.

Brington1 H.= 4    V.= 136 A.

Bythorn1 H.= 4    V.= 176 A.

Gidding1 H.= 4    V.= 112 A.

Elton1 H.= 6    V.= 144 A.

Stukeley1 H.= 4    V.=   96 A.

Ripton with Remington1 H.= 4    V.=   62 A.

Northamptonshire

Barnwell1 H.= 7    V.= 252 A.

Hemington1 H.= 7    V.= 252 A.

Bedfordshire

Cranfield1 H.= 4    V. = 192 A.

Barton1 H.= 4    V.=   96 A.

Shitlingdon1 H.= 4    V.=   48 A.

Hertfordshire

Therfield1 H.= 4    V.= 256 A.

Suffolk

Lawshall1 H.= 3    V.= 156 A.

Norfolk

Brancaster1 H.=4    V.= 160 A.

Ringstead1 H.=4    V.= 120 A.

Cambridgeshire

Elsworth1 H.= 4    V.= 120 A.

Knapwell1 H.= 4    V.= 160 A.

Graveley Freehold1 H.= 7    V.= unknown

Villeinage1 H.= 6¾ V.= 135 A.

Over1 H.= 4    V.= 120 A.

Girton1 H.= 4    V.= 120 A.

Burwell1 H.= 4    V.= 120 A.

Здесь, в тридцати одном случае, то, что мы принимаем за нормальное уравнение, появляется лишь семь раз, но никакое другое уравнение не встречается более двух раз. Более того, насколько мы наблюдали, вариации в площади, которая будет приписана гайде, не являются провинциальными, они являются виллярными вариациями: то есть, хотя мы можем видеть, что средняя гайда одного графства имела бы больше акров, чем те, что содержатся в средней гайде другого, мы не можем утверждать, что гайда определенного графства или сотни содержит a акров, в то время как гайда другого имеет b акров, и, с другой стороны, мы часто видим поразительную разницу между двумя смежными виллами. Наконец, там, где расчет 120 акров на гайду оставлен, мы видим мало согласия в пользу какого-либо другого уравнения. В частности, хотя время от времени гайда виллы будет, возможно, иметь 240 акров, мы не можем найти следов какой-либо «двойной гайды», в которой изобретательность могла бы увидеть связь между римской и английской системами измерения и налогообложения [1323]. Единственное другое общее положение, которое предполагает наше свидетельство, заключается в том, что земля, которая обычно демонстрирует необычно большие виргаты, часто будет землей, в которой данная площадь пахотной почвы несла необычно легкое бремя налогообложения, и это, как мы увидим далее, часто, хотя и не всегда, будет землей, где данная площадь пахотной почвы считалась имеющей необычно малую стоимость. Но эта связь между многоакровыми гайдами и легким налогообложением не очень сильно выражена в наших картуляриях [1324].

Каруката и бовата.

В земельных книгах, которые имеют дело с Кентом, aratrum или sulung [1325] встречается чаще, чем гайда или манс, и Книга Страшного суда показывает нам, что в Кенте solin (sulung) является фискальной единицей, которая играет роль, которая в других местах играется гайдой. Та же роль играется в Саффолке, Норфолке, Йоркшире, Линкольншире и графствах Дерби, Ноттингем и Лестер carucata, которая имеет своей восьмой частью bovata. Эти термины кажутся французскими: то есть они, по-видимому, не составляли части официальной латыни, которая была в ходу в Англии [1326]. Мы можем, однако, сделать вывод, что они переводили некоторые английские, или, скорее, возможно, некоторые скандинавские термины, ибо только в датских графствах мы находим их используемыми для описания гельд-единиц. Чрезвычайно сомнительно, должны ли мы рассматривать этот метод счета как более старый, чем датские вторжения. Беда, сам нортумбриец, использует «семейную землю» как свою единицу, независимо от того, какая это часть Англии, о которой он говорит, и его переводчик использует híd или hiwisc в той же неразборчивой манере. К сожалению, «карукатные» графства — это те, которые дают нам почти никаких земельных книг, и мы не знаем, что говорили английские присяжные, когда нормандские клерки писали carucata и bovata: возможно, plough-gate и ox-gate, или plough-gang и ox-gang, или, опять же, a plough of land, ибо это были народные слова более поздней эпохи. В целом, те немногие свидетельства, которые у нас есть, по-видимому, указывают на большую древность в Англии счета, который берет «домовую землю», а не «пахотную землю» как свою единицу [1327].

Окс-ганг.

Что касается боваты или окс-ганга, она кажется единицей только в том же смысле, в каком виргата или земельный ярд является единицей; одна — восьмая, другая — четвертая часть единицы. То, что в дни, когда восемь волов запряжены в плуг, восьмая часть plough-gang должна называться окс-гангом, нас не удивит, хотя, по правде говоря, вол никогда не «ходит» или не пашет в одиночестве [1328]. В наших латинских документах третья часть рыцарского лена будет не tertia pars feodi unius militis, а гораздо чаще feodum tertiae partis unius militis. Мы не делаем из этого вывод, что части рыцарей или части рыцарских ленов старше, чем целые рыцари и целые лены. Бовата, по-видимому, была гораздо менее широко известна, чем каруката, ибо, по-видимому, она не имела места в вычислениях, которые обычно использовались в Восточной Англии, где люди считали карукатами, полукарукатами и акрами и где виргата не была абсолютно неизвестна [1329].

Фискальная каруката.

В финансовой системе, как мы сказали, каруката играет для некоторых графств ту роль, которую для других играет гайда. Фискально они кажутся эквивалентными: то есть, когда каждая гайда Уэссекса должна платить два шиллинга, каждая каруката Линкольншира будет платить эту сумму. Мы также думаем и попытаемся показать, что Казначейство считает 120 акров на карукату, или, другими словами, что если бы владение, облагаемое как каруката, было разделено на шесть равных долей, каждая доля в Казначействе называлась бы 20 акрами. Те же силы, однако, которые заставили фискальную гайду сильно разойтись с «реальной» гайдой, воздействовали на plough-gangs Денло. В Болдонской книге мы читаем о многих боватах по 15 акров каждая, хотя цифры 20, 13 1/2, 12 1/2, 12 и 8 также представлены, и, когда мы переходим к описям тринадцатого века, мы, кажется, видим на севере лишь слабую тенденцию к какому-либо единообразию среди уравнений, которые связывают карукаты с акрами. Числа акров в бовате, данные серией йоркширских дознаний, — 7, 7, 8, 15, 12, 6, 12, 15, 15, 6, 5, 9, 10, 10, 12, 24, 4, 16, 12, 18, 8, 6, 10, 24, 32 [1330]. С боватой в 4 акра наша каруката имела бы не более 32. Но тогда на севере мы можем найти очень длинные роды и очень большие акры [1331], и там, где поселились датчане, у нас есть лучшие основания ожидать тех осложнений, которые возникли бы из наложения нового набора мер на территорию, которая была организована, чтобы соответствовать другому набору [1332].

Площадь, обрабатываемая плугом.

Будучи приведенными к разговору о plough-gangs, мы можем закончить эти дискурсивные замечания мягким протестом против использования, которое иногда делается из утверждений, найденных в книге под названием Fleta. Это второсортный юридический трактат времен Эдуарда I. Похоже, он вышел мертвым из-под пера своего автора, и он едва ли заслуживал лучшей участи. По большей части это плохой реферат работы Брэктона. Когда он перестает грабить Брэктона, он грабит других авторов, и то, что он говорит о вспашке, по-видимому, получено из вторых рук от Уолтера из Хенли [1333]. Теперь успешный и популярный трактат Уолтера из Хенли о сельском хозяйстве — это хорошая и важная книга; но мы должны быть осторожны, прежде чем рассматривать его как выразителя традиционного способа земледелия, ибо, очевидно, Уолтер был просвещенным реформатором. Мы могли бы даже назвать его Артуром Янгом своего времени. Теперь иногда говорят, что согласно Fleta «каруката» имела бы 160 акров в «двухпольном маноре» и 180 в «трехпольном маноре». Ссылка на Уолтера из Хенли покажет его пытающимся убедить людей своего времени, что такие количества, как эти, действительно могут быть вспаханы, если они будут усердно работать. «Некоторые люди скажут вам, что плуг не может обработать восемь скоров или девять скоров акров в год, но я покажу вам, что может». Его расчет стоит повторить. Он выглядит следующим образом:

The year has 52 weeks. Deduct 8 for holy-days and other hindrances.

 There remain 44 weeks or 264 days, Sundays excluded.

Two course. Plough 40 acres for winter
 seed, 40 for spring seed and 80 for fallow
 (total 160) at 7⁄8ths of an acre per day
 = 1826⁄7 days

Also plough by way of second fallowing 80
 acres at an acre per day
=  80    days

Total
  2626⁄7 days[1334].

Схема Уолтера из Хенли.

Это напряженная и оптимистичная, если не невозможная, программа. Когда время сбора урожая и святые недели опущены, плуг должен «ходить» каждый будний день в течение года, несмотря на мороз и бурю. Очевидно, это программа, которая может прийти в голову только энтузиасту-лорду, у которого есть лишние волы и который будет знать, как заполнить место пахаря, который болен. У нас мало оснований полагать, что то, что Уолтер надеется сделать, обычно делается в его дни, еще меньше оснований для переноса его проектов в более раннюю эпоху. Чтобы поддерживать своих животных в их тяжелом труде, он предлагает кормить их овсом в течение половины года [1335]. Если бы мы сделали вывод, что саксонские захватчики Англии обращались со своими волами так, мы могли бы быть виновны в анахронизме, отличающемся лишь по степени от того, который снабдил бы их паровыми плугами. Но, переходя к гораздо более поздним дням, Domesday собора Св. Павла позволяет нам с некоторой уверенностью сказать, что обычная упряжка из восьми животных не совершала таких подвигов, о которых говорит Уолтер. Например, в Торпе в Эссексе каноники имеют около 180 акров пахотной земли в домене. Они, по оценкам, могут быть обработаны одной упряжкой из десяти голов вместе с пахотной повинностью, которая причитается от арендаторов, и эти арендаторы должны вспахать по крайней мере 80 акров, а именно 40 зимой и 40 в Великий пост [1336]. Мы должны заметить, что вспахать даже 120 акров согласно двухпольному плану Уолтера означало бы, что плуг должен «пройти» 180 акров в каждый год, и что даже если он делает свой акр каждый день, более половины будних дней в году должны быть посвящены вспашке. Мы можем, однако, серьезно сомневаться, была ли схема, которая вспахивала бы землю трижды между каждыми двумя урожаями, широко распространена [1337]. Более того, мы можем даже сомневаться, была ли практика пара универсальной [1338]. Нередко в наших картуляриях от виллана требуется пахать между Михайловым днем и Рождеством и снова между Рождеством и Благовещением, в то время как ничего не говорится о его вспашке летом [1339]. Мы только начинаем узнавать немного о средневековом сельском хозяйстве.

Однако мы теперь сказали все, что должны были сказать в качестве предисловия к тому, что, как мы опасаемся, будет скучной и безрезультатной дискуссией о некоторых из тех обильных цифр, которые предоставляет Книга Страшного суда. Несколько мы попытались собрать в таблицы, которые встретятся на глаза читателю, когда он перевернет эту страницу, и которые будут объяснены на более поздних страницах.

§ 2. Статистика Книги Страшного суда.

Три утверждения Книги Страшного суда.

Как общее правило, отчет, данный Книгой Страшного суда о любом маноре, содержит три различных утверждения о нем, которые, по-видимому, имеют некоторое отношение к предмету нашего настоящего исследования. (A) Она скажет нам, что манор облагается гельдом по определенному количеству единиц, каковые единицы будут в Кенте солинами или сулунгами и игами (iuga), в Йоркшире, Линкольншире, Дербишире, Ноттингемшире, Лестершире, Норфолке и Саффолке карукатами и боватами (но боваты, мягко говоря, редки в Восточной Англии), а в остальной части Англии гайдами и виргатами; но акры также будут время от времени появляться в утверждении. (B) Она скажет нам, что манор содержит землю для определенного количества упряжек, или для определенного количества волов. (C) Она скажет нам, что в маноре есть определенное количество упряжек, некоторые из которых принадлежат лорду, а некоторые — людям.

ТАБЛИЦА I. СТАТИСТИКА

 Modern AcreageRecorded Population (Ellis)Danegeld

circ. ann 1150Hides, Carucates, Sulungs
 IIIIIIIV
   £s.d. 
Kent975,82012,20510516101,224
Sussex932,73310,410217063,474
Surrey461,2304,3831791601,830
Hampshire1,037,76410,3731841542,588
Berkshire461,7426,3242051142,473
Wiltshire880,24810,1503891304,050
Dorset632,2727,807248502,277
  [7,512 E]   [2,321 E]
Somerset1,042,48813,7642771042,936
  [13,307 E]   [2,951 E]
Devon1,667,09717,4341031981,119
Cornwall868,2085,43822150155
Middlesex180,480(?)2,30285120868
Hertford406,9324,927110141,050
Buckingham475,0945,4202041472,074
Oxford485,3226,7752491652,412
Gloucester796,7318,366194162,388
Worcester480,3424,625101601,189
Hereford537,3635,368931561,324
Cambridge549,5655,2041141501,233
Huntingdon233,9282,9147150747
Bedford298,4943,8751101201,193
Northampton639,5418,4411191091,356
Leicester528,9866,772100002,500(?)
Warwick578,5956,5741281261,338
Stafford749,7133,1784510505
      [499 E]
Shropshire859,5165,0801171861,245
Chester[655,036]2,349000512
Derby

Nottingham
657,550

539,752
3,041

5,686

112
1
11

679

567

Rutland[97,273]8621112037
York[3,888,351]8,0551659510,095
Lincoln1,694,90725,305266004,188
Essex985,54516,060236802,650
Norfolk1,315,09227,08733022[2,422]
Suffolk947,74220,49123508 

Продолжение

Hides Gelding T. R. W.TeamlandsTeamsValet (Pearson) 
V VIVIIVIII 
      £ s.d. 
    3,102 5,140 9 10Kent
2,241  3,091 3,255 7 4Sussex
706 1,172 1,142 1,524 4 9Surrey
1,5722,847 2,614      Hampshire
1,3382,087 1,796 2,383 161Berkshire
  3,457 2,997      Wiltshire
  2,303 1,762 2,656 9 8Dorset
  [2,332 E]   [3,359 129E] 
  4,858 3,804       Somerset
  [4,812 E]   [4,161 4 7E] 
  7,972 5,542 3,220 143 Devon
399 2,377 1,187 662 1 4 Cornwall
  664 545 754 7 8 Middlesex
  1,716 1,406 1,541 1311 Hertford
  2,244 1,952 1,813 7 9 Buckingham
  2,639 2,467 3,242 2 11 Oxford
    3,768 2,827 6 8 Gloucester
    1,889 991 0 6 Worcester
    2,479       Hereford
  1,676 1,443       Cambridge
  1,120 967 864 154 Huntingdon
  1,557 1,367 1,096 122 Bedford
  2,931 2,422 1,843 0 7 Northampton
    1,817 736 3 0 Leicester
  2,276 2,003 1,359 138 Warwick
  1,398 951 [516 163E] Stafford
    1,755       Shropshire
            Chester
  762 862 461 4 0 Derby
  1,255 1,991       Nottingham
            Rutland
            York
  5,043 4,712       Lincoln
    3,920 4,784 108 Essex
    4,853 4,154 117 Norfolk
            Suffolk

ТАБЛИЦА II. СРЕДНИЕ ЗНАЧЕНИЯ.

 
Acreage div. by population
Acreage div. by teamlands
Acreage div. by teams
Population div. by teamlands

 
IX
X
XI
XII

Kent 79   314  
Sussex 89   301  
Surrey 105 393 403 3·7
Hampshire 100 364 397 3·6
Berkshire 73 221 257 3·0
Wiltshire 86 254 293 2·9
Dorset 80 274 358 3·3
Somerset 75 214 274 2·8
Devon 95 209 300 2·1
Cornwall 159 365 731 2·2
Middlesex 78 271 331 3·4
Hertford 82 237 289 2·8
Buckingham 87 211 243 2·4
Oxford 71 183 196 2·5
Gloucester 95   211  
Worcester 103   254  
Hereford 100   216  
Cambridge 105 327 380 3·1
Huntingdon 80 208 241 2·6
Bedford 77 191 218 2·4
Northampton75 218 264 2·8
Leicester 78   291  
Warwick 88 254 288 2·8
Stafford 235 536 788 2·2
Shropshire 169   489  
Chester [278]     
Derby 216 862 762 3·9
Nottingham 94 430 271 4·4
Rutland [112]     
York [482]     
Lincoln 66 336 359 5·0
Essex 61   251  
Norfolk 48   270  
Suffolk 46      

Population div. by teams
Teamlands div. by teams
Total valet div. by teamland [or by teams]
Experimental valet of teamland [or of land tilled by team]
 

XIII
XIV
XV
XVI
 

 
 
£
s.
d.
£
s.
d.
 

3·9   [1 13 1] 1 14 11 Kent
3·3   [1 1 0] 0 18 3 Sussex
3·8 1·02 1 6 0 1 0 8 Surrey
3·9 1·08       1 2 6 Hampshire
3·5 1·16 1 2 4 1 2 10 Berkshire
3·3 1·15       1 4 4 Wiltshire
4·4 1·30 1 3 0 1 6 8 Dorset
3·6 1·27       0 15 9 Somerset
3·1 1·43 0 8 0 0 5 3 Devon
4·5 2·00 0 5 6 0 3 8 Cornwall
4·2 1·21 1 2 8 1 1 1 Middlesex
3·5 1·22 0 17 11 0 13 11 Hertford
2·7 1·14 0 16 1 0 13 6 Buckingham
2·7 1·06 1 4 6 1 0 8 Oxford
2·2   [0 15 0] [0 16 1] Gloucester
2·4   [0 10 5] [0 10 7] Worcester
2·1         [0 9 11] Hereford
3·6 1·16       1 2 9 Cambridge
3·0 1·15 0 15 5 0 12 2 Huntingdon
2·8 1·13 0 14 1 0 15 4 Bedford
3·4 1·21       0 9 9 Northampton
3·7         0 9 8 Leicester
3·2 1·13 0 11 11 0 10 10 Warwick
3·3 1·47 0 7 4 0 8 8 Stafford
2·8         [0 7 2] Shropshire
                Chester
3·5 0·88 0 12 1 0 11 7 Derby
2·8 0·63       0 3 6 Nottingham
                Rutland
                York
5·3 1·07       0 17 6 Lincoln
4·0   [1 4 4]       Essex
5·5   [0 17 1]       Norfolk
                Suffolk

Северные формулы.

Мы можем начать наше исследование с формулы, распространенной в Дербишире.

В M [название места] имел K [имя человека] a карукат земли для гельда. Земля для b карук. Там сейчас в домене d карук и ... вилланов и ... бордариев имеют e карук.

Линкольнширская формула, возможно, еще яснее. Вместо того чтобы сказать «Terra b car[ucarum]», она говорит «Terra ad b car[ucas]». Еще более поучительна формула, используемая в Йоркшире.

В M имел K a карукат земли для гельда, где могут быть b карук. Сейчас имеет там K d карук и ... вилланов и ... бордариев с e каруками.

В качестве варианта фразы «ubi possunt esse b car[ucae]» у нас есть «quas potest arare 1 car[uca]» или «has possunt arare b car[ucae]» [1340].

Упряжки в домене (d) и упряжки арендаторов (e) перечисляются отдельно. Общее количество упряжек (d + e) мы назовем c.

Теперь иногда мы можем найти запись, для которой будет справедливо следующее уравнение: a = b = c: иными словами, одно и то же число будет стоять для карукат, которыми манор облагается, «teamlands», которые есть в нем (или, говоря иначе, количество упряжек, которые «могут быть там», или количество упряжек, которые «могут вспахать его» [1341]), а также для упряжек, которые фактически находятся там. Так:

Земля Роберта де Тодени.... В Улестанесторпе имел Леурик 4 карукаты земли для гельда. Земля для стольких же карук. Там имеет Роберт в домене 1 каруку и 6 вилланов и 3 бордария и 8 сокменов, имеющих 3 каруки [1342].

Здесь a = b = c. Но записи, столь аккуратные, как эта, не очень распространены. Во-первых, число (c) упряжек часто превышает или не достигает числа (b) «teamlands», или, что то же самое, числа упряжек, которые «могут быть там». Превышение «teamlands» над упряжками обычно. В некоторых частях Йоркшира и в других местах вместо того, чтобы читать, что там есть столько-то упряжек, мы читаем «modo vasta est»: — там вообще нет волов. Но обратный случай не очень редок. Так, нам могут сказать, что есть 3 карукаты для гельда, что «там могут быть 2 упряжки» и что есть 4 упряжки [1343]; мы можем найти манор, который содержит землю только для 3 упряжек, оснащенный целыми 7 [1344]. Что касается отношения между a и b, оно не фиксировано. На одной и той же странице мы можем обнаружить, что a равно, больше и меньше b. Так в Линкольншире [1345]:

В Колеби имел Сиуард 7 карук. земли для гельда. Земля для стольких же карук.

В Черчеби имел граф Моркар 5 карук. земли для гельда. Земля для 4 карук.

В Бодеби имел граф Моркар 8 карук. земли для гельда. Земля для 9 карук.

Южные формулы.

Оставляя теперь на время карукатную часть Англии и откладывая наш визит в Кент, мы находим похожие формулы. Они говорят нам (A) что манор содержит определенное количество единиц оценки, (B) что есть земля для определенного количества упряжек, (C) что на нем есть столько-то упряжек. Но у нас есть новый набор единиц оценки; вместо карукат и боват у нас есть гайды и виргаты. Хантингдонширская формула особенно ясна. Она гласит так:

В M имеет K a гайд для гельда. Земля для b карук. Там сейчас в домене d карук и ... вилланы и ... бордарии, имеющие e карук.

Количество гайд, которое представлено перед нами, — это количество гайд «для гельда». Так в Чешире и Шропшире количество гайд, которое представлено перед нами, — это количество «hidae geld[antes]». Отсюда мы легко переходим к формуле, которая преобладает в Уилтшире, Дорсете, Сомерсете и Девоне:

K держит M. Во времена короля Эдуарда платил за a гайд. Земля для b карук. В домене есть d карук и ... вилланы и ... бордарии с e каруками.

Формула, распространенная в Сассексе, Суррее и нескольких других графствах, вместо того чтобы сказать нам, что этот манор имеет a гайд для гельда, или имеет a гельд-гайд, или платит за a гайд, говорит нам — что кажется точно тем же самым — что он «защищает себя» за a гайд. Затем мы переходим к графствам, таким как Мидлсекс, Хартфорд, Бакингем и Оксфорд, где запись обычно не использует никаких слов, которые прямо относятся к гельду: — нам говорят, что K держит M за столько-то гайд (pro a hidis). Наконец, мы можем перейти к графствам, таким как Уорикшир и Стаффордшир, где на первый взгляд записи могут показаться нам двусмысленными. Они гласят так — «K держит M. Там есть a гайд. Есть земля для b упряжек». Здесь на мгновение нам может показаться, что у нас есть два разных утверждения о фактическом размере или мощности манора: — там есть a гайд, но земля для b упряжек. Но сравнивая формулы, используемые здесь, с теми, что используются в других графствах, мы едва ли можем сомневаться, что все они сводятся к одному и тому же: — утверждению о b, мощности манора, предшествует утверждение о его налогообложении, которое может принимать краткую форму «Там есть a гайд» вместо одной из более длинных форм: «Он платит, или защищает себя, за a гайд» или «Он держит a гельд-гайд, или a гайд для гельда».

Кентские формулы.

В Кенте, опять же, у нас есть три утверждения, хотя здесь единицы оценки — сулунги и иги: — земля «защищает себя» за a сулунгов; там есть земля для b упряжек; есть d упряжек в домене, и у людей есть e упряжек.

Отношение между тремя утверждениями.

На гайдированном юге, как и на карукатном севере, отношение между тремя величинами не является неизменным. Мы можем обнаружить, что a = b = c. Часто встречается, что c меньше b, но иногда оно больше; на одной и той же странице мы можем обнаружить, что c равно, больше, меньше b. Затем a часто равно b, часто оно меньше b, но иногда оно больше. У нас, следовательно, есть три утверждения о маноре, между которыми нет необходимой связи какого-либо очень простого рода.

Это может выглядеть педантично, но будет удобно, если с помощью букв A, B и C мы попытаемся держать отчетливо перед нашим умом «утверждение A» об единицах оценки, «утверждение B» о «teamlands», или упряжках, для которых «есть земля», и «утверждение C» о существующих упряжках. Мы обнаружим далее, что есть определенные графства, в которых мы не получаем всех трех утверждений, по крайней мере в какой-либо из их привычных форм. В Глостершире, Вустершире и Херефордшире мы редко получаем утверждение B. Что касается Эссекса, Норфолка и Саффолка, мы, кажется, на первый взгляд получаем A, а не B, или B, а не A, в то время как Лестершир потребует отдельного рассмотрения.

Введение статистики.

Если мы когда-нибудь хотим разобраться в этих вопросах, необходимо рассмотреть всю Англию целиком. Мы далеки от того, чтобы утверждать, будто микроскопический труд, затраченный на изучение одного графства или одной сотни, является напрасным; зачастую он представляет высочайшую ценность. Однако такая работа склонна порождать теории, которые рушатся, как только их пытаются применить за пределами того округа, где они возникли. Было бы хорошо, если бы основные характеристики Книги Страшного суда можно было представить в виде ряда статистических таблиц. Эта задача была бы гигантской, и ее едва ли можно было бы выполнить иначе, как силами группы людей, обладающих достаточным досугом и работающих в гармоничном сотрудничестве. Тем не менее, скорее для того, чтобы показать, что может и когда-нибудь должно быть сделано, нежели для того, чтобы выставлять напоказ то, что было сделано наспех и плохо, выше в двух таблицах приведены некоторые цифры [1346]. Не вызывает сомнений, что они крайне неточны, ибо тот, кто их составлял, имел и другие дела и лишен многих качеств, которые требуются от хорошего счетовода гайд. Невозможно оправдать отсутствие методичности и ошибки в арифметике; однако следует помнить, что при нынешнем положении дел два человека, не лишенных навыков работы с Книгой Страшного суда, могут сложить количество гайд в графстве и прийти к весьма различным результатам, поскольку они будут придерживаться разных мнений относительно значения некоторых формул, которые встречаются довольно часто. То, что здесь представлено читателю, претендует лишь на то, чтобы быть отдаленным приближением к истине. Оно достигнет своей цели, если укажет на те типы цифр, которые были бы получены при тщательных и неспешных расчетах, и, следовательно, на те типы проблем, которые предстоит решить [1347].

Пояснение к статистике.

Боковая заметка: Площадь.

Теперь мы должны пояснить нашу статистику. В колонке I мы приводим площадь современных графств [1348]. Предупреждающая скобка напомнит читателю, что в случаях с Йоркширом, Чеширом и Ратлендом современные границы даже приблизительно не совпадают с древними. Для Мидлсекса мы даем цифру, большую, чем та, что приведена нашими статистиками, ибо они знают графство Лондон, которое было сформировано за счет своих соседей [1349]. Тем, кто намерен использовать Книгу Страшного суда для тонких исследований, следует помнить о многих незначительных отклонениях; например, им необходимо учитывать слияние с окружающими графствами тех территорий, которые когда-то были обособленными частями других графств. Но подобные тонкости мы здесь принять во внимание не можем [1350].

Население.

В колонке II мы указываем «зарегистрированное население», как оно было подсчитано Эллисом. В случаях с Дорсетом и Сомерсетом мы также приводим результат трудов Итона, помечая его буквой E. Мы не должны забывать, что эти цифры дают нам скорее число держателей или арендаторов, нежели число людей. Наши читатели должны умножить их на четыре, пять или шесть, в зависимости от знаний или предпочтений, прежде чем будет получена численность населения Англии.

Датские деньги (гельд).

В колонке III, по причине, которая станет ясна в дальнейшем, мы помещаем сумму датских денег, взимавшихся с графств — именно взимавшихся, а не фактически уплаченных ими [1351] — в середине XII века. Источниками этих цифр являются Казначейские свитки 31-го года Генриха I и 2-го и 8-го годов Генриха II. В этих отчетах сумма, взимаемая с графства, остается приблизительно постоянной. Некоторые из колебаний, вероятно, объясняются пренебрежительным отношением к малым суммам [1352]; но бывают случаи, когда шерифу, по-видимому, было позволено вычесть около 10 фунтов без каких-либо зафиксированных объяснений [1353]. Мы выбираем наибольшие цифры, когда между нашими тремя свитками есть расхождения. Датские деньги взимались по ставке два шиллинга с гайды, и поэтому, если мы хотим найти количество облагаемых гельдом гайд, мы должны умножить на десять число фунтов, указанное напротив графства.

Гайды, карукаты, сулунги.

Колонка IV содержит нашу оценку A: иными словами, количество гайд, карукат или сулунгов. Поскольку мы выступаем в пользу большой гайды, мы сочли правильным в сомнительных случаях склоняться в сторону включения, а не исключения. Мы учитываем все гайды, за исключением тех, что приписаны к боро графства [1354], даже если нам говорят, что они «никогда» не облагались гельдом. Также, когда упоминается гайда, мы учитываем ее, даже если у нас есть сильное подозрение, что та же самая гайда упоминается снова на какой-то другой странице. Особенно в Сассексе, где рэпы были недавно переустроены, это может привести к завышению наших цифр [1355]. Кроме того, мы откровенно обошли важные вопросы, предположив, что в Книге Страшного суда верны следующие уравнения.

1 Hide= 4 Virgates= 120 Acres
1 Carucate= 8 Bovates= 120 Acres
1 Sulung= 4 Yokes= 120 Acres.

В графствах, которые мы рассмотрели, за исключением Норфолка и Эссекса (Саффолк мы оставили в покое), акры упоминаются так редко, что ошибка, если она и возникла из-за нашей гипотезы об их соотношении с гайдами и карукатами, будет почти ничтожной, и даже если мы ошибаемся, полагая, что виргата — это четверть гайды, а бовата — восьмая часть карукаты, искажение наших результатов, вызванное этим просчетом, будет лишь в редких случаях значительным [1356].

Сокращенное количество гайд.

Почти повсюду мы можем найти некоторые гайды (карукаты, сулунги), которые не облагаются гельдом, и множество случаев, когда участок теперь облагается гельдом за меньшее количество гайд (карукат, сулунгов), чем то, за которое он платил ранее. Однако в четырех графствах — Сассексе, Суррее, Гэмпшире и Беркшире — мы видим, что со времен прихода Вильгельма произошло, справедливо или несправедливо, значительное и повсеместное сокращение числа облагаемых гельдом гайд. В нашей колонке V мы даем приблизительную оценку этого сокращенного числа [1357]. В Корнуолле мы читаем об оценке, которая действовала во времена Исповедника, и о более высокой оценке. Цифры, которые говорят об этой более высокой оценке, мы помещаем в нашу колонку V [1358].

Земли для команд.

Теперь мы переходим от A к B. В колонке VI мы указываем количество земель для команд, отвечая тем самым на вопрос Quot carucarum [carucis] ibi est terra. Мы предположили, хотя это редко оказывает заметное влияние на наши расчеты, что земля одного вола — это восьмая часть, а земля двух волов — четвертая часть земли одной команды. Существуют определенные графства, где мы не получаем никаких данных о землях для команд, в то время как в некоторых других эти данные, хотя их, казалось бы, следует ожидать, часто опускаются [1359]. По этой причине в этой колонке будут обнаружены некоторые пропуски. В большинстве других графств с той или иной частотой встречаются случаи, когда о землях для команд ничего не говорится. В этих случаях мы сочли справедливым предположить, что земель для команд было столько же, сколько самих команд (B = C). Результатом этого допущения станет то, что число земель для команд (B) окажется несколько ближе к числу команд (C), чем оно было бы в противном случае, но нашей грубой статистике это не нанесет большого вреда [1360].

Команды.

Колонка VII дает число команд. Здесь мы исходим из предположения (которое постараемся доказать далее), что caruca в Книге Страшного суда всегда означает одно и то же, а именно восемь волов [1361].

Стоимости.

Наконец, в колонке VIII мы помещаем результаты, полученные Пирсоном [1362] и Итоном в их попытках сложить различные суммы, которые, как говорится, стоят (valet) или приносят (reddit) различные поместья в графстве во времена Завоевателя, и таким образом получить общую стоимость (valet) для графства. Нам вряд ли нужно говорить, что эти стоимости являются «годовыми стоимостями».

Таблица соотношений.

Соотношения между нашими различными наборами цифр важнее, чем сами цифры, поэтому мы произвели деление, результаты которого напечатаны во второй таблице, первые семь колонок которой заполнены частными [1363]. Последняя колонка требует дополнительных пояснений. Стоимости (valets), полученные для различных графств Пирсоном и Итоном, несколько сомнительны. Они включают теории относительно соотношения между стоимостью золота и серебра, относительно соотношения между стоимостью фунта, исчисленного по счету, и фунта, исчисленного по весу, относительно «обесцененных» денег и стоимости «ночного прокорма». Также включено немало того, что едва ли можно назвать стоимостью земли, поскольку это охватывает не только стоимость мельниц и тому подобного, но также в некоторых случаях доход, получаемый от судов. Поэтому, чтобы мы могли сравнить стоимости, приписанные земле в различных графствах, мы взяли наугад ряд небольших поместий, чтобы путем сложения и деления получить стоимость типичной земли для команды с типичными принадлежностями. В целом мы выбрали десять поместий, каждое из которых имеет одну землю для команды, десять поместий, каждое из которых имеет две земли для команд, и десять поместий, каждое из которых имеет пять земель для команд, а затем разделили сумму их стоимостей на восемьдесят — число земель для команд, которые они включают. В целом цифры, которые мы таким образом получаем и помещаем в колонку XVI, не сильно отличаются от тех, что в колонке XV, которые представляют собой частные от деления «стоимостей графств» Пирсона на количество земель для команд, содержащихся в графствах [1364].

Извинение.

Чтобы цифрам, которые мы наспех собрали, можно было доверять не слишком сильно, но в достаточной мере, мы приведем рядом с теми, что мы указали для Глостершира, результаты детального анализа, выполненного мистером Чарльзом Тейлором [1365]. Мы записали: Население — 8366 (по Эллису); Гайды — 2388; Команды — 3768; Общая стоимость — 2827 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов (по Пирсону). Мистер Тейлор дает: Население — 8239 [1366]; Гайды — 2611 (или 2596); Команды — 3909; Общая стоимость — 3130 фунтов 7 шиллингов 10 пенсов. Эти расхождения велики и могут в некотором роде быть не в пользу тех, кто расходится во мнениях с мистером Тейлором [1367]. Но они не очень существенны, если мы перейдем к средним значениям, соотношениям и сравнению графств. Для целей, в которых мы будем использовать наши цифры, не имеет большого значения, приходится ли в этом графстве 2,1 или 2,2 «зарегистрированных человека» на одну плужную команду [1368]. Основные черты Глостершира заключаются в том, что его гайды значительно уступают его командам, что его зарегистрированное население немногочисленно, что средняя стоимость земли, обрабатываемой командой, значительно ниже двадцати шиллингов, что это графство заметно и в определенных поддающихся определению аспектах отличается от Уилтшира, где гайды превышают команды, от Линкольна, где, несмотря на болота, население плотное, от Кента, где средняя стоимость земли, обрабатываемой командой, поднимается выше тридцати шиллингов [1369].

Постоянство соотношений.

Наши цифры говорят о широких колебаниях; но нам позволено обратить внимание на стабильность определенных соотношений — стабильность, которая радует неуверенного арифметика. В двадцати одном графстве мы можем разделить «зарегистрированное население» на количество земель для команд. Частное никогда не опускается ниже 2 и лишь дважды превышает 4 [1370]. Для тех же двадцати одного графства мы можем разделить количество земель для команд на количество команд. Лишь дважды частное опустится ниже 1 и лишь однажды достигнет 2. Мы не должны, однако, увлекаться общим обсуждением этих цифр. Эта задача потребовала бы осторожного и ученого экономиста. Мы должны сосредоточить наши умы на том, что можно назвать азбукой нашего предмета [1371].

Команда.

Теперь мы можем начать с того, что кажется наиболее объективным из наших трех утверждений, а именно с того, которое дает нам C — число команд. Мы знаем, что в A присутствует элемент оценки, обложения; мы можем опасаться, что это верно и для B; но вол или команда должны быть фактом, а не теорией. Однако в самом начале возникает неприятный вопрос. Мы предположили, что всякий раз, когда наш документ говорит о caruca, он означает восемь волов. С другой стороны, есть те, кто утверждает, что если carucae домена состояли из восьми, то те, что приписаны вилланам, включали лишь четырех волов [1372], а другие полагали, что сила caruca Страшного суда варьировалась от места к месту в зависимости от меняющейся практики различных земледельцев.

Изменчивость caruca.

Но, во-первых, совершенно ясно, что писец, составлявший отчет по Кембриджширу на основе первоначальных вердиктов, считал себя вправе заменить «полкоманды» на «четырех волов», а «четырех волов» на «полкоманды» [1373]. Во-вторых, теория переменной caruca в наших глазах свела бы к абсурду практику указания емкости земли в терминах команд и волов, которые могут ее вспахать. Нам тщательно сообщают о каждом поместье, что «есть земля для b команд, или для b' волов, или для b команд и b' волов». Теперь, если «команда» всегда имеет одно и то же значение, мы имеем здесь ценную истину. Если же, с другой стороны, «команда» может означать восемь или четыре вола, нам не сообщают почти ничего. Казалось бы, точное «есть земля для 4 команд» превращается в бесполезное «есть земля для 32 или 16, или для какого-то числа между 32 и 16 волами». Что могли бы сделать государственные мужи, надеявшиеся исправить оценку датских денег, с таким расплывчатым утверждением? Они намереваются производить вычисления в командах и землях для команд. Они тратят огромные усилия, устанавливая, что здесь есть «земля для полкоманды» или «земля для полувола». Мы обвиняем их в трудоемком безумии, если не предположим, что они могут в любой момент преобразовать команды в волов.

Постоянство caruca.

Если допустить, что в утверждении (B) о количестве земель для команд термин caruca всегда имеет одно и то же значение, мы не можем остановиться на этом, но должны верить, что в утверждении (C) о количестве команд сохраняется это же значение. Довольно часто, когда существует равенство между землями для команд и командами (C = B), запись принимает следующую форму: «Есть земля для b команд, и они там есть» [1374]. Что там есть? Команды, для которых «есть земля»: те команды, которые служат мерой емкости земли. Давайте попробуем применить два способа интерпретации к первым строкам, которые бросаются в глаза. Здесь у нас две последовательные записи, каждая из которых говорит нам, что «есть земля для 6 команд» [1375]. Если caruca — величина постоянная, мы узнали, что в одном отношении существует равенство между этими поместьями. Если caruca — величина переменная, мы не узнали ничего подобного. Давайте посмотрим, что мы можем получить, читая дальше. В одном случае в домене было 3 команды, а у вилланов — 6 1/2; в другом — в домене было 2 команды, у вилланов — 2, а у сокменов — 2. Мы хотим знать, является ли второе из этих поместий недоукомплектованным или переукомплектованным командами. Есть земля для 6 команд, и на ней есть 6 команд; но 2 из этих команд принадлежат вилланам, а 2 — сокменам. Если мы дадим вилланам только 4 вола на команду, сколько мы дадим сокменам? Скажем ли мы 6? Если так, то здесь 36 волов. Это слишком много, слишком мало или как раз достаточно для пахотной земли, которая там есть? Это вопрос, на который нет ответа, ибо королевские комиссары удовлетворились утверждением, что число волов, подходящее для этого поместья, лежит где-то между 23 и 49.

Команды вилланов.

Безусловно, когда нам говорят, что 8 сокменов имеют «2 команды и 6 волов» или что 9 сокменов и 5 бордариев имеют «3 команды и 7 волов» [1376], нам сообщают, что рассматриваемые команды имеют не менее восьми волов каждая. Безусловно, когда нам говорят, что есть 23 виллана и 5 бордариев с 2 командами и 5 волами [1377], нам сообщают, что команды этих вилланов — это не команды из четырех волов. И что нам сказать о случаях, когда определенное количество команд приписывается числу лиц, принадлежащих к различным классам, как, например, когда 6 вилланов, 7 бордариев и 2 сокмена, как говорят, имеют 3 команды и 5 волов [1378], или когда 3 виллана, 2 бордария, священник и охотник, как говорят, имеют одну команду и 6 волов [1379], или когда 19 радкнайтов «со своими людьми», как говорят, имеют 48 команд [1380]? Даже если мы предположим, что у чиновников казначейства есть таблицы, которые говорят им, сколько волов подразумевает caruca, когда она приписывается сокмену из Нортгемптоншира или радкнайту из Глостершира, мы все равно ставим перед ними неразрешимые задачи. Радкнайты Беркли «со своими людьми» имеют 48 команд: это может охватывать менее 200 или более 300 волов. И все же документ, виновный в такой небрежности, расскажет нам, как в Бедфордшире Terra est dimidio bovi, et ibi est semibos [1381].

Волы вилланов.

Основной аргумент, который выдвигался в пользу переменной caruca, — это тот, который, основываясь на более поздних документах, утверждает, что виллан не должен иметь более двух волов [1382]. Теперь кажется правдой, что если мы разделим число команд, принадлежащих villani и bordarii Книги Страшного суда, на число villani плюс половина числа bordarii (а это была бы справедливая процедура), мы получим в качестве частного цифру, которая будет гораздо ближе к 2, чем к 4. Но для всех, кто читает наш документ, должно быть общим местом, что некоторые вилланы гораздо лучше обеспечены волами, чем их соседи, и что некоторые вилланы имеют целые команды, что бы ни означало слово «команда». В этом отношении между манором и манором такая большая разница, что мы не вправе говорить о каком-либо конкретном числе волов как о нормальном оснащении villanus, и за пределами Книги Страшного суда у нас слишком мало доказательств, чтобы санкционировать догму о том, что среднее число должно быть близко к 2 [1383]. Даже от виллана-виргатария в монастырских манорах XIII века часто ожидают наличия четырех волов, и возможность того, что у него их восемь, должна быть принята во внимание [1384].

Легкие и тяжелые плуги.

Мы не отрицали, что использовались как легкие, так и тяжелые плуги. Несколько позже мы видим команды из шести и десяти животных, занятых на пахоте. Но составители Книги Страшного суда не озабочены методами ведения хозяйства; они регистрируют количество волов. Если у человека есть один вол, который используется как тягловое животное, они говорят о нем: Arat cum uno bove [1385]. Если он и другой человек имеют такого вола на двоих, они говорят: Ibi est semibos. Если у него четыре вола, они записывают это как dimidia caruca. Вместо того чтобы сказать нам, что есть тридцать восемь волов, они говорят о пяти командах без двух волов [1386]. Двенадцать пенсов составляют шиллинг; и, во всяком случае в Казначействе, восемь волов составляют команду.

Команда Страшного суда и другие документы.

Совсем недавно был выдвинут аргумент в пользу caruca, сила которой варьируется от места к месту. Во многих случаях «Черная книга» Питерборо в своем описании аббатских поместий приписывает домену конкретного манора точно такое же количество команд, какое приписывается ему Книгой Страшного суда, и, хотя в некоторых случаях более поздний из этих документов говорит нам, что в команде восемь волов, в других он говорит о командах из шести [1387]. Мы должны признать, что в этом аргументе есть сила; но за сорок лет произойдет много изменений, и мы не можем думать, что соответствие между двумя документами достаточно близко, чтобы оправдать вывод о том, что caruca Страшного суда может иметь меньше восьми животных. Точно такой же параллельный аргумент послужил бы доказательством того, что гайда Страшного суда содержит переменное количество фискальных «акров». Если бы для нас было возможно (но мы увидим, что это не так) рассматривать землю для команды Страшного суда как фиксированную площадь, тогда мы могли бы позволить силе команды варьироваться; но если земля для команды не является фиксированной площадью, а команда не имеет фиксированной силы, то дознание короля Вильгельма заканчивается собранием неизвестных величин.

Земля для команды.

Мы переходим от команды (C) к земле для команды (B) и должны столкнуться с некоторыми озадачивающими вопросами. Мы неохотно пришли к мнению, что этот термин «земля одной команды (или для одной команды)» в первую очередь не обозначает фиксированную площадь пахотной земли. Мы приняли это мнение неохотно, потому что расходимся во мнениях с некоторыми из лучших толкователей нашего документа и потому что это вынуждает нас сказать, что многие статистические данные, которые предоставляет нам этот документ, не так полезны, как мы надеялись.

Дробные части земли для команды.

Во-первых, мы должны заметить, что если этот термин означает фиксированную величину, то с ним обращаются очень грубо. Мы действительно видим, что можно представить дробные части земли для команды. Мы часто встречаем землю (или для) полкоманды; мы можем наткнуться на землю (или для) двух волов, одного вола, полувола. Но, за исключением нескольких графств, любое упоминание дробей, меньших, чем половина команды, встречается редко, и даже половины встречаются нечасто. Теперь, безусловно, земля для команды была крупной единицей для такого обращения. Если, например, мы предположим, что она содержала 120 акров, то мы должны сделать вывод, что в некоторых графствах присяжные, которым нужно было описать массив в 420 акров, назвали бы его землей для 3 или же землей для 4 команд, и что в большинстве графств лишние 80 акров были бы проигнорированы или сошли бы за половину земли для команды. Гайды или карукаты (A) часто разбивались на мелкие дроби, где присяжные распределяли целые земли для команд. Один пример этого распространенного явления будет приведен. В Грантчестере лежат шесть поместий [1388]:

the first rated at 3 v. has land for 1 team,

the first rated at 3 v. has land for 1 team,

the second rated at 2 h. 3 v. has land for 6 teams,

the third rated at 2 h. 3 v. has land for 4 teams,

the fourth rated at 11⁄2 v. has land for 1 team,

the fifth rated at 1 v. has land for 4 oxen,

the sixth rated at 1⁄2 v. has land for 3 oxen.

Земля для команды не дробится легко. Как общее правило, мы слышим о дробных частях ее только тогда, когда присяжные вынуждены иметь дело с владением настолько малым, что о нем нельзя сказать, что оно обладает даже одной землей для команды [1389].

Земля для волов и лес для свиней.

Попутно мы замечаем, что эта фраза «Есть земля для x команд» находит точные параллели в двух других фразах, которые встречаются не так уж редко, а именно: «Есть пастбище для y овец» и «Есть лес для z свиней»: также то, что значения, приписанные y и z, часто являются большими и круглыми. Может быть, присяжные имеют в виду уравнения, которые связывают площадь леса или пастбища с его способностью прокормить свиней или овец, но крайне небрежно должны использоваться эти уравнения, когда число овец фиксируется на аккуратной сотне, а число свиней — на аккуратной тысяче, и мы не осмелимся сказать, что качество травы и деревьев не оказывает влияния на вычисления.

Земля для команды — не единица площади.

Во-вторых, мы замечаем, что земля для команды, когда она все же разбивается на дробные части, не разбивается на виргаты, боваты, акры, руды или любые другие единицы, которые мы можем рассматривать как единицы в схеме измерения площади [1390]. Восьмая часть земли для команды — это земля (или для) вола. Если мы хотим сказать о шестнадцатой части земли для команды, мы должны ввести полувола. Теперь, если бы присяжным было сказано указать количество пахотной земли, включенной во владение, в их распоряжении было бы полно слов, которые послужили бы этой цели. Как только они скажут нам, что есть земля для двух команд, они добавят, что есть пять акров луга и лес, который имеет три фурлонга в длину и два в ширину. Мы делаем вывод, что их не просили указать площадь пашни. Их просили сказать что-то о ней, но не указывать ее площадь.

Комиссары и земли для команд.

Что их просили сказать? Здесь мы естественно обращаемся к тому хорошо известному введению к Inquisitio Eliensis, которое претендует на описание процедуры комиссаров и которое во многих пунктах соответствует содержанию Книги Страшного суда [1391]. Мы читаем, что бароны наводили справки о количестве гайд (A) и количестве команд (C); мы не читаем ни слова о землях для команд (B). Quot hidae они должны спрашивать; Quot carucae [1392] in dominio et quot hominum они должны спрашивать; Quot carucis ibi est terra — такого вопроса нет. С другой стороны, присяжным велено давать все подробности трижды (hoc totum tripliciter), один раз применительно ко дню короля Эдуарда, один раз применительно к дате, когда Завоеватель пожаловал манор, и один раз применительно к настоящему времени.

Земли для команд Большого Страшного суда.

Теперь, если это те допросы, которые юстициарии проводили присяжным, то отвечающие вердикты, как они записаны в Большом Страшном суде, ошибаются как из-за недостатка, так и из-за избытка. С одной стороны, за исключением случаев, когда они имеют дело с гельдом или стоимостью владения, они редко дают какие-либо цифры со дня короля Эдуарда, и еще реже они говорят о дате феодальных пожалований Завоевателя. Наш документ не сообщает систематически, что, хотя сейчас в этом маноре четыре команды, в правление Исповедника их было пять, а когда его получил новый лорд — три. С другой стороны, мы получаем, казалось бы, не запрашиваемую информацию о том, что «есть земля для пяти команд».

Команды Малого Страшного суда.

Мы обращаемся к Малому Страшному суду, и все меняется. Здесь слова указа, кажется, выполняются пунктуально. Подробности изложены трижды, слова tunc, post и modo указывают на три периода. Таким образом, мы узнаем, сколько команд было, когда Эдуард был жив и когда Завоеватель раздал землю. С другой стороны, нам не говорят, сколько команд «могли бы вспахать» ту землю, хотя, если существующих команд меньше, чем тех, что пахали в прежние времена, иногда будет замечено, что старое положение дел могло бы быть «восстановлено» [1393].

Формулы Лестершира.

Далее мы посещаем Лестершир. Мы можем открыть нашу книгу на странице, которая заставит нас думать, что отчет об этом графстве будет очень похож на те отчеты, которые типичны для Большого Страшного суда. Мы читаем, что Ральф держит четыре карукаты; что есть земля для четырех команд; что в домене есть две команды, в то время как у вилланов — две [1394]. Но затем, чередуясь с записями, которые идут в этой привычной форме, мы находим другие, которые, вместо того чтобы говорить нам, что есть земля для стольких-то команд, скажут нам, что их было столько-то во времена короля Эдуарда [1395]. Возможно, если бы эта часть обследования была изучена кем-то, обладающим необходимыми знаниями, он научил бы нас, что присяжные некоторых вапентаков используют одну формулу, в то время как другая свойственна другим вапентакам; но, как обстоит дело с документом, это изменение, кажется, связано с писцом-составителем. Как бы то ни было, мы вряд ли можем прочитать эти записи Лестершира, не придя к убеждению, что по существу одна и та же информация передается нам сейчас в одной, а сейчас в другой из двух форм, которые в наших глазах несхожи. Сказать: «Во времена короля Эдуарда здесь было четыре команды» — почти то же самое, что сказать: «Здесь есть земля для четырех команд». И наоборот, сказать: «Здесь есть земля для четырех команд» — почти то же самое, что сказать: «Во времена короля Эдуарда здесь было четыре команды». Мы не должны настаивать на точном эквиваленте; но если комиссары получают одну часть информации, они не хотят другой. Ни в одном случае, если мы не ошибаемся, обе не зафиксированы [1396].

Происхождение дознания о землях для команд.

Когда мы обдумаем эти вещи, мы, возможно, составим для себя некое предположение, подобное тому, что следует далее. Первоначальная схема дознания была излишне громоздкой. Замысел сбора статистики прошлого провалился. Давайте представим себе подобную попытку, предпринятую в наши дни. Местные присяжные призваны дать клятвенные общинные вердикты о количестве лошадей и волов, которых фермеры держали двадцать лет назад. Грубо, очень грубо верными были бы такие вердикты, хотя никакое иностранное вторжение, никакой приток чужеземных людей, слов и нравов не отделяет нас от сорокового года королевы Виктории. В Эссексе, Норфолке и Саффолке у присяжных удалось получить некие ответы на эти вопросы; но часто они сообщают, что порядки, которые существуют сейчас, существовали всегда, и под этим они имеют в виду, что не могут припомнить никаких изменений. Теперь, когда мы не находим в Большом Страшном суде никаких подобных цифр, мы можем приписать это одной из двух причин. Либо комиссары не собирали статистику, либо составители не сочли ее достойной сохранения. В некоторых случаях одно предположение может быть верным, в других — другое. Мы можем быть вполне уверены, что во многих или во всех графствах лошади, свиньи и «праздные животные», которые существовали в 1086 году, были перечислены в вердиктах [1397]. Также мы знаем, что Книга Страшного суда — это не просто транскрипт, а абстракт или дайджест, и у нас есть основания полагать, что те, кто его составлял, считали себя вправе изменять фразы, используемые присяжными, при условии, что при этом не вносилось никаких существенных изменений [1398]. Как бы то ни было, переходя к вопросу, который стоит перед нами непосредственно, наши доказательства, кажется, говорят нам, что комиссары и их господин обнаружили, что первоначальная программа дознания была излишне громоздкой. Не раз в более поздние времена подобное открытие делалось королевскими комиссарами. Поэтому некоторые допросы были отменены.

Изменение дознания.

Затем мы подозреваем, что дознание о количестве волов, пахавших во времена Эдуарда, стало более практичным, если и более свободным, дознанием о количестве волов, способных вспахать землю. Переход не был бы трудным. Что на самом деле хочет знать король Вильгельм, так это сельскохозяйственную емкость владения. Он узнает, что сейчас на нем есть столько-то тягловых животных. Но это число может быть случайно большим или случайно малым. С прицелом на будущее налогообложение он желает получить цифры, выражающие нормальное состояние вещей. Но, согласно доминирующей идее его правления, нормальное состояние вещей — это их эдуардовское состояние, то, в котором они находились до того, как узурпатор отстранил законного наследника. И поэтому эти две формулы, которые мы видим чередующимися в отчете по Лестерширу, на самом деле означают почти одно и то же: «Есть земля для x команд»: «Во времена короля Эдуарда было x команд».

Дознание о потенциальных командах.

Но если мы предположим, что судьи отказались от вопроса «Сколько команд было двадцать лет назад?» в пользу «Сколько команд может быть?», мы увидим, что, хотя они облегчают свою задачу и позволяют себе получать ответы вместо молчания, они также подменяют вопрос чистого факта тем, что легко может стать вопросом мнения. Они оставили позади фактическое и спрашивают о потенциальном. Теперь они будут получать ответы быстрее; но кто восемь веков спустя сможет проанализировать ментальные процессы, результатом которых являются эти ответы? Возможно, что присяжные приступают к работе с уравнением, которое связывает волов с площадью, например, таким, которое говорит, что команда может вспахать 120 акров. Слишком возможно, что это уравнение варьируется от места к месту и что комиссары не пытаются предотвратить вариации. Они не спрашивают о площади; они спрашивают о количестве команд, необходимых для обработки владения. С этим и его стоимостью в качестве данных министры Вильгельма надеются исправить устаревшие оценки. Некоторые из комиссаров могут позволить присяжным взять обычай округа в качестве руководства, в то время как другие хотели бы навязать одно уравнение всей стране. Наше восхищение Книгой Страшного суда возрастет, а не уменьшится, если мы вспомним, что это работа не машин, а людей. Некоторые из судей, по-видимому, полагали, что дознание о потенциальных командах (B) не является первостепенным, совсем не таким важным, как дознания о фактических командах (C) и облагаемых гельдом единицах (A). В различных графствах мы видим много записей, в которых Terra est сопровождается пустым местом. В Глостере, Вустере и Херефорде мы не находим систематического упоминания земель для команд, а только случайные отчеты, которые показывают, что в определенных местах команд могло бы быть больше, чем их есть сейчас. В конце отчета о тройной сотне Освальдслоу епископа Вустерского (отчет настолько благоприятный для Св. Марии, что он мог быть продиктован ее представителем) мы находим замечание, что ни в одном из этих маноров не могло бы быть больше команд, чем их есть там сейчас [1399]. Епископ, который полностью понимает цель дознания, не намерен добиваться повышения своей оценки, и судьи вынуждены принять слово присяжных, каждый из которых является вассалом Св. Марии.

Нормальное соотношение между командами и землями для команд.

Мы так мало знаем о намерениях комиссаров, в частности так мало о каком-либо замысле с их стороны навязать всей стране какое-то одно уравнение, связывающее волов с площадью, что задача, которая стоит перед нами, если мы хотим объяснить соотношение между количеством команд (C) и количеством земель для команд (B), которые мы находим в данном графстве, иногда является запутанной и, возможно, неразрешимой проблемой. Если взять Англию в целом, то эти два числа будут стоять очень близко друг к другу. В некоторых графствах, например в Линкольншире, если внизу каждой страницы мы сложим подробности, мы долго будем сомневаться, будет ли B или C больше, когда наш окончательный итог будет подведен. В графстве за графством мы будем находить большое количество записей, в которых B = C, и, хотя всегда будут некоторые случаи, в которых, владение будучи пустошью, C опускается до нуля, и другие, в которых C меньше B, все же дефицит будет частично компенсирован случаями, в которых B меньше C. В целом соотношение между ними — то, которое мы могли бы ожидать. Часто существует равенство; часто колебание невелико; но избыток со стороны B встречается чаще, чем избыток со стороны C, и когда пустующие земли для команд были приняты в расчет, тогда в большинстве графств B обычно будет превышать C на 10 процентов или чуть более. Существуют, однако, некоторые заметные и озадачивающие исключения из этого правила [1400].

Нехватка команд на юго-западе.

По мере того как мы проходим через южные графства с востока на запад, соотношение, которое земли для команд имеют к командам, неуклонно возрастает, пока, поднимаясь скачками, оно не достигает 1,43:1 (или около того) в Девоне и 2:1 в Корнуолле. Теперь, по всем признакам, мы находимся не в стране, которая была недавно опустошена; это не похоже на Йоркшир; мы не находим большого количества «пустошей» или незаселенных или неоцененных поместий. Кое-где мы можем увидеть владение, в котором столько же команд, сколько земель для команд; но в подавляющем большинстве случаев преобладание земель для команд неуклонно сохраняется. Что это значит? Одно мыслимое объяснение мы можем решительно отвергнуть. Это не означает относительно научное сельское хозяйство, которое извлекает максимум из вола. Также это не означает плодородную почву [1401]. Наши цифры, кажется, показывают, что людей мало и они бедны; также они находятся в рабстве. Мы подозреваем, что их пахота — того отсталого вида, который вспахивает огромные участки ради скудной отдачи. Arva per annos mutant et superest ager. Из всей земли, которая иногда вспахивается, они засевают менее двух третей или половины в любой отдельно взятый год: возможно, они засевают только одну треть, так что из пространства, которое королевские комиссары считают тремя землями для команд, две трети всегда простаивают. Мы должны помнить, что в современные времена хозяйство, которое преобладало в Корнуолле, радикально отличалось от того, которое управляло английскими открытыми полями. Это было то, что аграрные историки Германии называют Feldgrasswirtschaft [1402]. Это, возможно, лучшее объяснение, которое мы можем дать этому общему и нормальному избытку земель для команд над командами. Но к этому мы можем добавить, что системы измерения и оценки, которые очень хорошо подходили для большей части Англии, могли очень плохо подходить для Девона, Корнуолла и некоторых других западных графств [1403]. Эти системы — результат деревень и просторных общинных полей, где без измерения вы считаете «акры» и пахотные земли или земли для домов, и они отказываются регистрировать с какой-либо точностью порядки кельтских хуторов, или, скорее, trevs запада.

Фактические и потенциальные земли для команд.

Отнюдь не невозможно, что когда комиссары приходили в графство, которое было очень редко заселено (а в Корнуолле каждый «зарегистрированный человек» мог иметь около 160 акров того или иного рода для себя), их вопрос о количестве земель для команд или о количестве команд, «которые могли бы там пахать», становился вопросом об отдаленных возможностях, а не о существующих или вероятных порядках, и что ответ на него становился простым гаданием. Однажды в Корнуолле они довольствуются утверждением, что есть земля для «пятнадцати или тридцати команд» [1404]. В описании опустошенного участка Стаффордшира мы видим шесть случаев подряд, в которых записаны две разные догадки о количестве потенциальных земель для команд [1405]: — «Есть земля для двух команд», но «или трех» вписано между строк. Пять раз «или двух» написано над «одной». Теперь это важно, ибо, возможно, мы можем увидеть в этом ключ к обращению, которое получает опустошенный Йоркшир. Сколько пахотной земли в этой деревне? Ну, если под «пахотной землей» вы имеете в виду землю, которая вспахивается, то ее нет. Если вы не имеете в виду это, если вы говорите о «пустой» вилле, где никакая земля не вспахивалась последние пятнадцать лет, тогда вы должны довольствоваться спекулятивным ответом [1406]. Если бы разрушенные коттеджи были восстановлены и заселены, если бы были завезены волы и люди, тогда можно было бы найти работу для четырех или пяти команд. Призванные рассуждать об этих вещах, йоркширские присяжные очень естественно хватаются за любой твердый факт, который может послужить основой для вычислений. Этот факт они, кажется, находят в оценке гельда. Это поместье оценено для гельда в две карукаты; оценка кажется довольно справедливой; поэтому они говорят, что две команды вспахали бы землю. Или, опять же, это поместье оценено для гельда в четыре карукаты; но его оценка, безусловно, слишком высока, поэтому пусть оно будет записано как две земли для команд [1407]. Даже в других частях страны присяжные могут иногда пользоваться этим устройством. В частности, есть участки, в которых они любят сообщать, что количество земель для команд просто равно (B=A) или просто в два раза больше (B=2A), чем количество облагаемых гельдом карукат. Мы очень боимся, хотя основание для этого страха не может быть объяснено на этой стадии нашего дознания, что цифра, которую присяжные называют, когда их спрашивают о потенциальных командах, иногда продиктована традиционной оценкой, которая играла роль в оценке гельда, и что количество земель для команд лишь отдаленно связано с аграрными порядками 1086 года. Все наши другие догадки, следовательно, должны рассматриваться как подверженные этому ужасному подозрению, о котором мы скажем больше далее [1408].

Земля избыточных команд.

Это затрудняет для нас истолкование второго великого отклонения от общего правила, согласно которому количество земель для команд в графстве будет немного превышать количество команд. В Дерби и Ноттингеме кажущееся «недоукомплектование» становится исключением, а «переукомплектование» — правилом. В Дерби есть немало «пустошей», где мы должны учитывать земли для команд, но нет команд, и все же на многих страницах количество команд больше (C>B). В Ноттингеме, кажется, в среднем около 200 команд, где есть только 125 земель для команд. Во многих колонках обследования Линкольншира, и поэтому, возможно, в некоторых районах этого большого и разнообразного графства, команды имеют большинство, хотя, если мы не ошиблись, они побеждаются землями для команд, когда все графство было обследовано. Очень возможно, что подобное явление было бы зафиксировано в Эссексе и Восточной Англии, если бы дознание в этих графствах приняло форму, которая была обычной в других местах, ибо команды, кажется, густо расположены на земле. Теперь интерпретировать устойчивый избыток команд, который мы видим в Дерби и Ноттингеме, нелегко. Мы вряд ли можем предположить, что присяжные признаются, что они обычно используют избыток волов. Возможно, однако, мы можем сделать вывод, что в этом районе данная площадь земли будет вспахана необычно большим количеством команд, тогда как в Девоне и Корнуолле данная площадь будет вспахана, хотя и с перерывами, необычно малым количеством. Во всех отношениях контраст между Девоном и Корнуоллом, с одной стороны, и Линкольном, Ноттингемом и Дерби, с другой, сильно выражен. О качестве почв, несомненно, следует сказать нечто такое, чего мы слишком невежественны, чтобы сказать. Акр принес бы больше зерна в Ноттингеме и Дерби, не говоря уже о Линкольне, чем в Девоне и Корнуолле, хотя стоимости (valets), которые мы находим в трех датских графствах, отнюдь не так высоки, как те, что демонстрируются некоторыми из южных графств. Но если мы спросим, сколько домохозяйств поддерживает наша средняя земля для команды, то среди всех графств, которые мы исследовали, Линкольн, Ноттингем и Дерби стоят на самом верху, в то время как Девон и Корнуолл стоят вместе с обезлюдевшим Стаффордом в самом низу списка [1409]. Затем, опять же, мы видим контрасты между деревней и trev, между датчанином и кельтом, между сокменом и рабом. Возможно, Нортгемптон, Дерби и части Линкольна действительно «переукомплектованы» командами: то есть, если бы земля этих графств попала в руки лордов, которые держали крупные и компактные поместья, количество плужных команд было бы сокращено. Там, где есть свобода, будет и некоторая пустошь. Владения разбиваются на части, и владелец небольшого участка должен держать достаточно волов, чтобы тянуть плуг, или полагаться на дружелюбие и взаимные потребности своих соседей. Манориализм имеет это преимущество: он может извлечь максимум из вола. Другая возможная догадка заключается в том, что реальные карукаты и боваты этого района (под которыми мы подразумеваем единицы, которые локально носят эти названия и которые являются единицами в имущественной или держательской схеме) имеют мало акров, меньше, чем было бы допущено каким-то уравнением, которое королевские комиссары для этих графств держат в своих умах. Будучи уверенными (например), что боваты в определенной деревне или сотне имеют мало акров, они могут позволять присяжным считать как три земли для команд («имперской меры») пространство пашни, которое локально рассматривалось как четыре. Так что, в конце концов, правило, что обычно каждая земля для команды должна иметь свою команду и что каждая команда должна пахать свою землю для команды, может оставаться в силе в этих графствах, хотя имущественные и аграрные единицы отличались от тех, которые комиссары рассматривают как ортодоксальные.

Попытки объяснить избыток команд.

Последнее предположение допустимо после того, что мы увидели в Лестершире. Возможно, жители Ноттингемшира сообщают, сколько команд было во времена короля Эдуарда, и фиксируют значительное увеличение количества волов, а следовательно, возможно, и обрабатываемой площади. В этом случае, однако, мы ожидали бы, что valet будет больше, чем valuit, тогда как на самом деле мы видим, что падение стоимости является обычным явлением для всего графства.

Отступление к Восточной Англии.

Здесь мы должны сказать несколько слов в скобках об описании Восточной Англии. В одном отношении оно отличается от описания любого другого округа. Нам сообщают о различных землевладельцах, что они держат столько-то карукат или столько-то акров. Аналогия привела бы нас к предположению, что это утверждение касается размера гельда, которым они облагаются. Хотя здесь нет утверждения, параллельного Terra est b carucis, которое мы находим в большинстве частей Англии, все же есть некоторые другие графства, удаленные от Восточной Англии — Глостер, Вустер, Херефорд, — где нам не дается такого утверждения. Иными словами, естественным первым предположением было бы то, что в Норфолке и Саффолке нас информируют об A, а не о B. Но затем становится очевидным, что некоторая информация об A предоставляется нам по совершенно иной формуле, с которой мы не встретимся за пределами Восточной Англии. Нам говорят о вилле, что когда сотня платит 20 шиллингов гельда, эта вилла платит столько-то пенсов — семь с половиной пенсов, может быть, или восемь с тремя фартингами. Это формула, которая предписывает, сколько гельда должны платить землевладельцы виллы, и в ней ничего не говорится о карукатах или акрах. Теперь это могло бы заставить нас думать, что карукаты и акры, которые приписываются землевладельцам, являются «реальными», а не «оценочными» площадями, и их следует поставить на один уровень с командными землями (B), а не с гайдами или облагаемыми гельдом карукатами (A) других графств. Тем не менее, при повторном рассмотрении мы можем вернуться к нашему первому мнению. Если эти карукаты эквивалентны командным землям других графств, то Норфолк и Саффолк не только отличаются, но и весьма значительно отличаются от остальной Англии. В Норфолке мы насчитываем около 2422 карукат и около 4853 команд, и, как бы далеки от истины ни были эти цифры, тот факт, что в среднем на каждую карукату приходится около двух команд, очевиден на странице за страницей записей; часто это соотношение еще выше. Мы видели явление того же рода, хотя и менее выраженное, в Ноттингеме; но тогда, если в Норфолке мы перейдем к делению «записанного населения» на количество карукат, мы получим 11 в качестве частного. Это настолько выше всего, что мы видели в других местах, что мы обескуражены этим; ибо, даже если мы вспомним о возможности того, что многие арендаторы в этом свободном графстве посчитаны дважды, потому что они держат землю от двух лордов, все же это соображение вряд ли позволит нам сделать необходимую поправку. К этому можно добавить, что если мы разделим площадь Норфолка на его карукаты и будем рассматривать карукаты как командные земли, частное поставит Норфолк в число графств, в которых наименьшая часть общей площади находилась под плугом. Далее, будет замечено, что утверждение об облагаемости гельдом вилл не позволяет нам отнести какую-либо конкретную сумму к какому-либо данному человеку. Допустим, что сумма, причитающаяся с виллы, определяется положением, что она вносит тринадцать пенсов на каждый фунт, взимаемый с сотни, нам все еще нужно решить, сколько должны внести Ральф и сколько Роджер, два землевладельца виллы; и наше решение, как мы полагаем, будет продиктовано утверждением, что у Ральфа одна каруката, а у Роджера 60 акров. Поэтому мы опасаемся, что и здесь мы не можем проникнуть сквозь оценочное к реальному.

Командная земля — не мера площади.

О «земле для одной команды» мы вряд ли можем выйти за рамки смутных догадок и можем серьезно сомневаться в том, что запрос о количестве возможных плугов интерпретировался одинаково во всех частях страны. Здесь это могло рассматриваться как ссылка на старые добрые времена короля Эдуарда, там — на местный обычай; в одном месте могла быть предпринята попытка навязать некую королевскую «стандартную меру», а в другом людей заставляли размышлять о том, что могло бы произойти, если бы пустыня была снова заселена. Но если мы не ошибаемся, первый шаг к решению многих проблем, которые нас осаждают, сделан, когда мы понимаем, что присяжных не просили указывать площадь возделанной или пригодной для обработки земли.

Теория Эйтона.

Совершенно иным, как хорошо известно, было учение того, кого почитают все исследователи Книги Страшного суда. Для мистера Эйтона командная земля составляла ровно 120 наших уставных акров. Предлагаемое доказательство этого заключается в сравнении цифр, приведенных в Книге Страшного суда, с поверхностным содержанием современных приходов. Что кажется нам доказанным, так это то, что если мы начнем с предложенного уравнения, мы редко будем вступать в резкое противоречие с установленными фактами, и что, когда такое столкновение кажется неизбежным, его почти всегда можно предотвратить вмешательством какой-либо правдоподобной гипотезы о смещенных границах или заброшенных пустошах. Большего сделано не было. Всегда в конце своего труда добросовестный исследователь признает, что когда он сложил все цифры, которые Книга Страшного суда дает для пашни, луга, леса и пастбища, земля графства отнюдь не исчерпана. Тогда остаток должен быть записан как «необследованный» или «незарегистрированный», и сделаны догадки относительно его местонахождения. Затем, далее, этот метод включает в себя теории о линейных и поверхностных измерениях, которые, на наш взгляд, являются сомнительными.

Линейная мера Книги Страшного суда.

Об этом пункте следует сказать одно слово, хотя мы не можем уделить ему много места. Содержание различных пространств, таких как леса и пастбища, часто обозначается ссылкой на линейные стандарты: лиги, фурлонги, перчи, футы, и, по-видимому, нет сомнений в том, что основные уравнения, управляющие системой, таковы:

1 league= 12 furlongs or quarentines or acre-lengths
  = 480 perches.

Теперь мы читаем многочисленные утверждения, которые принимают следующую форму: «Он имеет x лиг (фурлонгов, перчей) в длину и y в ширину» или, если взять конкретный пример, «Лес имеет 1 лигу в длину и 4 фурлонга в ширину». Возникает вопрос, оправданы ли мы, заставляя это означать, что здесь находится лес, поверхностное содержание которого равно содержанию прямоугольного параллелограмма длиной 480 уставных перчей и шириной 160 уставных перчей. Мы опрометчивы, навязывая наш перч в 16,5 футов всей Англии одиннадцатого века, даже если мы собираемся измерять пахотную землю. Мы еще более опрометчивы, используя этот перч для измерения лесных угодий. Но, возможно, мы еще более опрометчивы, полагая, что присяжные Книги Страшного суда имеют в виду истинное поверхностное измерение. Мы сильно подозреваем, что они думают о форме так же, как и о размере, и, возможно, дают нам крайние диаметры леса или некоторые диаметры, которые они считают близкими к средним. Если бы священник сказал нам, что его приход имеет 3 мили в длину и 2 в ширину, мы не обвинили бы его во лжи или ошибке, если бы впоследствии обнаружили, что по форме он был приблизительно прямоугольным треугольником и содержал всего около 3 поверхностных миль. А теперь давайте понаблюдаем, насколько грубы эти утверждения. Присяжные Норфолка имеют обыкновение записывать длину и ширину вилл. Иногда они претендуют на то, чтобы делать это с предельной точностью. Однако мы подсчитали, что примерно в 100 из 550 случаев они говорят, что вилла имеет одну лигу в длину и пол-лиги в ширину. Это восхитительно симметричное графство, следовательно, должно иметь добрую сотню приходов, каждый из которых содержит около 720 акров. Среди 800 приходов современного Норфолка нет и 70, размер которых лежал бы между 600 и 800 акрами. Мы не говорим, что время, потраченное на эти линейные измерения, потрачено впустую, но аргумент, который доходит до размера командной земли, постулируя, во-первых, что наш уставный перч обычно использовался для всех целей по всей Англии, а во-вторых, что эти линейные измерения могут быть преобразованы в поверхностные с помощью простой арифметики, не очень убедителен и склонен становиться круговым, ибо командная земля содержит свои 120 акров, потому что это пространство, оставленное для нее приходскими границами, когда мы отмерили леса и пастбища, а наше измерение лесов и пастбищ верно, потому что оно оставит 120 акров для каждой командной земли.

Измеренные командные земли.

Еще одно слово об этих линейных измерениях. В Норфолке и Саффолке общая площадь вилл указывается ими, так же как и в Йоркшире. Теперь, если мы не ошибаемся, иногда случается, что если мы арифметически выводим общую площадь из ее записанной длины и ширины, а затем вычитаем из этой площади содержание любых измеренных лесов и пастбищ, которые могут быть, у нас останется слишком мало места, чтобы дать каждой восточно-английской карукате или каждой йоркширской командной земле по 120 акров, и слишком мало, чтобы позволить такую же площадь каждой восточно-английской команде. Попробуйте один эксперимент. В Шерефорде в Норфолке мы должны втиснуть по крайней мере одну карукату, на которой есть две команды, в пространство, которое имеет 3 фурлонга в длину и 3 в ширину. Это означает, если наш метод верен, что каждая команда имеет самое большее 45 акров для обработки. Попробуем Йоркшир. Там мы также найдем записи, которые по всем признакам не позволят нам дать 120 акров на командную землю.

В Андреби... 9 карукат для гельда; может быть 6 команд.... Все [пространство] пол-лиги в длину и пол[-лиги] в ширину.

В Хотоне и Билехаме... манор из 10 карукат для гельда; может быть 10 команд.... Все [пространство] 10 кварантин в длину и 8 в ширину.

В Варлавсби 6 карукат для гельда; может быть 4 команды.... Все [пространство] пол-лиги в длину и пол[-лиги] в ширину.

Казалось бы, тогда, что в этих случаях предельный лимит для командной земли составляет 60, 80, 90 акров. Затем, опять же, есть несколько драгоценных примеров, в которых линейные меры используются для указания размера участка земли, вся площадь которого является пахотной. Это встречается так редко, что мы вполне можем ожидать чего-то исключительного. Результат ошеломляет. В Тетфорде мы слышим о земле, которая имеет пол-лиги в длину и пол-лиги в ширину: «вся эта земля пахотная, и 4 команды могут ее вспахать». Здесь, следовательно, на командную землю отведено всего 90 акров. Мы отправляемся в Йоркшир и сначала возьмем запись, которая вполне подходит к доктрине Эйтона. «Есть 13 карукат земли без одной боваты для гельда; 8 команд могут вспахать их.... Пахотная земля 10 кварантин в длину и такой же ширины». В этом случае у нас есть 1000 акров, чтобы разделить между 8 командными землями, и это сделало бы каждую командную землю равной 125 акрам: — мы вряд ли могли бы ожидать более приятного частного. Но на той же странице у нас есть запись, которая рассказывает о маноре с 60 карукатами и 6 боватами для гельда и 35 командными землями, где «пахотная земля» описывается как имеющая «2 лиги в длину и 2 [лиги] в ширину». Это дает почти 165 акров на командную землю. Есть две записи по Линкольнширу, которые при аналогичной обработке дают 160 и 225 акров на командную землю. Затем есть запись по Стаффордширу, которая дает не менее 360 акров на каждую командную землю, хотя она дает только 160 на каждую существующую команду. Подозрение не может не закрасться в наши умы, что в отношении количества земли, которая имела 8 волов для своей культуры, могла быть такая же большая разница между различными графствами во времена Исповедника, как и во времена Артура Янга; только если в восемнадцатом веке небольшое пространство, вспаханное многими волами, было пережитком варварства, то в одиннадцатом это было показателем процветания, свободы, плотного населения и сравнительно интенсивного сельского хозяйства. Но теории о фактах ведения хозяйства не рассеют весь туман, который окутывает командную землю Книги Страшного суда.

Количество пахотной земли в Англии.

То, что если взять всю Англию в целом, средняя командная земля Книги Страшного суда содержала бы около 120 акров, кажется возможным, и поскольку мы сами привержены убеждению, что старая традиционная гайда имела пахотные акры в этом количестве, возможно, было бы целесообразно, чтобы мы исследовали некоторые районы древней Англии через призму гипотезы о том, что командная земля Книги Страшного суда имеет «длинную сотню» наших уставных акров. В столбце 1 следующей таблицы мы помещаем результат, полученный, если мы умножим командные земли графства (или, в случае Сассекса и Глостера, команды) на 120; а в следующих столбцах мы приводим цифры, которые показывают состояние графства в 1895 году. Чтобы сделать грубое сравнение более легким, мы даем круглые цифры и опускаем три нуля, так что, например, 371 означает 371 000 акров.

 
Arable in 1086
Arable (1895)
Permanent pastures (1895)
Mountain and Heath Land used for grazing (1895)
Woods and Plantation (1895)
Total Acreage of Modern County (1895)

 1000 Acres1000 Acres1000 Acres1000 Acres1000 Acres1000 Acres

Sussex3712983819124933
Surrey1411331521254461
Berkshire251204163136462
Dorset2801883001838632
Somerset57720765348461042
Devon957581633138861667
Buckingham269165236232476
Oxford317228188127485
Gloucester589269387758797
Bedford187155100113298
Northampton352215344028640
Lincoln60510175012431695

Сокращение пашни.

Эти цифры достаточно поразительны. От нас требуется верить, что во многих графствах, даже в Сассексе, где лес все еще занимал большое пространство, во времена короля Вильгельма пахалось больше акров, чем во времена королевы Виктории, в то время как в некоторых случаях это число сократилось наполовину за прошедшие столетия. Если бы старые акры в Оксфордшире были такими же большими, как наши собственные, то пахалось бы значительно больше трех пятых этого графства. Многое можно было бы сказать о крайней неэффективности древнего сельского хозяйства. Тогда нам пришлось бы вспомнить об «огораживаниях» шестнадцатого века; а также о движении, которое в наши дни угрожает вернуть нас к «пасторальному состоянию». Нам пришлось бы тщательно изучить те обильные следы плуга, которые встречаются на наших лугах и на склонах наших холмов, даже там, где мы меньше всего их ожидаем, и отличить те, которые делались во времена нормандского завоевателя, от тех, которые свидетельствуют о гораздо более поздней эпохе, когда «корсиканский тиран» угрожал нашим берегам.

Проблема продовольствия.

А затем существует великая продовольственная проблема. В этот момент мы могли бы пожелать помощи жюри научных экспертов. Мы, действительно, плохо подготовлены к тому, чтобы произнести обвинение или определить ясный вопрос, но основной вопрос можно грубо сформулировать так: к югу от Йоркшира и Чешира у нас есть около 275 000 «записанных людей», около 75 000 записанных команд и (если мы допустим 120 уставных акров на каждую команду) около 9 000 000 уставных акров пахотной земли. Является ли этот запас пахотной земли адекватным или чрезмерным для населения? К сожалению, однако, вопрос включает в себя более чем одну неизвестную величину.

Каким было население?

Во-первых, на какую цифру мы должны умножить количество «записанных людей», прежде чем получим общую численность населения? Здесь мы должны помнить, что в нашей записи ничего не говорится о некоторых из крупнейших городов, и что цифры, которые мы получаем из Нориджа, предполагают, что жителей Лондона, Винчестера и тому подобных не следует игнорировать даже тем, кто стремится к самому грубому расчету. Затем то, что мы читаем о Бери-Сент-Эдмундс, предполагает, что вокруг каждого великого аббатства было сосредоточено множество ремесленников, слуг и бедняков, которые, как правило, не перечислялись присяжными. Мы должны также помнить о монахах, монахинях и канониках, а также о больших домохозяйствах баронов и прелатов. Опять же, отнюдь не исключено, что, несмотря на высокий уровень смертности среди детей, домохозяйство обычного виллана было в среднем больше, чем домохозяйство современного коттеджника или ремесленника, ибо кровные узы были сильнее, чем в наши дни. Женатые братья со своими женами и детьми могли нередко жить в одном доме и могут быть описаны в нашей записи как один villanus, потому что они владеют неразделенным наследством. С другой стороны, у нас есть основания полагать, что в восточных деревнях многие люди могут быть посчитаны более одного раза. Умножим ли мы, ради аргумента, записанных людей на 5? Это дало бы нам население в 1 375 000 душ.

Какова была полевая система?

Какую часть пахотной земли мы должны предположить засеянной в любой конкретный год? Некоторые серьезные сомнения могут возникнуть у нас, прежде чем мы поставим эту долю выше одной половины. Общее мнение, возможно, нашло бы баланс между двухпольным и трехпольным хозяйством. Поэтому мы предположим, что из 9 миллионов акров 5 миллионов засеяны.

Какова была урожайность акра?

Затем возникает неразрешимый вопрос об урожайности акра. Даже если бы мы могли указать среднее значение, это не было бы очень полезным, ибо каждый район должен был кормить себя каждый год, а статистика позднего средневековья предполагает, что разница между хорошими и плохими годами была очень большой, в то время как оценки маноров в Книге Страшного суда, кажется, говорят нам, что разница между плодородными и бесплодными, передовыми и отсталыми графствами была гораздо шире в одиннадцатом веке, чем в наши дни. Научный агроном тринадцатого века предлагал засевать акр двумя бушелями пшеницы и считал десять бушелей надлежащим возвратом. Уолтер из Хенли доказал цифрами, что трехкратный возврат не будет прибыльным, если цены не будут исключительно хорошими, но он, очевидно, думал об этом скудном урожае как о возможности, и все же, как мы видели, он представляет «высокое земледелие» своего времени и в своем двухпольном хозяйстве пахал бы землю трижды между каждыми двумя урожаями. В первой половине следующего века мы не можем поставить среднее значение выше 8 бушелей. Для глаз, которые ищут 29 или 30, урожай от 6 до 10 может показаться жалким; и «жалкое земледелие», которое Артур Янг видел на западе Англии, давало от 15 до 20. Однако есть страны, в которых урожай пшеницы, дававший 10 наших бушелей на один наш акр, не был бы очень маленьким. Для нашей текущей цели цифрой, которую мы хотели бы получить, была бы не та, которая выражала урожай среднего года, а та, которая была результатом плохого года, ибо мы должны поддерживать жизнь людей, а они не могут ждать хороших времен. Давайте тогда возьмем нашу гипотезу у Уолтера из Хенли. Мы предполагаем урожай в 6 бушелей, 2 из которых должны быть оставлены на семена. Это дало бы нам 20 миллионов бушелей в качестве продовольствия, или, скажем, 15 бушелей на каждого человека.

О пиве.

Теперь, если бы мы имели дело с современной пшеницей и современными мельницами, мы могли бы утверждать, что бушель пшеницы весил бы 60 фунтов, что вес муки составлял бы 72 процента от веса зерна, и что каждый человеческий рот мог бы таким образом быть обеспечен чуть более чем 28 унциями муки каждый день, или, говоря иначе, хлебом в количестве девяти шестнадцатых от четырехфунтовой буханки. Некоторое большое, но неопределимое вычитание должно быть сделано из этой суммы из-за плохого зерна и расточительных процессов. В том виде, в каком сумма стоит, мы в настоящее время предлагаем давать каждому человеку гораздо больше пшеничной муки, чем было бы получено, если бы общее количество, потребляемое в наши дни в Соединенном Королевстве, было разделено на количество его жителей. Но едва ли нужно говорить, что проблема гораздо сложнее, чем наши цифры. Во-первых, мы должны изъять у людей 1086 года большое количество, возможно, более половины, пшеничной муки, которую мы им дали, чтобы заменить ее другими злаками, в частности ячменем и овсом, большая часть которых, вместе с некоторой частью пшеницы, будет потребляться в виде пива. И кто постигнет этот океан? Multum biberunt de cerevisia Anglicana, как сказал папа. Их выбор в основном лежал между пивом и водой. В двенадцатом веке арендная плата зерном, выплачиваемая епископу Дарема, часто включала солод, пшеницу и овес в равных количествах. В следующем веке хозяйство каноников собора Святого Павла было устроено так, что на каждые 30 четвертей пшеницы, которые шли на изготовление хлеба, 7 четвертей пшеницы, 7 ячменя и 32 овса шли на изготовление пива. Еженедельное пособие каждого каноника включало 30 галлонов. В один год их пивоварня, по-видимому, произвела 67 814 галлонов из 175 четвертей пшеницы, такого же количества ячменя и 708 четвертей овса. С такими цифрами перед нами становится серьезным вопросом, можем ли мы посвятить менее трети засеянной земли обеспечению напитком. Монах, который ворчал бы, если бы получал меньше галлона в день, вероятно, потреблял бы в течение года 20 бушелей ячменя или эквивалентное количество другого зерна: иными словами, продукт, если вычесть семенное зерно, от двух до трех акров земли; и, возможно, каждому рту в Англии мы должны давать по полгаллона ежедневно.

Рацион англичанина.

Но если мы не можем сделать наших предков трезвенниками (а по правде говоря, мы не можем), то мы также не можем обратить их в вегетарианство. То, что мы можем прочитать о продовольственных выплатах, производившихся до Завоевания, предполагает, что те, кто был состоятельным, включая монахов, потребляли много баранины, свинины, птицы, рыбы, угрей, сыра и меда. Это облегчило бы пашню от части давления, которое она в противном случае несла бы, ибо, хотя мы уже слышим о двух манорах, которые вместе поставляют 6000 собачьих хлебов для королевских гончих, а также читаем о свиньях, которых откармливают зерном, не очень вероятно, что какие-либо звери, кроме тех, что работали, получали много от пашни, кроме соломы и стерни, которую мы можем подозревать в том, что она была обильно смешана с травой и сорняками. Вероятно, однако, что волы, которые были заняты пахотой, время от времени кормились овсом. Уолтер из Хенли держал бы своих тягловых животных у кормушки в течение двадцати пяти недель в году и в течение этого времени давал бы 70 бушелей овса на каждые восемь из них. При такой норме нашим 75 000 команд потребовалось бы 5 250 000 бушелей овса, и по этой статье нам, возможно, пришлось бы вычесть около 4 миллионов бушелей пшеницы из наших 20 миллионов и сократить на одну пятую норму зерна каждого человека. Но тогда отнюдь не уверенно, что мы должны пересаживать практику Уолтера в одиннадцатый век; мы видели, что он многого ожидал от своих волов.

Является ли пашня избыточной?

На первый взгляд может показаться невероятным, что средний человек ежегодно требовал продукта почти семи акров. Но заметьте, как быстро площадь исчезнет. Мы вычитаем половину для простаивающего поля; треть остатка мы откладываем как землю для пива. У нас остается не более двух акров, и нам, возможно, все еще придется кормить волов и лошадей. Но предположим, что мы уступаем каждому человеческому рту пшеницу с двух полных акров; мы не можем сказать наверняка, что даем ему четверть зерна, даже если предположим, что каждый акр дает больше, чем можно было получить всегда и везде в четырнадцатом веке.

Количество пастбищ.

Наше сомнение относительно корма для волов затрудняет для нас изложение даже контуров другой важной проблемы. Оставляем ли мы достаточно пастбищ для зверей? Их число было отнюдь не малым. К югу от южной границы Чешира и Йоркшира мы должны разместить, во-первых, около 600 000 тягловых животных, а во-вторых, и для их содержания достаточное количество быков, коров и телят. В наши дни Англия содержит 4 723 000 голов крупного рогатого скота, но мы исключили из поля зрения почти четверть Англии. Затем есть другие животные, которых нужно обеспечить. Их число мы не можем угадать, ибо, по-видимому, статистика, которую мы получаем из юго-западных и восточных графств, дает нам только скот, который находится на домене маноров. Мы видели, что у крестьян в Восточной Англии было достаточно овец, чтобы сделать их «fold-soke» важным социальным институтом. Также у нас есть много свидетельств о больших стадах свиней, принадлежащих вилланам, хотя их мы можем отправить в леса. Но, обращая внимание только на домениальный скот, мы начнем с рассмотрения манора, который стоит первым в Кембриджширском дознании. У лорда 5 команд, 8 голов нетяглового скота, 4 лошади, 10 свиней и 480 овец. Затем в прилагаемой таблице мы приведем некоторые цифры из различных графств, которые показывают количество скота, которое содержится там, где есть 200 команд или около того.

 
Teams (Demesne and Tenants’
Beasts not of the Plough
Horses
Goats
Pigs
Sheep

Essex 207 267 34 107 777 1657
Suffolk 200 196 30 295 676 1705
Norfolk 202 132 44 200 672 5673
Dorset 202 159 47 281 479 6160
Somerset 202 82 16 49 198 1506
Devon 205 282 16 135 173 1553
Cornwall 200 62 35 52 26 1445
  Total 1418 1180 222 1119 3001 19699

Даже если мы посмотрим только на стада, которые принадлежат владельцам маноров, нам, возможно, придется кормить миллион овец к югу от Хамбера, и, хотя вся Англия сейчас содержит более 15 миллионов, она делает это, посвящая большую часть своей пашни выращиванию репы и тому подобного. Без сомнения, средневековые овцы были жалкими маленькими животными; также большое их количество забивалось и солилось с приближением зимы; но от пашни они получали только стерню, и каждое расширение вспаханной площади ухудшало качество, а также уменьшало количество пастбищ, оставшихся для их голодных ртов. Как уже было сказано, наши предки не жили на хлебе и пиве; бекон, должно быть, был в изобилии среди них. Также много шерсти требовалось для их одежды. Что касается луговой земли (pratum), то есть земли, которую косили, то она была редкой и драгоценной; запаса ее часто было недостаточно даже для домениальных волов лорда. По крайней мере в Кембриджшире мы находим следы теории, которая учила, что каждый вол должен иметь акр луга; но обычно это был нереализованный идеал. В Дорсете в наши дни будет около 95 000 акров, выращивающих траву на сено, тогда как в 1086 году было не более 7000 акров луга. Поэтому мы оказываем сильное давление на пастбища.

Площадь деревень.

Наконец, мы не должны пренебрегать, как это делают некоторые современные вычислители, местами расположения деревень, разбросанными группами домов с их дворами, садами и крофтами, ибо это вычитает заметный кусок из потенциально пригодной для обработки площади. Чрезвычайно подробный отчет о Соустоне в Кембриджшире, который датируется 1279 годом, показывает нам территорию, разделенную следующим образом: Мессуарии, Сады, Крофты и т. д., 85 акров: Пашня, 1243 акра: Луг, 82 акра: Отдельное пастбище, 30 акров. Соседняя деревня Уиттлсфорд показывает нам: Мессуарии, Сады, Крофты и т. д., 35 акров: Пашня, 1363 акра: Луг, 44 акра: Отдельное пастбище, 35 акров. В обоих случаях мы должны добавить некоторое неуказанное количество Общинного пастбища. Ядро деревни было небольшим по сравнению с ее полями; но его нельзя игнорировать.

Продукт и стоимость.

Возвращаясь на мгновение к нашей продовольственной проблеме, мы можем заметить, что ценности, которые установлены для маноров в Книге Страшного суда, по-видимому, указывают на очень слабый урожай зерна. Не ища крайних случаев, мы часто обнаруживаем, что стоимость командной земли составляет не более 10 шиллингов. Теперь давайте сделаем гипотезу, наиболее благоприятную для плодородия, и предположим, что эта «стоимость» представляет собой чистую, нетто-ренту. Мы сделаем еще одно удобное, но экстравагантное предположение; мы скажем, что 24 бушеля пшеницы сделают 365 четырехфунтовых буханок. Если тогда лорд должен получать одну такую буханку каждый день с каждой командной земли, которая оценивается в 10 шиллингов, цена пшеницы будет намного меньше 5 пенсов за бушель; если нужно получать две ежедневные буханки, цена бушеля должна быть снижена ниже 2 1/2 пенсов, ибо стоимость помола и выпечки не является незначительной. Можно ли считать эту последнюю цену нормальной, очень сомнительно, ибо то немногое, что Книга Страшного суда говорит нам о цене зерна, сказано в неясных и спорных терминах. Однако доказательства, которые доходят до нас из двенадцатого и тринадцатого веков, предполагают грубую эквивалентность между волом и двумя четвертями пшеницы, а в одиннадцатом традиционная цена вола составляла 30 пенсов. Но в любом случае лорд, у которого есть маленькая деревня с пятью командными землями и который сдает ее в аренду firmarius, получит ренту, которая, если она выражена в буханках, отнюдь не является великолепной. Он не будет большим hláford или иметь много «хлебоедов», если весь его доход составляет 2 фунта 10 шиллингов или, другими словами, если он является лордом всего лишь одной маленькой деревни в Мидлендсе.

Различный размер акров.

Здесь мы должны оставить этот вопрос тем, кто является экспертом в истории сельского хозяйства; но если требуется некоторое облегчение, оно может быть правдоподобно получено путем уменьшения размера древнего акра. Маленький кусочек от деревенских перчей будет означать большой кусок от 2600 командных земель Оксфордшира, и мы, кажется, имеем наилучшее основание для прибегания к этому устройству там, где оно наиболее необходимо. Давление на наше пространство кажется максимальным в Оксфордшире, и как раз для этого графства у нас есть первоклассные доказательства некоторых очень маленьких акров. С другой стороны, в Линкольншире и вообще на севере, где мы читаем об аномально больших акрах, у нас, кажется, достаточно места для них. И здесь может быть частичное объяснение того очевидного факта, что командная земля Оксфордшира не поддерживает трех, в то время как командная земля Линкольншира поддерживает пять записанных людей.

Командная земля в Кембриджшире.

В этих последних абзацах мы говорили о средних значениях, рассчитанных для больших пространств; но если мы перейдем к некоторым конкретным районам, у нас возникнут величайшие трудности с тем, чтобы допустить 120 акров на каждую командную землю. Это случай южного Кембриджшира. В этом графстве список вилл Книги Страшного суда настолько близок к современному списку приходов, что мы не рискуем, сравнивая древние командные земли с современной площадью вилла за виллой, если мы также сравним их сотня за сотней. Общий результат заставит нас не желать даровать каждой командной земле длинную сотню акров. Будет приведен один пример. Сотня Уиттлсфорд содержит пять вилл, и мы не можем легко уступить ей больше земли, чем сейчас находится в ее границах. В следующей таблице мы даем для каждой виллы ее современную площадь, затем количество ее командных земель, затем результат умножения этого числа на 120.

Сотня Уиттлсфорд.

Sawston 1884 101200
Whittlesford1969 111320
Duxford 3232 21[1473]2520
Hinxton 1557 16[1474]1920
Ickleton 2695 241⁄22940
The Hundred 11337 821⁄29900

В двух случаях из пяти мы уже столкнулись с чистой физической невозможностью. Но давайте предположим некоторую перестановку приходских границ и посмотрим на всю сотню. Мы даем ей 9900 акров пашни и оставляем 1437 для других целей. Затем нам говорят о «луге для» 37 команд, и это, по ставке, обычной в Кембриджшире, означает 296 акров, так что у нас остается только 1141. На этом мы должны разместить места для пяти деревень, домов, фермерских дворов, четырнадцати водяных мельниц, коттеджей, садов. Вероятно, нам нужно по крайней мере 250 акров, чтобы удовлетворить этот спрос. Не остается 900 акров для пастбищ. Домениальные стада и отары не были большими, но лорды получали различные лемеха в обмен на права на пастбища, предоставленные арендаторам, и в некоторых виллах было далеко не достаточно лугов для волов вилланов. Трудно поверить, что 87 процентов сотни Кембриджшира находились под плугом и что менее 8 процентов были пастбищами. Однако мы знаем слишком мало, чтобы сказать, что даже это было невозможно. В двенадцатом веке мы читаем о манорах, в которых нет пастбищ, кроме как на пахотном поле, которое берет свою очередь простоя. Мы должны помнить, что это простаивающее поле не оставлялось под пар до лета; также мы можем подозревать, что многое из того, что не было зерном, росло на средневековой хлебной земле.

Гайды Книги Страшного суда.

Опечаленные нашей встречей с командными землями (B) — и наше последнее слово о них еще не сказано — мы обращаемся к гайдам, карукатам и сулунгам (A). С разумной поправкой на ошибки мы чувствуем себя в безопасности, полагая, что общее число, упомянутое Книгой Страшного суда, не достигает 70 000 — а ведь было время, когда мы говорили о 60 000 рыцарских фьефов по 5 гайд каждый. Давайте тогда вспомним еще раз те рассказы о налогообложении, которые повествует хронист. Если Кнуд собрал гельд в 72 000 фунтов, то, даже если мы позволим ему что-то с тех отдаленных северных земель, куда комиссары Вильгельма не входили, ставка налога вряд ли могла быть меньше фунта на гайду. Нам не говорят, что он собрал эту сумму в течение одного года; но, даже если мы предположим, что она распределена на четыре года, это чудовищное вымогательство, и мы вряд ли можем вообразить, что в более ранние дни пираты долго ждали 24 000 или 30 000 фунтов, которые были ценой их воздержания. И все же, как уже было сказано, наш выбор, кажется, лежит между тем, чтобы верить этим историям, и обвинением анналиста в безрассудной лживости. В дальнейшем мы будем утверждать, что некоторые древние утверждения о гайдаже, даже некоторые, сделанные самим Бедой, не заслуживают доверия; но одно дело для нортумбрийского ученого восьмого века делать очень плохие догадки о площади Сассекса, и другое — для хрониста одиннадцатого века продолжать говорить нам, что король взимает 21 099 фунтов или 11 048 фунтов или тому подобное, если эти суммы дико превышают те, что требовались. Что касается стоимости денег, экономисты должны быть выслушаны; но вероятно, что морские разбойники настаивали на хорошем весе, и когда в двенадцатом веке мы можем начать отслеживать движение цен, в частности цену волов, они не падают, а растут. Однако мы уже сказали свое слово об огромности данегельда.

Отношение между гайдой и командной землей.

Теперь мы должны исследовать «закон» A и его отношение к B. Мы скоро убедимся, что имеем дело не с двумя совершенно независимыми переменными. Часто будут наблюдаться широкие вариации между ними; A может опускаться до нуля, в то время как B высока, и в некоторых графствах мы увидим устойчивую тенденцию, которая делает A решительно выше или решительно ниже B. И все же, если мы посмотрим на Англию в целом, мы не можем не чувствовать, что в том или ином смысле A должна быть равна B, и что, когда это уравнение выполняется, вещи находятся в состоянии, которое мы можем назвать нормальным. Возможно, как мы увидим далее, текущее представление заключалось в том, что командная земля должна облагаться налогом как гайда, если она находится в районе, где командная земля обычно будет стоить около фунта в год. Но пока мы оставим стоимость вне учета и, чтобы сэкономить слова, мы присвоим три термина и будем использовать их технически. Когда A = B, имеет место «равная оценка»; когда A > B, имеет место «переоценка»; когда A < B, имеет место «недооценка». Мы обнаружим, таким образом, что во многих графствах есть многочисленные случаи равной оценки. Так, в Бакингемшире мы насчитываем

cases of under-rating136
cases of equal rating102
cases of over-rating115

В Линкольншире мы можем найти непрерывную серию из четырнадцати записей, каждая из которых дает нам пример равной оценки. Как в Линкольншире, так и в Йоркшире такие случаи обычны, но, в то время как в Линкольншире переоценка редка, в Йоркшире недооценка очень редка. Меньше переоцененных, чем недооцененных графств; но есть некоторые, для которых цифры не могут быть даны, и, поскольку огромный Йоркшир представлен нам как сильно переоцененный, баланс должен быть почти восстановлен. Но далее, мы можем видеть, что отношение между A и B склонно меняться несколько внезапно на границе графства. Лучшая иллюстрация дана парными графствами Лестер и Нортгемптон, одно из которых переоценено, другое — грубо недооценено. Другая хорошая иллюстрация дана юго-западными графствами. Уилтшир сильно переоценен; Дорсет, в целом, очень равноценно оценен; Сомерсет решительно недооценен, в то время как когда мы приходим к Девону и Корнуоллу, мы входим в землю, настолько недооцененную, что, если бы у нас был только отчет об этих двух графствах, предположение, которое подразумевается в наших терминах «недооцененный» и «переоцененный», никогда не пришло бы нам в голову.

Необложенные гайдами поместья.

Теперь одну причину отклонения A от B нам не нужно долго искать; это причина, которая сделает A меньше B и которая может свести A к нулю. Это привилегия. Некоторые поместья были полностью освобождены от гельда. В частности, многие королевские поместья были освобождены. «Nescitur quot hidae sint ibi quia non reddidit geldum» — «Nunquam geldavit nec scitur quot hidae sint ibi» — «Rex Edwardus tenuit; tunc 20 hidae sed nunquam geldaverunt»: — таковы и подобные им формулы, которые описывают этот иммунитет. Количество фактически облагаемых гельдом гайд здесь сведено к нулю, и иногда сам термин «гайды», поскольку он обычно подразумевает налогообложение, считается неуместным. Но эти королевские поместья не стоят особняком. Довольно часто какое-то поместье церкви было полностью освобождено от налогообложения. Епископ Солсбери, например, имеет большое поместье в Шерборне, которое облагалось гельдом за 43 гайды; но «в этом же Шерборне у него есть 16 карукат земли; эта земля никогда не делилась на гайды и не платила гельд».

Благоприятная гидация.

Но затем, опять же, у нас есть явление, которое метко назвали «благоприятной гидацией». Не будучи полностью освобожденным от налога, манор был оценен в меньшее количество гайд, чем он содержит на самом деле. «Есть 5 гайд», — говорит запись по Глостерширу, — «3 из них платят гельд, но по гранту королей Эдуарда и Вильгельма 2 из них не платят гельд». «Там есть 8 гайд», — говорит другая запись, — «и девятая гайда принадлежит церкви Святого Эдуарда; король Этельред дал ее свободной [от гельда]». «Есть 20 гайд; из них 4 были свободны от гельда во времена короля Кнуда». «Епископ [Винчестерский] держит Фернхэм [Фэрхэм] в домене; он всегда принадлежал епископству; во времена короля Эдуарда он защищал себя за 20 гайд, и делает это до сих пор; их по счету 30 гайд, но король Эдуард дал их так [т.е. пожаловал, что они должны быть 20 гайдами] из-за викингов, ибо он [Фэрхэм] находится у моря». «Гарольд держал его от короля Эдуарда; до того как Гарольд имел его, он защищал себя за 27 гайд, после — за 16 гайд, потому что Гарольду так было угодно. Люди сотни никогда не слышали и не видели никакого указа от короля, который установил бы его на этой цифре». Мы выбрали эти примеры, потому что они дают нам больше информации, чем мы часто можем получить; они возвращают нас ко временам Кнуда и Этельреда; они рассказывают нам о грабежах викингов; они показывают нам магната, устанавливающего оценочную стоимость своего поместья ad libitum suum. Но наша запись полна других примеров, в которых нам говорят, что по особой королевской милости поместье облагалось легким налогом. Более того, есть много других примеров, в которых мы вряд ли можем сомневаться, что эта же причина была в действии, хотя нам прямо не говорят об этом. Когда в районе, который в целом переоценен или лишь умеренно недооценен, мы наталкиваемся на несколько маноров, которые экстравагантно недооценены, тогда мы можем справедливо сделать вывод, что имела место «благоприятная гидация».

Эффект привилегии.

Конечно, это объяснит многое, и у нас есть основания полагать, что эта возмущающая сила действовала в течение долгого времени и в больших масштабах. Существует недатированный указ Этельреда, который предписывает, чтобы огромное поместье церкви Винчестера, имеющее Чилкомб в качестве центра и содержащее 100 гайд, защищало себя за одну гайду. В Книге Страшного суда Чилкомб действительно защищает себя за одну гайду, хотя имеет землю для 88 команд. Но далее, Этельред не декретирует ничего нового; его предки, его «старшие», «установили и освободили» всю эту землю как одну гайду «будь то больше или меньше». За этим указом стоят более старые хартии, которые не имеют хорошей репутации. Тем не менее, мы не видим ничего невероятного в предположении, что Этельред издал указ, приписываемый ему, и что то, что он сказал в нем, было по существу правдой. До его времени, возможно, не было налога, который был бы известен как «гельд»; но могли быть, как мы пытались показать, другие налоги, к которым земля вносила вклад по ставке столько-то на гайду. Мы подозреваем, что «благоприятная гидация» имела долгую историю до того, как была создана Книга Страшного суда.

Расхождение гайды и командной земли.

Но это не объяснит всех фактов, которые перед нами; действительно, это послужит лишь для немногих из них. Привилегия может объяснить исключительные случаи; она не объяснит устойчивую и последовательную недооценку; еще меньше она объяснит устойчивую и последовательную переоценку. Мы должны искать в другом месте, и на мгновение мы можем найти некоторое облегчение в размышлении о том, что под воздействием естественных и очевидных причин старая оценочная книга станет устаревшей. Будет больше «командных земель», чем облагаемых гельдом гайд, потому что новая земля была введена в обработку; с другой стороны, земля иногда будет выходить из обработки, и тогда будет больше облагаемых гельдом гайд, чем командных земель. То, что здесь есть правда, мы не сомневаемся. Как мы уже сказали, стабильность аграрных дел в эти ранние времена может быть легко переоценена. Но мы не можем в этом направлении найти объяснение изменений, которые происходят внезапно на границах графств.

Распределение гельда.

Мастерская рука недавно направила наши мысли в нужное русло. Мы полагаем, не может быть сомнений в том, что, как утверждал мистер Раунд, гельд взимался согласно методу, который мы назвали методом подразделенных провинциальных квот. Сумма, возложенная на сотню, была распределена между виллами этой сотни; сумма, возложенная на виллу, была распределена между землями, которые эта вилла содержит. По сути, это тот же метод, который до сих пор определяет наш поземельный налог, и именно в этом году наше внимание было остро привлечено к его несправедливым результатам. Но в то время как в более поздние века люди распределяли фунты, шиллинги и пенсы между графствами, наши более отдаленные предки распределяли гайды, карукаты или акры. Эффект был тем же; и вполне вероятно, что они могли быстро переходить от акров к пенсам, поскольку в фунте было 240 пенсов, а в фискальной гайде — 120 акров. Таким образом, жалоба, высказанная в этом году о том, что Ланкашир облагается налогом недостаточно, а Хартфордшир — чрезмерно, в их устах звучала бы как жалоба на то, что на одно графство было возложено слишком много гайд, а на другое — слишком мало.

Распределение гайд.

Мы не будем повторять убедительные аргументы мистера Раунда. Просто чтобы напомнить об их характере, мы отметим прекрасную сотню Армингфорд в Кембриджшире. Во времена Эдуарда в ней было 100 гайд, разделенных между четырнадцатью виллами, шесть из которых имели по 10 гайд каждая, а восемь — по 5 гайд каждая. До 1085 года число гайд в сотне было сокращено со 100 до 80; число гайд в каждой из «десятигайдных вилл» было сокращено до 8; а каждая «пятигайдная вилла» избавилась от одной из своих гайд. Очевидно, что такие результаты не достигаются методом, который начинается с исследования содержания надела каждого землевладельца. Гайды в вилле налагаются сверху, а не складываются снизу.

Вустерширское хидаж.

У нас нет желания топтать почву, которая к этому времени должна быть знакома всем исследователям Книги Страшного суда. Но, имея в виду некоторые древние сведения о хидаже Англии, мы попытаемся продвинуть аргумент на один шаг дальше. В Вустершире у нас есть веские доказательства четкого устройства целого графства. Во-первых, нам говорят, что «в этом графстве двенадцать сотен, из которых семь, как говорит графство, настолько свободны, что шериф не имеет в них ничего, и поэтому, как он говорит, он несет большие убытки от своей фермы». Затем нам говорят, что церковь Вустера имеет сотню под названием Освальдсло, в которой лежат 300 гайд. Затем мы вспоминаем ту пресловутую хартию (Altitonantis), которая рассказывает, как эта тройная сотня Освальдсло была составлена из трех старых сотен, называемых Катбертсло, Вульфересло и Уимборнтри. Затем, обращаясь к деталям, мы обнаруживаем, что ровно 300 гайд приписаны к различным поместьям, которые церковь Св. Марии Вустерской держит в этой тройной сотне. Эти детали следующие:

Вустерское поместье.

Chemesege

 Wiche

 Fledebirie

 Breodun

 Rippel

 Blochelei

 Tredinctun

24

 15

 40

 35

 25

 38

 23

200
Norwiche

 Overberie

 Segesbarue

 Scepwestun

 Herferthun

 Grimanleh

 Halhegan

 Cropetorn

 

 6

 4

 2

 3

 3

 7

  

25

 25

 50

100

Мы сохранили здесь порядок, в котором Книга Страшного суда называет поместья, но добавили некоторые скобки, которые могут послужить для подчеркивания искусственности системы. Затем, оглядываясь еще раз на наш Altitonantis, мы видим, как Эдгар добавляет земли к 50 гайдам в Кропторне, чтобы можно было составить «идеальную сотню», и земли, которые он добавляет, по-видимому, являются как раз теми, которые в нашей таблице заключены в скобки вместе с поместьем Кропторн.

Вестминстерское поместье.

Таким образом, мы распорядились тремя из тех двенадцати «сотен», из которых состоит Вустершир, а также 300 гайдами земли. Далее мы замечаем, что церковь Вестминстера, как говорят, держит 200 гайд. Подсчитывая детали, мы находим не 200, а 199.

  H. V.   H. V.
Persore 2    Pidelet 5   
Wiche 6    Newentune 10   
Pendesham 2    Garstune 1.3
Berlingeham 3.1 Pidelet 4   
Bricstelmestune10    Peritune 6   
Depeforde 10    Garstune 7   
Aichintune 16    Piplintune 4.2
Beford 10    Piplintune 6.2
Longedune 30    Cumbrintune 9   
Poiwic 3    Cumbrintune 10   
Snodesbyrie 11    Broctune 3   
Husentre 6    Stoche 15   
Wich 1    Cumbrintune    2   
Dormestun 5      199.0

Першорское поместье.

Затем церковь Першора имеет ровно 100 гайд; они распределены следующим образом:

Persore 26
Beolege 21
Sture 20
Bradeweia30
Lege    3
  100

Легко разделить эти маноры на две группы, каждая из которых имеет 50 гайд. Графство также сообщает нам, что церковь Першора должна получать церковную десятину со «всех 300 гайд», то есть как с 200, выделенных Вестминстеру, так и со 100, которые держит Першор.

Ившемское поместье.

Затем аббатство Ившем, как нам говорят, имеет 65 гайд в сотне Фиссберг. «В этой сотне, — добавляется, — лежат 20 гайд Додингтри, и 15 гайд в Вустере составляют сотню». 65 гайд, которые держит Ившем, распределены следующим образом:

Evesham

 Lenchewic

 Nortune

 Offenham

 Liteltune

 Bratfortune

 Aldintone

  3.0

   1.0

   7.0

   1.0

   6.0

   6.0

   1.0

25

Wiqwene

 Bratfortune

 Badesei

 Liteltune

 Huniburne

 Ambreslege

  3.0

   6.0

   6.2

   7.0

   2.2

  15.0

25

 65.0     

Остаток Вустершира.

Мы до сих пор имели дело с 665 гайдами. Давайте теперь подсчитаем все гайды в Вустершире, которые мы еще не учли. Задача не совсем проста, так как нам приходится сталкиваться с несколькими сложными вопросами. Чтобы наш отчет мог быть проверен другими, мы изложим его детали. Мы пройдемся по обзору, отмечая все гайды, которые мы еще не учли.

Worcester city 15.0 More 1.0Glese1.0
Bremesgrave 30.0 Betune3.2Merlie0.1
[1499]Suchelei5.0More0.1Wich1.0
Grastone 3.2 Edboldelege2.2Escelie4.0
Cochesei 2.2 Eslei6.0Nordfeld6.0
Willingewic 2.3 Eslei1.0Franchelie1.0
Celdvic 3.0 Ridmerlege1.2Welingewiche0.3
Chideminstre 20.0 Celdeslai1.0Escelie1.0
Terdeberie 9.0 Estham3.0Werwelie0.2
Clent 9.0 Ælmeleia11.0Cercehalle2.0
Wich 0.2 Wich10.0Bellem3.0
Clive 10.2 Sudtune1.0Hageleia5.2
Fepsetanatum 6.0 Mamele0.2Dudelei1.0
Crohlea 5.0 Broc0.2Suineforde3.0
Hambyrie 14.0 Colingvic1.0Pevemore3.0
Stoche 10.0 Mortune4.0Cradeleie1.0
Huerteberie 20.0 Stotune3.0Belintones5.0
Ulwardelei 5.0 Stanford2.2Witone2.0
Alvievecherche13.0Scelves1.0 Celvestune1.0
Ardolvestone15.0 Chintune5.0 Cochehi2.2
Boclintun8.0 Beretune2.0 Osmerlie1.0
Cuer2.0 Tamedeberie3.0 Costone3.0
Inteberga15.2 Wich0.2 Beneslei1.0
Wich1.0 Clistune3.0 Udecote1.2
Salewarpe1.0 Chure3.0 Russococ5.0
Tametdeberie0.2 Stanford1.2 Stanes6.0
Wich0.2 Caldeslei1.0 Lundredele2.0
Matma5.0 Cuer1.0 Hatete1.0
[1500]Mortune5.0 Hamme1.0 Hamtune4.0
Achelenz4.2Sapie3.0Hortune2.0
Buintun1.0Carletune1.1Cochesie2.0
Circelenz4.0Edevent1.0Brotune2.0
Actune6.0Wicelbold11.0Urso’s hide1.0
Lenche4.0Elmerige8.0Uptune3.0
Wich1.0Croelai5.0Witune0.2
Ludeleia2.0Dodeham1.0 Hantune4.0
Hala10.0Redmerleie1.2 Tichenapletreu3.0
Salewarpe5.0Hanlege1.2 Cedeslai25.0
Wermeslai2.0Hanlege3.0 Hilhamatone0.1
Linde2.0Alretune1.2 Fecheham10.0
Halac1.0Hadesoro2.0 Holewei3.0
Dunclent3.0Holim1.0 [1501]Mertelai  13.0
Alvintune2.0Stilledune0.2 539.0

Таким образом, у нас есть 539 гайд, которые нужно добавить к 665, о которых мы отчитались выше. Мы получаем общий итог в 1204 гайды. Возможно, истинный итог должен составлять ровно 1200; но в любом случае он близок к этой красивой цифре. И теперь мы вспоминаем, как нам говорили, что в Вустершире было «двенадцать сотен», из семи из которых шериф ничего не получал. Из этих двенадцати церковь Вустера имела три в своей «сотне» Освальдсло, церковь Вестминстера — две, церковь Першора — одну, и церковь Ившема — одну. Но Ившемская или Фиссбергская сотня не была идеальной; она требовала «дополнения» с помощью 15 гайд в городе Вустер и 20 в сотне Додингтри. Таким образом, остаются пять сотен, которые нужно учесть, и в своих рубриках Книга Страшного суда называет как раз пять, а именно: Кейм, Клент, Крессело, Додингтри и Эш. Мы не можем распределить по каждой из них составляющие ее гайды, ибо мы никогда не можем полагаться на то, что Книга Страшного суда дает все «сотенные рубрики», которые она должна давать, а Вустерширские сотни подвергались переустройству еще до того, как наступил день карт. Глубокое знание графства могло бы позволить реконструировать старые сотни. Но, как бы то ни было, мы, кажется, видим достаточно. Мы довольно ясно видим, что Вустершир был разделен на двенадцать округов, известных как сотни, каждая из которых содержала 100 гайд. Аномалией, которую следует особо отметить, является то, что одна из юрисдикционных сотен, та, что была пожалована церкви Ившема, имеет только 65 гайд и может быть дополнена до «сотни» для финансовых целей только путем добавления к ней 20 гайд, лежащих в другой юрисдикционной сотне, и 15 гайд, которыми облагается город Вустер.

Графское хидаж.

Настал момент, когда мы можем представить в качестве доказательства древний документ, который претендует на то, чтобы указать хидаж определенных округов. Существует три таких документа, которые не следует путать. Мы предлагаем называть их соответственно (1) «Племенное хидаж», (2) «Бурговое хидаж» и (3) «Графское хидаж»; и таков их хронологический порядок. К двум старейшим мы еще не готовы. Самый молодой претендует на то, чтобы дать нам сведения о хидаже тринадцати графств. У нас он есть как на латыни, так и на древнеанглийском языке. Он дошел до нас в различных рукописях, которые не совсем согласуются друг с другом. Мы приведем здесь его суть, поместив в последнюю колонку цифры, к которым мы пришли при подсчете гайд в Книге Страшного суда.

Графское хидаж.

 
Cotton, Claudius, B. vii. f.204 b; Kemble, Saxons

i. 493
Cotton, Vespasian, A. xviii. f. 112 b; Kemble, Saxons

i. 494
Gale, Scriptores xv. p. 748 Croyland MS.
MS. Jes. Coll. Ox.; Morris, Old English Miscellany,

p. 145
Domesday Book (boroughs omitted)

Wiltshire48004800480048004050
Bedfordshire12001000120012001193
Cambridgeshire25002500200525001233
Huntingdonshire  850[1503]  850[1503]  8001⁄2850747
Northamptonshire32004200320032001356
Gloucestershire24002000240034002388
Worcestershire12001500120012001189
Herefordshire15001500100512001324
Warwickshire12001200120012001338
Oxfordshire24002400240024002412
Shropshire23002400240024001245
Cheshire1300120012001200 512
Staffordshire  500  500——  500  505

Дата документа.

Доктор Либерман сказал, что текст, из которого получены эти цифры, вероятно, был составлен на английском языке и в одиннадцатом веке. Если мы поверим ему, мы будем склонны отнести его дату на некоторое время до даты Книги Страшного суда. Но наш первый вопрос должен заключаться в том, заслуживает ли он доверия; был ли он написан кем-то, кто знал, что делает, или это дикие догадки. Теперь, когда мы видим, что скрупулезный Эйтон вывел гайды Стаффордшира как 499, или, скорее, как 499 2/30, и что этот документ определяет их как 500, мы начнем относиться к нему очень серьезно, не полагаясь на наши собственные 505, результат поспешного сложения. Мы также видели достаточно, чтобы сказать, что 1200 для Вустершира очень близко к истине. Что касается других графств, мы настолько мало полагаемся на наш собственный расчет, что не очень хотим проводить сравнение; но мы дали Бедфордширу 1193 гайды, а этот документ дает ему 1200; мы дали Оксфордширу 2412, а этот документ дает ему 2400; мы дали Глостерширу 2388, а две версии этого документа дают ему 2400. Увидев такое согласие, мы должны отметить некоторые случаи резкого расхождения. Для Уилтшира 4800 кажется определенно слишком высоким, хотя мы довели число его гайд выше 4000. Цифра, данная Кембриджширу, почти вдвое превышает ту, которую оправдала бы Книга Страшного суда, а цифры, данные Чеширу, Шропширу и Нортгемптонширу, абсурдно велики по сравнению с числами, записанными в 1086 году. Эти случаи достаточны, чтобы показать, что, хотя, несомненно, некоторых или всех переписчиков «Графского хидажа» следует обвинить в ошибках, расхождение копий с Книгой Страшного суда нельзя безопасно списать на этот счет. Относительно некоторых графств существует именно то согласие, которого мы могли бы ожидать, если вспомнить, насколько ненадежны наши собственные цифры. Относительно некоторых других графств существует полное несогласие. Мы делаем вывод, следовательно, что оригинальный документ неверно указывал хидаж в том виде, в каком он существовал в 1086 году; но не мог ли он представлять более старое положение вещей?

Нортгемптонский свиток гельда.

Давайте возьмем один случай вопиющего отклонения. Три копии говорят нам, что в Нортгемптоншире 3200 гайд; одна — что 4200. Баланс авторитетов склоняется поэтому к 3200. Книга Страшного суда не даст нам и половины этого числа. Но давайте обратимся к Нортгемптонскому свитку гельда, дату которого мистер Раунд помещает между Завоеванием и 1075 годом. Он дает графству 2663 1/2 гайды. Итак, здесь у нас случай, когда между 1075 и 1086 годами с графства было снято около половины его гайд. Также при 2664 мы находимся на умеренном расстоянии от 3200. Но свиток гельда делает больше, чем это. Он представляет Нортгемптоншир как состоящий из 28 округов; 22 из них называются «сотнями»; два — «двумя сотнями»; четыре — «полутора сотнями», или, как мы могли бы сказать, «сотней с половиной». Мы производим расчет:

(22+4+6) × 100 = 3200.

Результат повысит наше уважение к «Графскому хидажу». Теперь, когда составлялся свиток гельда, некоторые из «сотен» Нортгемптоншира содержали по 100 гайд каждая, но другие были обложены меньшим числом, которое обычно было круглым, таким как 80, 60, 40 гайд; и это устройство представлено нам как то, которое существовало «во дни короля Эдуарда». Если поэтому мы верим «Графскому хидажу» и его 3200 гайдам, мы должны считать, что он говорит с нами из более ранней части правления Исповедника или из еще более старого времени.

Ценность «Графского хидажа».

Не слишком ли это хорошо, не слишком ли аккуратно, чтобы быть правдой? Прежде чем вынести осуждающий приговор, мы должны вспомнить случай с Вустерширом, его двенадцатью «сотнями» и 1200 гайдами. Также мы должны вспомнить случай с сотней Армингфорд в Кембриджшире, где мы видели, как в правление Вильгельма скидка в 20 процентов была справедливо распределена между четырнадцатью деревнями, и 100 гайд были сокращены до 80. Более того, если в Книге Страшного суда мы перейдем от Нортгемптоншира к соседнему графству Лестер, мы увидим поразительный контраст. Первое определенно «недооценено»; второе «переоценено». В Лестершире около 2500 карукат, в то время как в Нортгемптоншире едва ли больше половины этого числа гайд. Объяснение заключается в том, что Нортгемптоншир получил, а Лестершир собирается получить сокращение. Свитки казначейства двенадцатого века показывают нам, что либо при Руфусе, либо при Генрихе I это печально переобложенное налогами графство было записано ровно на 1000 карукат.

Сокращения хидажа.

Что касается других случаев, в которых существует резкий разлад между Книгой Страшного суда и «Графским хидажем», случай с Честером, где контраст составляет между примерно 500 гайдами и круглыми 1200, возможно, не задержит нас надолго, ибо мы можем вообразить, если хотим, что Чешир времен Кнута был намного больше, чем территория, описанная под этим именем в 1086 году. 2500 гайд, приписанных Кембриджширу, и 2400, приписанных Шропширу, могут шокировать нас, ибо, если они указаны верно, они указывают на сокращения в 50 процентов или около того. Но мы видели некоторые и собираемся увидеть другие крупные скидки.

Графские квоты.

В целом мы полагаем, что это «Графское хидаж», хотя оно дошло до нас в транскриптах, некоторые или все из которых небрежны, является старым и заслуживающим доверия документом, что оно право в приписывании графствам аккуратных сумм гайд, таких как 1200 и 2400, и что оно право в представлении потока изменений, который протекал в одиннадцатом веке, как направленного к быстрому сокращению числа гайд. Только в одном случае, в случае с Уорикширом, у нас есть основания полагать, что оно дает меньше гайд графству, чем дает Книга Страшного суда; здесь недостаток невелик, и, помимо возможности неверной транскрипции, мы должны также помнить о возможности измененных границ.

Сотня и сотня гайд.

Есть еще одна особенность этого документа, которую мы должны заметить. Давайте сравним число гайд, которое он дает графству, с числом «сотен», которые это графство содержит согласно Книге Страшного суда. Последнее число мы поместим в скобки.

Бедфордшир 1200 гайд [12 сотен]: Нортгемптоншир 3200 [28 сотен, которые, однако, были подсчитаны как 32]: Вустершир 1200 [12]: Уорикшир 1200 [12]: Чешир 1200 [12]: Стаффордшир 500 [5]: Уилтшир 4800 [40]: Кембриджшир 2500 [17]: Хантингдоншир 850 [4]: Глостершир 2400 [39]: Херефордшир 1500 [19]: Оксфордшир 2400 [неопределенно, но по крайней мере 19]: Шропшир 2400 [13].

В шести из тринадцати случаев мы, кажется, видим связь самого простого рода между гайдами и сотнями. Теперь в глазах некоторых эта черта может быть дискредитирующей для «Графского хидажа», ибо они сделают вывод, что его автор был одержим теорией и вывел гайды из сотен. Но после всего, что мы видели о симметричных округах и сокращениях хидажа, мы не должны пугаться этого момента. Другие люди, помимо автора этого списка, могли быть одержимы теорией, которая связывала гайды с сотнями, и они могли быть людьми, которые были способны воплотить свои теории в жизнь, издав указ о том, сколько гайд должен считаться содержащим округ. Не возможно ли даже, что у нас здесь, пусть и в выцветших символах, один из их указов? Но история сотен не может быть обсуждена в скобках. Некоторое дальнейшее подтверждение это «Графское хидаж» получит, когда в дальнейшем мы поставим его рядом с «Бурговым хидажем», и мы, возможно, тогда сможем перенести 1200 гайд Вустера и 2400 гайд Оксфорда далеко назад в десятый век.

Сравнение хидажа Книги Страшного суда со свитками казначейства.

Тем временем, используя наши термины «равномерно оцененный» (A = B), «переоцененный» (A > B) и «недооцененный» (A < B), давайте кратко осмотрим графства в том виде, в каком они стоят в Книге Страшного суда. Некоторую помощь в оценке их хидажа дают нам те немногие свитки казначейства двенадцатого века, которые содержат отчеты о данегельде. Но мы не должны сразу осуждать как ложные результаты нашей собственной арифметики только потому, что они не совпадают с цифрами в этих свитках. Одного примера будет достаточно, чтобы доказать это. Генрихи вынуждены довольствоваться 166 фунтами или около того из Йоркшира, или, другими словами, рассматривать его как имеющий 1660 «карукат для гельда». Мы даем ему немного больше 10 000 и не признаем, что дали ему на 8000 больше. Этот бедный, истощенный гигант был освобожден и поставлен ниже маленького Суррея. Так опять же, хотя Лестершир отчитается перед Генрихом I и его внуком лишь за 100 фунтов, он, безусловно, имел более 1000 и более 2000 карукат, когда его посетили уполномоченные Вильгельма. С другой стороны, по-видимому, есть случаи в небольшой группе графств, в которых его сыновья смогли вернуть определенное количество гельда, которое было, законно или незаконно, удержано или прощено во время его собственного правления. Но, беря графства в массе, мы надеемся, что наши цифры достаточно согласуются с теми, что находятся в свитках казначейства. Абсолютно согласованными они не должны быть, ибо мы стремились включить гайды, которые освобождены от гельда, и в некоторых графствах (например, Херефорд) их число отнюдь не мало. Также всегда можно подозревать некоторую утечку в старом налоге, и сами свитки казначейства показывают некоторые необъяснимые вариации в сумме, за которую отчитывается шериф, и некоторые арифметические ошибки.

Но теперь мы совершим наш тур и будем делать краткие заметки по ходу дела.

Недооцененные и переоцененные графства.

Кент скандально недооценен. В этом не может быть сомнений, хотя, поскольку во многих случаях оставлены пробелы там, где должно стоять число командных земель, цифры не могут быть полностью приведены. В нескольких случаях произошло сокращение числа облагаемых гельдом сулунгов со времен Завоевания, но это не очень сильно влияет на результат. Недооценка, по-видимому, в целом распределена по всему графству. Она не была исправлена во времена Генриха I. Действительно, в свитках казначейства Кент фигурирует как платящий лишь 105 фунтов, в то время как Сассекс платит вдвое больше. Сассекс, Суррей, Гэмпшир и Беркшир, по-видимому, были переоценены. Однако во времена Завоевателя они избавились от большого числа своих облагаемых гельдом гайд и платили за значительно меньшее число гайд, чем имели командных земель. Часть этого сокращения, возможно, была несанкционированной. Во всяком случае, суммы, которые фигурируют в свитках казначейства, по-видимому, показывают, что в Суррее, Гэмпшире и Беркшире при Генрихе I облагалось гельдом больше гайд, чем облагалось недавно, когда составлялся обзор; но восстановление не было достаточным, чтобы восстановить положение вещей, которое существовало при Исповеднике. Уилтшир, насколько мы можем видеть, всегда был сильно переоцененным графством. Он не получил никакого сокращения при Вильгельме. В свитках казначейства он стоит во главе графств. Дорсет, взятый в целом, оценен чрезвычайно справедливо. Эйтон, по-видимому, насчитал 2321 гайду и 2332 командные земли; но если королевский домен (большая часть которого не является хидированной) исключить с обеих сторон счета, будет небольшая переоценка. Сомерсет очень сильно недооценен, даже если не принимать во внимание королевский домен. Девон грубо недооценен. Корнуолл колоссально недооценен. По всем признакам значительно более 1000 командных земель стояли как 400 гайд, и даже эта легкая оценка, по-видимому, является делом рук Завоевателя, ибо во времена Исповедника все графство, по-видимому, платило едва ли больше чем за 150 гайд. Мидлсекс определенно переоценен; но Хартфорд, Бакингем, Оксфорд, Глостер, Вустер, Херефорд, Кембридж, Хантингдон, Бедфорд недооценены. Соотношение гайд к командным землям варьируется от графства к графству. Мы полагаем, что оно становится малым в Глостере и Вустере и падает намного ниже 1:2 в Херефорде. Это соотношение снова очень мало в Уорике, Стаффорде, Шропшире и Чешире. Два сестринских графства Нортгемптон и Лестер, как уже было сказано, были обработаны очень по-разному. Нортгемптон легко избегает, в то время как Лестер, если мы не сильно ошибаемся, переоценен. Затем, однако, свитки казначейства показывают, что до конца правления Генриха I Лестеру удалось значительно сократить свою облагаемость гельдом. Мы видели основания полагать, что аналогичное сокращение было сделано в Нортгемптоншире незадолго до составления Книги Страшного суда. Дерби недооценен; Ноттингем сильно недооценен. Линкольн, хотя и недооценен, является примером графства, в котором мы долго сомневаемся, не будет ли недооценка одних поместий компенсирована переоценкой других. Насколько мы можем судить, Йоркшир был сильно переоценен; но ведь командная земля Йоркшира очень часто является лишь потенциальной командной землей, и мы не можем быть уверены, что присяжные дадут опустошенным виллам столько же командных земель, сколько они имели до опустошения. В конце концов взимается очень небольшая сумма гельда.

Хидаж и ценность.

Мы видели достаточно в случае с Нортгемптоном, чтобы заставить нас колебаться, прежде чем мы решим, что устройство гайд, изложенное Книгой Страшного суда, во всех случаях очень древнее. Эта книга показывает нам две разные оценки Корнуолла; она показывает нам Сассекс, Суррей, Гэмпшир и Беркшир, освобождающие себя или получающие облегчение во времена Завоевателя; она показывает нам некоторые сотни Кембриджшира, освобожденные от своих гайд. Но о большом сокращении в Нортгемптоншире мы ничего не узнали бы из ее страниц. Поэтому в других случаях мы должны быть осторожны, даже в скандальном случае с Кентом, ибо мы не можем сказать, что не было большого сокращения его сулунгов в совсем недавние годы. Однако за всем капризом и предполагаемым жульничеством мы не можем не воображать, что видим определенный справедливый принцип. Мы говорили о недооценке и переоценке, как если бы мы считали, что каждая командная земля в королевстве должна платить одинаковую сумму. Но такое равенство, безусловно, не было бы справедливостью. Средняя командная земля Кента стоит полных тридцать шиллингов в год; средняя командная земля Корнуолла едва стоит пяти; наложить равный налог на обе было бы пределом несправедливости. Теперь мы не составили очень высокой оценки справедливости или государственного искусства английских витанов, и то, что мы собираемся сказать, вырвано у нас цифрами, которые рассеяли некоторые предвзятые идеи; но они едва ли позволяют нам сомневаться в том, что число гайд, возложенных на графство, было затронуто не только количеством, но и ценностью его командных земель. Если, начиная с востока Сассекса, мы путешествуем через южные графства, мы видим, что переоценка преобладает в Сассексе, Суррее, Гэмпшире, Беркшире, Уилтшире и Дорсете. Мы видим также, что стоимость средней командной земли стоит скорее выше, чем ниже одного фунта. Мы продолжаем наше путешествие. Соотношение, которое A имеет к B, начинает быстро снижаться, и в то же время стоимости спускаются скачками. Когда мы достигли Девона, мы находимся в земле, которую нельзя было бы с каким-либо проявлением справедливости облагать налогом по той же ставке за акр, которую Уилтшир мог бы вынести без жалоб. Каждый тест, который мы можем применить, показывает крайнюю бедность страны, которая когда-то была «Западным Уэльсом». Эта бедность продолжается через средние века. Мы смотрим, например, на взносы в налог 1341 года и сравниваем их с площадью облагаемых графств. Равные суммы платят 1020 акров в Уилтшире, 1310 в Дорсете, 1740 в Сомерсете, 3215 в Девоне, 3550 в Корнуолле. Мы смотрим на субсидию 1294 года, и, чтобы Девон и Корнуолл не были поставлены в невыгодное положение из-за пустошей и морского побережья, мы берем в качестве нашего делимого число акров в графстве, которые в наши дни находятся под культивацией, а в качестве нашего делителя — число пенсов, которые графство платит. Частные составляют: для Уилтшира 2,7, для Дорсета 2,8, для Сомерсета 2,5, для Девона 6,4, для Корнуолла 5,2. Сохраняя то же делимое, мы пробуем в качестве делителя «опросы», за которые графство ответит в 1377 году. Корнуолл здесь показывает себя лучше; но Девоншир все еще демонстрирует свою нищету. Частные составляют: для Уилтшира 16, для Дорсета 14, для Сомерсета 15, для Девона 27, для Корнуолла 17. Эти цифры мы ввели, потому что они поддерживают выводы, которые мы должны сделать из стоимостей Книги Страшного суда, изучение которых убедило нас, что распределение фискальных гайд не было полностью независимым от варьирующейся ценности земли.

Связь между хидажем и ценностью.

Но чтобы мы не полагались на смутные впечатления, давайте запишем в одну колонку число гайд (карукат или сулунгов), которые мы дали двадцати графствам, а в другую колонку — годовую ценность этих графств во времена короля Эдуарда, как рассчитано мистером Пирсоном.

 
Hides, Carucates, Sulungs
Value in Pounds
 
Hides, Carucates, Sulungs
Value in Pounds

Kent 1224 3954 Oxford 2412 2789
Sussex 3474 3467 Gloucester 2388 2855
Surrey 1830 1417 Worcester 1189 1060
Berkshire 2473 2378 Huntingdon 747 900
Dorset 2277 2564 Bedford 1193 1475
Devon 1119 2912 Northampton 1356 1407
Cornwall 399 729 Leicester 2500 491
Middlesex 868 911 Warwick 1338 954
Hertford 1050 1894 Derby 679 631
Buckingham 2074 1785 Essex    2650    4079
        33240 38652

Один фунт — одна гайда.

Никто не может смотреть вдоль этих линий цифр, не воображая, что какая-то сила, сознательная или бессознательная, привела к «Один фунт, одна гайда». Но мы используем другой тест, который в некоторых отношениях более справедлив, если в других он груб. Итоговая стоимость графства иногда включает, а иногда исключает прибыль, которую король извлекает из боро и из судов графства; также арендная плата его доменных маноров иногда указывается в спорных терминах. Поэтому из каждого графства мы возьмем восемьдесят простых записей, некоторые из земель церквей, некоторые из ленов баронов, и в большом графстве мы выберем наши случаи из многих разных страниц. В каждом случае мы записываем число облагаемых гельдом гайд (карукат, сулунгов) и стоимость, данную для T.R.E. Наш метод не будет достаточно деликатным, чтобы обнаружить небольшие различия; его будет достаточно только для того, чтобы показать любую общую тенденцию, которая действует по всей Англии, и заклеймить как исключительные любые графства, которые широко отходят от общего правила, если общее правило существует. Используя этот метод, мы находим, что ценности гайды (карукаты, сулунга) были следующими, наши цифры означают фунты и десятичные дроби фунта. Мы начинаем с самой низкой и заканчиваем самой высокой стоимостью.

Лестер 0,26, Йорк 0,34, Суррей 0,68, Нортгемптон 0,75, Уилтшир 0,77, Сассекс 0,81, Честер 0,82, Уорик 0,84, Сомерсет 0,85, Бакингем 0,86, Оксфорд 0,87, Дорсет 0,88, Беркшир 0,89, Херефорд 0,91, Глостер 0,99, Линкольн 0,99, Дерби 1,00, Хантингдон 1,02, Шропшир 1,02, Бедфорд 1,09, Гэмпшир 1,10, Вустер 1,10, Мидлсекс 1,15, Эссекс 1,41, Девон 1,52, Хартфорд 1,69, Кембридж 1,73, Ноттингем 1,76, Кент 3,25, Корнуолл 3,92.

Эквивалентность фунта и гайды.

Теперь «Один фунт, одна гайда» кажется центральной точкой этой серии, точкой покоя, через которую качается маятник. Наш эксперимент был слишком частичным, чтобы сказать нам, является ли графство слегка переобложенным или слегка недообложенным; но, если мы постыдно не ошиблись, он говорит нам, что в двадцати из тридцати графств отклонение от эквивалентности фунта и гайды не превысит двадцати пяти процентов: другими словами, ценность нормальной гайды будет не менее 15 и не более 25 шиллингов. Также мы привели наши графства в восхитительный беспорядок. Мы разорвали все узы расы и соседства. Например, мы видим недообложенный Гэмпшир посреди переобложенных графств; мы развели Ноттингем с Дерби, а Лестер с Нортгемптоном. Единственное общее замечание, которое мы можем сделать о географическом распределении налогообложения, заключается в том, что если Восточная Англия недообложена (а это вероятно), то Кент, Эссекс, Саффолк, Норфолк, Кембридж и Хартфорд сформировали бы непрерывный блок территории, который легко избегает налогов.

Случаи недообложения.

Заметно исключительные случаи являются наиболее интересными. Сначала давайте посмотрим на худшие примеры иммунитета. Кент. В Кенте мы, кажется, видим «благоприятное хидирование» в гигантском масштабе; но в целом, хотя доказательства не являются окончательными, мы не думаем, что это связано с какой-либо современной привилегией. Мы не можем сомневаться в том, что долгое время Кентские церкви были великолепно наделены, и все же число мансов и сулунгов, которые их земельные книги даруют им, не очень велико, и число, приписанное любому одному месту, обычно мало, ощутимо меньше числа гайд, которые будут включены в западносаксонскую хартию. Если королевская земельная книга снисходит до упоминания акров, это почти наверняка будет Кентская хартия, и мы можем догадаться, что ее акры — это уже фискальные акры широкого охвата. Сказать больше было бы опасно. Правоустанавливающие документы Крайст-Черч не могут быть легко согласованы с Книгой Страшного суда; возможно, мы должны добавить, что это делает им большую честь; но документы, которые доходят до нас из церкви Св. Августина и Рочестера, предполагают, что устройство сулунгов, которое существует в одиннадцатом веке, является древним, или, во всяком случае, что монахи не знали о более старом расчете, который раздавал эти единицы гораздо более щедрой рукой. В Кенте церкви были могущественны и поэтому, возможно, были способны сохранить схему оценки, которая чрезмерно благоприятствовала богатому и процветающему графству; но мы не можем быть уверены, что гайда и Кентский сулунг действительно имели одну и ту же отправную точку, и даже, возможно, что Кент был заселен деревнями его германскими захватчиками.

Западный Уэльс.

Девон и Корнуолл должны быть «недооценены» (A < B), ибо они очень бедны. Что мы находим, так это то, что они настолько недооценены, что гайда стоит гораздо больше фунта. Здесь опять же мы склонны думать, что эта недооценка стара, возможно, так же стара, как подчинение Западного Уэльса. Такие земельные книги, которые мы получаем из этой бедственной страны, указывают в этом направлении, ибо они дают лишь немногие гайды и снисходят до упоминания виргат. Среди них есть хартия, претендующая на то, чтобы исходить от Этельстана, которая дарует «один манс» церкви Св. Буриана; но ясно, что этот один манс — это широкий тракт. Также эта претендующая на подлинность хартия говорит нам о земле, которая измеряется арпентом, и, была ли она подделана французскими клерками после Нормандского завоевания или нет, она может сказать нам, что эта старая кельтская мера постоянно использовалась на кельтском западе. Как бы то ни было, когда мы размышляем о недообложении Девона и Корнуолла, мы можем помнить, что там, где аграрные очертания были нарисованы валлийцами, гайда, хотя она могла быть наложена сверху как часть фискального механизма, была бы чужаком среди кельтских тревов и не в гармонии со своим окружением. Легкое налогообложение Кембриджшира, возможно, более удивительно, ибо наши цифры представляют хидаж времен Исповедника, и мы видели, как некоторые из сотен в этом процветающем графстве (нашем чемпионе по выращиванию пшеницы) получили большую скидку от Завоевателя. Если бы в соответствии с «Графским хидажем» мы удвоили число гайд Кембриджшира, хотя оно было бы переобложено, оно не было бы так тяжело обложено, как некоторые другие графства.

Случаи переобложения.

Крайнее переобложение гораздо интереснее для нас в настоящий момент, чем крайнее недообложение. Последнее может быть результатом привилегии, а в средние века привилегии будут предоставляться за ценность, полученную в этом мире или обещанную в другом. Но что мы должны сказать о Лестере? На поверхности нашей записи он, кажется, был во дни Эдуарда самым бедным из всех графств и все же нес сокрушительное число карукат. При Вильгельме он начинал процветать, но все еще был жалко беден. Мы подумали о различных устройствах для объяснения этого сложного случая — сказать, например, что Лестерширская «каруката земли» — это не каруката для гельда. Но этот случай стоит не совсем особняком. Йоркширские карукаты, и они прямо называются «карукатами для гельда», стоили мало. Вероятно, цифра, которую мы дали для Йоркшира, не очень близка к истинному среднему значению для этой широкой территории; но мы изучили необычно большое число записей и избегали любых, которые показывали признаки опустошения в настоящем или прошлом. Также мы видим, что в Нортгемптоншире, если мы возьмем эдуардовскую стоимость и число гайд, существующих в 1086 году, у нас есть переобложенное графство; и все же у нас есть основания полагать, что с 1075 года оно было освобождено от около половины своих гайд. Если бы этого не было сделано, оно стояло бы вместе с Йоркширом, и, если бы оно когда-то имело те 3200, о которых говорит «Графское хидаж», оно стояло бы вместе со своей сестрой, несчастным Лестерширом. Мы могли бы найти облегчение в предположении, что Лестершир времен Эдуарда был наказан войной или эпидемией; но, к сожалению, присяжные часто говорят нам, сколько команд было тогда в манорах, и тем самым дают удивительно малую ценность земле, которую обрабатывала одна команда. Такие отчеты, как следующие, обычны.

 
Carucates
Teams

T. R. E.
Teams

T. R. W.
Valuit

sol.
Valet

sol.

Werditone453120

Castone910740140

Wortone66540100

Tuicros667 340

Gopeshille333130

Scepa233230

Что могут означать эти цифры? Они не могут означать, что участок земли обычно обрабатывался тремя командами и все же производил в форме прибыли или ренты не более чем стоимость одного или двух шиллингов в год. Организованная попытка обмануть короля Вильгельма ради скидки кажется невозможной, ибо ему рассказывают о быстром росте процветания. Наша лучшая, хотя и необоснованная, догадка заключается в том, что Лестерширская стоимость говорит не о днях Исповедника, а о каком-то времени беспорядков, которое последовало за Завоеванием, ибо, по правде говоря, она, кажется, дает нам лишь «прерийные ценности». Однако, если мы возьмем не стоимость, а ценность, у нас все еще есть карукаты, которые стоят намного меньше фунта, и кажется ясным, что каруката стоила намного меньше фунта в еще не разоренном Йоркшире. В целом, эти случаи, вместе с тем, что мы можем узнать о Ланкашире, расположат нас принять с большей благосклонностью, чем мы могли бы иначе показать, некоторые утверждения о хидаже Англии, которые еще предстоит привести. В Йоркшире, Ланкашире, Лестершире и Нортгемптоншире мы, возможно, видим нереформированные реликты эпохи, когда распределение фискальных единиц между различными провинциями Англии было спортом диких догадок.

Справедливость и хидаж.

Мы говорили о тенденции гайды стоить фунт. Теперь у нас нет желания представлять этот справедливый элемент как всемогущий или очень мощный; случая Кента достаточно, чтобы показать, что он может быть отменен фаворитизмом или привилегией. Было «благоприятное хидирование» графств, как было «благоприятное хидирование» маноров. Тем не менее, то, что короли и витаны учитывали ценность, а также число командных земель, кажется довольно ясным. Вероятно, они учитывали это в грубой, «типичной» манере. Любой, кто изучает Книгу Страшного суда, обращая внимание на стоимости, будет поражен в первую очередь их округлостью. Если командная земля не стоит 20, она стоит 10 или 30, 5 или 40 шиллингов. Присяжные, кажется, держат в своих умах как типы «однофунтовую командную землю», «полуфунтовую командную землю» и так далее. Но затем, в то время как в одном графстве «двадцать шиллингов» будут означать «справедливое среднее», а в другом — «довольно бедный», в третьем это будет указывать на необычайное превосходство. Аналогично мы воображаем, что когда фискальные гайды были распределены или перераспределены, были разговоры о типичных качествах земли, о первоклассной и четвертоклассной земле. Любая традиция римского налогообложения, которая сохранилась в Британии или пересекла море из Франкии, научила бы людей, что это правильный метод процедуры. Но отнюдь не уверенно, что мы можем перенести этот справедливый принцип очень далеко. Давно преобладающей идеей могло быть то, что командная земля, домовая земля, фунтовая земля и фискальная гайда были или должны были нормально быть одним и тем же; а затем открытие того, что есть широкие тракты, в которых ценность средней командной земли намного меньше или несколько больше фунта, могло прийти как тревожащая и дифференцирующая сила и пробудить дебаты в совете нации. Мы можем, если нам нравятся такие экскурсии, вообразить консерваторов, спорящих за старое доброе правило «Одна командная земля, одна гайда», в то время как партия финансовых реформаторов подняла крик «Один фунт, одна гайда». Затем «давление было оказано в влиятельных кругах», и в пользу своих собственных округов витаны в мотах жульничали и манипулировали, и катали дружеское бревно, как если бы они были просто современными политиками.

Распределение гайд и командных земель.

Но, чтобы быть серьезными, именно в некоторой догадке, подобной этой, мы можем, возможно, найти помощь, когда мы пытаемся развязать один из худших узлов Книги Страшного суда. Мы намекали ранее, что есть округа, в которых командная земля (B) кажется такой же искусственной и такой же далекой от реальной аграрной жизни, как гайда или облагаемая гельдом каруката (A). Любому, кто думает, что когда мы касаемся командной земли Книги Страшного суда, мы всегда освобождали себя от системы гельда и проникали через облагаемое к реальному, можно порекомендовать следующий кусок обзора Ратленда. «В Мартинсли Уэпентейке есть сотня, в которой есть 12 карукат для гельда и может быть 48 команд». Теперь нет ничего любопытного в том факте, что 48 «реальных» командных земель оценены в 12 карукат. Но давайте посмотрим ближе. Рядом с одним меньшим поместьем в этом уэпентейке есть три манора. Их устройство таково:

 
Carucates

for geld
Teamlands
Villeins and

bordiers
Desmesne

teams
Men’s

teams

Ocheham 416157   237
Hameldune 416153   540
Redlinctune 416196[1542]   430
Subtenancy          24   4  5
  
 1248530127

Теперь, конечно, три шестнадцать — это такие же искусственные, как три четыре, и в каком возможном смысле мы можем утверждать, что есть земля только для 48 команд, когда мы видим, что 530 арендаторов фактически пашут ее 127 командами? За этим должна стоять какая-то теория или какая-то традиция, которую мы еще не постигли.

Площадь и ценность как элементы облагаемости гельдом.

Мы сильно подозреваем, что в работе по распределению и сокращению гельда «земля для одной команды» играет роль уже некоторое время. Чтобы решить, например, является ли требование о скидке справедливым, государственный деятель должен был рассмотреть два элемента: число командных земель и их ценность. Он довольствовался бы круглыми цифрами, действительно, никакие другие не удовлетворили бы его или не поддались бы его грубой манипуляции. Поэтому решено, что какая-то провинция или округ имеет, или должен считаться имеющим, y командных земель. Также решено в это или в какое-то другое время, или, возможно, время от времени, что земля в этом округе (с учетом ее состояния культивации) является или должна считаться первоклассной, или, как может быть, третьесортной землей. Затем комбинация этих предложений приводит к выводу, что округ имеет x гайд или карукат для гельда. Затем внутри округа, когда начинается процесс подразделения, преследуется аналогичный метод. Есть x гайд или карукат для гельда, которые нужно распределить. Они должны быть распределены со ссылкой на число и ценность реальных командных земель. Работа грубо делается в подразделенном стиле. Определенный подокруг имеет x/a гайд, возложенных на него; подокруг имеет x/ab; но это распределение получено путем комбинирования предложения о ценности с разделением y командных земель. Подокруг имеет x/ab гайд, потому что y/cd командных земель приходятся на его долю и потому что его земля отнесена к определенному классу. Затем, возможно, для целей будущих переустройств, число командных земель (y/cd) помнится так же, как число гайд или облагаемых гельдом карукат (x/ab). Результат в том, что каждый манор в определенном округе имеет четыре гайды и шестнадцать командных земель. Это очень красиво; это никогда (кроме технических целей) не было очень правдивым, и каждый год делает это менее правдивым.

Справедливая командная земля.

Что именно это было сделано, мы не говорим и не думаем; но что-то подобное могло быть сделано. Как уже было замечено, мы серьезно сомневаемся, понимался ли тот вопрос, который уполномоченные задавали о потенциальных командах, одинаково в разных графствах, но мы сильно боимся, что некоторые из ответов, которые они получили, были ссылками не на существующие аграрные факты, а на фискальную историю, которая уже лежала в прошлом и теперь безнадежно неясна. Тайна беззакония — это плохо, но тайны архаической справедливости — хуже. Во многих англосаксонских устройствах мы находим любопытную смесь неуклюжести и проработки.

Искусственные стоимости.

Мы не можем покинуть эту часть нашего предмета, не добавив, что есть случаи, в которых стоимости выглядят такими же искусственными и систематическими, как гайды и командные земли. На одной странице мы находим описание пяти красивых Йоркширских маноров. Мы хотим знать их ценность в прошлом и настоящем, и что мы узнаем, это: Бростюик стоил 56 фунтов, стоит 10 фунтов; Чилнесс стоил 56 фунтов, стоит 10 фунтов; Витфорнес стоил 56 фунтов, стоит 6 фунтов; Маплетон стоил 56 фунтов, стоит 6 фунтов; Хорнесс стоил 56 фунтов, стоит 6 фунтов; и все же между этими манорами есть большие вариации в числе карукат и числе командных земель. Затем мы оглядываемся и видим, что для первоклассного манора Йоркшира, если он является центром обширной соки, было обычным стоить ровно 56 фунтов. Мы не можем не бояться, что ценность этих маноров — это юридическая фикция, хотя фикция, которая основана на факте. Их предполагаемая ценность кажется зафиксированной на цифре, которая впишется в какую-то схему, ключ к которой мы еще не восстановили. Везде мы сбиты с толку притворством древних финансов.

Новые оценки Генриха II.

Смутные силы, которые в совокупности определяли квоты для различных графств, можно проиллюстрировать эпизодом из правления Генриха II. Старый данегельд по-прежнему взимается время от времени, и в основном сохраняется старая система оценки. Но наряду с этим мы видим новый налог. Время от времени король берет дар (donum, assisa, gersuma) с графств. С каждого графства требуется определенное круглое число марок. Для этой цели используется новый тариф, и все же он не является полностью независимым от старого, ибо мы едва ли можем взглянуть на него, не увидев, что он сконструирован таким образом, чтобы грубо исправить устаревшую схему данегельда. В первом столбце следующей таблицы мы приводим, опуская дроби, фунты, которые вносят графства при взимании данегельда, во втором и третьем — полумарки (6 шилл. 8 пенсов), которые они выплачивают в качестве дара по двум разным поводам в начале правления Генриха Анжуйского [1547].

 
Danegeld
Donum of

2 Hen. II.
Donum of

4 Hen. II.

 
£
half-marks
half-marks

Kent 106 320 240
Sussex 217 202 160
Surrey 180 160 160
Hampshire 185   200
Berkshire 206 148 120
Wiltshire 390 200 160
Dorset 248    
Somerset 278 200 300
Devon 104 368 300
Cornwall 23    
Middlesex 86 175 80
Hertford 110 120  
Buckingham

Bedford
205

111

200240

Oxford 250 140 200
Gloucester 194 218 260
Worcester 101 100 120
Hereford 94 80 140
Cambridge 115 160  
Huntingdon 71 100  
Northampton 120 240 280
Leicester 100 100 160
Warwick 129 100 240
Stafford 45 80 100
Shropshire 118 80 140
Derby

Nottingham

112 160 280

York 165 1000[1548]1000
Lincoln 266 540 600
Essex 236 400 400
Norfolk

Suffolk
330

235
400

240

400

Переменный тариф dona сильнее всего бьет именно по тем графствам, с которыми обращались слишком благоприятно; Кент и Девон должны делать большие «дары», потому что они платят мало гельда. Йоркшир, который снова становится процветающим, возглавляет новый список, хотя платит меньше гельда, чем Суррей; и, с другой стороны, Уилтшир, который вносит самый большой из всех взносов в древний налог, пользуется снисхождением. Когда люди приобрели законное право на несправедливую оценку, ловкий политик не реформирует и не отменяет старое, а изобретает новый налог.

Площадь фискальной гайды.

А теперь, после всех этих безрезультатных блужданий, мы выскажем наше твердое убеждение в том, что гайда Книги Страшного суда (A) всегда [1549] состоит из 120 акров, а каруката для гельда Книги Страшного суда (A) всегда состоит из 120 акров. Мы говорим только о фискальной системе. Давайте на время забудем, что термины, которые мы используем, могут применяться для описания земельных массивов. Давайте относиться к ним как к красным и белым счетным жетонам. В игре, в которую играют в Казначействе, красный жетон, называемый гайдой, эквивалентен 120 белым жетонам, называемым акрами.

Уравнение между гайдой и акрами.

Если Книга Страшного суда должна служить своей первоочередной цели, если она должна сообщать королевским чиновникам, сколько гельда причитается, то абсолютно необходимо, чтобы с помощью какого-то простого процесса они могли производить вычисления в гайдах и акрах, а также в карукатах и акрах. Они должны понимать такие утверждения, как следующие: «она защищает себя за 2 гайды и 5 акров [1550]»: «она облагалась гельдом за 3 гайды, 1 виргату и 1 1/2 акра [1551]»: «у него 5 боватов, 13 акров и 1 виргата для гельда [1552]». Теперь можно предположить, что в казначействе есть книга таблиц, которая научит клерков тому, что гайда имеет a акров в Суррее и b акров в Девоне; но это кажется крайне маловероятным. Как мы уже говорили [1553], различия между количеством «реальных» акров, составляющих «реальные» гайды, не являются провинциальными, это виллярные различия. О том, чтобы финансисты в Винчестере учитывали виллярные различия, не может быть и речи. Поэтому, если мы можем доказать, что в одном округе они использовали данное уравнение, существует сильная презумпция, что они использовали его и в других округах. И, к сожалению, наше доказательство должно быть именно такого рода, ибо во многих графствах акры упоминаются редко, и мы не получаем никаких сумм, вычисленных в акрах и гайдах. Но, далее, если мы видим, что одно уравнение справедливо для значительного числа случаев, мы все равно будем верить, что это единственно верное уравнение, даже если встречаются другие случаи, в которых оно не работает. Мы должны помнить о возможности неправильной записи, возможности плохой арифметики, возможности высокомерного обращения с малыми числами: реальное существование всех этих опасностей может быть в полной мере доказано. Поэтому, если мы однажды индуктивно получили уравнение, которое служит во многих случаях, мы будем придерживаться его, если только случаи, в которых оно не работает, не указывают либо на какое-то другое уравнение, либо на вывод о том, что уравнение меняется от прихода к приходу.

Свидетельства из Кембриджшира.

Кембриджширское следствие претендует на то, чтобы дать нам общую гайдаж виллы, а затем приступает к распределению гайд между различными главными арендаторами. Иногда, делая это, оно говорит о виргатах и акрах и тем самым дает нам возможность увидеть, сколько акров приходится на гайду или на виргату. Уравнение 1 Г. = 4 В. подразумевается во многих записях. Но, кроме того, существует по меньшей мере десять случаев, которые предполагают одно или оба из следующих уравнений: а именно, 1 Г. = 120 А. и 1 В. = 30 А. С другой стороны, есть некоторые случаи, в которых сумма, представленная нам, вычислена неверно, если эти уравнения верны; но в некоторых из этих случаев Inquisitio и Книга Страшного суда противоречат друг другу, а в некоторых пренебрегают малым количеством. Очень немногие оставшиеся случаи не указывают ни на одно конкурирующее уравнение и не слишком многочисленны, чтобы их можно было списать на небрежность [1554].

Свидетельства с острова Или.

Аналогичный тест можно применить к части Кембриджшира, которая не включена в Кембриджширское следствие, но включена в Inquisitio Eliensis. Мы говорим об острове Или. Существуют записи, которые, сообщив нам, сколько гайд содержал манор, переходят к распределению их между различными обитателями, и, поскольку в некоторых из этих случаев расчет по акрам смешан с расчетом по гайдам, они дают надежду, что мы сможем обнаружить, сколько акров приходилось на гайду. Мы начнем с самого Или. «Или защищает себя за 10 гайд... В домене есть 5 гайд... и есть 40 вилланов с 15 акрами каждый... и 18 коттариев и 20 сервов [1555]». Теперь, если из общего числа 10 гайд мы вычтем 5, которые находятся в домене, это оставит 5 других, и если мы разделим эти 5 между 40 вилланами, это даст каждому виллану 1/8 гайды; но нам говорят, что каждый виллан имеет 15 акров; следовательно, из этого следует, что 120 акров составляют гайду. Мы полагаем, что в восьми других случаях [1556] используется тот же метод вычисления, хотя в одном из них гайда, разделенная между 17 вилланами, как говорят, дает им по 7 акров каждому, и это показывает нам, как одним акром можно пренебречь, чтобы избежать очень некрасивой дроби [1557]. Этим случаям должны быть противопоставлены семь, которые дают менее приятные результаты [1558]. По крайней мере в одном из них никакая теория не оправдает арифметику нашей записи в том виде, в каком она существует [1559], и нет согласия между оставшимися пятью.

Свидетельства из Мидлсекса.

На первый взгляд, описание Мидлсекса кажется предлагающим материалы, подобные тем, что приходят к нам из Кембриджшира. Они очень любопытны и поучительны. Запись по Мидлсексу обычно дает нам количество гайд (A), количество земельных наделов для плуга (B), количество плугов (C), а также некоторые подробности, которые указывают количество земли, находящейся в домене, и количества, удерживаемые различными классами арендаторов. Сумму этих подробностей мы можем назвать P. Теперь мы начинаем с надежды, что P будет равно A, и, поскольку подробности часто содержат акры, а также гайды и виргаты, мы надеемся также обнаружить уравнение, которое заложено в сумме. В качестве примера мы возьмем случай, в котором все идет хорошо. В Коули манор защищает себя за две гайды; в домене — полторы гайды; два виллана имеют полгайды. Здесь A = 2 Г. и P = 1 1/2 Г. + 1/2 Г.; так что все как должно быть. Но мы вскоре наталкиваемся на случаи, в которых, хотя мы не делаем никаких предположений о соотношении акра к гайде, наш P отказывается быть равным нашему A. Тогда, возможно, мы начинаем надеяться, что P будет равно B: иными словами, что сумма количеств, приписанных лорду и арендаторам, будет равна количеству земельных наделов для плуга. Но это более ошибочно, чем предыдущая надежда. Мы поместим несколько образцов в таблицу [1560].

 HidesTeamlandsSum of particulars
Harrow (Abp. Canterbury)100 70 461⁄2 H. + 13 V. + 13 A.
Stepney (Bp. London) 32 25 181⁄2 H. + 481⁄2 V.
Fulham (Bp. London) 40 40 411⁄2 H. + 30 V.
Westminster (Abbot) 131⁄211 10    H. + 141⁄2 V. + 5 A.
Sunbury (Abb. Westminster)  7  6   4    H. + 101⁄2 V.
Shepperton (Abb. Westminster)  8  7   31⁄2 H. + 17 V. + 24 A.
Feltham (C. Mortain)12 10   6    H. + 161⁄2 V.
Chelsea (Edw. of Salisbury)  2  5   1    H. + 4 V. + 5 A.

Значение записей по Мидлсексу.

Кажется, у нас здесь три независимых утверждения, и хотя по всему графству P проявляет тенденцию держаться близко к A, все же мы не должны производить вычисления, предполагающие, что «гайда» A — это «гайда» P. Возьмем, к примеру, Челси. Мы не должны говорить: 2 Г. = 1 Г. + 4 В. + 5 А., и поэтому четыре виргаты и пять акров составляют гайду. Нет, кажется возможным, что в этих «подробностях» Мидлсекса мы наконец касаемся реальных аграрных соглашений. Во Фулхэме епископ имеет 13 гайд в домене; 5 вилланов имеют по 1 гайде; 13 вилланов имеют по 1 виргате; 34 имеют по полвиргаты; 22 коттария имеют в общей сложности полгайды; французы и лондонские горожане имеют 23 гайды; так что всего 41 1/2 гайда и 30 виргат. Мы считаем это реальным устройством манора, хотя мы далеки от того, чтобы утверждать, что все его гайды равны. Но он облагается гельдом только за 40 гайд. Виргата не может быть отрицательной величиной. Поэтому нам не нужно больше говорить об этих записях по Мидлсексу, лишь мимоходом заметим, что расхождение между P и B часто значительно, и это, по-видимому, показывает, что земельный надел для плуга этих присяжных Мидлсекса не находится в очень тесной связи с аграрными и собственническими наделами.

Свидетельства в Гельдовых следствиях.

Еще к одному источнику мы обратились с надеждой, но были разочарованы, а именно к так называемым Гельдовым следствиям, копии которых помещены в начале Эксетерской Книги Страшного суда. Они рассказывают нам о гельде, который, очевидно, взимается по ставке шесть шиллингов с гайды, и иногда они, кажется, прямо или косвенно говорят нам сумму, которую платит акр. На мгновение мы можем подумать, что получаем ценные результаты. Так, в Домерхэме мы обнаруживаем, что 14 гайд минус 4 акра платят 4 фунта 3 шилл. 8 пенсов. Мы заключаем, что каждый акр облагается налогом в один пенни и что 72 А. = 1 Г. [1561]. Затем в Челеберге 20 Г. минус 4 А. облагаются налогом в 5 фунтов 19 шилл. 6 пенсов. Мы заключаем, что каждый акр облагается налогом в полтора пенни и что 48 А. = 1 Г. [1562]. Но мы вскоре приходим к суммам, которые абсурдны, и обнаруживаем, что в отношении малых количеств эти документы для нашей нынешней цели совершенно бесполезны. Для сотен Уилтшира у нас есть три разных документа. Они не согласуются в своей арифметике. Вероятно, они представляют собой усилия трех разных вычислителей. Несомненно, один или несколько из них допустили ошибки. Приведем один пример: — один из наших документов начинает свой отчет о Мере с того, что он содержит 85 гайд, 1/2 гайды и 1/2 виргаты; два других документа говорят 86 гайд, 1/2 гайды и 1 виргату [1563]. Это отнюдь не единственный пример таких расходящихся результатов. Но просто канцелярские или арифметические ошибки — не единственное препятствие для нашего использования этих счетов. Вскоре становится совершенно очевидно, что с малыми суммами обращаются нерегулярным образом. Трижды нас уверяют, что 15 Г. 1/2 В. заплатили королю 4 фунта 11 шилл. 0 пенсов [1564]; но они должны были заплатить 4 фунта 10 шилл. 9 пенсов, если четыре виргаты составляют гайду. Трижды нас уверяют, что 64 1/2 Г. заплатили 19 фунтов 6 шилл. 10 пенсов [1565]. Все предположения относительно акров и виргат в сторону, 64 1/2 Г. должны были заплатить 19 фунтов 7 шилл. 0 пенсов. В Сомерсетшире расчеты не говорят об акрах, но они знакомят нас с фертинусом или фартингом, который, безусловно, должен быть четвертью виргаты. Многочисленные записи показывают нам, что 4 фертини = 1 виргате, и все же, когда масса земли, выраженная в терминах гайд, виргат и фартингов, как говорят, платит определенную сумму за гельд, мы обнаруживаем, что нечетные фартинги считаются как платящие, иногда 3 пенса, иногда 4 пенса, иногда 4 2/3 пенса, иногда 5 пенсов, иногда 6 пенсов за фартинг [1566]. Так же, когда производятся сложения, нечетные акры игнорируются. Нам говорят, что в определенной сотне бароны имеют 20 гайд в домене, а затем, что эта сумма складывается из следующих подробностей: 8 Г. + 1 В. + 3 Г. + 3 В. + 4 1/2 Г. - 4 А. + 3 1/2 Г. Очевидно, что эти подробности при сложении вместе не составляют 20 гайд, хотя они вполне могут составлять 20 гайд и 4 акра [1567]. Изучение этих Гельдовых следствий привело нас неохотно к выводу, что, хотя они в полной мере доказывают, что 4 В. = 1 Г., они не дают никаких доказательств относительно количества акров, которые приходятся на виргату [1568].

Обращение с малыми количествами.

Одно слово, чтобы объяснить, что кажущаяся грубость, с которой обращаются с малыми цифрами, не связана с каким-либо убеждением, что ими можно безопасно пренебречь, а является скорее естественным результатом партиционального метода налогообложения. Малые количества теряются в процессе. Известно, что определенная сотня должна иметь, например, 80 гайд, а определенная вилла — 5 гайд: но когда вы начинаете складывать подробности, вы не можете получить эти круглые цифры, возможно, потому, что много лет назад была допущена небольшая ошибка кем-то, когда поместье в 2 3/4 гайды делилось на 7 долей. Если ошибка допущена, она никогда не может быть исправлена; землевладелец, который один или два раза заплатил за 47 акров, откажется платить за 48 и скажет вам, что недостающий акр не лежит на его земле.

Результат свидетельств.

Блуждающие огни, которые танцуют над описанием Мидлсекса и Гельдовыми следствиями юго-западных графств, на время увели нас с нашего прямого пути. Мы видели, что в Кембриджшире уравнение 1 Г. = 4 В. = 120 А. используется по меньшей мере в двадцати случаях. Теперь, что касается остальной Англии, нужно сразу признаться, что у нас нет таких убедительных доказательств. Во многих графствах акры пахотной земли упоминаются лишь изредка; участки земли, которые облагаются гельдом менее чем в гайду, обычно выражаются в терминах гайд и виргат; мы читаем, например, не о стольких-то акрах, а о девятой части гайды или о двух третях виргаты. Таким образом, мы вынуждены по большей части вернуться к презумпции, что казначейство имеет только один способ счета для всей Англии.

Свидетельства из Эссекса.

Но мы не хотели бы основывать наше дело исключительно на вероятности. В Эссексе мы находим один довольно ясный случай, в котором используется наше уравнение [1569]. Иногда, опять же, мы читаем, что участок земли есть, или облагается гельдом, или защищает себя за x гайд и z акров, или за x гайд, y виргат и z акров. Теперь в любой записи, которая принимает первую из этих форм, у нас есть некоторое доказательство того, что z акров меньше одной гайды, и из любой записи, которая принимает вторую из этих форм, мы можем сделать вывод, что z акров меньше одной виргаты. Конечно, из такого утверждения, как «A владеет 90 или 115 или 240 акрами», мы не делаем никаких выводов. В наши дни достаточно обычно говорить о вещах, стоящих тридцать шиллингов или восемнадцать пенсов. Но мы никогда не говорим о вещах, стоящих один фунт и тридцать шиллингов, или один шиллинг и восемнадцать пенсов, и нам потребовалось бы много доказательств, прежде чем мы подумали бы так низко о наших предках, чтобы предположить, что они привычно говорили в этой неуклюжей манере.

Давайте воспользуемся этим тестом. К счастью, в Эссексе мы очень часто имеем участок земли, описанный как x гайд и z акров.

Теперь мы читаем о

a half hide and 30 acres[1570],

a hide and a half and 31 acres[1571],

a half hide and 35 acres[1572],

a half hide and 37 acres[1573],

a hide and a half and 40 acres[1574],

a hide and a half and 45 acres[1575],

a half hide and 45 acres[1576],

two hides and a half and 45 acres[1577],

a half hide and 48 acres[1578],

x hides and 80 acres[1579],

nine hides and 82 acres[1580].

Мы привели здесь двадцать примеров, в которых, как мы думаем, гайда превышает 60 акров (мы могли бы привести много других) и двенадцать, в которых она превышает 80 акров. Мы могли бы далее привести примеры, в которых наша запись говорит о виргате и 10 акрах, виргате и 15 акрах и даже о виргате и 20 акрах [1581], и когда мы читаем о двух гайдах без 30 акров и двух гайдах без 40 акров [1582], мы делаем вывод, что гайда, вероятно, имеет не только более, но значительно более чем 30, 40 или 48 акров, которые допускаются для нее Кемблом и Эйтоном. Наш аргумент основан на убеждении, что люди не принимают привычно крайне громоздкие формы речи. Из единственного примера мы не сделали бы никакого вывода, и поэтому, когда мы только один раз читаем о «трех с половиной гайдах и 80 акрах», мы не делаем вывод, что 80 акров меньше половины гайды [1583].

Свидетельства из Эссекса продолжение.

Но из этих отчетов из Эссекса можно извлечь больше. Мы возьмем большое количество участков земли, описанных по формуле «x гайд и z акров»; мы будем наблюдать различные числа, за которыми стоит z, и если мы обнаружим, что какое-то конкретное число часто повторяется, мы будем вправе утверждать, что это количество акров является какой-то очень простой дробью гайды. Мы возьмем наугад 100 последовательных записей, которые содержат эту формулу — «x гайд + z акров», где x является либо целым числом, либо 1/2. Результат заключается в том, что в 37 случаях z равно 30, в 12 оно равно 15, в 8 оно равно 40; затем 35 и 20 встречаются 5 раз; 80, 50, 45, 37, 18, 10 встречаются трижды, а 38 и 15 1/2 дважды; одиннадцать других чисел встречаются по одному разу. Может быть, мы думаем, только одно объяснение этому. Гайда содержит то количество акров, от которого 30 является четвертью, 40 — третью, 15 — восьмой [1584].

Дальнейшие свидетельства.

Но Эссекс, надо признаться, лежит рядом с Кембриджширом, и для остальной Англии у нас меньше свидетельств. Тем не менее, есть записи, которые идут против любой теории, которая дала бы гайде только 30, 40 или 48 акров. В Хартфордшире мы читаем о «гайде с половиной и 26 акрах [1585]». В том же графстве мы читаем о «полувиргате и 10 акрах», и это, кажется, говорит о гайде по меньшей мере в 88 акров [1586]. В Глостершире мы читаем о маноре в одну гайду и нам говорят, что «в этой гайде, когда она вспахана, есть только (non sunt nisi) 64 акра земли», откуда мы можем сделать вывод, что такая площадь была необычно мала [1587]. Мы переходим из Мерсии в Уэссекс. В Сомерсетшире мы читаем о «трех с половиной виргатах и 5 акрах [1588]», в Дорсете о «трех с половиной виргатах и 7 акрах [1589]», в Сомерсете о «полутора виргатах и 8 акрах [1590]».

Площадь фискальной карукаты.

Доказать, что фискальная каруката состояла из 120 (фискальных) акров, отнюдь не легко. Если, однако, мы некоторое время пребывали в Эссексе, а затем пересекли границу, мы едва ли можем сомневаться, что в Восточной Англии каруката имеет к акрам то же отношение, которое имеют те гайды, среди которых мы жили. Норфолк и Саффолк — карукатные графства, но в то время как в других карукатных графствах принято выражать меньшие количества земли в терминах бовата (8 боватов составляют одну карукату) и ничего не говорить об акрах, в Восточной Англии, с другой стороны, необычно упоминать боват — в Саффолке мы можем даже найти виргату [1591] — и люди считают карукатами, полукарукатами и акрами. Мы позволяем описанию Саффолка открыться там, где ему угодно, и наблюдаем сотню последовательных случаев, в которых участок земли (в отличие от луга) упоминается как содержащий определенное количество акров. В 22 случаях из ста это число равно 60, в 8 оно равно 30, в 7 оно равно 20, в 5 оно равно 40, в 5 оно равно 15; ни одно другое число не встречается более 4 раз, и все же числа, которые появляются, варьируются от 100 до 2. Мы проделали тот же эксперимент на двухстах случаях в Норфолке; в 28 случаях количество акров было 30, в 16 случаях оно было 60, в 13 оно было 40, в 13 оно было 16, в 12 оно было 20, в 10 оно было 80, в 9 оно было 15, хотя числа варьировались от 1 до 405. Конечно, объяснение этому должно быть в том, что 60 акров — это полкарукаты, что 30 акров — это четверть, что 40 акров — это треть, 20 — шестая, 15 — восьмая. Мы проделали много подобных экспериментов и всегда с подобным результатом; где бы мы ни открыли книгу, мы находим участки в 60 акров и 30 акров в богатом изобилии. Мы используем другой тест. Когда земля описывается по формуле «x carucatae et z acrae», какие значения присваиваются z? Мы находим 40 очень часто, 42, 45, 50, 60 (но это редко, ибо легче сказать «x 1/2 карукаты», чем «x карукат и 60 акров») 68, 69, 80 (по крайней мере четыре раза), 81 и 100 [1592]. С одной стороны, таким образом, у нас есть немало свидетельств того, что каруката содержит более 80 акров, некоторые свидетельства того, что она содержит более 100 акров, и некоторые того, что она не содержит намного больше, ибо ни одного случая мы не видели, в котором z превышает 100. Возможно, в Норфолке цифра 16 встречается несколько чаще, чем ожидала бы наша теория, но 16 — это две пятнадцатых от 120, а цифры 32 и 64 встречаются лишь редко. Также надо признаться, что в Дербишире мы слышим об «одиннадцати с половиной боватах и восьми акрах», также о «двенадцати с половиной боватах и восьми акрах [1593]». Эти записи, чтобы использовать аргумент, который мы ранее использовали в свою пользу, по-видимому, подразумевают, что полбовата — это более восьми акров, и поэтому дали бы нам карукату по меньшей мере в 144. Мы можем только ответить, что, хотя люди не используют привычно неуклюжие способы счета, они делают это изредка [1594].

Площадь фискального сулунга.

О кентском сулунге из Книги Страшного суда можно узнать очень мало. По-видимому, он делился на 4 ига (iuga) [1595], и иго, вероятно, делилось на 4 виргаты. У нас действительно есть одно утверждение, связывающее акры с сулунгами, которое некоторые сочли очень важным. «В общей земле Св. Мартина [т.е. земле, которая принадлежит communitas каноников Св. Мартина] есть 400 акров с половиной, которые составляют два с половиной сулунга [1596]». Отсюда, пренебрегая малым количеством, был сделан вывод, что кентский сулунг состоял из 160 акров, в то время как некоторые прочли бы «400 акров с половиной» как 450 акров и получили бы таким образом 180 акров для сулунга [1597]. Но запись имеет дело с одним конкретным случаем, и она связывает реальные акры с оценочными единицами: — каноники имеют 400 1/2 или, что более вероятно, 450 акров, которые оцениваются в 2 1/2 сулунга. Если бы мы перешли к другому поместью, мы могли бы найти другое соотношение между фискальными и реальными единицами. Кент был чрезвычайно недообложен налогом, и, как общее правило, его фискальный сулунг будет иметь много реальных акров. Переходя к случаям, в которых облагаемость земли гельдом выражается в терминах сулунгов и акров, или игов и акров, мы можем собрать не более того, что сулунг больше 60 акров, настолько больше, что «3 сулунга без 60 акров [1598]» — естественная фраза, и что полусулунг больше 40 [1599] и 42 акров [1600]. Мы можем подозревать, что Казначейство считало 120 (фискальных) акров на сулунг, но не можем сказать, что это доказано.

Теория Кембла.

А теперь мы должны взглянуть на некоторые теории, противоположные той, что была здесь изложена. Кембл утверждает, что гайда содержала 30 или 33 саксонских акра, которые были равны 40 нормандским акрам, и что гайда Книги Страшного суда содержит 40 нормандских акров [1601]. Теперь, поскольку это учение имеет дело со временем до Завоевания, мы отложим наше суждение о нем. Поскольку оно имеет дело с гайдой Книги Страшного суда, оно поддерживается двумя аргументами. Один из них заключается в том, что в Англии нет места для всех гайд, которые ей приписываются, если бы гайда имела намного больше, чем 30 или 40 акров; этот аргумент мы также на время отложим. Другой [1602] основан на единственном отрывке в Эксетерской Книге Страшного суда, относящемся к манору Полехэм. Эта запись, кажется, включает уравнение, которое может быть решено только если 1 виргата = 10 акров. Уильям де Мохун имеет манор, который во времена короля Эдуарда платил гельд за 10 гайд; он имеет в домене 4 Г., 1 В., 6 А., а вилланы имеют 5 1/2 Г., 4 А. [1603]. Теперь три или четыре таких записи, безусловно, решили бы дело; но одна запись не может. В качестве ответа будет достаточно сказать, что самая следующая запись, кажется, подразумевает уравнение точно такой же формы, но такое, которое явно абсурдно. Этот же Уильям имеет манор под названием Хэм; он платил гельд за 5 гайд; там было 3 Г., 8 А. в домене, а вилланы имели 2 Г. без 12 А. Сделаем ли мы вывод, что 5 Г. = 5 Г. - 4 А.? Мы подозреваем, что истина в том, что здесь, как и в Мидлсексе, облагаемые гельдом единицы и фактические ареальные единицы уже начали смущать друг друга. И Полехэм, и Хэм — это то, что мы называем «переоцененными» манорами. Известно, что Полехэм содержит 10 гайд, а Хэм — 5 гайд, но когда мы начинаем искать акры, которые составят должный счет гайд, мы не можем их найти; ибо пусть у чиновников короля Вильгельма будет сколь угодно ясная своя терминология, сельские жители не будут вечно различать «акры ad geldum» и «акры ad arandum». Но каким бы ни было объяснение, мы повторяем, что единственное уравнение, которое Кембл смог найти для поддержки своего аргумента, найдено в теснейшей компании с уравнением, которое при аналогичном обращении дает бессмысленный результат. Это все прямые свидетельства, которые он представил из Книги Страшного суда в пользу гайды в 40 акров. Робертсон, придерживаясь мнения, что гайда Мерсии содержала 120 акров, принял мнение Кембла, что гайда Уэссекса содержала 40, не представив ни одного свидетеля из Книги Страшного суда, кроме отрывка о Полехэме [1604]. Эйтон считает 48 «гельдовых акров» на «гельдовую гайду», но он оставляет нас в полном недоумении, как он пришел к этому вычислению [1605].

Земельный надел для плуга и плуг.

Другую теорию мы должны рассмотреть. Она остроумна и, будь она верна, пролила бы много света на темный угол. Она начинается с фактов, раскрытых описанием Ист-Райдинга Йоркшира [1606]. В этом округе, говорят, количество карукат для гельда, которые есть в любом маноре (это число мы назовем a), обычно либо равно, либо ровно вдвое больше числа (которое мы называем b) «земель для одного плуга», или, как мы говорим, земельных наделов для плуга. Далее, можно показать по картам и другим современным свидетельствам, что маноры, в которых a = b, были манорами с двумя общинными полями, иными словами, были «двухпольными манорами», в то время как те, в которых a = 2b, были манорами с тремя общинными полями, иными словами, были «трехпольными манорами». Предлагаемое объяснение заключается в том, что в то время как земельный надел для плуга или «земля для одного плуга» означает количество земли, которое один плуг вспашет в течение года, «каруката для гельда» — это количество земли, которое один плуг вспахивает в одном поле в течение года. Манор X, предположим, является двухпольным манором; все количество земли, которое плуг вспашет там за год, будет лежать в одном поле; поэтому в этом случае a = b. Манор Y — трехпольный манор; в данный год плуг вспашет там определенное количество земли, но половина его работы будет сделана в одном поле, половина — в другом; поэтому в этом случае a = 2b.

Йоркширские карукаты.

Теперь мы должны признаться в сомнении относительно возможности решить с какой-либо уверенностью по сравнительно современным свидетельствам, какие (если таковые были) из йоркширских вилл находились под системой трехпольной культуры в одиннадцатом веке. В 1086 году многие из них лежали и долгое время лежали в запустении, полностью или частично. Так, первая группа примеров, которая представлена нам как основа для теории, состоит из 15 маноров, сумма карукат для гельда которых составляет 91 1/4, в то время как сумма земельных наделов для плуга составляет 91 3/4. Каково было состояние этих маноров в 1086 году? Три из них были абсолютно пусты. Записанное население на остальных состояло из четырех священников, одного сокмена, восьмидесяти четырех вилланов и двадцати шести бордариев; количество существующих плугов было 35 1/2; общая стоимость (valet) всех пятнадцати поместий составляла 7 фунтов 1 шиллинг, хотя они стоили 72 фунта во времена короля Эдуарда [1607]. Достаточно очевидно, что очень мало земли действительно вспахивается, и, конечно, это самый опасный вывод, что, когда культура вернется в эти заброшенные деревни, старое положение вещей будет воспроизведено, так что мы сможем решить, какие из них имели три, а какие два поля в дни до опустошения. Далее, мы не можем думать, что даже для Ист-Райдинга Йоркшира цифры показывают такую регулярность, какая была им приписана. Во-первых, общепризнанно много случаев, в которых ни одно из двух уравнений, о которых мы говорили (a = b или a = 2b), не является точно верным. Мы можем только сказать, что они приблизительно верны. Затем есть другие случаи — слишком много, как мы думаем, чтобы рассматривать их как исключительные — в которых a относится к b в каком-то очень простом соотношении, которое не является ни 1:1, ни 2:1; это 3:2, или 4:3, или 5:3.

Соотношение между земельными наделами для плуга и фискальными карукатами.

Но во всяком случае, распространять теорию на весь Йоркшир, не говоря уже обо всей Англии, не может быть и речи. Несомненно, в целом Йоркшир был (в терминах, которые мы использовали) «переоцененным» графством: то есть, как общее правило, a, если не равно, то было больше b. Но нельзя сказать, что когда a не было равно b, оно обычно было, или даже стремилось быть равным 2b. Мы берем наугад страницу, описывающую владения графа Алана [1608]; она содержит 20 записей; в одной из них a = b, в одной a = 2b, в одной b больше a; в десяти случаях пропорция, в которой a относится к b, составляет 3:2, в двух — 4:3, в двух — 5:3, в одной — 6:5, в одной — 7:5, в одной — 17:12. В графствах Линкольн, Ноттингем и Дерби применение этого учения было бы смехотворным, ибо очень часто b больше a. Более того, метод налогообложения, который оно предполагает, настолько несправедлив, что мы не желаем приписывать его кому-либо. Облагать человека налогом пропорционально площади земли, которую он рассматривает как пахотную, — это правдоподобно справедливый метод; облагать его налогом пропорционально площади, которую он вспахал в данный год, — это тоже правдоподобно справедливый метод; но настоящее предложение можно было бы объяснить только как преднамеренное усилие обложить налогом трехпольную систему до ее исчезновения [1609]. Чтобы взять цифры, которые были предложены нам автором этой теории, мы предполагаем, что X использует плуг волов в «двухпольном маноре»; он имеет 160 акров пахотной земли и вспахивает 80 из них каждый год. Затем в другой деревне Y использует плуг волов согласно трехпольной системе; он имеет, нам говорят, 180 акров пахотной земли и вспахивает 120 акров каждый год. Этот несчастный Y должен платить двойную сумму гельда, которую платит X. Мы могли бы понять требование, чтобы Y платил девять шиллингов, когда X платит восемь, ибо Y имеет в общей сложности 180 акров пахотной земли, а X имеет 160. Мы могли бы понять требование, чтобы Y платил три шиллинга, когда X платит два, ибо Y засевает 120 акров в год, а X засевает 80. Но ничто, кроме твердого желания искоренить трехпольную систему, не побудит нас требовать два шиллинга с Y за каждый один, который платит X. Наконец, мы должны повторить мимоходом наш протест [1610] против введения в этот контекст тех цифр, которые выражают стремления того энтузиаста плуга, Уолтера из Хенли. Что «земля для одного плуга» Книги Страшного суда указывает обычно или часто на площадь пахотной земли, содержащую 160 или 180 акров, мы не можем поверить. Если мы дадим ей в среднем 120 акров, мы, возможно, сможем найти место для записанных земельных наделов для плуга, хотя, вероятно, нам часто придется делать наши акры маленькими; но графство за графством откажется найти место для земельных наделов для плуга со 160 или 180 акрами [1611]. Несомненно, регулярность йоркширских цифр замечательна. Есть другие округа в северной Англии, где мы можем видеть, как какое-то одно соотношение между A и B постоянно преобладает. Мы вспомним, в качестве примера, симметричное устройство, которое мы видели в одном из ратлендских вапентаков, где A = 4B. Это мы не можем объяснить, и это не будет объяснено, пока Книга Страшного суда не будет перегруппирована по сотням и виллам; мы, однако, рискнули предположить, в какой стороне может быть найдено объяснение [1612]. Что касается йоркширских цифр, мы думаем, что из всех цифр в записи они меньше всего могут говорить нам простую правду о количестве возделанной земли.

Фискальная гайда в 120 акров.

Теперь мы можем кратко подытожить свидетельства, которые приводят нас к старомодному убеждению, что Казначейство короля Вильгельма считает 120 акров на гайду. Существует по меньшей мере двадцать сумм, представленных нам, которые включают уравнение: 1 Г. = 120 А. или 1 В. = 30 А. Мы сомневаемся, есть ли две суммы, которые включают какое-либо другое уравнение. Что есть суммы, которые включают или, кажется, включают другие уравнения, мы полностью признаем; но когда сделана справедливая скидка на неправильную запись, неправильный расчет, потерю акров из-за партициональных соглашений [1613] и, прежде всего, на переход от оценочного к реальному, от гайдажа в свитке к полосам в полях, мы не можем думать, что эти случаи достаточно многочисленны, чтобы поколебать нашу веру. Мы далее видели, что в Эссексе и Восточной Англии акры фискальной системы лежат партиями именно тех размеров, которые были бы произведены, если бы единица в 120 акров разбивалась на половины, трети, четверти и пятые части. Наконец, «рустики» двенадцатого века «говорят нам, что гайда согласно своему первоначальному устройству состоит из ста акров [1614]», и, вероятно, эти рустики считают по длинной сотне.

Древность большой гайды.

Если теперь мы удовлетворены этим вопросом, мы, кажется, вправе сделать некоторые выводы о более отдаленной истории. Фискальная практика счета 120 акров на гайду едва ли может быть новой. Из-за многих причин, среди которых мы вспоминаем партициональную систему налогообложения, влияние справедливости, которая учитывала бы стоимость, а также площадь, и разрушительные силы привилегий и фаворитизма, фискальная гайда дней Исповедника ушла далеко от полей и не является мерой земли [1615]. В худшем случае это махинации; в лучшем — хромой компромисс между единицей площади и единицей стоимости. И все же, несмотря на все это, она состоит из акров, из 120 акров. Теория, которая заложена в этом способе вычисления, настолько мало гармонирует с существующими фактами, что мы не можем не верить, что она древняя. Она, кажется, указывает на время, давно ушедшее, когда типичный надел, который должен был служить единицей налогообложения, обычно имел шесть десятков пахотных акров, чуть больше или меньше.

§ 3. За пределами Книги Страшного суда.

Гайда за пределами Книги Страшного суда.

Мы теперь видели немало свидетельств, которые стремятся доказать, что гайда имела своей моделью надел, включающий 120 акров пахотной земли или около того. Некоторое небольшое свидетельство этого мы видели на страницах англосаксонских земельных книг [1616]. Еще немного свидетельств, указывающих в том же направлении, мы видели в манориальных описях более позднего дня [1617]. И теперь мы аргументировали, что фискальная гайда дней Завоевателя состоит из 120 (фискальных) акров. Из всего этого мы склонны сделать вывод, что гайда, если можно так выразиться, начала с того, что была наделом, который, если бы он достиг своего идеала, включал бы длинную сотню пахотных акровых полос, и отсюда сделать вывод, что в самые старые дни завоевания и поселения свободная семья или свободный домовладелец обычно и нормально владели наделом этого большого размера.

Мы теперь должны признаться, что эта теория открыта для нападок, и должны попытаться защитить ее, или, скорее, объяснить, почему мы думаем, что, когда все возражения были взвешены, баланс вероятности все еще склоняется в ее пользу.

Аргументы в пользу малой гайды.

То, что все время со дней Беды и далее англичане имели в своих умах типичный надел и делали эту идею каркасом своей схемы управления, не может быть подвергнуто сомнению. Не можем мы сомневаться и в том, что эта идея имела некоторое основание в фактах. Она не могла прийти в голову никому, кроме как в стране, где большое и преобладающее число наделов действительно, пусть и грубо, соответствовало единому типу. Поэтому спор должен быть, и действительно был, между защитниками разных типичных наделов, и в основном есть только две теории на поле. Одна дала бы англосаксонской гайде ее длинную сотню акров, другая уступила бы ей только тридцать или сорок и фактически приравняла бы ее к виргате, а не к гайде более поздних дней [1618]. Возможно, мы можем кратко изложить аргументы, которые были выдвинуты в пользу этой малой гайды, сказав, что малые гайды необходимы (1) если мы должны найти достаточно места в соответствующих ареальных границах для гайд, которые распределены Книгой Страшного суда и англосаксонскими хартиями, (2) если мы должны объяснить большие количества гайд или семейных земель, которые назначены различным округам Бедой и тем древним документом, который мы называем Племенным гайдажем, (3) если мы должны привести наш собственный типичный надел в соответствие с типичным наделом Германии, (4) если мы не должны перегрузить нашу семью или домовладельца пахотными акрами и бушелями зерна.

Преемственность в гайде земельных книг.

Должно быть постулировано «смещение имен». Так или иначе, то, что было гайдой, становится виргатой, в то время как название «гайда» переносится на гораздо большую единицу. Теперь в таком смещении имен нет ничего, что было бы очень невероятным, если мы подходим к делу a priori. Мысль была бедной, и язык был бедным. Термин «ярд земли» может, как мы видели [1619], означать четверть акра или гораздо большее пространство. Но это конкретное смещение имен кажется нам невероятным в высокой степени. Ибо когда это случилось? Конечно, это не случилось после нормандского Завоевания. У нас есть от Эдуарда Исповедника достаточно документов, чтобы гарантировать наше утверждение с уверенностью, что гайды и мансы его хартий — это гайды Книги Страшного суда. Предположим на мгновение, что все эти пергаменты были подделаны после Завоевания, это только усилило бы наше дело, ибо глуп действительно должен был быть фальсификатор, который не помнил, что если он должен был сделать правоустанавливающий документ для земель аббатства, он должен умножить гайды на четыре или около того. Этот аргумент поведет нас далеко. Мы прослеживаем поток земельных книг от Эдуарда к Кнуту, к Этельреду, к Эдгару, к Оффе, нет, к самым дням Беды; нигде мы не можем увидеть такого разрыва преемственности, как тот, который появился бы, если бы гипотетическое смещение имен имело место. Фальсификаторы ничего не знают об этом. Смело они заставляют первых христианских королей даровать церкви как раз то количество мансов, которое церковь имеет в одиннадцатом веке, если манс — это гайда Книги Страшного суда.

Примеры из хартий Чертси.

Оба пункта можно проиллюстрировать хартиями Чертси. В Книге Страшного суда Св. Петру из Чертси приписано много гайд в различных частях Суррея [1620]. Имеется хартия, посредством которой Эдуард Исповедник подтверждает владение аббатством этими поместьями [1621], и в основном количество «мансов», которое эта хартия локализует в любой деревне, — это количество «гайд», которое аббатство будет иметь там в 1086 году. Два списка не являются и не должны быть идентичными, ибо были переустройства; но очевидно, что манс одного — это гайда другого. Затем у монахов есть книги, которые претендуют на то, чтобы происходить из седьмого века [1622] и показывать, как Фритвальд, королек Суррея, наделил их монастырь. Эти книги могут быть подделками; но масштаб, в котором они подделаны, — это масштаб хартии Исповедника и Книги Страшного суда. Считалось, что они такие же старые, как дни Эдгара [1623]; но во всяком случае их создатели не предполагали, что для того, чтобы рассказать прибыльную историю, они должны изобразить Фритвальда дарующим четыре манса за каждую гайду, которой владело аббатство.

Примеры из хартий Малмсбери.

Или взглянем на владения св. Альдхельма. У монахов Малмсбери есть книга времен Исповедника [1624], которая весьма точно, возможно, даже слишком точно, согласуется с данными Книги Страшного суда [1625]. Последняя приписывает их обители (среди прочих земель) 10 гайд в Донтси, 5 в Сомерфорде, 5 в Нортоне, 30 в Кембле, 35 в Пертоне. Исповедник подтвердил за ними (среди прочих земель) 10 «гайд» в Донтси, дарованных Этельвульфом, 5 в Сомерфорде и 5 в Нортоне, дарованных Этельстаном, 30 в Кембле и 35 в Пертоне, дарованных Кедваллой. Но за этой книгой стоят более древние книги. Вот одна, датированная 931 годом, согласно которой Этельстан дарует quinque mansas в Сомерфорде и quinque mansas в Нортоне [1626]. Вот другая, датированная 850 годом, согласно которой Этельвульф дарует decem mansiones в Донтси [1627]. Вот третья, согласно которой в 796 году Эгфрит возвращает terram xxxv manentium в Пертоне [1628]. Вот документ от 682 года, со времен самого Альдхельма, о том, как Кедвалла жалует xxxii cassatos в Кембле [1629]. Это красиво; это слишком красиво; но это хорошее доказательство того, что монахи Малмсбери ничего не знают о каких-либо изменениях в единице измерения, используемой при передаче прав [1630].

Постоянство гидации.

Если мы изучим любой заслуживающий доверия набор земельных книг, например, Вустерские или Абингдонские, и попытаемся проследить историю тех самых гайд, существование которых зафиксировано в Книге Страшного суда, мы часто будем терпеть неудачу. Этого следовало ожидать. Любой, кто «читал с юристом-конвеянсером», знает, что возникает немало трудностей, когда предпринимается попытка отождествить участок земли, описанный в одном документе, с участком, описанным в другом, гораздо более старом. Во времена до Завоевания многие причины затрудняли нашу задачу. Мы уже говорили о них, но напомним вновь. Иногда проводились новые оценки, и с тех пор поместье, которое ранее содержало пять гайд, могли называть имеющим лишь четыре. Образовывались новые виллы, и гайды, которые приписывались одному месту, с тех пор приписывались другому. Крупные землевладельцы обладали широкими полномочиями по перераспределению своих земель не только для целей собственного хозяйства, но и для целей государственных финансов. В некоторых случаях они объединяли свои владения в несколько гигантских maneria, каждое из которых выплачивало королю единую круглую сумму [1631]. Наконец, короли давали, и короли отнимали. Лишение церквей владений и простое разграбление не были редкостью; обмены были часты; ни одна серия земельных книг не является полной. Но когда мы сделаем поправку на последствия этих причин, мы ясно увидим, что если хартии призваны объяснить факты, представленные в Книге Страшного суда, то мансы хартий, даже самых ранних, не могли быть значительно меньше гайд нормандского реестра. Нам не известен ни один случай, когда церковь, независимо от богатства её подлинных и подложных пергаментов, могла бы предъявить права на значительно большее число манс, чем число гайд, которыми она владела в 1086 году [1632].

Дарения вилл.

Может быть применен еще один тест на преемственность. Во времена Завоевателя вилла на юге Англии очень часто оценивалась в пять или небольшое кратное пяти число гайд: десять, пятнадцать или двадцать [1633]. Мы уже аргументировали выше, что земельная книга англосаксонского короля обычно, хотя и не всегда, распоряжается цельной виллой или несколькими цельными виллами, и если мы посмотрим на земельные книги, то обычно увидим, что мансы или гайды, которые они описывают как находящиеся в одном месте, составляют в числе пять или небольшое кратное пяти. Мы открываем второй том Codex Diplomaticus и анализируем первую сотню случаев королевских дарений, которые не имеют осуждающей звездочки и не являются дарениями небольших участков в городах Кентербери и Рочестер или их окрестностях. По дате эти земельные книги охватывают период с 840 по 956 год н.э. В шестидесяти случаях из ста число манс составляет 5 или кратно 5. В восемнадцати — 5; в шестнадцати — 10; в шести — 15; в тринадцати — 20; в трех — 25; в одном — 30; в одном — 80; в двух — 100. Есть несколько небольших дарений: одно — йоклета; шесть — 1 мансы; четыре — 2 манс; пять — 3. Подавляющее большинство дарений варьируется от 5 до 25 манс. Только четыре из 100 превышают 25; из этих четырех одно составляет 30, другое — 80, а два — 100. При таких темпах, и если манса составляла не более 30 акров, нам будет крайне трудно объяснить обширные территории, которые накануне Завоевания удерживались церквями Уэссекса, и именно теми церквями, которые оставили нам картулярии, являющиеся более чем исчерпывающими. Это еще не все. Если эти мансы были лишь ярдами земли, то, если только мы не предположим, что средняя вилла была крошечным поселением, совершенно очевидно, что короли обычно не раздавали цельные виллы, и все же господство церкви над цельными виллами и даже над различными смежными виллами — одна из самых верных и впечатляющих черт, которые раскрывает реестр Завоевателя.

Дарения манс в виллах.

В качестве отступления можно признать, что король не всегда раздает целую виллу. Нассе утверждал, что когда земельная книга претендует на распоряжение определенным числом (x) манс в месте под названием X, а затем устанавливает границы X, мы не должны делать вывод, что вся земля, лежащая в этих границах, включена в дар [1634]. Доказательство этого состоит в нескольких случаях, когда, по всем признакам, два разных участка земли передаются двумя разными книгами, и все же границы, указанные в этих двух книгах, совпадают. Мы приведем один пример в дополнение к тем, что были упомянуты другими. В 969 году епископ Вустерский Освальд даровал своему человеку Этельверду семь манс, из которых пять лежали в месте под названием Тедингтон. Книга, которая оформила эту передачу, указывает границы Тедингтона [1635]. В 977 году тот же епископ даровал своему человеку Эдрику три мансы в Тедингтоне по книге, которая описывает границы этого места точно так же, как они были изложены в более ранней хартии [1636]. Следует, однако, проявить осторожность, прежде чем мы предположим, что два документа, касающиеся земли в X, распоряжаются разными участками; ибо бокленд имел обыкновение возвращаться к королю, который его даровал; также дар одного короля иногда подтверждался другим; и даже если одна книга претендует на передачу x, а другая y манс, мы должны помнить о возможности переоценки или канцелярской ошибки. Тем не менее, кажется достаточно хорошо доказанным, что существуют случаи, когда x манс, которые дарует донор, являются лишь частью манс, лежащих в пределах границ, проведенных его дарственной грамотой. Это, безусловно, заслуживает внимания. На первый взгляд, ничто не могло бы выглядеть глупее, чем мучительно определять границы территории виллы и при этом оставлять неопределенными границы той части территории виллы, которую мы даруем. Но эта практика объяснима, если мы вспомним природу мансы в вилле. Она состоит из множества разбросанных полос пахотной земли и прав на необрабатываемые пустоши. Определить границы всей территории важно, ибо одаряемый должен знать, как далеко может бродить его скот без нарушения границ. С другой стороны, указывать каждую полосу земли было бы утомительной задачей и не принесло бы никакой пользы. Однако не может быть сомнений в том, что в очень общем случае хартии даруют всю землю, границы которой описаны, а следовательно, всю территорию виллы или нескольких соседних вилл.

Крупнейшие дарения.

Но в данный момент наиболее поучительными будут те хартии, которые приписывают одному месту большое количество гайд. В них поборники «малой гайды» нашли свою крепость. Они видят, возможно, 100 гайд, приписанных месту под названием X; они ищут это место на современных картах и в справочниках, а затем говорят нам, что для того, чтобы уместить наши 100 гайд в пределах приходской границы, мы должны уменьшить размер гайды максимум до 30 акров.

Винчестерское поместье в Чилкомбе.

Опасности, подстерегающие этот процесс, могут быть хорошо проиллюстрированы документами, относящимися к одному из самых интересных поместий во всей Англии — великому поместью Чилкомб церкви Винчестера, которое простиралось на многие мили от ворот королевского города западносаксонских королей. Давайте проследим историю, как её рассказывали монахи в серии хартий, немногие из которых избежали звездочки Кембла. В первые дни английского христианства Кинегильс, король западных саксов, даровал долину Чилкомб св. Бирину. Король за королем подтверждали этот дар, но он никогда не был записан до времен Этельвульфа. Он объявил хартией, что эта земля должна защищать себя за одну гайду. Это была часть той великой операции по десятине, которая озадачивает современного историка [1637]. В 908 году Эдуард Старший подтвердил этот акт хартией, в которой объявил, что земля в Чилкомбе (включая земли в Нерслинге и Чилболтоне) содержит 100 манс, но что всё это должно считаться как одна манса. Он также отметил, что земля включает в себя множество villae [1638]. Следующая книга исходит от Этельстана; вся долина (vallis illuster Ciltecumb appellata) со всеми её принадлежностями должна была нести службу одной мансы [1639]. Две хартии были получены от Эдгара. Сколько бы земли ни было в Чилкомбе, она должна была защищать себя за одну гайду [1640]. Указ аналогичного содержания, который принял Кембл, был издан Этельредом Неразумным [1641]. В нем говорилось, что в Чилкомбе сто гайд, и далее они распределялись так:

Æstun4Easton
Afintun and Ufintun5Avington and Ovington
Ticceburn25Titchbourne
Cymestun5Kilmiston
Stokev5Bishopstoke
Brombrygce and Oterburn5Brambridge and Otterbourne
Twyfyrde20Twyford
Ceolbandingtun20Chilbolton
Hnutscilling5Nursling

Эта территория простирается вдоль левого берега реки Итчен от Килмистона до Титчборна, затем мимо Овингтона, Авингтона, Истона, Чилкомба и самого Винчестера, Твайфорда, Брамбриджа, Оттерборна до Бишопстока. Если бы мы путешествовали по прямым линиям от виллы к вилле, мы бы обнаружили, что наш путь составил добрых двадцать миль. Затем, чтобы дополнить 100 гайд, добавляются Нерслинг, который находится недалеко от Саутгемптона, и Чилболтон, который находится недалеко от Андовера. Но все эти земли лежат «в Чилкомбе».

Многочисленные гайды в Чилкомбе.

Следует опасаться, что эти хартии содержат ложь, придуманную теми, кто хотел уклониться от своей доли национальных повинностей. И они, по-видимому, не достигли своей цели, ибо во времена Исповедника, хотя очень большое поместье в «Чилкомбе» с девятью церквями на нем оценивалось всего в одну гайду, несколько других вилл, которые мы упомянули, оценивались отдельно [1642]. Но солгать, чтобы получить иммунитет от налогов, — на это монахи могли надеяться; солгать, чтобы завладеть квадратными лье земли, — это был бы невозможный подвиг, и остается твердый факт, что их церковь была лордом просторного и непрерывного блока территории в самом сердце старого западносаксонского королевства, прямо за воротами королевского бурга, вдоль реки Итчен, земли, которая была бы захвачена и заселена в самый ранний момент. Лучшее объяснение, которое они могли дать этому факту, заключалось в том, что первые христианские короли даровали милю за милей земли монастырю. Какая у нас есть теория получше [1643]?

Винчестерские поместья в Даунтоне и Тонтоне.

Истина, по-видимому, заключается в том, что некоторые из самых ранних дарений земли, сделанных церквям, могли, если мы примем во внимание размер существующих королевств, быть справедливо названы уступкой провинций, уступкой крупных правительственных и юрисдикционных округов. Епископам нужен доход, а в самые ранние времена должен был быть уступлен большой округ, если нужно было получить хотя бы скромный доход, ибо все, что король мог даровать, — это право вождя жить за счет народа и получать доходы от правосудия. Поэтому даровались не только целые виллы, но и целые сотни. Чилкомб был далеко не единственным обширным поместьем, которое епископ западных саксов приобрел в самые ранние времена. Книга Страшного суда показывает нам, как в Даунтоне в Уилтшире церковь Винчестера имела ровно 100 гайд [1644]. Для этих 100 гайд у нас есть серия хартий, которая претендует на то, чтобы начинаться со времен, когда люди Уэссекса принимали новую веру. Они носят имена Кенвалла [1645], Эгберта [1646], Эдуарда [1647], Этельстана [1648], Эдреда [1649], Эдгара [1650] и Этельреда [1651]. Кембл принял последние четыре из них. Они рассказывают последовательную историю. В Даунтоне было 100 манс, или, говоря точнее, 55 в самом Даунтоне и 45 в Эббесборне (современный Бишопстон) на другой стороне Эйвона [1652]. Мы могли бы рассказать о других обширных трактах: о Фарнеме, где было 60 гайд [1653], об Алресфорде, где было 51 [1654], о Митчелдевере, где было 106 [1655], о Тонтоне, где было 54 и более [1656]. Всякий раз, когда западные саксы завоевывают новые земли, они уступают широкую провинцию своему епископу. Но, возможно, мы уже сказали более чем достаточно об этих уступках, хотя в наших глазах они очень важны; они являются одними из первых проявлений зарождающегося феодализма, а феодализм влечет за собой манориализм. Мы вернулись к ним здесь, потому что Винчестерские хартии, которые их описывают, решительно свидетельствуют о преемственности гайды, а также указывают на слабое место в аргументах, выдвигаемых сторонниками малых гайд [1657].

Кембл и Тонтонское поместье.

Кембл утверждал, что для нас невозможно допустить, чтобы гайда Книги Страшного суда или гайда или манса хартий составляли целых 120 акров. Возьмите виллу, узнайте, сколько гайд ей приписано, узнайте, сколько акров она имеет в настоящее время, и вы часто обнаружите, что всей территории виллы не хватит, чтобы обеспечить требуемое количество гайд, если гайда должна иметь 120 или даже 60 акров. Кембл иллюстрирует этот метод, взяв девять вилл в Сомерсете и Девоне. Одна из них — Тонтон. Современный Тонтон, говорит он, имеет 2730 акров, Тантон 1086 года имел 65 гайд [1658]; умножьте 65 даже на такую низкую цифру, как 40, и вы почти исчерпаете всю почву Тонтона [1658]. Этот аргумент предполагает, что границы современного Тонтона включают всю землю, которая приписана к «Тантону» в налоговой книге Завоевателя. Удивительно иным был результат, к которому пришел Эйтон после тщательного изучения всей описи Сомерсетшира. «Тантон» Книги Страшного суда охватывает около тринадцати или четырнадцати вилл и представлен сейчас не 2730, а 24 000 акров [1659]. Редактор англосаксонских хартий должен был догадаться, что многие гайды «лежали в» Тонтоне, которые с точки зрения физической географии были далеки от стен епископского бурга [1660]. Есть графства, в которых список мест, упомянутых в Книге Страшного суда, настолько близок к списку наших современных приходов, что не было бы большого риска, если бы мы осторожно следовали методу Кембла; но именно в тех графствах, к которым он его применял, риск неизмеримо велик, ибо это земля, где многие виллы часто собраны в один большой manerium, и все их гайды называются лежащими в одном месте. Только когда мы сравним всю опись графства со всей его современной картой, мы вправе сделать хотя бы предположение о количестве земли, которое охватывает топоним. Довольно часто в тех графствах, где есть крупные и древние церковные поместья, тех графствах, в которых феодальное и манориальное развитие началось раньше всего и зашло дальше всего, гайды «находятся» по закону там, где их нет на самом деле. Они «лежат в» зале, в котором они платят гельд, или в месте собрания, которому они подчиняются соке, и это может быть далеко от их естественного ложа [1661].

Трудность идентификации участков.

По мере того как мы движемся назад, эта опасность осложняется другой, а именно ростом новых вилл. Вилла Хэмтон была большой виллой с 20 гайдами. Часть её пахотной земли лежала в двух или трех милях от сгруппированных усадеб. Проводится раздел её полей, и формируется новая группа усадеб; ибо строительство домов — процесс не долгий и не дорогой. И так Малый Хэмтон или «Другой» Хэмтон с 5 гайдами отделяется от старого Хэмтона, у которого осталось 15. Мы не должны теперь пытаться втиснуть 20 гайд на территорию любой из этих вилл [1662]. И поскольку эта опасность возрастает, другая едва ли уменьшается, ибо мы подходим ко времени, когда король иногда дарует большой юрисдикционный округ и называет всё это одним именем. Если некогда язычник Осрик из Хвикке даровал церкви «100 manentes, прилегающих к городу, который называется Горячие Бани», он, по всей вероятности, даровал «сотню» Бата; он даровал сам Бат и территорию, которая в XI веке была местом расположения дюжины вилл [1663]. У нас есть веские основания полагать, что когда король VIII века говорит, что он дарует 20 манс в месте под названием Кридия, он дарует свои права на тракт, который включает десять или двенадцать наших современных приходов и более чем всю современную сотню Кредитон [1664].

Многочисленные гайды в древних документах.

Мы привели выше некоторые цифры, которые позволят нашим читателям сравнить гайды и командные земли графства с его современной площадью. Также мы признались в том, что вряд ли можем уступить каждой командной земле, которую упоминает Книга Страшного суда, 120 уставных акров пахотной земли [1665]. С другой стороны, мы не думаем, что в целом было бы трудно найти 120 пахотных акров для каждой фискальной гайды, хотя, возможно, на юге средний размер акра был бы небольшим [1666]. Однако мы признали, или, скорее, утверждали, что до середины XI века гайды фискальной системы далеко ушли от первоначального типа, и вид «перегайдованной» виллы нас не смутил бы. Но, к сожалению, мы не можем довольствоваться такими результатами, которых достигли до сих пор. Мы уже видели, что гайды, приписанные к округу, имеют тенденцию увеличиваться в числе, когда мы прослеживаем их назад [1667], и существуют определенные старые документы, которые раздают гайды так щедро, что мы должны серьезно поставить вопрос, не должны ли мы, несмотря на преемственность земельных книг, предположить, что произошло большое изменение в характере типичного владения.

Бургская гидация.

Мы сказали выше, что унаследовали три древних документа, которые распределяют гайды между округами. Мы называем их в порядке даты: (1) Племенная гидация, (2) Бургская гидация, (3) Гидация графств. О последней мы говорили. Теперь мы должны обратить внимание на ту, которая занимает среднее место. В ней говорится, что большие круглые числа гайд принадлежат определенным местам, которые, по-видимому, являются опорными пунктами. Смысл, в котором большое количество гайд может принадлежать burh, будет ясен тем, кто прочитал предыдущие страницы [1668]. Этот документ дошел до нас только в искаженном виде, но он пришел из отдаленного времени и, по-видимому, представляет собой схему западносаксонской обороны, которая устарела за долгие годы до прихода нормандцев. Мы изложим его суть, сохранив наиболее важные варианты и добавив в скобках некоторые наши собственные догадки.

Бургская гидация [1669]

 Hides.
to Heorepeburan, Heorewburan[1670]324
to Hastingecestre [Hastings]15 or 500
to Lathe, Lawe [Lewes][1671]1300
to Burhham [Burpham near Arundel]726
to Cisseceastre [Chichester]1500
to Portecheastre [Porchester]650
to Hamtona and to Wincestre [Southampton and Winchester]2400
to Piltone, Pistone[1672], Wiltone [Wilton]1400
to Tysanbyring [Tisbury][1673]700
to Soraflesbyring, Soraflesburieg, Sceaftesbyrig [Shaftesbury]700
to Thoriham, Tweonham, Twenham [Twyneham][1674]470
to Weareham [Wareham]1600
to Brydian [Bridport or more probably Bredy][1675]1760
to Excencestre [Exeter]734
to Halganwille, Hallgan Wylla [Halwell][1676]300
to Hlidan, Hlida [Lidford]140
to Wiltone Wisbearstaple, Piltone wið Bearstaple [Pilton[1677] with Barnstaple]360
to Weted, Weced [Watchet][1678]513
to Orenbrege, Oxenebrege, Axanbrige [Axbridge]400
to Lenge, Lengen [Lyng][1679]100
to Langiord, Langport [Langport]600
to Bathan, Badecan, Baderan [Bath]3200(?)
to Malmesberinge [Malmesbury]1500
to Croccegelate, Croccagelada [Cricklade]1003 or 1300
to Oxeforde and to Wallingeforde [Oxford and Wallingford]2400
to Buckingham and to Sceaftelege, Sceafteslege, Steaftesege
 [Buckingham and ?][1680]600 or 1500
to Eschingum and to Suthringa geweorc [Southwark
 and Eashing][1681]1800

После того как эти цифры были указаны, нам говорят, что они составляют в общей сложности 27 070 гайд [1682]. А затем мы читаем: «et triginta [1683] to Astsexum [al. Westsexum], and to Wygraceastrum mcc, hydas. to Wæringewice [al. Parlingewice] feower and xxiiii. hund hyda».

Значение Бургской гидации.

По-видимому, мы начинаем с какого-то бурга на крайнем востоке Сассекса, проходим через Гастингс, Льюис, Берфем, Чичестер, Порчестер, а затем проходим через Гэмпшир, через юг Уилтшира, через Дорсет в Девон, всегда держась южнее. Затем в Девоне мы поворачиваем на север и возвращаемся по своим следам, двигаясь на восток по более северному маршруту, чем тот, по которому мы следовали в первом случае. Короче говоря, мы совершаем круг по Уэссексу и заканчиваем в Саутуарке. Сделав это, мы складываем количество гайд и обнаруживаем, что их несколько более 27 000. Затем, в том, что может быть постскриптумом, делается замечание, что к Эссексу и Вустеру принадлежат 1200 гайд (вероятно, по 1200 на каждое), а к Уорику — 2404. Писавший, кажется, довольно хорошо знает Уэссекс; об остальной Англии он (если он добавил постскриптум) может нам мало что сказать. Мы могли бы, пожалуй, представить его составляющим это заявление при Эдуарде Старшем [1684]. Он слышит отчеты о том, что было сделано для обеспечения обороноспособности Эссекса, и о двух знаменитых бургах, построенных в Мерсии; но военную систему Уэссекса он знает [1685]. Именно о военной системе он нам и рассказывает. Он не берет графства Уэссекса одно за другим; он посещает бурги, и его тур по ним дважды проводит его через Уилтшир: на запад по южной линии и на восток по северной линии. Это искусственная система, которую он раскрывает нам. 324 гайды, выделенные «Heorepeburan» (место, которое ускользает от нас), могут показаться недостаточно круглыми, пока мы не добавим их к 726, данным «Burhham». Уилтширские бурги, по-видимому, сгруппированы так:

Wilton

 Tisbury

 Shaftesbury

 Malmesbury

 Cricklade

1400

 700

 700

 1500

 1300

2800

 2800

5600

Бургская гидация и более поздние документы.

Сравнить эти цифры с теми, что приведены в Книге Страшного суда и в Гидации графств, — задача не из простых, ибо военные округа 900 года могли не совпадать с графствами 1086 года, и, например, Бат мог поддерживаться частично Глостерширом и частично Сомерсетом [1686]. Лучшее сравнение, которое мы можем сделать, выглядит следующим образом:

 Burghal

HidageCounty

HidageDomesday

Book
Sussex[1687]4350 3474
Surrey[1688]1800 (or 3600) 1830
Hampshire[1689]3520 2588
Berkshire[1690]2400 2473
Wiltshire[1691]560048004050
Dorset[1692]3360 2321
Somerset[1693]4813 2951
Devon[1694]1534 1119
Oxford240024002412
Buckingham1500 2074
Essex(?)1200 2650
Worcester120012001189
Warwick240412001338

Здесь есть разногласие, но есть и согласие. Согласно нашим расчетам, Оксфордшир и Беркшир Книги Страшного суда имеют примерно по 2400 гайд каждый; затем Гидация графств дает Оксфордширу 2400; а Бургская гидация дает 2400 Оксфорду и 2400 Уоллингфорду. Оба документа дают 1200 Вустеру, и это очень близко к числу, которое приписывает Книга Страшного суда. Далее мы видим, что, почти без исключения [1695], все отклонения нашей Бургской гидации от Книги Страшного суда лежат в одном направлении. Все они указывают на значительные сокращения гидации, которые, по-видимому, были распределены довольно равномерно. Далее, в случае с Уилтширом мы видим прогрессивное уменьшение. Гидация снижается с 5600 до 4800, а затем до чуть более 4000, и первое сокращение, по-видимому, освободило графство ровно от одной седьмой его гайд.

Критика Бургской гидации.

Теперь нам кажется, что, с одной стороны, мы должны считаться с этим документом как с тем, который, как бы он ни был искажен переписчиками, является или когда-то был правдивой и, возможно, официальной записью, а с другой стороны, мы можем считаться с ним и при этом сохранить то понятие гайды, которое мы разрабатывали. В общем, он как дает поддержку, так и получает поддержку от доказательств, которые уже предстали перед нами. Мы видели сокращения гидации или карукатов, сделанные в Йоркшире и Лестершире после описи Страшного суда; мы видели сокращения в Сассексе, Суррее, Гэмпшире, Беркшире, Кембридже, Нортгемптоншире. Здесь мы сталкиваемся с более ранними сокращениями. Они велики; но все же они не такого рода, чтобы заставить нас думать, что произошло какое-то большое изменение в представлении людей о нормальной и типичной гайде. Во-первых, мы были бы опрометчивы, если бы отрицали, что в течение того жалкого X века и население, и богатство Уэссекса приходили в упадок, ибо, несмотря на своих Этельстанов и Эдгаров, это было жалкое время. Реальное исчезновение многих «реальных гайд» вполне могло иметь место. Но наше главное объяснение будет заключаться в том, что в процессе, который является постепенным и в то же время катастрофическим, древние преувеличенные оценки населения и богатства приводятся в соответствие со скромными фактами.

Племенная гидация.

Теперь мы должны обратиться к более знаменитому и еще более древнему документу, а именно к тому, который мы называем Племенной гидацией [1696]. Он приписывает большие круглые количества гайд различным округам, или, скорее, различным народам, чьи имена в противном случае остались бы нам неизвестны. Мы не собираемся добавлять что-либо к комментариям, которые были написаны по этому поводу; но его общая схема кажется довольно ясной. Он начинается с выделения Myrcna land 30 000 гайд. За этим следуют восемнадцать более или менее неясных имен, каждому из которых присвоена сумма гайд; между ними распределено 36 100 гайд. Затем указывается общая сумма 66 100. Следуют десять других более или менее неясных имен, и таким образом распределяется 19 000 гайд. Затем у нас есть более понятные записи: «East Engle 30 000. East Sexena 7 000. Cantwarena 15 000. South Sexena 7 000. West Sexena 100 000». Затем нам говорят, что полная сумма составляет 242 700, утверждение, которое неверно в том виде, в каком стоят цифры, ибо они составляют 244 100. Таким образом, широкие черты этой системы, по-видимому, таковы: она приписывает Уэссексу 100 000 гайд, Сассексу 7 000, Кенту 15 000, Эссексу 7 000, Восточной Англии 30 000, Мерсии 30 000, остальной Англии 55 100. По-видимому, мы должны искать эту остальную Англию за пределами Уэссекса, Сассекса, Кента, Эссекса и Восточной Англии и за пределами земли мерсийцев, хотя этот последний термин, вероятно, используется в старом и, следовательно, узком смысле. Наименее неясные из неясных имен, которые предстают перед нами, — имена жителей Пика, жителей Элмета и людей Линдси — по-видимому, указывают на тот же вывод [1697].

Критика Племенной гидации.

Теперь наше первое замечание об этом документе, возможно, будет заключаться либо в том, что это дикая бессмыслица, либо в том, что его «гайда» имеет в качестве своего типа нечто очень отличное от модели, которая послужила для тех гайд, о которых мы до сих пор читали. Книга Страшного суда не позволит всей Англии иметь 70 000 гайд (карукатов, сулунгов), а теперь нас просят разместить более 240 000. Кент должен иметь 15 000 гайд вместо 1200 сулунгов. Даже пропасть между Бургской гидацией и этой Племенной гидацией огромна. Одна приписала бы менее 4500 гайд бургам Сассекса, другая обременила бы южных саксов 7000. В более старом документе Уэссекс имеет 100 000 гайд, в то время как в более молодом бурги Суррея, Гэмпшира, Беркшира, Уилтшира, Дорсета, Сомерсета и Девона имеют в качестве своих контрибуторов менее четверти этого числа. Подозрение не может не закрасться в наш ум, что «гайды» Племенной гидации — это ярды земли, или, другими словами, имеют в качестве своей формирующей идеи скорее владение в 30, чем владение в 120 пахотных акров [1698].

Гидация Беды.

Прежде чем мы решим этот важный вопрос, мы должны выслушать Беду, чье свидетельство, по-видимому, указывает в том же направлении. Как уже было сказано, он использует одну и ту же единицу, а именно землю семьи, всякий раз, когда говорит о тракте почвы, будь то тракт территории большого племени или поместье, которое даруется монастырю. Он дает 7000 этих единиц южным саксам, 5000 южным мерсийцам, 7000 северным мерсийцам, 960 Англси, 300 и более Мэну, 600 Танету, 1200 Уайту, 600 острову Или, 87 мысу Селси, 5 Ионе. Затем он рассказывает, как Алкфрид даровал Уилфриду землю 10 семей в Стэнфорде и монастырь 30 семей в Рипоне, и в различных других случаях мы слышим о прелате, приобретающем землю 20, 12, 10, 8 семей или одной семьи [1699].

Критика гидации Беды.

Теперь мы должны заметить, что в их оценках одной крупной провинции существует определенное согласие между «Церковной историей» и Племенной гидацией. Оба дают южным саксам 7000 гайд или семей [1700]. Что же нам тогда сказать? Если мы предположим, что Беда говорит нам о владениях, которые стремятся соответствовать гайде в 120 пахотных акров, его утверждения должны улететь далеко за пределы своей цели. Например, остров Уайт должен иметь 1200 гайд, и все же, согласно Книге Страшного суда, весь Гэмпшир, включая этот остров, не будет иметь 3000 гайд, ни 3000 «командных земель», ни 3000 команд. Уайт Беды содержит столько же гайд, сколько Вустершир или Херефордшир Книги Страшного суда. Он выделяет 600 своих единиц острову Или, который в 1086 году имел около 80 гайд и 126 командных земель. Он выделяет еще 600 своих единиц острову Танет, который в 1086 году имел около 66 сулунгов и 93 командных земель [1701].

Беда и большая гайда.

Мы достигли критической точки в нашем эссе. Перед нами лежат два пути, и едва ли будет преувеличением сказать, что вся наша концепция ранней английской истории зависит от выбора, который мы сделаем. Либо по мере того, как мы следуем нашим регрессивным курсом через столетия, наступает время, когда гайда в 120 акров уступает место какому-то другому и гораздо меньшему типичному владению, либо люди времен Беды грубо преувеличивали количество гайд, которые были в Англии и её различных частях.

Преемственность гайды в земельных книгах.

Мы делаем свой выбор. Мы отказываемся оставить большую гайду. Во-первых, мы вспоминаем о преемственности хартий. Они начали течь во времена Беды; они никогда не перестают течь, пока не впадают в Книгу Страшного суда. Они знают только одну единицу владения. Чтобы описать её, они используют фразу Беды и фразы его переводчика. Это hiwisc, terra unius familiae, terra unius manentis, манса, гайда [1702]. Между ней и акром они не знают ничего, кроме ярда земли. О нем они говорят редко, и его можно объяснить только как ярд в каждом акре гайды. Мы не можем зафиксировать момент, когда старый способ исчисления со ссылкой на малые владения заменяется ссылками на четырехкратно большую модель.

Постепенное сокращение гидации.

Во-вторых, мы были подготовлены к преувеличению. Мы видели, как гайды неуклонно увеличивались в числе, когда мы переходили от Книги Страшного суда к Гидации графств, а оттуда к Бургской гидации, и чего мы можем не ожидать в отдаленную эпоху, которой мы теперь достигли? Даже во времена Бургской гидации существовало королевство Англия. Был король англичан, который пытался координировать свои различные владения в одной общей схеме национальной обороны. Но теперь мы проникли в эпоху, когда нет английской нации. Gens Anglorum, чья церковная история пишется, — это лишь свободное скопление родственных народов. Грубыми, действительно, будут догадки, сделанные в такое время о силе племен и богатстве стран. Южные мерсийцы — народ из 5000 семей, «так говорят»: — это все, что Беда может сказать нам о них. Маловероятно, что они недооценили свои цифры. Когда есть королевство Англия, когда есть сокрушительный налог под названием «данегельд», тогда придет день, когда графство, если сможет, «скроет» свои гайды. В более раннее время различные народы будут хвастаться своей силой, и не будет никого, кто мог бы смягчить их хвастовство. Более того, мы не можем указать пальцем на место, где происходит нарушение преемственности. В 1086 году Сассекс имеет около 3100 командных земель; он имеет около 3500 гайд. Бургская гидация обременила бы его почти 4500, а теперь от нас требуется дать ему 7000. Нет места, где мы могли бы увидеть, как его гайды внезапно умножаются или делятся на четыре.

Переоценки гидации.

Осмелимся ли мы установить какой-либо предел силе преувеличения? В гораздо более поздние времена, когда Англия долгое время была сильно управляема и точные фискальные свитки тщательно хранились в казначействе, люди верили в 60 000 рыцарских фьефов; королевские министры верили в 32 000; и все же мы сейчас видим веские причины сомневаться, было ли их более 5000 [1703]. В правление Эдуарда III коллективная мудрость нации предполагала, и действовала исходя из предположения, что в Англии более 40 000 приходов, а затем сделала унизительное открытие, что их менее 9000 [1704]. Мы слышим, что та же ошибка была распространена во времена Уолси. Люди все еще верили в те 40 000 приходов [1705]. Такие числа, как эти, были записаны в древних рукописях, некоторые из которых, по-видимому, взяли нашу Племенную гидацию в качестве базы для расчетов [1706]. От этих традиционных чисел нелегко будет отказаться, хотя их ложность могла бы быть доказана несколькими днями труда, проведенными в официальных архивах. Подсчет гайд — отталкивающая работа. Если тогда такие вещи случаются в эпоху, которая гораздо ближе к нашей, чем к эпохе Беды, не должны ли мы удивляться умеренности тех текущих оценок племенной силы, которые он сообщает.

Размер гайды Беды.

В-третьих, когда Беда говорит не о крупной провинции, а о поместье, приобретенном прелатом, тогда его история, по-видимому, требует, чтобы «земля одной семьи» была тем большим владением, мансой или гайдой земельных книг. Давайте возьмем в качестве примера самый крупный акт щедрости, который он записывает. Король Осви, отправляясь в битву, обещает, что если он победит, то посвятит Богу свою дочь с двенадцатью поместьями для обеспечения монастырей. Он побеждает; он выполняет свой обет. Он дарует двенадцать поместий, шесть в Дейре, шесть в Берниции; каждое состоит из «владений десяти семей». Его дочь поступает в монастырь Хильды в Хартлпуле. Два года спустя она приобретает поместье десяти семей в Стринасхальхе и основывает там монастырь. Согласно нашему прочтению истории, Осви дарует двенадцать «десятигайдных вилл»; он дает, то есть, свои права, свое превосходство над двенадцатью виллами среднего размера, некоторые из которых находятся в Дейре, некоторые в Берниции. Это щедрый дар, сделанный по великому случаю и в ответ на великолепную победу; но он находится в масштабе тех даров, о которых мы читаем в западносаксонских и мерсийских земельных книгах, где гайды раздаются по пять и десять, пятнадцать и двадцать. Мы не чувствуем искушения делать тридцатиакровые ярды земли из единиц, которые распределял Осви. Если бы мы сделали это, мы увидели бы, как он дарует не целые виллы (ибо вилла в две с половиной гайды была бы, во всяком случае в более поздние времена, ненормально маленькой), а несколько владений, которые лежат в одной вилле, и несколько тех, что лежат в другой, и такой дар не был бы похож на те дары, которые записывают старейшие земельные книги. И поэтому мы думаем, что единица, которую использует Беда, — это наша большая гайда. Когда он говорит о поместьях, данных тем церквям, с чьими делами он знаком, он укажет гидацию правильно; но когда дело доходит до гидации Сассекса или Кента, он будет сообщать текущие убеждения, которые далеки от истины. Это то, что мы видим в более поздние времена. Чиновники в Казначействе прекрасно знают, что у этого человека пятьдесят рыцарских фьефов, а у того — пять, но полагают, что в Англии 32 000 или, может быть, 60 000 фьефов [1707].

Свидетельство из Ионы.

Заметьте, насколько умеренна оценка гидации Беды, когда он говорит о небольшом участке земли, о котором он много слышал, когда он говорит о святом острове Хии или Ионе. Пиктский король даровал его Колумбе, который принял его как место для монастыря. «Neque enim magna est, sed quasi familiarum quinque, iuxta aestimationem Anglorum [1708]» — «Это не большой остров; мы могли бы сравнить его размер с размером одного из наших английских пятигайдных тунов». Сравнение было бы уместным. Иона имеет 1300 шотландских акров или около того [1709]. Вспашите 600 акров; останется достаточно пастбищ [1710]. Если бы, однако, мы интерпретировали его заявление о 7000 гайд Сассекса подобным образом, результат был бы смехотворным. Южные саксы не имели 840 000 акров пашни; наш Сассекс не имеет 940 000 акров какого-либо вида; их Сассекс был густо покрыт лесом. Контраст, однако, не между двумя мерами; он между знанием и невежеством. Имя Беды почитается и должно почитаться, и обвинение его в том, что он говорит бессмыслицу, может показаться некоторым актом святотатства. Но об этих делах он мог рассказать только то, что было сказано ему, и мы можем быть уверены, что его информаторы были, по меньшей мере, не лучше обеспечены статистикой, чем государственные деятели XIV века [1711].

Свидетельство из Селси.

Также есть один случай, в котором у нас есть то, что можно назвать очень древним, хотя и не современным, изложением слов Беды. Он говорит нам, что Этельвал, король южных саксов, даровал Уилфриду землю 87 семей под названием Селси [1712]. Затем к нам из Чичестера приходит копия земельной книги, которая претендует на то, чтобы рассказать нам больше о местонахождении этих 87 гайд [1713]. Кедвалла с одобрения архиепископа Уилфрида дарует епископу Уилфриду немного земли для строительства монастыря в месте под названием Селси: «то есть 55 tributarii в местах, которые называются Сеолеси, Медеминиги, Виттрингес, Икканноре, Бридхем и Эгесауде, а также Бессенхейе, Бримфастун и Сиделесхем с другими villae, к ним принадлежащими, и их принадлежностями; также землю под названием Алдингбурн и Лидеси 6 cassati, и в Гейнстедисгейте 6, и в Мундхэме 8, и в Амберле и Хохтуне 8, и в Уалдхэме 4: это 32 tributarii». Этот инструмент датирован 683 годом. Другой, претендующий на то, чтобы исходить из 957 года, описывает землю почти таким же образом [1714]. Где, спросим мы, создатели этих хартий предлагали расположить 87 гайд? Некоторые, хотя и не все, места, которые они упомянули, можно легко найти на карте. Мы видим сам Селси; рядом находятся Медмени или Медмерри, Виттеринг, Итченор, Бирдхем и Сиддлешем. В этих и некоторых других местах, которые сейчас не найти, было 55 гайд. Затем мы идем дальше и обнаруживаем Алдингбурн, Лидси, Мундхэм, Амберли, Хоутон и, возможно, Аппер-Уолтем. Но мы проехали далеко. В Амберли и Хоутоне мы находимся в пятнадцати милях по прямой от Селси [1715]. По-видимому, тогда 87 гайд состоят из твердого блока вилл в самом Селси и вокруг него, а также из более отдаленных вилл, которые разбросаны по окрестностям. Будем считать, что эти земельные книги — подделки; все же по всей вероятности они намного старше Книги Страшного суда [1716]. Будем считать, что число 87 гайд было подсказано фальсификаторам словами Беды [1717]. Все же мы должны спросить, какой смысл они придавали этим словам. Они распределили 87 гайд по территории, которая имеет по крайней мере восемнадцать миль в диаметре [1718]. Теперь отнюдь не маловероятно, что дар Этельвала действительно включал некоторые виллы, которые были удалены от Селси. Мы видели раньше, что земли в одной вилле могут «лежать в» другой и отдаленной вилле, которая является местом собрания «сотни». Но во всяком случае фальсификаторы не собирались предпринимать невозможную задачу втиснуть «землю 87 семей» на полуостров Селси.

Заключение в пользу большой гайды.

Поэтому, несмотря на Беду и Племенную гидацию, мы остаемся верны большой гайде. Мы увидели основания полагать, что в самые старые времена реальное число «реальных» гайд было сильно переоценено. Был бы интересным, хотя, возможно, и неразрешимым вопросом, основывались ли когда-либо какие-либо правительственные или фискальные мероприятия на этих завышенных цифрах. Отрицательный ответ казался бы более вероятным. Во времена Беды не было никого, кто мог бы обложить налогами всю Англию или навязать всей Англии схему национальной обороны. Как только появилось что-то, что мы могли бы осмелиться назвать правительством Англии, истина, неприятная истина, становилась очевидной понемногу. Все время части истины были достаточно хорошо известны. Количество гайд в вилле было известно жителям виллы; королек знал количество гайд, которые вносили вклад в его содержание. По мере того как народы сливались вместе, эти разрозненные части истины медленно складывались в целое, хотя долгое время работа по координации была затруднена старыми мифическими оценками. Возможно, Бургская гидация может представлять собой одну из первых попыток организовать для политических целей гайды крупной провинции. Все еще есть преувеличение, и, к сожалению для нас, вводятся новые причины для недоумения по мере исчезновения старых. С одной стороны, государственные деятели начинают кое-что знать о фактах; с другой стороны, они начинают понимать, что владения равного размера часто имеют очень неравную ценность, и давать название «гайда» всему, что облагается налогом как таковое. Также есть привилегии, с которыми нужно считаться, и есть махинации. Это запутанный клубок. И все же они крепко держатся уравнения 1 гайда = 120 акров.

Континентальные аналогии.

Существует, однако, и другая точка зрения, с которой следует рассмотреть эти свидетельства, хотя мы и не можем в полной мере ее обосновать. Как соотносится наша большая гайда со свидетельствами, приходящими из-за рубежа? Мы можем рискнуть высказать лишь несколько слов по этому вопросу.

Германская Hufe.

Если мы обратимся к деревням Германии, или, по крайней мере, к некоторым ее частям, то увидим, что типичный крестьянин с полным наделом владеет массой разбросанных полос пашни — Hufe, hoba, mansus, — которая, хотя и значительно уступает нашей гайде, очень близка к нашей виргате. Сходство велико. Подобно тому как наша виргата состоит из акров, так и эта Hufe состоит из акров, или дневных работ, или моргенов (Morgen). Когда наступает время для точного измерения, эти единицы дневной работы довольно сильно различаются по размеру при переходе от одного округа к другому. Английский уставной акр, как мы уже говорили [1719], является необычно большой единицей дневной работы. Он содержит 40,46 ара, тогда как в Германии, если нет исключительных случаев, морген составляет не более 25–30 аров [1720]. Несмотря на это, принято считать, что Hufe содержит либо 30, либо 60 моргенов, причем первый расчет встречается чаще. В первом случае она напоминала бы нашу виргату, во втором — нашу полугайду.

Königshufe.

Затем, однако, мы видим — и нам приходила в голову мысль, что некоторое решение нашей трудности может лежать в этой области, — что в Германии спорадически появляется единица, значительно превышающая обычную Hufe, известная как Königshufe или mansus regalis. Считается, что она содержит иногда 160, а иногда 120 моргенов. По-видимому, это единица, точно измеренная королевским жезлом (virga regalis) в 4,70 метра и содержащая 21 600 квадратных жезлов. По размеру она была бы очень близка к английской гайде в 120 уставных акров; одна содержала бы 47,736 гектара, другая — 48,56 гектара. Чтобы объяснить появление этих крупных единиц наряду с обычными Hufen, говорили, что, поскольку император или германский король правил обширными территориями и имел много земель для раздачи, он чувствовал потребность в некотором точном стандарте для измерения своих собственных дарений, чтобы иметь возможность распорядиться «пятью мансами» или «десятью мансами» в какой-нибудь отдаленной провинции и при этом точно знать, что он делает. Эта теория, однако, не объясняет нам, почему единица, выбранная таким образом и названная королевской Hufe или «королевским мансом», была намного больше обычного манса или Hufe, и мы, по-видимому, должны предположить, что в то или иное время преобладало представление о том, что, когда в деревне делалось наделение землей королю, он должен был получить в свое владение в два, три или четыре раза больше полос, чем досталось бы на долю простого человека [1721].

Английская гайда и Königshufe.

Тогда можно было бы предположить, что манс, terra unius familiae, terra unius manentis, в наших английских документах — это не типичный манс простого человека, а типичный королевский манс. Мы могли бы выстроить следующую историю: когда Англия заселялась, практиковалось давать простому человеку около 30 акров на его манс, но королю давать 120. Таким образом, в управлении королевскими землями «манс» стал бы обозначать эту крупную единицу. Затем эта же единица использовалась при расчете feorm, victus или pastus, которые причитались королю с других земель, и, наконец, королевский расчет взял такой верх, что, когда люди говорили о «мансе» или «семейной земле», они имели в виду не типичное владение простого человека, а единицу в четыре раза больше, на которую им указывали фискальные установления.

Большая гайда на континенте.

Подобное предположение может заслужить внимание, если все более простые теории потерпят крах. Но его нелегко принять. Оно предполагает, что в очень раннюю и грубую эпоху естественное употребление слов было полностью и бесследно вытеснено в высшей степени техническим и искусственным. Это могло произойти в стране с развитым управлением, полной королевских чиновников; мы едва ли можем представить, чтобы это произошло в Англии VII и VIII веков. Более того, континентальные свидетельства не указывают на что-то одно. Был, например, один округ в Северной Германии, где термин Hufe применялся к площади, которая была лишь немногим меньше 120 акров нашей уставной меры [1722]. Также следует учитывать крупные скандинавские наделы. Даже в Галлии, в поместьях Сен-Жермен, mansus ingenuilis иногда содержал, если расчеты Герара верны, столько же пахотной земли, сколько мы приписываем гайде [1723]. И хотя мы можем спорить о степени различия, нельзя сомневаться в том, что германское завоевание Британии, покинутой легионами, было катастрофическим по сравнению с медленным процессом, посредством которого франки и другие племена обрели господство в Галлии. Именно в вопросе аграрного наделения это различие могло проявиться в поразительной форме. Чем более варварски живет человек, тем больше земли ему нужно, чтобы прокормиться, если зерно является его основной пищей. В Англии не было церковников, которые поддерживали бы преемственность сельскохозяйственной традиции. Кроме того, у язычников-германцев в Англии было гораздо больше шансов обеспечить себя рабами, чем у их сородичей на материке. Также кажется весьма вероятным, что на всей обширной и постоянно растущей территории Франкского королевства фискальная номенклатура определялась обычаями, которые преобладали в самых богатых и цивилизованных из тех земель, которыми он правил, и что «манс», взятый в качестве единицы налогообложения, был на самом деле гораздо меньшим владением, чем то, которое кормило семью на более диком и грубом востоке. Кроме того, когда во Франкии вводится налог, который очень напоминает наш данегельд и, возможно, послужил для него моделью, mansus ingenuilis платит вдвое больше, чем mansus servilis [1724]. Это говорит о том, что франкские государственные деятели имели в виду два разных типичных владения, тогда как в Англии все гайды платят одинаково.

Большая гайда не слишком велика.

Несомненно, на первый взгляд 120 акров пашни кажутся огромным владением для содержания одной семьи. Но хотя последнее слово в этом вопросе не может быть сказано теми, кто невежественен как в сельском хозяйстве, так и в физиологии, все же они могут способствовать формированию здравого суждения, обратив внимание на некоторые моменты, которые в противном случае могли бы быть упущены из виду. Во-первых, наш «акр» — это переменная величина, история которой еще не написана. Возможно, когда она будет написана, она скажет нам, что старейшие английские акры решительно не дотягивали до той меры, которая сейчас носит это название, и даже что жезл в 12 футов был не таким уж редким явлением. Во-вторых, когда наше воображение рисует жизнь расточительных варваров, мы должны помнить, что хорошие годы не компенсируют плохие. Каждый урожай, каким бы скудным он ни был, должен поддерживать жизнь рода в течение двенадцати месяцев. В-третьих, мы должны отбросить ту атмосферу уверенности в завтрашнем дне, в которой живем мы. Когда войны, кровная месть и грабительские набеги являются обычным делом, люди должны стараться вырастить много еды, если хотят съесть хотя бы немного. В-четвертых, мы не должны легкомысленно переносить трехпольную или даже двухпольную систему земледелия в дни завоевания и заселения. Не исключено, что в любой год засевалось не более одной трети пашни [1725]. В-пятых, мы можем усомниться в том, что Артур Янг ушел дальше от Уолтера из Хенли, чем Уолтер — от диких язычников, среди которых распределялись гайды; и все же Уолтер, со всеми своими учеными разговорами о мергеле и навозе, о вторичной вспашке и дополнительных бороздах, сталкивался с возможностью собрать лишь шесть бушелей с акра [1726]. В-шестых, мы должны обеспечить людей, которые любят напиваться пивом допьяна [1727]. Их поля ячменя будут обширны, ибо их жажда неутолима. В-седьмых, не говоря уже о «домовых общинах», мы можем обоснованно предположить, что домохозяйство было гораздо больше в VII, чем в XI веке. Мы могли бы ожидать найти женатых братьев или даже женатых кузенов под одной крышей. В-восьмых, нет причин, по которым мы не должны допустить, что у свободной семьи были рабы: возможно, пара хижин, населенных рабами; войн было достаточно. В-девятых, виллан XIII века часто будет владеть полной виргатой в 30 акров, и все же будет тратить добрую половину своего времени на обработку домена своего господина. В-десятых, в Книге Страшного суда случай виллана (villanus), который владеет целой гайдой, отнюдь не является неизвестным [1728], как и случай виллана, у которого есть полная упряжка волов. Когда все это будет обдумано, пусть будет вынесено суждение. Тем временем мы не можем отказаться от того убеждения, к которому нас привели свидетельства, а именно: нормальным владением германского поселенца была гайда, тип которой составлял 120 акров пашни, плюс-минус немного.

Большая гайда и манор.

Если мы правы в этом вопросе, то, как уже было сказано [1729], следуют некоторые важные выводы. Мы можем раз и навсегда отбросить как мечту любую теорию, которая учила бы нас, что с самого начала главной и нормальной конститутивной ячейкой в социальной структуре английского народа был манор. Назвать владение керла в 120 акров манором, хотя там может быть несколько рабов для его обработки, было бы гротескным злоупотреблением словами, и, если мы хотим мыслить ясно, мы не назовем его эмбрионом манора, ибо никакой постепенный процесс не может привести к развитию манора из него. Должна произойти коагуляция трех или четырех таких владений в единую собственническую единицу, прежде чем это название может быть заслужено по праву. Возможно, что с самого начала существовали единицы, которые с некоторой натяжкой можно было назвать манорами. Благородный человек, эрл, возможно, обычно имел по крайней мере те пять гайд, которые в более поздние времена считались надлежащим наделом для тена, и эти крупные поместья, возможно, обрабатывались в некотором роде по манориальному образцу рабами и вольноотпущенниками их владельцев. Но язык Беды и хартий заверяет нас, что устройство, которое было достаточно распространенным, чтобы быть типичным, было тем, которое давало каждой свободной семье, каждому домовладельцу, каждому налогоплательщику (tributarius) одну гайду и не более; но и не менее. Такое употребление слов не порождается редкостями и аномалиями.

Последние слова.

Однако мы не хотели бы заканчивать это эссе на диссонансе. Поэтому последнее и мирное слово. Есть все основания для того, чтобы исследователи древней английской истории были полны надежд. Мы начинаем понимать, что существуют сложные проблемы, которые предстоит решить, и все же они не являются неразрешимыми. Через столетие материалы исследователя будут не в том виде, в каком он находит их сейчас. Во-первых, содержание Книги Страшного суда будет переработано. Те деревни и сотни, которые нормандские писцы разорвали на клочки, будут восстановлены и изображены на картах, ибо многие люди со всей Англии попадут под влияние короля Вильгельма, склонятся перед ним и станут людьми этого человека. Затем появится критическое издание англо-саксонских хартий, в котором филолог и палеограф, летописец и составитель формул отсеют зерна истины от плевел подделок. Вместо нескольких сфотографированных карт деревень их будет много; история земельных мер и полевых систем будет разработана. Прежде всего, медленно, постепенно мысли наших предков, их общие мысли об обычных вещах, станут снова мыслимыми. Есть открытия, которые предстоит сделать; но есть и привычки, которые предстоит сформировать.

УКАЗАТЕЛЬ.

Abbots, Secular, 242

Abingdon, Church of, 254, 295, 494

Abington, Vill of, 11

Acre, 369, 373–386,518

Акр, фискальный, 475–490

Acreage, Medieval statements of, 392

Acreage of counties, 407

Adultery, 281

Advocatus of church, 303

Agrarian morphology, 15, 16, 222, 362

Помощь боро, 174–176

Aids of counties, 473

Alfred’s army, 189

Alfred, Will of Ealdorman, 245

Alfred, Will of King, 254

Alienable superiority, The King’s, 241, 357

Alienation, Lord’s consent to, 296

Alleu, Franc, 171

Almende, 348

Alodial ownership, 154

Alodium, 153, 256

Altitonantis, 268, 452

Amber (measure), 440

Amerciamenta hominum, 277

Anathema in land books, 230, 251

Ancient demesne, 65, 167, 255

Ancillae, 34

Angild, 274, 282, 290

Anglesey, 513

Anglo-Saxon history, Fundamental questions of, 221

Arable and appurtenances, 388

Пашня, размер, 435–441

Пашня, перераспределение, 346–8

Archiductor, 306

Arenga of A.-S. book, 243

Arepennis, 375, 467

Armingford Hundred, 11, 12, 451

Army, Constitution of the, 156–7, 308

Arpentum, 375, 467

Ascripticii, 51, 53

Aston and Cote, 354

Athelney, Fort at, 188, 503

Заверение и согласие, 247–252

Augustin’s, St, Canterbury, 466

Automatic adjustment of taxes, 207

Avera, 130, 138, 169, 240

Aylesbury, 180

Balk, 364

Barley, 439

Barley-corns, 369

Bath, 229, 501

Battle Abbey, 97, 281

Beasts, Number of, 441

Bede, 228, 233, 242, 251, 358, 509–515

Beds or selions, 379, 383

Beer, Consumption of, 439, 519

Benefice, Ecclesiastical, 152

Beneficial hidation, 264, 448

Beneficium, 152, 300–1

Beneficium oblatum, 75

Berewicks, 114, 333

Bergholt, 90

Berkeley, 113

Berkshire, 79, 156, 505

Bishop, Soldiers of a, 306

Bishop’s cross, 251

Bishops-land, 286

Blythburg, 96

Blything, Hundred of, 96

Bodenregal, 240

Book-land, 154, 242, 244–258, 293

Boon-days, 77

Bordarii, 23–25, 38–41, 107, 363

Боро, 172–219

Boundaries in charters, 495

Bourg, The French, 214

Bovate, 395

Bracton on villeinage, 61

Brewing, 440

Bridge-work, 187

Broughton, Court at, 99

Brungar’s case, 104

Buckingham, 176, 180, 196

Burbium, 214

Burgage tenure, 198

Burgesses, 179, 190

Burghal Hidage, The, 187, 455, 502–6, 515

Бурх (Burh), 183–6

Бурх-бот (Burh-bót), 186–8

Бурх-брис (Burh-bryce), 183–4

Burh-geat, 184, 190

Burh-gemót, 185

Burh-grið, 88, 184

Burh-riht, 214

Burhwaras, 190

Buri, 36, 329

Bury and barrow, 183

Cambridge, 181, 187, 191, 211

Cambridgeshire, 10, 12, 13, 62, 129–139, 445, 468, 476

Cambridgeshire Inquest, 1, 10

Campus, 380

Canterbury, 89, 184, 191, 201

Canterbury, Church of, 87, 97, 228, 466

Carucage of 1198, 127

Carucate, 395, 404, 483

Casati, 335, 359

Castle guard, 151

Causa of gifts, 293

Celtic rural economy, 338

Celtic villages, 15, 222, 467

Censarii, 57

Ceorl, The, 30, 44, 58

Cervisarii, 57

Хартия и указ (writ), 262–4

Chattels of the boor, 38

Chertsey, Church of, 492

Cheshire, 458

Chester, 188, 211

Chief, Tenants in, 170

Chilcombe, 449, 496

Church-right, 229, 242

Churches, Lands of the, 227–9, 253

Churches, Ownership of, 144

Church-scot, 290, 305, 321

Civitas, 183

Classification of mankind, 23, 30, 122, 140

Cniht, 8, 191, 303, 309

Cnihts, Gilds of, 191

Cnut, Laws of, 55, 87, 239, 261, 282

Cnut’s geld, 3, 55, 446

Cnut’s writs, 260

Co-aration, 142, 149

Cognizance, Claims of, 93, 97, 282–293

Colchester, 198, 201

Coleness, Hundred of, 355

Coliberti, 28, 33, 36, 329

Collective liability, 208

Coloni, 51

Colonization of villages, 365, 501

Colonization under Ine, 238, 367

Comes, 8

Comital manors, 167

Commendation, 67–75, 102, 104, 326

Common fields, 15, 379

Common property of burgesses, 200

Common, Rights of, 143, 202, 348, 352

Communalism, 149, 203, 341

Community, The borough, 198, 200

Община, деревенская, 142–150, 340–356

Compound householders, 125

Исповедник, см. Эдуард

Conqueror, Writs of the, 266

Conquest, Norman, Effects of, 60, 135, 172

Согласие Витенагемота, 247–252

Обычаи (Consuetudines), 67–8, 76–9

Continuity of hidation, 491, 509

Contract, Free, 171

Convertible husbandry, 366, 425

Conveyance in court, 323

Co-ownership, 143–4, 341

Cornage, 147

Cornwall, 410, 425, 428, 463, 467

Corporation, 204–209, 253, 341, 349, 351

Corroboration of land-books, 251

Коттарии (Cotarii), 23–25, 38–41

Cotlif, 334

>Cotseti, 39

Cotsetla, 328

Counties, Detached pieces of, 9

Counties, Farms of, 169

Графства, гельд графств в XI в., 448–475

Counties, Geld of, in cent. xii. 7, 474

Counties, Populousness of, 19, 20

County Hidage, The, 455

County towns, 176

Court, Borough, 185, 210

Court, Seignorial, 91, 94, 275–8

Court, Suit of, 85, 95, 140, 322

Crediton, 113, 228, 501

Criminal and civil, 83

Criminal law and revenue, 79

Criminal law and serfage, 29, 32

Crosses on charters, 251, 262–5

Crown, Pleas of the, 82, 261, 282

Cultura, 380

Curia, 94, 110, 125

Cursing clause, 230, 262

Обычные акры, 373–6

Customary land, 78

Dairy farming, 115

Данегельд, см. Гельд

Danelaw, The, 139

Danish influence, 139, 339, 395, 397

Day’s labour, 377

Dearer birth, 163

Decuriae of slaves, 361, 512

Deer-hays, 169, 240, 307

Default of justice, 284

Default of service, 159

Defence, 123

Delegation of franchises, 84, 289

Demesne, Ancient, 65, 167

Demesne and geld, 55

Demesne, Boroughs on royal, 218

Demesne land of manor, 119

Denmark, King’s feorm in, 238

Derby, 200

Derbyshire, 90, 108, 166, 427

Devastation of villages, 363

Devonshire, 116, 215, 425, 428, 463, 467

Dialogus de Scaccario, on villeinage, 53, 61

Diet of Englishmen, 440

Дипломатика, 247–252, 262–5

Dispositive and evidentiary, 263

Divine service, Tenure by, 151

Division of acres, 384

Dog-bread, 146, 440

Dominium, 224

Доминиум и доминикум, 53–4

Dominium and imperium, 342

Дары (Dona) боро, 174–176

Dona of counties, 473

Doomsmen, 95, 97, 102, 211

Dorset, 175, 461

Double hide, 393

Dover, 193, 209

Downton, 498

Drengage, 308

Dunwich, 96

Duxford, 136

Earl, 8, 168–170

Earl, Third penny of, 95

Eashing, 503

East and West, 22, 199, 339

Церковная юрисдикция, 279–282

Economic grades, 41

Edmund, Abbey of St., 55, 88, 240

Edward the Confessor and the geld, 3

Edward the Confessor’s charters, 259, 491

Edward the Elder builds burgs, 186, 504

Edwardi Lex, 52

Ell (measure), 372

Ely, Church of, 77, 89, 92, 162, 269

Ely, Isle of, 476, 509

Embryo manors, 139, 519

Emendable crimes, 89

Eminent domain, 342

Enfranchisement, 31

English and French, 62

Epping Forest, 356

Escheat propter defectum, 295

Escheat propter delictum, 103, 295

Essex, 35, 64, 116, 363, 430, 480

Estrays, 148

Ethel, 256

Euti, 467

Evesham, Church of, 235, 453

Exaggeration, Medieval, 510

Exchequer Domesday, 2

Exeter, 156, 201

Exon Domesday, 2

Extra-hundredal places, 9

Fallowing, 399

Familiae, Terra unius, 358

Family, Size of, 437, 519

Famine, 364, 518

Fareham, 449

Farm of manors, 62, 146

Farthingland, 479

Fealty, 59, 293

Fee farm, 152

Feet as measures, 369

Feldgrasswirtschaft, 425

Feorm, The king’s, 234, 318, 324

Fertinus, 479

Festuca, 323

Feudalism, 223, 240, 307

Feudalism and clerical claims, 280

Feudalism and vassalism, 171

Feudum, 152–5, 301, 318

Field systems, 365, 425, 437, 486, 51

Fiht-wite, 88

Firma burgi, 204

Fission of vills, 14, 365, 367

Five hide unit, 121, 156–164

Fleta, 397

Flurzwang, 347

Fold-soke, 76, 91, 442

Foldworthiness, 77, 91

Фолкленд (народная земля), 244–258

Food of beasts, 441

Food of the nation, 436, 518

Foreign precedents, 230, 249, 321

Forensic service, 50

Forest measures, 372, 376

Forfeiture of land, 103, 295

Forfeitures, The six, 88

Franchise, 1, 43, 50, 82

Francigena, 46

Francus, 46

Frankalmoin, 151

Frankish danegeld, 518

Frankish gifts of land, 297

Frankish manors, 321

Frankish military service, 161

Freda, 278

Свобода, см. Вольность

Свободное держание, 46–50

Свободные люди, см. Liberi homines

Free villages, 129, 339, 352

Freizügigkeit, 42, 51

French diplomatics, 265

French law of seignorial justice, 82, 94, 284

Freóls-bóc, 270

Frigesoca, 93

Furlong, 372, 379

Fyrdwite, 159, 161

Fyrdworthiness, 160

Gablaltores, 57

Gafol-land, 44

Gebúr, 28, 36, 59, 328

Geld, 3–8, 24, 54, 120–129, 206–8, 324, 391, 408, 446–490

Geld in cent. xii. 6, 460, 474

Geld Inquests, 478

Geneat, 59, 327

Genossenschaft, 342

Geography of D. B., 9, 407

Gerefa, The, 327, 392

German burgs, 189

Gersuma, 57, 147

Gift and loan, 299, 317

Gifts of land, 293

Gilds, 191, 201

Gloucester, 182, 205

Gloucestershire, 205, 395, 412

Goad (measure), 372, 377

Goats, 442

Godwin, House of, 168

Grantham, 213

Grass-swine, 57

Halimot, 82, 86, 91

Hall, The, 109–110, 125

Hám, 332

Хамлеты (деревушки), 15–16

Hamton, The suit about, 85, 124, 158

Hampshire, 153, 155

Harold, Rapacity of, 168

Harrow (Middlesex), 112

Hawgavel, 204

Hawks, Prices of, 169

Haws in boroughs, 114, 182, 196

Head-penny, 33

Hearth-penny, 38

Heir-land, 257

Heming’s Cartulary, 227

Henley, Walter of, 378, 397, 438, 441, 488, 519

Henry the Fowler, 189

Herdwicks, 333

Hereford, 199, 209

Heriot, 73, 155, 199, 298

Хартфордшир, 137–8

Heyford, Map of, 382

Hide, The, 336, 357–520

Гайда, Лестерширская, 468–470

Highways, Royal, 87

Hiwisc, 358

Hiwscipe, 358

Holtding, 355

Homage, 69

Homines dei, 275

Honour and manor, 81

Horses, 442

Hospites, 60

House communities, 349

House-peace and soke, 99

Hufe, German, 387, 515

Hundred, Elder of the, 147

Hundredal soke, 90, 94

Hundred-moot, 93, 97

Hundreds, 90, 148, 259, 267, 287, 451–5, 459

Huntingdon, 204

Husting, 211

Hyldáð, 69

Idealism, Archaic, 389

Ideas, Legal, 9, 224

Identification of parcels, 493

Immunists, 277

Immunity, The English, 270, 292

Immunity, The Frankish, 278

Inclosure of common fields, 16, 436

Ine’s foster, 237

Ine’s laws, 237, 320, 332

Infangennethef, 82, 276

Ingeldable carucates, 409

Inheritance, 145

Inheritance, Precarious, 309

Inland, 55, 121, 331

Inquisitio Comitatus Cantabrigiae, 1

Inquisitio Eliensis, 1

Intercommoning of vills, 355

Intermixed manors, 136

Intermixed strips, 337

Inward, 130, 169, 240

Iona, 512

Ipswich, 211

Iron, Dues paid in, 45

Judices, 211

Jurisdiction, 101, 277

Justice, Feudal and Franchisal, 80

Justice, Seignorial, 52, 80–107, 258–292, 310

Kalenberg Hufe, 517

Kent, 360, 466, 484

Kind, Payments in, 57

King and crown, 167, 253, 300

King as immunist, 276

King as landlord, 65, 166–7

King’s land, 231–258, 351

King’s thegns, 162

Kingship, Elective, 254

Kinship, 349

Рыцарь, см. Cniht

Knight’s fees, Number of, 511

Knight’s service, 151

Königshufe, 516

Læn-land, 75, 160, 301–318

Læt, The Kentish, 27

Laeti, 27, 37

Land, Kinds of, 257

Land-books, 226–258, 261, 286–8, 520

Land-cóp, 323

Land-loans, 75

Landríca, 59, 125

Language, Legal, 225, 267

Law Latin, 267

Lawmen, 88, 211

Аренда, 301–318

Leges Edwardi on township, 148

Leges Henrici on serfage, 30

    ”     ”      on soke, 80

Lehn, The German, 301

Lehnrecht, 171, 311

Leicester, 156, 197, 218

Leicestershire, 409, 421, 468

Leis Williame on serfage, 51

Leominster, 56, 58

Letters patent, 263

Lewisham, 58

Lex equitandi, 305

Liberalis homo, 43, 59

Liber burgus, 217

Liberi homines, 23, 66–7, 90, 104

Liberties within boroughs, 210

Вольность, 42–47

Lincoln, 211

Lincoln, Church of, 92, 103

Lincolnshire, 90, 106, 139, 147, 428, 445

Linear measurement, 432

Little Domesday, 1

Loaf-eaters, 29

Loan and gift, 299, 317

Locus standi of villeins in court, 52

London, 174, 178, 180, 184, 191, 409

Lord and man, 67, 285–9

Lord, Duty of finding a, 70

Lord’s responsibility for crime, 38

Lord’s responsibility for taxes, 24, 54, 59, 122–128, 323

Lordless villages, 141, 149

Lordship and landlordship, 104, 172

Lug (measure), 372

Lyng (Somerset), 188, 503

Lysing, The Danish, 44

Mainpast, 29

Maintenance of quarrels, 71

Malmesbury, Church of, 72, 492

Man, Isle of, 513

Man-bót, 31, 54, 70

Manentes, 335, 359

Manerium, 64, 107, 500

Manor, 107–128, 326–340, 519

Manor and vill, 129–150, 334

Manorial organization, 319, 360, 391, 519

Mansa, 108, 359

Mansio, 109

Mansus indominicatus, 320

Mansus ingenuilis, 517

Mantal, Swedish, 387

Manumission, 31

Manure, 76, 442

Manusfirma, 309

Maps, 15, 16, 362, 381–3

Mark, The German, 354, 368

Рынок, 192–6

Marriage and wardship, 310

Marshland Fen, 367

Meadows, 348, 443

Measures, 368

Медиатизация боро, 212–218

Mellitarii, 57

Merchant gilds, 191

Merchet, 199

Mercia, Hides of, 507, 510

Merovingian Gaul, 224

Middlesex, 477

Migrantibus, Lex Salica de, 350

Miles, 8, 163

Military service, 156–164, 235, 273, 294

Mills, 144

Mill-soke, 77

Mixed tribunals, 275

Modern conveyances, 232

Monasticism, 325

Money rents in D. B., 57

Moneyers, 195

Moot-worthiness, 260

Morgen, 377, 516

Movability of land, 10, 13

Mufflae, 31

Mund and soke, 100

Mural houses, 188

Nation, Lands of the, 252

Nativi, 51

New vills, 14, 365, 367

Night’s farm, 146, 169, 236–8, 319

Nottinghamshire, 90, 108, 127, 166, 427

Norfolk, 106, 146, 429, 483

Norman perches, 376

Norman tenures, 154

Northampton, 204, 208

Northamptonshire, 204, 457, 468

Northamptonshire Geld Roll, 2, 457

Northumberland, 7

Norwich, 192, 199, 200

Nucleated villages, 15

Oaths of thegns, 163

Oaths of villeins, 53

Oats, 439, 441

Office and property, 168

Ordeal, 281

Orwell, 63, 95, 129, 133, 136, 352

Oswald, St., 268, 289, 304–313

Oswald’s law, 85, 227, 267–9, 308–310, 424

Oswy’s gift, 511

Overrating and underrating, 447, 461

Ownership, Ancient and modern, 397

Ownership and superiority, 231, 342

Ownership, Limited, 299

Ox, Price of, 44, 444

Oxford, 156, 179, 188, 198, 202

Oxfordshire, 92, 169, 445, 505

Oxgang, 395

Pannage, 57, 307

Parage, 143

Pardons of geld, 8

Parishes, Modern, 12, 499

Parishes, Number of, 511

Parliamentary boroughs, 173

Partible inheritance, 145

Partitionary taxation, 120, 206, 391, 450, 480

Pasture, 143, 170, 203, 348, 442, 446

Pastus, The King’s, 234, 272

Patria potestas, 349

Patronage of church, 303

Peace of borough, 184, 193

Peculium, 28

Penal stipulation, 230

Penenden, The suit at, 87

Perch (measure), 372–9, 518

Pershore, Church of, 290, 452

Persona ficta, 353, 356

Pertica, 274

Peter pence, 59, 125, 288

Petroc, Church of St., 55

Pipe Rolls, Geld in, 400, 460

Placita et forisfacturae, 84, 94

Plan of D. B., 9

Plough, 142, 373

Ploughgang, 395

Ploughing, A day’s, 378

Ploughing, A year’s, 398, 435

Poleham, 485

Police of vills, 147

Population, 17–22, 408, 437

Port and burh, 195

Portmen, 195, 212

Portreeve, 202

Pound and hide, 465

Precarium, 300

Prediality of serfage, 28

Prices, 44, 169, 365, 444

Priest of village, 148, 437

Protection and commendation, 70

Provender rents, 146, 236, 316, 440

Pursuit of fugitive serfs, 42, 51

Purveyance, 239

Quasi hides, 409

Radchenistres, 44, 56, 66, 305

Radmanni, 57, 305

Ramsey, Church of, 260, 319, 393

Rapes of Sussex, 409

Recedere, 47, 68, 152, 162

Rectitudines, 37, 327

Reductions of hidage, 410, 506, 510

Redemption of land, 60

Reeve of borough, 209

Regio, 167

Relief, 153, 155, 310

Rents, Money, in D. B., 57

Restraint on alienation, 296

Reveland, 169

Ribble and Mersey, Land between, 458

Ridingmen, 305, 307

Rochester, Church of, 466

Жезл или перч, 372–9

Rogatio testium, 250

Roman law, 224, 303

Roman taxation, 470

Roman villa, 327, 337

Romney, 89

Rood (measure), 372, 382

Rothley, 114

Rounceys, 442

Royal boroughs, 182

Rutland, 471

Sake, 84

Sale of chattels, 147, 194

Sale of land, 47, 100, 105, 144

Sale of slaves, 33

Salica, Ownership in Lex, 347, 350

Salisbury, The oath at, 172

Sanford, Hundred of, 90

Sawston, 136, 387, 443

Scattered steads (Einzelhöfe), 15, 16, 140

Seal, 265

Secularizations, 301

Sedgebarrow, 227

Seignory over commended men, 74

Selions, 383

Selsey, 228, 234, 513

Semibos, 142

Senior and Vassus, 283, 300

Серваж, см. Servi

Serfage, Transmission of, 31

Serjeanty, 151, 162

Servi, 23–25, 26–36, 325, 519

Servi, Price of, 44

Services due from book-land, 294

Службы генеата, 328–332

Services of Oswald’s tenants, 306

Services of sokemen, 76

Services of villeins, 56

Sextarius, 365

Sheep, 442

Sheriff, 8, 205, 255

Sheriff, Revenues of, 169

Shots in fields, 380

Shrewsbury, 199, 207

Singulare pretium, 274

Sinuous furrows, 379

Рабство, см. Servi

Socage, Tenure in, 66

Sochemanni, 23–25, 62, 66–79, 95, 104, 125–6, 134–5, 213

Soke, 67–69, 80–107, 115, 258–292

Solta et persolta, 290

Somerset, 116, 166, 177, 215, 367, 479

Southwark, 98

Square measure, 370, 432

Staffordshire, 426

Stages, Theory of normal, 345

Stamford, 199, 200, 211

Staines, 111, 181

Staninghaw, 181

Статистические таблицы, 400–3

Statistics, Domesday, 399

Stipulation, 250

Stock on manors, 116, 422

Stoke by Hisseburn, 330

Strip-holding, 337, 346

Sub-commendation, 74

Subinfeudation, 155

Subsidiary liability, 126

Suburbium, 214

Suffolk, 62, 77, 106, 117, 125–6, 147, 429, 483

Suit of court, 85, 95, 140, 322

Suitors borrowed, 95, 102

Sulung, 360, 395, 466, 484

Sunbury, 111

Superficial measurement, 370, 432

Surnames of vills, 14, 365, 367

Sussex, 510, 513

Swine, 419, 442

Tacitus on land-tenure, 347

Tackley, Map of, 381

Tagwerk, 377

Tailla, 57, 147

Taunton, 87, 102, 113, 158, 214, 272, 276, 499

Team, Plough, 142, 372, 416

Teamland, 404, 418–446

Tenure, Dependent, 46, 73, 151, 154, 171, 317

Tenure in boroughs, 178

Tenure, Kinds of, 151

Terminology of D. B., 8

Terra ad unam carucam, 404, 418–446

Testamentary power, 242, 297

Teste meipso, 264

Testimony of villeins, 53

Tewkesbury, 55

Thanet, Isle of, 509

Тен, 64–5, 160–6

Thegnage, 308

Теоу (Theow), 26–36

Thing and person, 27

Third penny, 95, 170

Three field system, 365, 486

Three life leases, 303

Thumbs as measures, 369

Tidenham, 330

Tithe, 322

Torksey, 177

Тауншип, см. Вилла

Township moot, 21, 350

Townsmen, 59, 140, 288

Trevs, Celtic, 15, 340

Tribal Hidage, The, 455, 506–8

Tributarii, 335, 359

Tributum, 234, 239, 272

Trinoda necessitas, 240, 270–4

Tún, 59, 110

Twelfhindi, 44

Twelve-fold bót, 290, 322

Two field system, 365, 486

Ulna, The king’s, 370

Undersettles, 41

Unhidated estates, 448

Uniformity of villages, 390

Usufruct, 299

Utware, 158

Values, Domesday, 411, 444, 463–473

Vassallus, 293

Vavassores, 81

Vendible soke, 100

Verge of the palace, 184

Vicecomes, 8

Victus, The king’s, 234

Vicus, 333

Vill and borough, 173, 185, 216

Вилла и деревня, 11–21, 129–150, 346–356

Villa and vicus, 333

Villa, The Roman, 221, 327, 337

Villages, Detached portions of, 367

Villani, 23, 36–66, 125–6, 172, 324

Villani, Teams of, 416

Villani and Servi, 26, 30, 172

Vineyards, 375

Virga regalis, 375, 516

Virgate, 384–7, 391

Wallingford, 98, 176, 179, 193

Wall-work, 188

Wara, 123

Wardship and marriage, 310

Warnode, 123

Warranty of man by lord, 71

Warwick, 98, 156, 209, 218

Warwickshire, 169, 459

Washingwell, The grant of, 245, 255

Week-work, 77

Well, Wapentake of, 103

Wergild of ceorl, 44

Wergild of serf, 31

Wergild of thegn, 16

Wessex, Hides of, 507

Westminster, Church of, 111, 290, 452

Westminster Hall, 192

Wetherley, Hundred of, 95, 131

Wheat, Yield of, 437

Уиттлсфорд, 444–5

Wicks, 115, 333

Wight, Isle of, 233, 509

Wiggenhall, 367

Wihtræd, Privilege of, 271

Wikarii, 115

Wiltshire, 175, 215, 475, 479

Winchcombe, 174, 180

Winchester, 178, 180, 182, 190–1

Winchester, Church of, 272, 331, 496–9

Wintoniensis, Codex, 331, 499

Витан, 247–252

Wites, Ecclesiastical, 281

Wites, The right to, 87, 259, 274–9

Withdrawal from lord, 47, 48, 68, 100, 142, 153, 162

Свидетели хартий, 247–252, 262–4

Wong, 380

Woods, 348, 419

Worcester, 190, 194

Worcester, Church of, 88, 158–160, 194, 227, 424, 452

Worcestershire, 88, 159, 169, 267–8, 451, 506

Words of inheritance, 297

Works and rents, 57–8, 77

Указ и хартия, 262–4

Wye, Hundred of, 97

Yard, 372, 385

Yardland, 385

Yield of corn, 437, 441, 444, 519

Yoke, 360

York, 211

York, Church of, 87

Yorkshire, 139, 397, 426, 468, 486

Young, Arthur, 378, 438

Кембридж: ОТПЕЧАТАНО ДЖОНОМ КЛЕЕМ, МАГИСТРОМ ИСКУССТВ, В УНИВЕРСИТЕТСКОМ ИЗДАТЕЛЬСТВЕ.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Siedelung und Agrarwesen der Westgermanen und Ostgermanen, der Kelten, Römer, Finnen und Slawen, von August Meitzen, Berlin, 1895.

[2] Inquisitio Comitatus Cantabrigiae, ed. N. E. Hamilton. Когда, как это иногда случается, цифры в этом документе расходятся с данными Книги Страшного суда, последние, как правило, кажутся более точными, поскольку арифметика там лучше. Также очевидно, что составители Книги Страшного суда имели, даже для округов, включенных в Inquisitio, другие материалы, помимо тех, что содержит Inquisitio. Например, этот документ ничего не говорит о некоторых королевских манорах. [С тех пор как была написана эта заметка, г-н Раунд в «Феодальной Англии», стр. 10 и сл., опубликовал тот же результат после тщательного исследования.]

[3] Это напечатано в D. B. vol. iv. и приведено Гамильтоном в конце его Inq. Com. Cantab. О том, как он был составлен, см. Round, Feudal England, 133 ff.

[4] Exon Domesday напечатан в D. B. vol. iv.

[5] Round, Domesday Studies, i. 91: «Я склонен полагать, что эти свитки гельда в том виде, в каком мы их имеем сейчас, были составлены в Винчестере после окончания Пасхи 1084 года органом, который был зародышем будущего Казначейства».

[6] Напечатано Эллисом, Introduction to Domesday, i. 184.

[7] Round, Feudal England, 147.

[8] Earle, Two Chronicles, 130–1.

[9] Ibid. 132–3.

[10] Ibid. 137.

[11] Ibid. 141.

[12] Ibid. 142.

[13] Ibid. 151.

[14] Ibid. 160–1.

[15] Ibid. 167.

[16] Существует ценная работа на эту тему, A Short Account of Danegeld [П. К. Уэбба, опубликованная в 1756 г.].

[17] D. B. iv. 26, 489.

[18] В 1194 году налог на выкуп Ричарда, по-видимому, по крайней мере в Уилтшире, был распределен в основном в соответствии с оценкой, действовавшей в 1084 году; Rolls of the King’s Court (Pipe Roll Soc.) i. Introduction, p. xxiv.

[19] Утверждение в Æthelred, II. 7 (Schmid, p. 209) относительно выплаты 22 000 фунтов стерлингов в общем подтверждает крупные цифры хрониста.

[20] Цифры будут приведены более точно на следующей странице.

[21] Чешир не платит гельд королю. Эта потеря компенсируется суммой, которая иногда взимается с Нортумберленда.

[22] D. B. ii. 109 b: ‘Hundret de Grenehou 14 letis.’ Ib. 212 b: ‘Hundret et Dim. de Clakelosa de 10 leitis.’ Round, Feudal England, 101.

[23] Некоторые из них упомянуты Эллисом, Introduction, i. 34–9.

[24] D. B. i. 184 b: ‘Haec terra non geldat nec consuetudinem dat nec in aliquo hundredo iacet’; i. 157 ‘Haec terra nunquam geldavit nec alicui hundredo pertinet nec pertinuit’; i. 357 b ‘Hae duae carucatae non sunt in numero alicuius hundredi neque habent pares in Lincolescyra.’

[25] D. B. i. 207 b: ‘Jacet in Bedefordscira set geldum dat in Huntedonscire’; i. 61 b ‘Jacet et appreciata est in Gratentun quod est in Oxenefordscire et tamen dat scotum in Berchescire’; i. 132 b, манор Уэстон «лежит в» Хитчине, который находится в Хартфордшире, но его wara «лежит в» Бедфордшире, т.е. он платит гельд, он «защищает себя» в последнем графстве; i. 189 b, wara определенной гайды «лежит в» Хинкстоне, который находится в Кембриджшире, но земля принадлежит манору Честерфорд и поэтому оценивается в Эссексе. D. B. i. 178; пять гайд «платят гельд и судятся» в Вустершире, но платят свою ферму в Херефордшире.

[26] D. B. i. 157 b: ‘Has [terras in Oxenefordscire] coniunxit terrae suae in Glowecestrescire’; i. 209 b ‘foris misit de hundredo ubi se defendebat T. R. E.’; i. 50 ‘et misit foras comitatum et misit in Wiltesire.’ См. также Ellis, i. 36.

[27] См. Round, Feudal England, p. 118. Г-н Раунд, по-видимому, считает, что комиссары совершили объезд сотен. Я сомневаюсь, что они делали больше, чем их преемники, судьи в выездных сессиях, а именно: они проводили в главном городе графства собрание (moot), на котором присутствовали: (1) магнаты графства, которые говорили от имени графства, (2) жюри от каждой сотни, (3) депутация вилланов от каждого тауншипа. См. Йоркширские и Линкольнширские Clamores (i. 375), где мы можем найти последовательные записи, начинающиеся с (a) Scyra testatur, (b) Westreding testatur, (c) Testatur wapentac. Поразительно похожие записи встречаются в свитках выездных сессий. Как отмечает сэр Ф. Поллок (Eng. Hist. Rev. xi. 213), вводить в заблуждение, говоря о «обследовании» (survey) Domesday; «дознание» (Inquest) Domesday было бы лучше.

[28] См. Round, Feudal England, p. 44.

[29] Inquis. Com. Cantab. 60.

[30] См. таблицу в Round, Feudal England, p. 50. Я уже выбрал этот прекрасный образец до того, как появилась книга г-на Раунда. Он привел несколько других, столь же аккуратных.

[31] Конечно, мы не принимаем во внимание городские приходы.

[32] Кропотливые исследования Итона сделали это очевидным в отношении некоторых графств, широко удаленных друг от друга; тем не менее, например, в своей книге о Сомерсете ему приходится время от времени отмечать, что названия, которые появляются в D. B., устарели.

[33] Inq. Com. Cant. 60–1.

[34] D. B. i. 31.

[35] D. B. i. 41. Мы вернемся к этому вопросу позже.

[36] Довольно много случаев можно найти в Эссексе и Саффолке.

[37] Inq. Com. Cantab. 51, 53.

[38] Ibid. 47.

[39] Ibid. 29.

[40] Maitland, Surnames of English Villages, Archaeological Review, iv. 233.

[41] Мы не хотим сказать, что не было обширных участков пустошей, которые рассматривались как «вневиллальные» или общие для нескольких вилл.

[42] Hist. Eng. Law, i. 547.

[43] Это, конечно, не было бы верно для случаев, в которых земли различных деревень были перемешаны в одном большом массиве общинного поля. Относительно этих «разрозненных вилл» см. Hist. Eng. Law, i. 549.

[44] Этот кластер, дающий название, обычно содержит приходскую церковь и поэтому будет пользоваться определенным превосходством. Но мы должны говорить о времени, когда приходские церкви были новинкой.

[45] См. Meitzen, Siedelung und Agrarwesen der Germanen, особенно ii. 119 ff.

[46] Когда хамлеты носят названия с такими древними суффиксами, как -ton, -ham, -by, -worth, -wick, -thorpe, это, конечно, говорит в пользу их древности. С другой стороны, если они известны просто по фамилиям, таким как Styles’s, Nokes’s, Johnson’s или подобным, это, хотя и не является окончательным доказательством, совместимо с их современностью. Мейтцен считает, что в Кенте и вдоль южного побережья германские захватчики основали лишь несколько деревень. Карта не убеждает меня в том, что этот вывод верен.

[47] Когда более двадцати пяти земель для упряжек или около того приписываются одному месту, мы, как правило, найдем основания полагать, что описывается не одна вилла. См. выше, стр. 13.

[48] Inq. Com. Cant. 51 fol. В нескольких случаях наши цифры будут включать небольшой элемент предположения.

[49] D. B. i. 248. Мы старались избегать вилл, в которых точно или вероятно, что другой держатель-в-главном имел поместье.

[50] D. B. i. 88. Мы старались убедиться, что никто из держателей-в-главном, кроме епископа, не имел земли ни в одной из этих вилл, и это, как мы считаем, довольно точно, за исключением Харптри и Нортона. Сейчас существует два Харптри, Восточный и Западный, и четыре или более Нортонов.

[51] Мы берем цифры из Ellis, Introduction, ii. 417 ff.

[52] Очень возможно, что эта цифра слишком мала. Есть основания полагать, что некоторые из свободных людей и сокменов этих графств считаются дважды или трижды, потому что они держат землю под началом нескольких разных лордов. С другой стороны, Эллис (Introduction, ii. 491) стал бы утверждать, что цифра слишком высока. Но слова Alii ibi tenent, которые встречаются в конце многочисленных записей, означают, как мы полагаем, не то, что в этой вилле есть другие неучтенные земледельцы, а то, что вилла разделена между несколькими держателями-в-главном.

[53] D. B. i. 162 b.

[54] Цифры Эллиса: Англия 283 242: три графства 72 883.

[55] Мы берем эти цифры из Эллиса.

[56]
Lay Subsidy, 25 Edw. I. (Yorkshire Archaeological Society), pp. xxxi-xxxv.
Fractions of a pound are neglected.

[57] Powell, The Rising in East Anglia, 120–3. Мы не должны пытаться объяснить значительное сокращение между 1377 и 1381 годами числа лиц, облагаемых налогом.

[58] См. полезные карты в Seebohm, Village Community, 86. Но они, кажется, несправедливы к Йоркширу. В нем 5,5 процента сокменов.

[59] Это находится в начале Inquisitio Eliensis; D. B. iv. 497; Hamilton, Inquisitio, 97. См. Round, Feudal England, 133 ff.

[60] Мы не должны поспешно делать вывод, что каждая группа комиссаров получала один и тот же набор инструкций. Возможно, например, что в инструкциях, данных тем комиссарам, которые должны были посетить графства, где земля измерялась карукатами, упоминались карукаты, а не гайды. Возможно, отсутствие servi в Йоркшире и Линкольншире может быть связано с не более глубокой причиной.

[61] Hist. Eng. Law, i. 398.

[62] D. B. i. 34, Limenesfeld.

[63] D. B. i. 132 b, Hiz.

[64] D. B. i. 132 b, Waldenei.

[65] D. B. i. 136, Sandone.

[66] Æthelb. 26.

[67] Тацит, Germ. c. 25: «Остальных рабов они используют не по нашему обычаю, с распределением обязанностей по дому. Каждый из них управляет своим собственным домом, своими пенатами. Господин налагает на раба повинность в виде определенного количества зерна, скота или одежды, как на колона, и раб повинуется лишь до этого предела».

[68] Haddan and Stubbs, Councils, iii. 202.

[69] См., с одной стороны, Maurer, K. U. i. 410, с другой — ученый очерк Ястрова, Zur strafrechtlichen Stellung der Sklaven, в Gierke’s Untersuchungen zur Deutsche Geschichte, vol. i. Маурер придерживается мнения, что англосаксонский раб в основном является движимым имуществом, что, например, господин должен отвечать за проступки своего раба так же, как владелец отвечает за ущерб, причиненный его скотом, и что эта ответственность может быть четко отделена от обязанности лорда свободных вассалов, который обязан лишь представить их в суд. Ястров, напротив, считает, что даже в очень раннее время англосаксонский раб рассматривается уголовным правом как личность; у него есть вергельд; его можно оштрафовать; его проступки никогда не сравниваются с проступками скота; обязанность лорда, если один из его людей обвиняется в преступлении, почти одинакова, независимо от того, свободен этот человек или несвободен. Любая теория предполагает объяснение нескольких отрывков, которые неясны и, возможно, испорчены.

[70] Cnut, II. 45–6.

[71]
Schmid, Appendix V. (Of Ranks); Pseudoleges Canuti, 60 (Schmid,
p. 431).

[72] Leg. Hen. 76 § 7: ‘Differentia tamen weregildi multa est in Cantia villanorum et baronum.’

[73] Leg. Hen. 76 § 2.

[74] Leg. Hen. 76 § 3.

[75] Ibid. 76 § 3.

[76] Ibid. 77; см. Hist. Eng. Law, i. 405.

[77] Ibid. 78 § 2. Трудное слово strublum мы оставляем без внимания.

[78] Ibid. 78 § 2 из Cnut, II. 20. Об этом см. комментарий Ястрова, op. cit. p. 80.

[79] Ibid. 70 § 5.

[80] Ibid. 70 § 1; 76 § 4.

[81] Ibid. 69 § 2.

[82] Ibid. 70 § 4: ‘Si liber servum occidat similiter reddat parentibus 40 den. et duas mufflas et unum pullum [al. billum] mutilatum.’ Mufflae — это толстые перчатки. Сравните Ancient Laws of Wales, i. 239, 511; у несвободного нет galanas (вергельда), но если он пострадал, он получает saraad; ‘saraad несвободного составляет двенадцать пенсов, шесть за куртку для него, три за брюки, один за сапоги, один за крюк и один за веревку, и если он лесоруб, пусть пенни за крюк пойдет на топор.’ Если мы прочитаем billum вместо pullum, английское правило может напомнить нам валлийское. Его перчатки для живой изгороди и садовый нож — это оружие, подобающее серву, ‘servitutis arma’; ср. Leg. Hen. 78 § 2. О man-bót см. Liebermann, Leg. Edwardi, p. 71.

[83] В Leg. Hen. 81 § 3 (отрывок, который, по-видимому, показывает, что по милости своего господина даже servus может иногда подать иск за причиненный ему вред) мы имеем эту сумму:— villanus : cothsetus : servus :: 30 : 15 : 6.

[84] Ibid. 75 § 4: ‘suum peccatum est et dampnum.’ См. также 70 § 10, чрезвычайно неясный отрывок.

[85] Ibid. 59 § 23.

[86] Ibid. 70 § 5; но за этим наш автор должен вернуться так далеко, как Ине.

[87] Ibid. 59 § 25.

[88] Ibid. 59 § 24; 85 § 4: ‘solus furatur qui cum servo furatur.’

[89] Ibid. 78 § 3; 59 § 25.

[90] Hist. Eng. Law, i. 398, 402.

[91] Hist. Eng. Law, ii. 457.

[92] См. манумиссии в Бате, Kemble, Saxons, i. 507 ff. Иногда выплачивается фунт или полфунта.

[93] D. B. i. 26.

[94] Chron. Petrob. 163.

[95] D. B. i. 105 b, Девон: ‘Rolf tenet de B[alduino Boslie ... Terra est 8 carucis. In dominio est 1 caruca et dimidia et 7 servi cum 1 caruca.’ D. B. iv. 265: ‘Balduinus habet 1 mansionem quae vocatur Bosleia ... hanc possunt arare 8 carrucae et modo tenet eam Roffus de Balduino. Inde habet R. 1 ferdinum et 1 carrucam et dimidiam in dominio et villani tenent aliam terram et habent ibi 1 carrucam. Ibi habet R. 7 servos.’ В Эксетерском документе эти семь рабов, по-видимому, считаются одновременно и servi, и villani. Так, в отчете о Rentis, D. B. iv. 204–5, говорится, что лорд имеет одну четверть пашни в домене и двух волов, в то время как villani имеют остальную часть пашни и одну упряжку; но единственные villani — это 8 coliberti и 4 servi.

[96] См. последнюю заметку.

[97] Ellis, Introduction, ii. 504–6.

[98] См., например, следующую запись по Херефордширу, D. B. i. 180 b: ‘In dominio sunt 2 carucae et 4 villani et 8 bordarii et prepositus et bedellus. Inter omnes habent 4 carucas. Ibi 8 inter servos et ancillas et vaccarius et daia.’

[99] Г-н Раунд обратил внимание на значительное увеличение bordarii: Antiquary (1882) vi. 9. Во втором из наших двух экспериментов случаи были взяты из королевского домена и земель церквей. Обследования Норфолка и Саффолка претендуют на перечисление различных классов крестьян T. R. E.; но обычно каждая запись сообщает, что изменений не было. Не говоря о том, что мы не верим этим отчетам, мы тем не менее можем сказать, что вердикт, который утверждает, что вещи всегда (semper) были такими, как сейчас, легко может быть результатом незнания.

[100] Hist. Eng. Law, i. 53–4.

[101] D. B. i. 38, Coseham: ‘8 burs i. coliberti.’ Ib. 38 b Dene: ‘et coliberti [vel bures interlined’
.’]

[102] D. B. i. 65, Wintreburne.

[103] D. B. i. 75, Bridetone et Bere.

[104] D. B. i. 239 b, Etone.

[105] Guérard, Cartulaire de L’Abbaye de S. Père de Chartres, vol. i. p. xlii.

[106] Положение coliberti обсуждается Гераром, loc. cit., и Лампрехтом, Geschichte des Französischen Wirthschaftslebens (в Schmoller’s Forschungen, Bd i.), p. 81. Герар говорит: ‘Les coliberts peuvent se placer à peu près indifferemment ou au dernier des hommes libres, ou à la tête des hommes engagés dans les liens de la servitude.’

[107] Schmid, App. III. C. 4.

[108] Rectitudines, c. 3.

[109] Иногда coliberti из D. B. представлены нам как платящие ренту деньгами или натурой. Так, D. B. i. 38, Hants: ‘In Coseham sunt 4 hidae quae pertinent huic manerio ubi T. R. E. erant 8 burs i. coliberti cum 4 carucis reddentes 50 sol. 8 den. minus.’ D. B. i. 179 b, Heref.: ‘Villani dant de consuetudine 13 sol. et 4 den. et [sex coliberti reddunt 3 sextarios frumenti et ordei et 2 oves et dimidiam cum agnis et 2 den. et unum obolum.’ D. B. i. 165: ‘et in Glouucestre 1 burgensis reddens 5 den. et 2 coliberti reddentes 34 den.’ В хартии, исходящей от епископа Денвульфа (K. 1079), мы читаем о трех wite-theówmen, которые были рождены от буров, и трех, которые были рождены от рабов.

[110] Ellis, Introduction, ii. 511–14.

[111] Примеры см. в D. B. iv. 211 и на следующих страницах.

[112] Leg. Hen. 81, § 3: ‘Quidam villani qui sunt eiusmodi leierwitam et blodwitam et huiusmodi minora forisfacta emerunt a dominis suis, vel quomodo meruerunt de suis et in suos, quorum fletgefoth vel overseunessa est 30 den.; cothseti 15 den.; servi 6 den.’

[113] D. B. i. 71, Haseberie: ‘5 villani et 13 coscez et 2 cotarii.’ Ibid. 80 b: Chinestanestone: ‘18 villani et 14 coscez et 4 cotarii.’

[114] Worcester Register, 59 b (Sedgebarrow): четыре cotmanni, каждый из которых платит 20 d. или работает один день в неделю и два осенью; два cottarii, каждый из которых платит 12 d. или работает один день в неделю. Ibid. 69 b (Shipston): два cotmanni, каждый из которых платит 3 s. или работает как виргатарий; два cottarii, каждый из которых платит 13 d. Ibid. 76 a (Cropthorn): два cotmanni, каждый из которых платит 2 s. или работает как cottarius; два cottarii, каждый из которых платит 18 d. или работает один день в неделю.

[115] Vinogradoff, Villainage, 149, приводит несколько примеров его появления; но, по-видимому, это очень редко.

[116] D. B. i. 127 b, Fuleham: ‘Ibi 5 villani quisque 1 hidam.’ Есть много других примеров.

[117] D. B. i. 130, Hamntone; ‘et 4 bordarii quisque de dimidia virga.’

[118] D. B. i. 127, Herges: ‘et 2 cotarii de 13 acris.’

[119] D. B. i. 127 b, Fuleham: ‘et 22 cotarii de dimidia hida et 8 cotarii de suis hortis.’

[120] D. B. ii. 75 b: ‘et 5 bordarii super aquam qui non tenent terram.’

[121] D. B. i. 163 b, Turneberie: ‘et 42 villani et 18 radchenistre cum 21 carucis et 23 bordarii et 15 servi et 4 coliberti.’ Ibid. 164, Hechanestede: ‘et 5 villani et 8 bordarii cum 6 carucis; ibi 6 servi.’

[122] D. B. iv. 215–223; на стр. 223 есть два villani с одним волом.

[123] D. B. i. 164, Теденем: «Там было 38 вилланов, имевших 38 плугов». Там же, 164 b, Нортун: «15 вилланов с 15 плугами; Станвелл, 5 вилланов с 5 плугами».

[124] Молден в «Земельной описи Суррея» (Domesday Studies, ii, 469) отмечает, что в Суррее «бордарии и котарии встречаются вместе в одном маноре лишь однажды и крайне редко — в одном и том же сотне... Существуют три сотни: Годалминг, Уоллингтон и Элмбридж, где котарии встречаются почти повсеместно, вытесняя бордариев. В остальных же бордарии встречаются почти или совсем повсеместно, вытесняя котариев».

[125] Торп, Diplomatarium, 623. Король Эдвиг объявляет, что некий церковный староста Эксетера является «свободным и достойным проезда».

[126] Hist. Eng. Law, i. 341 и сл.

[127] Hist. Eng. Law, i. 354–8.

[128] Либерман, Instituta Cnuti, Transact. Roy. Hist. Soc. vii. 93.

[129] Leg. Will. Conq. I. 8: «Вергельд тена — 20 фунтов в Мерсии, 25 фунтов в Уэссексе. Вергельд виллана — 100 шиллингов в Мерсии и столько же в Уэссексе». Leg. Henr. 70, § 1: «В Уэссексе, который является главой королевства и законов, вергельд twyhindi, т.е. вилланов, составляет 4 фунта; twelfhindi, т.е. тенов, — 25 фунтов». Там же, 76, § 2: «Всякий вергельд свободных или рабов... одни свободные — twyhindi, другие — syxhindi, третьи — twelfhindi»; § 6, twihindus = cyrliscus = villanus. Что касается 100 шиллингов в первом из этих отрывков, см. Шмид, стр. 676. Существуют и другие свидетельства того, что уравнение 1 нормандский шиллинг = 2 английским шиллингам иногда считалось достаточно верным. О человеке six-hynde см. Шмид, стр. 653; можно сомневаться, существовал ли он в XI веке, но согласно Instituta Cnuti, радкенистры запада могли быть six-hynde. Не следует делать из договора Альфреда с датчанами (Шмид, стр. 107) вывод о том, что обычный керл был посажен на gafol-land (землю, облагаемую оброком). Этот международный документ устанавливает исключительно высокий тариф для поддержания мира. Каждый человек, независимо от ранга, должен пользоваться солидным вергельдом в 8 полумарок чистого золота, за исключением датского лизинга и английского керла, сидящего на gafol-land; им полагается лишь обычный вергельд в 200 шиллингов. Параллельный отрывок в договоре Этельреда (Шмид, стр. 207) устанавливает 30 фунтов за каждого свободного человека, если он убит человеком другой расы. См. Шмид, стр. 676.

[130] Ине, 55: овца с ягненком до второй недели после Пасхи стоит 1 шиллинг. Этельстан, VI. 6: лошадь — 120 пенсов, бык — 30 пенсов, корова — 20, овца — 1 шиллинг (5 пенсов). Там же, 8, § 5: бык — 30 пенсов. Шмид, прил. I. гл. 7: лошадь — 30 шиллингов, кобыла — 20 шиллингов, бык — 30 пенсов, корова — 24 пенса, свинья — 8 пенсов, овца — 1 шиллинг, коза — 2 пенса, человек (т.е. раб) — 1 фунт. Шмид, прил. III. гл. 9: овца или 3 пенса. D. B. i. 117 b: бык или 30 пенсов. D. B. i. 26: пошлины в Льюисе; за человека — 4 пенса, за быка — полпенни. Это сохраняет уравнение, которое мы уже видели, а именно: 1 раб = 8 быков. Таким образом, полная упряжка стоит один фунт. В «Трубных свитках» XII века бык часто стоит 3 шиллинга (= 36 пенсов) или даже больше.

[131] В Leg. Will. Conq. I. 16 мы слышим о forisfacturae (вероятно, «штрафах за оскорбление»), причитающихся архиепископам, епископам, графам, баронам и сокменам; барон получает 10 шиллингов, сокмен — 40 пенсов. В том же документе, гл. 20, § 2, мы читаем о рельефах графов, баронов, вавассоров и вилланов. Leg. Edw. Conf. 12, § 4 говорит о manbót (вире за убийство), причитающейся в Денло; при смерти villanus или socheman выплачивается 12 ор, при смерти liber homo — 3 марки.

[132] D. B. i. 167 b, Хейл: «там было 12 рабов, которых Вильгельм сделал свободными».

[133] D. B. i. 263: «Если какой-либо свободный человек работает в праздничный день, епископ получает за это 8 шиллингов. А за раба или рабыню, нарушающих праздничный день, епископ получает 4 шиллинга». Сравните Кнуд, II. 45.

[134] D. B. i. 86: «Этому манору в Круче ежегодно причитался обычный платеж, а именно: 6 овец с таким же количеством ягнят, и каждый свободный человек — 1 крицу железа». Южный Перрот принадлежал Исповеднику, Крюкерн — Эдит, вероятно, «богатой и прекрасной». Описание Круче см. в D. B. i. 86 b. О «крице» железа см. Эллис, Введение, i. 136.

[135] D. B. i. 92. См. также стр. 87 b, описание Севеберга.

[136] D. B. ii. 145.

[137] D. B. ii. 1: «В этом маноре был в то время некий свободный человек с половиной гайды, который ныне стал одним из вилланов».

[138] Так, D. B. i. 127, Мидлсекс: «между франками и вилланами 45 плугов»; Там же, 70, Уилтшир: «4 виллана и 3 бордария и один франк с 2 плугами»; Там же, 241, Уорикшир: «Там 3 франкских человека с 4 вилланами и 3 бордариями». Иногда francus может быть эквивалентом francigena; например, i. 254 b, где в одной записи мы имеем unus francigena, а в следующей — unus francus homo. Но и англичанин может быть francus; ii. 54 b: «получил 15 акров от одного франкского тена и присоединил к своей земле». Однако немаловажен тот факт, что само название «француз» (francigena) должно было указывать на свободное происхождение.

[139] Примеры см. в описях Уорика, Стаффорда и Шропшира.

[140] D. B. ii. 260: «и 7 человек, которые могли бы продать свою землю, если бы предварительно предложили ее своему господину».

[141] D. B. ii. 278 b: «если бы они пожелали уйти, каждый дал бы 2 шиллинга». Там же, 207: «и могли уйти, если бы дали 2 шиллинга».

[142] D. B. ii. 435: «И над Ульнотом имел коммендацию предшественник Р. Мале, по свидетельству сотни, и он не мог продать или дать свою землю от него». Там же, 397: «видели, как он клялся, что не мог дать [или] продать свою землю от предшественника Ричарда».

[143] D. B. i. 145: «Этот манор держал Алвин, человек Эстана, он не мог дать или продать его вне манора Эстана в Бричелле».

[144] D. B. i. 133: «Эту землю держал Алурик Блэк, 2 гайды от аббата Вестминстерского при Эдуарде Исповеднике: он не мог отделить ее от церкви».

[145] D. B. ii. 216 b: «Так обстоит дело в монастыре, что ее нельзя ни продать, ни отчуждать вне церкви».

[146] Например, D. B. i. 201: «свою землю они могли продать, но сока оставалась за аббатом». D. B. ii. 78: «и могли продать землю, но сака и сока оставались за предшественником Альберика». Там же, ii. 92 b: «был один сокмен на этой земле в 15 акров, которые он мог продать, но сока принадлежала Уорли, земле св. Павла».

[147] Но consuetudo (обычный платеж), арендная плата или тому подобное может «оставаться»: D. B. ii. 181 b: «и могли продать свою землю, но обычный платеж оставался в маноре». И точно так же коммендация может «оставаться»; ii. 357 b: «Они могли дать и продать землю, но сака, сока и коммендация оставались за св. Эдмундом».

[148] Например, D. B. i. 201: «Они были людьми аббата Эли, и четверо могли продать свою землю, сока же оставалась за аббатом, а у четвертого была 1 виргата с половиной, и он не мог уйти». См. важное свидетельство, приведенное Раундом в Feudal England, 24, относительно эквивалентности этих фраз.

[149] Один из самых распространенных терминов — recedere («мог уйти» — «не мог уйти»); i. 41, «не мог уйти с землей к другому господину»; i. 56 b, «10 свободных людей при Эдуарде Исповеднике держали 12 гайд с половиной земли того же манора, но не могли оттуда уйти»; ii. 19 b, «не могли уйти с земли без разрешения аббата»; ii. 57 b, «не могли уйти из того манора»; ii. 66, «не могли удалиться из того манора»; ii. 41, «не могли уйти из соки Висгара»; ii. 41 b, «и не могли уйти без приказа господина»; i. 66 b, «тот, кто держал при Эдуарде Исповеднике, не мог отделиться от церкви»; ii. 116, «один [горожанин] был настолько зависим, что не мог уйти или принести оммаж без разрешения [Стиганда]»; ii. 119, «из этих людей 36 были настолько зависимы от короля Эдуарда, что не могли быть людьми кого-либо другого, но всегда, однако, обычный платеж королю оставался, кроме хериота». Примечательная формулировка — ii. 57 b: «не мог передать эту землю в какое-либо место, кроме аббатства». Затем «мог идти, куда хотел», «не мог идти куда угодно» встречаются довольно часто.

[150] Ине, гл. 39: Тот, кто покидает своего господина без разрешения, платит своему господину шестьдесят шиллингов.

[151] Например, D. B. i. 41: «Три тена держали от епископа и не могли идти куда угодно».

[152] D. B. i. 35 b, Торнекрост.

[153] D. B. i. 212 b, Стэнфорд.

[154] D. B. i. 249 b: «Три тена держали и были свободными людьми»; 256, «Сами тены были свободны»; 259 b, «Четыре тена держали до него и были свободны».

[155] Chron. Abingd. i. 490: «Ибо некий богач по имени Туркилл, по свидетельству и совету графа Гарольда, принес оммаж от себя и своей земли, называемой Кингстон, Абингдонской церкви и аббату Ордрику; ибо всякому свободному человеку в то время было дозволено так поступать».

[156] D. B. i. 180 b: «и могли идти с землей, куда хотели, и имели под собой 4 рыцарей, столь же свободных, как и они сами».

[157] D. B. ii. 59.

[158] D. B. i. 172: «если он является таким свободным человеком, что имеет свою соку и саку и может идти со своей землей, куда пожелает».

[159] D. B. i. 84 b.

[160] D. B. ii. 213: «Эту землю Ульхитель, человек Хермера, оспаривает как свободную, каким бы образом ни было вынесено решение, будь то поединком или судом, и другой готов доказать тем способом, что она принадлежала церкви [св. Этельреды в день, когда умер король Эдуард]. Но вся сотня свидетельствует, что при Эдуарде Исповеднике она принадлежала св. Этельреде».

[161] См. в особенности опись Глостершира; D. B. i. 165 b: «Этот манор свободен от гельда и от всякой внешней службы, кроме церковной»; Там же: «Эта земля была свободна и не облагалась гельдом и королевской службой»; 170, «Одна гайда с половиной свободна от гельда». Прочитав эти отрывки, мы наталкиваемся на следующий (167 b): «Тот же В. держит Татинтон: Ульгар держал от короля Эдуарда: эта земля свободна», и, заметив, что земля не измеряется в гайдах, мы, вероятно, сделаем вывод, что «Эта земля свободна» означает «Эта земля освобождена от гельда и (возможно) от всякой другой королевской службы».

[162] Dialogus, i. гл. 11; ii. гл. 14.

[163] Dialogus, i. гл. 10.

[164] Will. Conq. I. 30, 31: «Если господа не заставят других земледельцев прийти на их землю, пусть это сделает правосудие». Латинская версия нелепа: «Если владельцы земель не обеспечат подходящих земледельцев для обработки своих земель, пусть это сделают судьи». Переводчик, по-видимому, был озадачен словом altri или autrui.

[165] Там же, 29.

[166] Шмид, прил. V.; VII., 2, §§ 9–11; Pseudoleges Canuti, 60–1 (Шмид, стр. 431).

[167] D. B. iv. 497.

[168] D. B. i. 44 b: «Эту землю оспаривает Вильгельм де Шерне, говоря, что она относится к манору Чернефорд, феоду Гуго де Порта, по наследству его предшественника, и в подтверждение этого он привел свидетельства лучших и старейших людей всего графства и сотни; а Пикот противопоставил свои свидетельства вилланов, простого люда и старост, которые готовы защищать присягой или божьим судом, что тот, кто держал землю, был свободным человеком и мог идти со своей землей, куда хотел. Но свидетели Вильгельма не желают принимать закон, кроме закона короля Эдуарда, пока он не будет определен королем». Возможно, свидетели Вильгельма хотели настоять на древнем правиле, согласно которому присяга одного тена перевешивает присяги шести керлов. Это был старый английский закон (lex Edwardi), на который они ссылались.

[169] D. B. ii. 393: «и 5 вилланов того же манора свидетельствуют в его пользу и предлагают закон, какой кто рассудит; но половина сотни Ипсвича свидетельствует, что при Эдуарде Исповеднике она принадлежала церкви и ее держал Висгар, и предлагает доказать это».

[170] Шмид, прил. VI.; Leg. Hen. 61 § 2: «присяга тена перевешивает присягу шести вилланов».

[171] Leg. Hen. 29, § 1.

[172] Hist. Eng. Law, i. 344.

[173] Dialogus, i. гл. 11.

[174] D. B. i. 67 b: «Из земли вилланов аббатиса дала одному рыцарю 3 гайды с половиной». Там же, 89: «Иоанн держит от епископа 2 гайды из земли вилланов». Там же, i. 169: «один франк держит землю одного виллана». Там же, 164: «В Саверне 11 рыбных садков в домене и 42 рыбных садка вилланов». Там же, 230: «Лес домена 1 лье в длину и пол-лье в ширину. Лес вилланов 4 кварентины в длину и 3 кварентины в ширину». Там же, 7 b: «5 мельниц вилланов». Мы не встречали dominicum в качестве существительного; но в Exon. D. B. iv. 75 мы имеем dominicatus Regis для королевского домена. Уже существует некоторая двусмысленность в отношении термина dominium. Мы можем сказать, что церковь имеет манор in dominio, подразумевая, что манор в целом удерживается самой церковью и не удерживается от нее никаким арендатором; а затем мы можем продолжить, что только половина земли, входящей в этот манор, удерживается церковью in dominio. Ср. Hist. Eng. Law, ii. 126.

[175] Например, D. B. i. 159: «Ныне в домене 3 плуга и 6 рабов, а 26 вилланов с 3 бордариями и 15 свободными людьми имеют 30 плугов». Там же, 165: «В домене 2 плуга и 9 вилланов, 6 бордариев, священник и один радкенистр с 10 плугами». Там же, 258 b: «и 3 виллана, 2 бордария и 2 франка с 2 плугами». Но такие записи встречаются довольно часто.

[176] Раунд, Domesday Studies, i. 97.

[177] D. B. i. 28: «Сам Вильгельм де Браоз держит Васингетун... Из этой земли держит Гизельберт пол-гайды, Радульф — 1 гайду, Вильгельм — 3 виргаты, Левин — пол-гайды, который мог уйти со своей землей и давал гельд своему господину, а его господин ничего не давал».

[178]
D. B. i. 163, 163 b.

[179] D. B. i. 121: «Все вышеописанные земли держал при Эдуарде Исповеднике св. Петрокус; земли этого святого никогда не платили гельда, кроме как самой церкви». D. B. iv. 187: «Земли св. Петрокуса никогда не платили гельда, кроме как святому».

[180] D. B. ii. 372: «И когда в сотне выплачивается 1 фунт гельда, тогда из него выходит 60 пенсов на пропитание монахов».

[181] Кнуд, II. 79: «И тот, кто защитил землю по свидетельству графства...». Англосаксонское werian — это просто латинское defendere.

[182] Хеминг, Cartulary, i. 278; Раунд, Domesday Studies, i. 89. Сравните историю в D. B. i. 216 b: Осберн или Осберт-рыбак заявляет права на определенную землю как принадлежавшую его «предшественнику»; «но после того, как король Вильгельм пришел в Англию, он не захотел давать оброк с этой земли, и Радульф Тайльгебоск дал оброк и за проступок забрал саму землю и отдал ее некоему своему рыцарю».

[183] D. B. iv. 245, Крука.

[184] См. выше стр. 54, прим. 175.

[185] D. B. i. 163: «Там было 21 виллан и 9 радкенистров, имевших 26 плугов, и 5 колибертов и один бордарий с 5 плугами. Эти радкенистры пахали и бороновали для двора господина». Там же: «Там 19 свободных людей радкенистров, имевших 48 плугов со своими людьми». Там же, 166: «Из земли этого манора держали радкенистры, то есть свободные люди, при Эдуарде Исповеднике, которые, однако, все пахали, бороновали, косили и жали для нужд господина».

[186] D. B. i. 186, Эвиас.

[187] D. B. i. 180.

[188] D. B. i. 179 b.

[189] D. B. i. 179 b.

[190] D. B. i. 174 b.

[191] D. B. i. 246 b. Так и горожане Стенинга (i. 17) «работали на двор, как вилланы при Эдуарде Исповеднике».

[192] D. B. i. 219.

[193] D. B. i. 174 b: «Сами радманы косили один день в году и выполняли всю службу, которая им приказывалась». Положение этих арендаторов будет обсуждаться далее в связи с грамотами св. Освальда.

[194] D. B. i. 16 b: «За пастбище — одна свинья от каждого виллана, у которого есть семь свиней». На полях стоит: «Точно так же по всему Суррею».

[195] D. B. i. 12 b: «Там столько леса, откуда выходит 40 свиней или 54 пенса и один обол за пастбище». Там же, 191 b: «От подношения рыбы 12 шиллингов и 9 пенсов». Там же, 117 b: «или одного быка, или 30 пенсов».

[196] См. выше стр. 56.

[197] D. B. i. 12 b.

[198] D. B. i. 11 b, Хамстед.

[199] D. B. i. 117 b, Колун.

[200] D. B. i. 127, Стибенхит.

[201] D. B. i. 179 b, Лене.

[202] D. B. i. 12 b, Норборн.

[203] D. B. i. 127 b: «Уэллсдон держат каноники св. Павла... Этот манор держат вилланы на правах аренды у каноников. В домене ничего нет».

[204] См. выше стр. 36.

[205] Этот вопрос будет обсуждаться, когда мы будем рассматривать грамоты св. Освальда.

[206] Шмид, стр. 263 (примечание). Этот документ — Instituta Cnuti д-ра Либермана (Trans. Roy. Hist. Soc. vii. 77).

[207] Шмид, прил. II. 57–9.

[208] В остальном слово túnesman появляется в Эдгар IV. 8, 13 в связи с положениями против кражи скота.

[209]
D. B. i. 259, 259 b.

[210] Leg. Will. I. 29.

[211] D. B. ii. 360 b: «Эту землю аббат имеет в залоге за две марки золота с согласия Энгельрика, когда англичане выкупали свои земли». Иногда англичанин получает свою землю обратно как бедесман (проситель): i. 218, «Эту землю держал отец этого человека, и он мог продать ее при Эдуарде Исповеднике. Эту король Вильгельм пожаловал ему в качестве милостыни»; i. 211, «Эту землю держал Авиги, и он мог дать ее, кому хотел, при Эдуарде Исповеднике. Эту король Вильгельм пожаловал ему впоследствии и по грамоте Р. Таллебоска поручил, чтобы он его оберегал»; i. 218 b, аналогичный случай.

[212] Dialogus, i. гл. 10; Брэктон, л. 7. Об обоих отрывках см. Виноградов, Villainage, стр. 121.

[213] D. B. ii. 1: «В этом маноре был в то время некий свободный человек... который ныне стал одним из вилланов».

[214] D. B. i. 148 b: «В Мерсе Эйлрик держит от Вильгельма 4 гайды как один манор... Он сам держал его при Эдуарде Исповеднике, но ныне держит его на правах аренды от Вильгельма тяжело и жалко».

[215] D. B. i. 141: «Эту землю Петр-шериф забрал у этого сокмена короля Вильгельма в руки самого короля за проступок, состоящий в том, что он не выплатил королевский гельд, как говорят его люди. Но люди графства не свидетельствуют против шерифа, потому что она всегда была свободна от гельда и других повинностей перед королем, пока он ее держал, по свидетельству сотни».

[216] D. B. i. 30: «Ричард де Тонбридж держит от этого манора одну виргату с лесом, откуда он изгнал крестьянина, который там жил».

[217] D. B. ii. 282 b: «и этот обычный платеж установил для них Алурик-староста во времена Р. Биго».

[218] D. B. ii. 284 b.

[219] D. B. ii. 84 b.

[220] D. B. ii. 353 b: «все были в смятении».

[221] D. B. ii. 440 b: «но люди от этого были в смятении».

[222] D. B. i. 65, Олдерборн.

[223] D. B. ii. 18, Бердринг.

[224] D. B. ii. 88 b, Тачестед.

[225] Эллис, Введение, ii. 428. Мы приводим цифры Эллиса, но полагаем, что он преувеличил число сокменов, которые могли быть найдены в 1086 году.

[226] Мы насчитываем значительно больше 900, подсчитывая только тех, кто прямо описан как сокмены, и исключая многих лиц, которые просто описаны как homines, способные продать свою землю.

[227] Гамильтон, Inquisitio, 65.

[228] Гамильтон, Inquisitio, 77.

[229] Так, например, D. B. ii. 87 b: «Хидингем держит Гаренжер от Рожера за 25 акров, которые держали 15 свободных людей при Эдуарде Исповеднике».

[230] D. B. i. 31.

[231] D. B. i. 31 b: «И 10 гайд держали аллодиарии виллы».

[232] D. B. i. 10 b.

[233] D. B. i. 13, Эсселла.

[234] D. B. i. 24.

[235]
D. B. 83, 83 b.

[236]
Vinogradoff, Villainage, 89 ff.; Hist. Engl. Law, i. 366 ff.

[237] D. B. i. 189 b.

[238] Мы увидим далее, что некоторые из этих так называемых «маноров» — лишь небольшие участки, а их владельцы — мелкие люди.

[239] См. выше стр. 24.

[240]
D. B. i. 128 b, 129, 129 b.

[241]
D. B. i. 34, 35 b.

[242] D. B. i. 13.

[243] D. B. ii. 287. Существуют свободные люди, по-видимому, в количестве 120 человек, о которых написано: «Эти свободные люди, которые во времена короля Эдуарда принадлежали к соке Берколт, каждый давал старосте бесплатно по 4 пенса в год и отдавал соку, как того требовал закон, и когда Роже Биго впервые получил шерифство, его чиновники установили, что они должны платить 15 фунтов в год, чего они не делали при Эдуарде Исповеднике. И когда Роберт Мале получил шерифство, его чиновники увеличили их платеж до 20 фунтов. И когда Роже Биго снова получил их, они давали точно так же 20 фунтов. И ныне их держит Алурик Ванц на тех же условиях, на которых они были при Эдуарде Исповеднике». Это редкий случай восстановления status quo ante conquestum (положения до завоевания).

[244] Сравните Раунд, Feudal England, 33.

[245] D. B. ii. 187 b: «Из них Эйлвин, его предшественник, не имел даже коммендации».

[246] D. B. ii. 287: «Из этих людей... Гарольд не имел даже коммендации».

[247] D. B. ii. 153 b: «Откуда его предшественник имел только коммендацию». Там же, 154: «Алстан, свободный человек Эдрика, только по коммендации».

[248] D. B. ii. 161 b.

[249] D. B. ii. 244.

[250] D. B. ii. 6: «От вышеупомянутого сокмена Рад. Пиперелл имел обычный платеж каждый год по 3 шиллинга, но при Эдуарде Исповеднике его предшественник не имел ничего, кроме только коммендации».

[251]
D. B. ii. 171 b: ‘Calumpniatur R. Malet 18 liberos homines, 3 commendatione
et alios de omni consuetudine.’

[252] D. B. ii. 250 b: «К этому манору всегда примыкают 4 человека, подлежащие всем обычным платежам, и другие 4 — только к соке».

[253] D. B. ii. 356 b.

[254] D. B. ii. 357.

[255] D. B. ii. 353 b.

[256] D. B. ii. 362: «но сока оставалась за святым, а служба — за тем, кто купит землю».

[257] D. B. ii. 358.

[258] D. B. i. 58: «Отец Тори держал при Эдуарде Исповеднике и мог идти, куда хотел, но для своей защиты он вверил себя епископу Герману, а Тори — Осмунду, епископу, аналогично».

[259] D. B. i. 32 b: «но для защиты они вверили себя вместе с землей аббатству».

[260] D. B. ii. 62 b: «и при Вильгельме Завоевателе стал человеком Гойсфрида по своей воле».

[261] D. B. i. 36 b: «При Вильгельме Завоевателе женщина, которая держала эту землю, вверила себя вместе с ней в руки королевы». Там же, 36: «Некий свободный человек, держащий эту землю и способный уйти, куда пожелает, вверил себя под защиту Вальтера для своей защиты».

[262] D. B. ii. 172: «Их оспаривает Дрого де Бефрере только за оммаж». Это кажется эквивалентным обычному «только по коммендации». D. B. i. 225 b: «были людьми Бурреда, и поэтому епископ Г. требует их оммажа».

[263] Шмид, прил. X.

[264] Этельст. II. 2.

[265] Также было объявлено, что каждый человек должен иметь поручителя, и, вероятно, самым простым способом выполнения этого приказа было вверить себя господину, который поместил бы его в десяток.

[266] Leg. Edw. Conf. 12, § 5; но это противоречит Leg. Henr. 87, § 4.

[267] Этельр. I. 1, § 2; сравните Этельр. III. 3, § 4.

[268] Leg. Hen. 82, § 6; 85, § 2.

[269] D. B. ii. 18 b: «оттуда он призывает своего господина в качестве защитника». Там же, 103: «призвал Илбодона в качестве защитника, а впоследствии не привел защитника». Там же, 31 b: «отзывает ее к защитнику». D. B. i. 141 b: 142: «но Хардуин призывает Петра-шерифа в качестве покровителя». Там же, 227 b: «и говорит, что его защитник — король».

[270] D. B. ii. 71 b: «Фенге держит тот же Серло от Р[анульфа Пиперелла], что держал свободный человек... который при Вильгельме Завоевателе стал человеком предшественника Ранульфа Пиперелла, но свою землю ему не дал». Однако это не совсем относится к делу.

[271] D. B. i. 72: «Тоти купил ее при Эдуарде Исповеднике у Малмсберийской церкви на срок жизни трех человек, и в течение этого срока он мог идти с ней к любому господину, к которому пожелает».

[272] D. B. ii. 57 b: «И эта земля, которую ныне держит Г., принадлежала аббатству Баркинг, как свидетельствует сотня; но тот, кто держал эту землю, был только человеком [Левильда], предшественника Гойсфрида, и не мог передать эту землю в какое-либо место, кроме аббатства».

[273] Leg. Hen. 82, § 3.

[274] D. B. ii. 118 b: «В городе [Тетфорде] было 943 горожанина при Эдуарде Исповеднике. Из них король имел все обычные платежи. Из этих людей 36 были настолько зависимы от короля Эдуарда, что не могли быть людьми кого-либо без разрешения короля. Все остальные могли быть людьми кого угодно, но всегда, однако, обычный платеж королю оставался, кроме хериота». Сравните D. B. i. 336 b, Стэмфорд: «В этих стражах 72 усадьбы сокменов, которые имеют свои земли в домене и которые ищут господ, где хотят, над которыми король не имеет ничего, кроме штрафа за их проступки, хериота и пошлины». В этом случае коммендация не влекла за собой хериот.

[275] D. B. ii. 201: «Свободный человек с 80 акрами земли епископа Алмара и аббата Алволда только по коммендации, и этот человек был настолько зависим от монастыря, что не мог дать свою землю или продать». См. другую запись того же рода на той же странице.

[276] D. B. i. 50 b: «Этот Алвин держал эту землю при Эдуарде Исповеднике под Виготом для защиты; ныне он держит ее под Милоном».

[277] Например, D. B. ii. 353 b: «Они могли дать и продать свою землю при Эдуарде Исповеднике, но коммендация, сока и сака оставались за св. Эдмундом».

[278] D. B. ii. 182 b: «Ульхетель имел половину коммендации от него при Эдуарде Исповеднике, а от его жены — всю коммендацию». Там же, 249 b: «Половина этого человека принадлежала предшественнику Байнгарда только по коммендации, а другая половина — св. Эдмунду с половиной земли». Контраст между «половинными людьми» и «целыми людьми» встречается довольно часто. См. D. B. ii. 309: один человек имеет шестую часть, а другой — пять шестых коммендации.

[279] D. B. ii. 333 b.

[280] D. B. ii. 125 b.

[281] D. B. i. 58. Тори «вверил себя для защиты» епископу Герману; сын Тори сделал то же самое Осмунду, преемнику Германа.

[282] D. B. i. 133: «но за другие земли он был человеком архиепископа Стиганда».

[283] В целом это, по-видимому, и есть значение «субкоммендации». Мы много читаем о людях, которые были субкоммендованы предшественнику Роберта Мале. Это, по-видимому, объясняется такой записью, как следующая (ii. 313 b): «Эдрик держит двух свободных людей, которые были коммендованы Эдрику, который сам был коммендован (другому) Эдрику, предшественнику Роберта Мале».

[284] D. B. i. 45 b: «Некий брат Эдрика держал на таком условии, что до тех пор, пока он хорошо вел себя по отношению к нему [Эдрику], он держал землю от него, и если он хотел продать, то не имел права продать или дать ее никому, кроме того, от кого он держал».

[285] Случаи пожизненного владения можно найти в D. B. i. 47, Стантун; 67 b, Ньютон; 80, Кейтсклив; 177 b, Витун; ii. 373, 444 b.

[286]
D. B. i. 46 b, 66 b, 72, 175. We shall return to this when in the next essay
we speak of loanland.

[287] D. B. i. 67 b: «Эту землю Хардинг, который при жизни должен был владеть ею по соглашению, добровольно вернул церкви». См. также дело в i. 177 b. Далее, ii. 431: «землю, которую он взял с женой своей... он передал церкви с согласия женщины, при таком условии, что она не могла ни продать, ни подарить её от церкви». О «признании» (recognitio) см. i. 175, Першор.

[288] D. B. i. 57 b.

[289] D. B. i. 149: «Из них Алвуид, девица, держала 2 гайды... и из домениальной фермы короля Эдуарда она имела полгайды, которую шериф Годрик уступил ей на время своего шерифства, чтобы она научила его дочь вышивать золотом».

[290] D. B. i. 175: «Эту землю купил некий Годрик, тен короля Эдуарда, на срок жизни трёх наследников и давал монахам ежегодно одну ферму в качестве признания».

[291] D. B. i. 269 b.

[292] См. выше, стр. 56. Их держание будет обсуждаться далее в связи с земельными пожалованиями св. Освальда.

[293] D. B. ii. 187 b: «В Карлтоне 27 свободных людей и половина под Ольфом только по коммендации и соке овчарни... 15 свободных людей под Ольфом только по соке овчарни и коммендации».

[294] D. B. ii. 203 b: «В той же вилле 12 человек, 6 из которых были под сокой овчарни, а другие 6 были свободными». Там же, 361 b: «70 свободных... над этими людьми он имеет и всегда имел саку и соку и всякий обычай, и к овчарне относятся все, кроме 4». Там же, ii. 207: «17 свободных людей, обязанных овчарней и коммендированных». Термин «fold-worthy» (обязанный овчарней) встречается в грамоте Эдуарда Исповедника; он дарует св. Бенедикту из Рэмси соку над теми людьми определённого округа, которые являются «moot-worthy» (обязанными явкой на собрание), «fyrd-worthy» (обязанными военной службой) и «fold-worthy»: Earle, Land Charters, стр. 343; Kemble, iv, стр. 208.

[295] В более поздних описях маноров Восточной Англии сока овчарни играет важную роль. Cart. Rams. iii. 267: «Р. держал одну карукату земли со своей овчарней за восемь шиллингов. А. давал за свою землю сорок пенсов, и его овцы были в овчарне аббата... Х. тридцать акров за четыре шиллинга, и его овцы находятся в распоряжении господина...»

[296] См. документ, опубликованный Гамильтоном в конце Inquisitio Com. Cantabr., стр. 192: «Эти будут только пахать и убирать урожай того же места, сколько раз аббат прикажет...» «Они настолько принадлежат аббату, что сколько раз он прикажет в году, они будут пахать его землю, очищать и собирать колосья, носить пропитание монахов в монастырь, и он всегда будет иметь их лошадей для своих нужд». Подробнее об этом см. Round, Feudal England, 30.

[297] D. B. i. 141: имеются четыре сокмена, которые являются людьми Этельмера и не могут продать свою землю без его согласия; но они находятся под сакой и сокой короля и совместно предоставляют шерифу одну avera (вьючную лошадь) каждый год или четыре пенса.

[298] D. B. i. 249: «Эта земля была обязана только королевской пошлиной, но имела другую соку».

[299] D. B. ii. 273 b: «В той же [вилле] 8 обязанных овчарней [людей] своего предшественника». Там же, 215: «8 человек, обязанных [повинностями] этому манору».

[300] D. B. i. 280: «Две части короля и третья графа от оброка, пошлины, штрафа и всякого обычая». Там же, 42: «Одна церковь и 6 часовен со всяким обычаем живых и мертвых».

[301] D. B. i. 10 b: «и они свободны от всякого обычая ради морской службы, кроме трёх: воровства, нарушения мира и засады (forestel)».

[302] D. B. i. 61 b: «свободна от всякого обычая ради охраны леса, за исключением королевского штрафа, как то: воровство, убийство, heinfara (нападение на дом) и нарушение мира».

[303] D. B. i. 52: «Нижеписанные имеют в Хэмптоне обычаи своих домов». Там же, 249: «Эта земля была обязана только королевской пошлиной, но имела другую соку».

[304] Hist. Eng. Law, i. 558. Использованные здесь термины были приняты при написании введения к Select Pleas in Manorial Courts (1888) для Селденовского общества. М. Эсмен в своем Cours d’histoire du droit français, изд. 2 (1895), стр. 259, настаивал на том же различии, но использовал другие и, возможно, более подходящие термины. Согласно ему, «la justice rendue par les seigneurs» (моя сеньориальная юстиция) — это либо «la justice seigneuriale» (моя франшизная юстиция), либо «la justice féodale» (моя феодальная юстиция).

[305] См. Liebermann, Leges Edwardi, стр. 88.

[306] Leg. Hen. 9, § 9.

[307] Leg. Henr. 20 § 2.

[308] Leg. Henr. 27.

[309] Hist. Eng. Law, i. 532.

[310] Leg. Henr. 57 § 8. Ср. 59 § 19.

[311] Leg. Henr. 55.

[312] Leg. Henr. 10 § 1.

[313] Leg. Henr. 11 § 1. Это объясняет «participatio» (участие) из 9 § 9.

[314] Leg. Henr. 19.

[315] Leg. Henr. 20 § 2.

[316] Leg. Henr. 9 § 4; 20 § 2; 57 § 8; 78 § 2.

[317] Hist. Eng. Law, i. 574.

[318] Hist. Eng. Law, i. 571.

[319] См., например, Джеффри Клинтона для Кенилворта, Monast. vi. 221: «Дарую... чтобы они имели свой суд... столь же свободно... как я свою курию... по милости короля лучше и тверже имею». Роберт Ойлли для Осни, там же, стр. 251: «Желаю... чтобы они имели свой суд, свободный от их людей, по всем видам правонарушений и неявок, и чтобы они сами, как и их арендаторы, были свободны от всех видов судебных тяжб моей курии».

[320] См. Liebermann, Leg. Edw. стр. 91.

[321] Так, в D.B. ii. 409 мы находим две последовательные записи, где «in saca regis et comitis» одной, по-видимому, является эквивалентом «in soca regis et comitis» другой. D. B. ii. 416: «от всех имел предшественник Раннульфа коммендацию и саку, кроме одного, который находится в соке св. Эдмунда». Там же, ii. 391 b: «свободные люди Висгара с сакой... свободный человек... под Витгаром с сокой». В Inquisitio Eliensis (напр., Гамильтон, стр. 109) «saca» иногда используется вместо «soca» в обычной формуле «sed soca remansit abbati». В D. B. ii. 264 b писец, написав «sed habet sacam», впоследствии заменил «a» на «o»; мы не отметили ни одного другого случая такой тщательности.

[322] Hist. Eng. Law, i. 566.

[323] D. B. i. 184, Эвиас.

[324] Leg. Henr. 20 § 1. Автор Leg. Edw. Conf., гл. 22, также пытается связать соку с «исканием» (seeking), но его слова чрезвычайно неясны: «Soche — это если кто-то ищет что-то на своей земле, даже кражу, это его юстиция, найдено оно или нет». В целом мы понимаем эту бессмыслицу так, что моё право соки — это моё право вершить правосудие в случае, если кто-то ищет (путём судебного разбирательства) что-либо на моей земле, даже если обвинение, которое он выдвигает, касается кражи, и даже если украденные вещи не были найдены у вора. Слово уже стало добычей этимолога.

[325] D. B. ii. 256.

[326] Heming Cart. i. 75–6: «что те 15 гайд по праву относятся к сотне епископа Освальдеслоу, и они должны вместе с самим епископом платить королевский оброк и все другие службы, относящиеся к королю, и оттуда же требовать [суда] для тяжб». Другой отчет о той же сделке, там же, 77, гласит: «и [епископ] доказал соку и саку Хэмптона для своей сотни Освальдеслоу, что там они должны судиться, и гельд, и поход, и прочие законные службы с тех 15 гайд должны вместе с ним выплачивать».

[327] Schmid, Glossar. s. v. sócen. Слово, по-видимому, впервые проникает в юридический словарь как описание акта поиска убежища и защиты, которую преступник получает этим актом. Подложная грамота Эдгара для аббатства Торни, Red Book of Thorney, Кембриджский университет, ф. 4, говорит, что это слово — датское: «Королю же за согласие и разрешение на ту торговлю, а также за искупление вины, что датчане называют обычным словом socne, дал сто марок чистейшего золота».

[328] Leg. Henr. 9 § 4.

[329] Там же.

[330] Там же, 22.

[331] Там же, 20 § 3.

[332] Там же, 24.

[333] Selden’s Eadmer, стр. 197; Bigelow, Placita Anglo-Norman. стр. 7.

[334] D. B. i. 238 b, Алвестон.

[335] Cnut, II. 12. Мы можем истолковать эти термины как нарушение особого королевского мира, нападения на дома, засаду, неявку по вызову в ополчение. В Херефорде, D. B. i. 179, считается, что король имеет три иска: нарушение его мира, hámfare (нападение на дом), что то же самое, что hámsócn, и forsteal (засада); и кроме этого он получает штраф с человека, который не явился на военную службу.

[336] D. B. i. 298 b.

[337] D. B. i. 87 b: «Эти обычаи относятся к Тонтону: burgheristh (городской штраф), воры, нарушение мира, hainfare, деньги сотни и деньги св. Петра; трижды в год проводить суды епископа без предупреждения; поход в войско с людьми епископа». См. также английский документ, Kemble, Cod. Dipl. iv. стр. 233. Странное слово burgheristh выглядит как искаженная форма burhgrið (мир города) или burhgerihta (городские права, городские пошлины), которое встречается в английском документе.

[338] D. B. i. 172, 175.

[339] Cnut II. 12, 13, 14. Возможно, когда в других частях Англии иски короны считаются равными лишь четырем, само собой разумеется, что преступник, объявленный вне закона, попадает в руки короля, как и тот, кто укрывает преступника. Если fihtwíte (штраф за драку) — правильное слово, мы должны предположить вместе со Шмидом (стр. 586), что fihtwíte платился только тогда, когда было убийство. Штраф за простую драку или кровопролитие не был бы зарезервированным иском.

[340] D. B. ii. 179 b: «И этот Витри имел саку и соку над этой землей, а король и граф — 6 штрафов». Там же, 223: «В Чейунчале сока от 6 штрафов».

[341] D. B. ii. 413 b: «соку и саку, кроме 6 штрафов св. Эдмунда». Там же, 373: «Св. Эдмунд — 6 штрафов». Там же, 384 b: «Вся эта земля лежала в домене аббатства [Эли] во времена короля Эдуарда со всяким обычаем, кроме шести штрафов св. Эдмунда».

[342] D. B. ii. 244: «шесть свободных людей... из них св. Бенедикт имеет соку, и с одного — коммендацию, и с 24 — три штрафа».

[343] D. B. i. 336 b: «кроме гельда, гериота и штрафа за их тела в 40 ор серебра, и кроме вора». Такая фраза, как «гельд, гериот и вор», поучительна.

[344] D. B. i. 4 b.

[345] Вильгельм I для Эли, Гамильтон, Inquisitio, стр. xviii: «все другие штрафы, которые подлежат исправлению».

[346] D. B. ii. 195: «Над ними имел во времена короля Эдуарда епископ 6 штрафов, но сотня не видела ни грамоты, ни печати, ни согласия короля».

[347] D. B. ii. 34 b.

[348] См., например, D. B. i. 220.

[349] D. B. i. 336: «Роджер де Бюсли имеет один манс Суэна, сына Суаве, с сакой и сокой. Графиня Юдифь имеет один манс Стори без саки и соки».

[350] D. B. i. 2.

[351] D. B. i. 1 b.

[352] D. B. i. 337.

[353] D. B. i. 280 b.

[354] D. B. ii. 185: «Над всеми свободными этой сотни [Нортерпингем] имеет король саку и соку». Там же, 188 b: «Король и граф со всех этих свободных людей имеют соку». Там же, 203: «И со всех этих свободных [епископа Осберна] сока в сотне».

[355] D. B. ii. 210: «Над всеми этими свободными людьми имел король Эдуард соку и саку, а потом Герт взял силой, но король Вильгельм дал [св. Эдмунду] вместе с манором соку и саку со всех свободных Герта, как он сам держал; это оспаривают монахи».

[356] Ниже, стр. 105.

[357] D. B. ii. 425 b.

[358] D. B. ii. 287, 287 b: «Сотня Санфорт и половина... Вышеупомянутый манор, а именно Берхольт... с сокой сотни и половины давал во времена короля Эдуарда 24 фунта». На последующих страницах часто говорится, что сока определенных лиц или земель находится в Берхольте.

[359] D. B. ii. 408 b: «Хагалу держал Гутмунд при короле Эдуарде как манор в 8 карукат земли с сокой и сакой только над домениальной залой. Тогда 32 виллана... 8 бордариев... 10 сервов. Всегда 4 карукаты в домене. Тогда и после 24 карукаты людей... Шесть сокменов того же Гутмунда, сока которых находится в сотне».

[360] D. B. ii. 216: «От Редехама аббат имел соку над теми, кто следовал овчарне, а от других — сока в сотне». Там же, 129 b: «Над всеми теми, кто требовал овчарню графа, имел граф соку и саку, над всеми остальными — король и граф». Там же, 194 b: «В Бегетуне держал епископ Алмар покупкой во времена короля Эдуарда с сокой и сакой от графа Алгара с бордариев и следующих овчарне 3 карукаты земли». Там же, 350 b: «имел соку и саку над залой и бордариями».

[361] D. B. ii. 130 b.

[362] D. B. i. 265 b: «Этот манор имеет свой суд в зале своего господина».

[363] Выше, стр. 88.

[364] D. B. ii. 385 b.

[365] D. B. ii. 46 b.

[366] D. B. i. 283 b.

[367] D. B. i. 11 b.; Chron. de Bello (Anglia Christiana Soc.) стр. 28; Battle Custumals (Camd. Soc.), стр. 126.

[368] D. B. i. 154 b.

[369] D. B. 39 b, Хэмпшир: «К этому манору относится сока двух сотен». Там же, 64 b, Уилтшир: «В этой ферме были суды сотен Чичентон и Сутелсберг, которые принадлежали королю». Там же, ii. 185: «Над всеми свободными этой сотни имеет король саку и соку». Там же, ii. 113 b: «Сока и сака сотни Гренхоу относятся к манору короля Вистун, кто бы там ни держал, и имеют король и граф».

[370] См. выше, прим. 367.

[371] Выше, стр. 88.

[372] D. B. ii. 379: «Над фертингом Алмехама имеет епископ У. соку и саку».

[373] D. B. i. 184: «Эта земля не относится... к сотне. С этой земли Роджер имеет 15 секстариев меда и 15 свиней, когда люди там, и суды над ними».

[374] D. B. ii. 139 b.

[375] D. B. ii. 114.

[376] D. B. i. 340, 346, 357 b, 366, 368 b (трижды). См. также на л. 344, 344 b символ fð на полях. Слово friðsócn встречается в Æthelr. VIII. 1 и Cnut I. 2 § 3, где оно, по-видимому, означает убежище, приют.

[377] Если на одного из арендаторов А. подают в суд по личному иску в суде сотни, он должен будет отвечать там, если только А. не явится и не «заявит права на свой суд». Это ясно видно из некоторых свитков суда сотни Уисбич, которые я изучил с любезного разрешения епископа Эли. В свитке 33 года Эдуарда I мы находим Стивена Хэмонда, на которого подали в суд за долг; «и по этому поводу пришел приор Эли и требует свой суд; и Томас Доревард требует свой суд над названным Стивеном, своим резидентом и арендатором». Ходатайство приора отклоняется на том основании, что Стивен не является его арендатором, а ходатайство Дореварда отклоняется на том основании, что это беспрецедентно.

[378] D. B. ii. 291: «И был в соке короля. После того как Брайен владел, никакой пошлины не платил в сотне». Там же, 240: «Все это держал Лисий как один манор; ныне держит Эвдо, его преемник, и во времена короля Эдуарда сока и сака были в сотне; но ныне держит Эвдо». — Там же, 240 b: «Сока этой земли во времена короля Эдуарда лежала в Фолсе короля; ныне имеет Вальтер [Гиффард]». — Там же, 285 b: сотня засвидетельствовала, что, по правде, король и граф имели соку и саку во времена Исповедника, но люди виллы говорят, что Бурхард также (similiter) имел соку своих свободных людей, как и своих вилланов.

[379] D. B. i. 35 b: «Два брата держали во времена короля Эдуарда; каждый имел свой дом, и все же они оставались в одной курии». Там же, 103 b: «Там мельница, служащая курии». Там же, 103: «пахали и бороновали для курии господина».

[380] D. B. i. 87 b. Kemble, Cod. Dip., iv. стр. 233: «and þriwa secan gemot on 12 monðum» (и трижды искать собрание в 12 месяцев).

[381] D. B. i. 193 b; Hamilton, Inquisitio, 77–8.

[382] D. B. i. 75.

[383] D. B. i. 238.

[384] D. B. i. 186.

[385] D. B. i. 38 b.

[386] D. B. i. 101.

[387] D. B. i. 280 b: «Здесь отмечены те, кто имел соку и саку, и тол, и тайм, и обычай короля в 2 денария... Из них всех никто не мог иметь третью часть графа, кроме как с его согласия, и это до тех пор, пока он жил, кроме архиепископа, Ульфа Фериска и графини Годевы».

[388] См. выше, стр. 92, прим. 367.

[389] D. B. ii. 123 b: «От них сока в сотне до третьей части».

[390] D. B. ii. 282.

[391] D. B. ii. 312: «Король имеет в Данвиче такой обычай, что двое или трое пойдут в сотню, если будут правильно предупреждены, и если они этого не делают, они оштрафованы на 2 ора, и если вор там будет пойман, там будет судим, и телесное наказание будет принято в Блибурге, а его деньги останутся в домене Данвича». Нам кажется, что первое «ibi» должно относиться к Данвичу, и поэтому второе — тоже. Тем не менее, отрывок достаточно двусмыслен.

[392] См. выше, стр. 91.

[393] Battle Custumals (Camden Soc.) 136. Это интересный пример, ибо он предполагает объяснение обычного требования проводить суд «вне» суда сотни (petit curiam suam extra hundredum). Люди истца отойдут в сторону и проведут маленький суд сами по себе вне «четырех скамей» сотни.

[394] D. B. i. 32: «и если кто-то, совершивший проступок, был там обвинен, он исправлял [вину] королю; если же, не будучи обвиненным, он уходил под того, кто имел саку и соку, тот получал штраф с виновного». Сравните с этим отчет о Гилфорде, там же, 30.

[395] D. B. i. 56 b.

[396] D. B. i. 336 b.

[397] D. B. i. 238.

[398] Отрывки из законов собраны Шмидом s. v. Hausfriede, Feohtan.

[399] Ине, 6 § 3: «Если он дерется в доме плательщика гавела или бора, пусть даст 30 шиллингов в качестве штрафа и 6 шиллингов бору».

[400] D. B. i. 204.

[401] D. B. ii. 419 b: «Серсесфорт держал Скапий, тен Гарольда... Скапий имел соку под Гарольдом». — Там же, 313: «Гарольд имел соку, и Стануин от него... Тот же Стануин имел соку от Гарольда».

[402] D. B. i. 142 b: «и могли продать, кроме соки; один же из них мог даже продать свою соку вместе с землей». Ср. D. B. ii. 230: «К этому манору относятся 5 свободных людей только под сокой, коммендированные, и 2 — от всякого обычая». — Там же, ii. 59: «В Чингеме держал Савин, пресвитер, 15 акров... в той же вилле держал Этсин 15 акров... Эти вышеупомянутые были свободны так, что они могли продать землю с сакой и сокой, как свидетельствует сотня». — Там же, ii. 40 b: «и этот был настолько свободен, что мог идти куда хотел с сакой и сокой, но был только человеком Висгара».

[403] Leg. Henr. 81 § 3: «Некоторые, которые являются вилланами, такого рода leierwitam (штраф за блуд) и blodwitam (штраф за кровопролитие) и тому подобные меньшие проступки покупали у своих господ, или как они заслужили, от своих и на своих, чей flet-gefoth (штраф за драку в доме) или overseunessa (штраф за неявку) составляет 30 денариев; котсеты — 15 денариев; сервы — 6 (al. 5) денариев». Flet-gefoth, по-видимому, является суммой, причитающейся за драку в чьем-либо flet (доме).

[404] Munimenta Gildhallae, i. 66.

[405] Hist. Eng. Law, i. 580–2.

[406] D. B. ii. 424: «И говорят также, что эту землю Р[анульф] оспаривал у Радульфа, и шериф Роджер назначил им установленное время, чтобы оба присутствовали; когда Ранульф прибыл, Радульф отсутствовал, и поэтому люди сотни присудили Ранульфу быть введенным во владение». — Там же, i. 165 b: «Ныне лежит в сотне Бернитон по решению людей той же сотни». — Там же, i. 58 b: «о чем решение не вынесли, но оставили перед королем, чтобы он судил». — Там же, 182 b: «В этой сотне на суды собираются те, кто там живет, чтобы вершить и получать правосудие».

[407] Выше, стр. 95.

[408] D. B. ii. 186: «В Стерестуне держал 1 свободный человек св. Альдреды во времена короля Эдуарда, и Стиганда была сока и сака в Херсаме, но он не мог ни дарить, ни продать свою землю без разрешения св. Альдреды и Стиганда».

[409] D. B. ii. 376.

[410] D. B. ii. 401 b: «В то же время были украдены лошади, найденные в доме этого Брунгара, так что аббат, чья была сока и сака, и Роберт, который имел коммендацию над ним, пришли по поводу этой кражи на суд, и, как свидетельствует сотня, разошлись полюбовно без решения, которое видела (sic) сотня».

[411] Например, D. B. ii. 35 b: «которые держали 2 сокмена и 1 свободный человек».

[412] D. B. ii. 28 b: «К этому манору относятся 5 сокменов, двоих из которых захватил Ингельрик во времена короля Вильгельма, которые тогда были свободными людьми».

[413] D. B. ii. 83: «3 сокмена, держащие свободно». — Там же, 88 b: «тогда был 1 сокмен, который свободно держал 1 виргату». — Там же, 58: «в этой земле есть 13 сокменов, которые держат свободно».

[414] D. B. i. 212 b, Бедфорд: «Эту землю держали 4 сокмена, трое из которых были свободными, четвертый же имел одну гайду, но не мог ни дарить, ни продать».

[415] D. B. i. 35 b: «Эти свободные люди были настолько свободны, что могли идти, куда хотели». — Там же, ii. 187: «5 человек... из них были 4 свободными, так что не могли уйти, не дав 2 шиллинга».

[416] Round, Feudal England, 34.

[417] D. B. ii. 59 b, Эссекс: «которые держали 2 свободных человека... но не могли уйти без разрешения того Алгара». — Там же, 216 b, Норфолк: «Там есть 5 свободных людей св. Бенедикта только по коммендации... и так в монастыре, что они не могли ни продать, ни совершить проступок вне церкви, но сока в сотне». — Там же, i. 137 b, Хартфордшир: «два тена... продать не могли». — Там же, i. 30 b, Хэмпшир: «Два свободных человека держали от епископа во времена короля Эдуарда, но уйти с землей не могли».

[418] Выше, стр. 103, прим. 417.

[419] Например, D. B. i. 129 b: «В этой земле были 5 сокменов от 6 гайд, которые могли дарить или продавать без разрешения своих господ».

[420] Выше, стр. 100, прим. 402.

[421] Например, D. B. ii. 358: «7 свободных людей... они могли дарить или продавать землю, но сака и сока, и коммендация, и служба оставались за Святым [Эдмундом]».

[422] D. B. ii. 186: «В Стерестуне держал один свободный человек св. Альдреды во времена короля Эдуарда, и Стиганда была сока и сака в Херсаме». — Там же, 139 b: «имел соку и саку... от своих коммендированных».

[423] D. B. i. 141.

[424] Liebermann, Leges Edwardi, стр. 72. Самый важный отрывок — Leg. Edw. 12 § 4: «Manbote (штраф за убийство человека) в Данелаге с виллана и сокмена — 12 оров [= 20 шилл.]: со свободных людей — 3 марки [= 40 шилл.]».

[425] Изучение Hundred Rolls (Свитков сотен) может подготовить нас к этому результату. Одно жюри назовет сервами тех, кого другое жюри назвало бы вилланами. См., например, R. H. ii. 688 сл.

[426] D. B. ii. 189 b, 190.

[427] D. B. ii. 318: «В Саттоне держит тот же У. [из Кадома] от Р. Мале 2 свободных людей, коммендированных Эдрику, 61 акра, и под 1 из них 5 свободных (sic) людей». — Там же, 321 b: «В Калдекоте 6 свободных людей, коммендированных Леувину из Бачетуна, 74 акра, и 7 свободных людей под ними, коммендированных, от 6 акров с половиной».

[428]
D. B. ii. 21, 26, 37 b, 59 b.

[429] D. B. i. 21.

[430] D. B. i. 45.

[431] D. B. i. 6 b.

[432] D. B. i. 27.

[433] D. B. i. 163.

[434] Так в Эксетерской записи, D. B. iv. 390: «Держали 3 тена за 4 мансиона, и Роберт имеет их за 1 мансион».

[435] D. B. i. 169 b. Подобные вставки в i. 98.

[436] D. B. i. 148; на л. 149 — подобный случай.

[437] D. B. i. 45 b.

[438] D. B. i. 280 b.

[439] В нескольких отрывках в D. B. слово, по-видимому, manerius.

[440] D. B. ii. 96 b: «К этому манору прилегали 3 свободных человека, один держал полгайды и мог уйти без разрешения господина этого мансиона».

[441] D. B. i. 149, Уиком.

[442] D. B. ii. 38 b, Херсам.

[443] D. B. i. 174 b, Пойвик.

[444] D. B. i. 268, Гретфорд.

[445] D. B. ii. 350 b.

[446] D. B. ii. 263: «но были в зале св. Эдмунда».

[447] D. B. i. 337 b.

[448] D. B. ii. 408 b: «с сокой и сакой только над домениальной залой».

[449] D. B. i. 45, Вичем, Версте.

[450] D. B. i. 20, Валиланд.

[451] D. B. i. 11 b, Акрс.

[452] D. B. i. 26 b, Элдретун.

[453] D. B. i. 27, Персинг.

[454] D. B. i. 284 b, Эттун.

[455]
D. B. ii. 29 b, 30 b.

[456] D. B. i. 307 b, Бургхедурум; 308, Тернуск.

[457] D. B. i. 63: «Он также перевез залу и другие дома и имущество в другой манор».

[458] D. B. i. 338 b: «К зале этого манора относятся Катенай и Усун, 4 карукаты земли под гельдом. Земля на 8 карукат. Там в домене 2 карукаты и 20 вилланов, и 15 сокменов, и 10 бордариев, имеющих 9 карукат. Там 360 акров луга. К тому же манору прилегает эта сока: — В Линберге 4 карукаты земли и т. д.»

[459] По всему Йоркширу фраза обычна: «Весь манор x. лев. в длину и y. лев. в ширину».

[460] D. B. i. 128.

[461] D. B. i. 128 b.

[462] D. B. i. 127.

[463] D. B. i. 128 b.

[464] D. B. i. 180.

[465] Сравните случаи в Seebohm, Village Community, 267.

[466] D. B. i. 163.

[467] Если мы не ошибаемся, Ослевуорд из записи — это Эшлеворт, который, хотя и находится в нескольких милях к северу от Глостера, либо до сих пор является, либо совсем недавно был отдельной частью сотни Беркли.

[468] D. B. i. 163.

[469] D. B. i. 163 b: «Эту землю королева дала Роджеру де Бюсли, и она платила гельд за 4 гайды в Тедечесбери».

[470] D. B. i. 87 b; iv. 161.

[471] Eyton, Somerset, ii. 34.

[472] D. B. i. 101 b; iv. 107.

[473] D. B. i. 41.

[474] D. B. i. 230.

[475] D. B. i. 338–9.

[476] Книга Страшного суда, т. I, 220, Тингдин.

[477]
D. B. ii. 15 b, 17 b.

[478] Книга Страшного суда, т. II, 385 b.

[479] Форма bereuita встречается чрезвычайно часто, но, полагаем, она должна быть результатом ошибки; c была прочитана как t.

[480] Книга Страшного суда, т. I, 38 b, Эдлингс. Некоторые из «виков» (wicks), по-видимому, были молочными фермами. Книга Страшного суда, т. I, 58 b: «et wika de 10 pensis caseorum» (и вик с 10 пенсами сыра). В поместьях Гластонбери мы находим лиц, называемых викариями (wikarii), каждый из которых владеет викой (wika). Гластонберийские арендные списки (Glastonbury Rentalia), 39: «Томас де Вика держит 5 акров, 50 овец-маток и 12 коров... Филипп де Вика держит один ферлинг, 50 овец-маток и 12 коров». Там же, 44: «А. Б. держит один ферлинг, 50 овец-маток и 12 коров за 1 шилл. за вику». Там же, 48: «Ричард де Вика держит 5 акров, 50 овец-маток и 12 коров. Алан де Вика таким же образом». Там же, стр. 51.

[481] Книга Страшного суда, т. I, 350: «В Осготби и Тауэлби 2 боваты инленда и 1 бовата соки этого манора». Книга Страшного суда, т. I, 338 b: «Хиболдстон — это беревита, а не сока, и в Грейнджеме есть 2 карукаты инленда, а в Спрингторпе — полкарукаты инленда. Вся остальная часть — сока».

[482] Поэтому, когда мы часто обнаруживаем, что обитатели «соки» — не сокмены, а вилланы, это, по-видимому, указывает на недавнее принижение положения крестьянства.

[483] Книга Страшного суда, т. II, 330 b: «В том маноре... есть 35 свободных людей... Тогда свободные люди стоили 4 фунта. Манор вместе со свободными людьми стоит сейчас 24 фунта».

[484] Книга Страшного суда, т. II, 358 b: «Этот манор, за исключением свободных людей, тогда стоил 30 шиллингов».

[485] Книга Страшного суда, т. II, 289 b.

[486] Книга Страшного суда, т. II, 285 b.

[487] Книга Страшного суда, т. IV, 397; т. I, 93 b, Ичетока.

[488] Книга Страшного суда, т. IV, 411; т. I, 94 b, Точесвилла.

[489] Книга Страшного суда, т. IV, 398; т. I, 93 b, Пиллок.

[490] Книга Страшного суда, т. IV, 341; т. I, 96, Сордеманнефорд.

[491] Книга Страшного суда, т. IV, 355; т. I, 116 b, Лабера.

[492] Книга Страшного суда, т. IV, 367; т. I, 112 b, Опломия.

[493] Книга Страшного суда, т. IV, 338; т. I, 95 b, Эйссефорда.

[494] Книга Страшного суда, т. IV, 395; т. I, 93, Земля Колгрина.

[495] Книга Страшного суда, т. IV, 394; т. I, 93, Рима.

[496] Книга Страшного суда, т. IV, 338; т. I, 95 b, Эйссефорда.

[497] Поскольку термин manerium часто обозначается просто буквой M или m, мы приведем несколько случаев, когда он написан полностью. Книга Страшного суда, т. II, 295 b: «40 акров за один манор»; там же, 311 b: «В той же вилле есть 1 свободный человек с 40 акрами, и он держит их как манор».

[498] Вопрос о том, является ли площадь, указанная в обследовании Саффолка, реальной или налогооблагаемой, не может быть кратко обсужден. Мы надеемся вернуться к нему.

[499] Книга Страшного суда, т. II, 322 b, 323.

[500] Книга Страшного суда, т. II, 323.

[501] Книга Страшного суда, т. II, 288.

[502] Книга Страшного суда, т. II, 309.

[503] Книга Страшного суда, т. II, 297 b.

[504] Книга Страшного суда, т. II, 377.

[505] Книга Страшного суда, т. II, 333.

[506] Книга Страшного суда, т. II, 423.

[507] Книга Страшного суда, т. II, 316: «В Алдебурге Улурик, сокмен Эдрика, держал во времена короля Эдуарда 80 акров как манор». Там же, 353: «Норбери держал Эдвин, пресвитер, сокмен аббата, 30 акров как манор».

[508] Мы взяли наши примеры малых маноров с востока и юго-запада, потому что «Малая Книга Страшного суда» (Little Domesday) и «Эксетерская Книга Страшного суда» (Exeter Domesday) содержат детали, которые невозможно получить в других источниках. Но примеры можно найти во многих других частях Англии. Так, в Сассексе, т. I, 24, два свободных человека держали как два манора землю, оцененную в одну гайду и достаточную для одной упряжки; сейчас она обрабатывается четырьмя вилланами. На острове Уайт, Книга Страшного суда, т. I, 39 b, пять свободных людей держали как пять маноров землю, достаточную для двух упряжек; сейчас она обрабатывается четырьмя вилланами. В Глостершире, Книга Страшного суда, т. I, 170, есть манор стоимостью десять шиллингов с двумя сервами на нем; также манор, оцененный в одну виргату. В Дербишире, Книга Страшного суда, т. I, 274 b, земля, достаточная для четырех упряжек и оцененная как четыре карукаты, составляла восемь маноров. В Ноттингемшире, Книга Страшного суда, т. I, 285 b, земля, достаточная для полутора упряжек и оцененная в десять шиллингов, составляла пять маноров для пяти тенов, каждый из которых имел свой зал.

[509] Книга Страшного суда, т. II, 380: «В Тислдоне держит 1 свободный человек Ульмар, коммендированный св. Этельдреде, 60 акров как манор, и 5 свободных людей под ним».

[510] Книга Страшного суда, т. I, 127 b: «Уэллсдон держат каноники св. Павла... Этот манор держат вилланы на правах аренды у каноников. В домене ничего нет».

[511] Книга Страшного суда, т. I, 235 b: Биллсдон, «В домене ничего не было и нет». Там же, 166 b, Глостер: «Тот же Вильгельм [де О] держит Алвредстон. Бонди держал во времена короля Эдуарда. Там 3 гайды, облагаемые гельдом. Там ничего нет в домене, но 5 вилланов и 3 бордария имеют 3 упряжки»... «Тот же Вильгельм держит Оделавестон. Бриттри, сын Алгара, держал. Там ничего нет в домене, кроме 5 вилланов с 5 упряжками». Книга Страшного суда, т. IV, 396: «Роджер имеет 1 усадьбу, которая называется П... и платит гельд за полвиргаты; ее может вспахать 1 упряжка. Эту держит Аншетилл у Роджера. Там Аншетилл имеет 4 бордариев, которые держат всю ту землю и имеют там 1 упряжку и 1 поле луга, и она приносит 10 шиллингов».

[512] Книга Страшного суда, т. II, 31.

[513] Книга Страшного суда, т. II, 59 b.

[514] Я оставляю это предложение в том виде, в каком оно было до того, как г-н Раунд опубликовал в своей работе «Феодальная Англия» результаты своих блестящих исследований. О «единице в пять гайд» я уже знал довольно много; о «единице в шесть карукат» я не знал ничего.

[515] Раунд, «Исследования Книги Страшного суда», т. I, 109.

[516] Книга Страшного суда, т. I, 35: «В Дритхеме держит Ричард [сын Гилберта] 1,5 гайды. Элмар держал от короля Эдуарда как один манор... В том же Дритхеме есть 1,5 гайды, которые держал Алурик от короля Эдуарда как один манор, и впоследствии он передал ту землю своей жене и дочери для церкви в Чертси, как свидетельствуют люди сотни. Ричард [сын Гилберта] предъявляет претензии. Она не относится ни к какому манору, и он не держит ее как манор, но она была передана ему, и сейчас 3 гайды облагаются гельдом за 1,5 гайды». Сказать о втором из этих двух участков, что он не является манором и не принадлежит к манору, — значит сказать, что он уклоняется от гельда. Книга Страшного суда, т. I, 48: «Валеран держит Ден... Эта земля не относится ни к какому его манору». Здесь suo = Waleranni. По-видимому, Валеран владеет землей без надлежащего права.

[517] Книга Страшного суда, т. I, 163 b, Клифорт. Книга Страшного суда, т. I, 58 b: «В Винтхеме держит Губерт у аббата 5 гайд, из земли вилланов было 4, и они облагались гельдом вместе с гайдами манора».

[518] Слово wara означает «защита»; оно происходит от корня, который дал нам wary (осторожный), warrant (гарантия), warn (предупреждать), guarantee (гарантировать), weir (плотина) и т. д. См. Виноградов, «Вилланство в Англии», 243.

[519] Книга Страшного суда, т. I, 212.

[520] Книга Страшного суда, т. I, 340, 366, 368. Не является ли последняя часть слова древнеанглийским notu (дело, должность)?

[521] Книга Страшного суда, т. I, 132 b: «Этот манор держал граф Гарольд, и он относился и относится к Хизу [Хитчин, Хартфордшир], но wara этого манора относилась в Бедфордшире во времена короля Эдуарда к сотне Манхеу». Книга Страшного суда, т. I, 190: «Эта земля — беревита в Ньюпорте [Эссекс], но ее wara относится к Кембриджу». Когда в обследовании Оксфордшира, т. I, 160, говорится: «Там 1 гайда warland в домене», облагаемая налогом земля противопоставляется инленду, который в этом графстве не облагался налогом.

[522] Книга Страшного суда, т. I, 28.

[523] См. случаи с монахами Бери и канониками св. Петрока выше, стр. 55.

[524] Книга Страшного суда, т. I, 4 b: «Из земли этого манора держал один человек архиепископа полсолина, и с этими 6 солинами он облагался гельдом во времена короля Эдуарда, хотя и не относился к манору, кроме как по скоту (scotum), ибо это была свободная земля». Скот (scotum) в этом контексте, по-видимому, является или включает в себя гельд. Сравните Книга Страшного суда, т. I, 61 b: «Эта земля относится и оценена в Гратентуне, который находится в Оксфордшире, и тем не менее платит скот в Беркшире». Книга Страшного суда, т. II, 11: «В Колчестере епископ имеет 14 домов и 4 акра, не платящих повинностей, кроме скота, только епископу».

[525] См. выше, стр. 85.

[526] Гамильтон, Inquisitio, 60.

[527] Выше, стр. 110.

[528] Книга Страшного суда, т. I, 35 b.

[529] Нортумбрийский закон о священниках, 58, 59 (Шмид, стр. 369).

[530] Акт 1869 года (32–3 Vic. c. 41) позволил владельцам некоторых небольших домов согласиться на уплату ставок, которые по обычному праву причитались бы с жильцов, и уполномочил приходы разрешать таким владельцам комиссию в 25 процентов. См. также поучительную преамбулу в 59 Geo. III. c. 12, разд. 19: «Мелкие жильцы уклоняются от уплаты налога на бедных, а владельцы взимают более высокую арендную плату, чем они получили бы в противном случае, на том основании, что жильцы не могут быть эффективно обложены налогом».

[531] См. выше, стр. 24.

[532] Например, Книга Страшного суда, т. II, 389 b: «Кларум держал Улурик как манор, 24 карукаты земли во времена короля Эдуарда. Тогда 40 вилланов... Тогда 12 упряжек в домене... Тогда 36 упряжек людей... К этому манору всегда относятся 5 сокменов со всей повинностью, 1,5 карукаты земли. Всегда 1,5 упряжки».

[533] Например, Книга Страшного суда, т. II, 339: «В той же вилле 14 свободных людей, коммендированных Годрику-кузнецу, Эдрику, Улноту, Осульфу, Улурику, Станмару, Левиету, Витрику, Блачеману, Мансуне, Левину, Ульмару, Ульфаху, другому Ульфаху и Леофстану с 40 акрами, и они имеют 2 упряжки и стоят 10 шиллингов».

[534] Выше, стр. 115.

[535] Свитки Королевского суда, Ричард I (Pipe Roll Soc.), стр. xxiv. Но, по-видимому, в некоторых графствах произошли значительные перестановки.

[536] Ховеден, т. IV, 46. Важные слова таковы: «Было также постановлено, чтобы каждый барон вместе с шерифом производил взыскания со своих людей; и если по вине баронов взыскания не были произведены, то они должны были взиматься с домена баронов, который оставался бы после взыскания с их людей, и сами бароны должны были взимать это со своих людей». Мы считаем, что homines (люди) барона — это свободные держатели; он нес бы абсолютную ответственность за налог, возложенный на его вилланство. О налоге 1198 года см. Eng. Hist. Rev., т. III, 501, 701; т. IV, 105, 108.

[537] В «Диалоге о Палате шахматной доски» (Dial. de Scac.), т. II, 14, автор сообщает нам, что до недавнего времени, если барон, задолжавший деньги короне, был неплатежеспособным, имущество его рыцарей могло быть конфисковано. Идея субсидиарной ответственности не слишком тонка для того времени.

[538] Выше, стр. 108.

[539] Книга Страшного суда, т. II, 9: «но граф Евстахий держит 1 из них [гайд], которая не входит в его 100 усадеб».

[540] Книга Страшного суда, т. II, 233 b.

[541] Книга Страшного суда, т. II, 242 b.

[542] Книга Страшного суда, т. II, 258.

[543] Книга Страшного суда, т. II, 258.

[544] Книга Страшного суда, т. II, 447.

[545] Книга Страшного суда, т. I, 45 b.

[546] Два возражения против нашей теории могут быть встречены примечанием. (1) Некоторые маноры свободны от гельда, и поэтому, чтобы сделать наше определение правильным, мы должны сказать, что манор — это владение, которое либо платит свой гельд в одном месте, либо делало бы это, если бы не было освобождено от налога какой-либо особой привилегией. Manerium не перестает быть manerium, будучи освобожденным от гельда. (2) В более поздние времена мы вполне можем обнаружить манор, держащийся от другого манора, так что участок земли может находиться в пределах двух маноров. Если это использование термина можно проследить в Книге Страшного суда как обычное явление, то наша доктрина находится в большой опасности. Но мы не заметили ни одного отрывка, который ясно и недвусмысленно говорил бы, что участок земли был в одно и то же время и manerium, и частью другого manerium. К этому мы должны добавить, что о распределении maneria во времена короля Эдуарда мы получаем лишь случайные и очень несовершенные сведения. Если во времена короля Вильгельма свободный человек был «присоединен» к manerium, комиссары не проявляют глубокого интереса к вопросу о том, был ли его участок сам по себе независимым manerium во времена короля Эдуарда. Было достигнуто большое упрощение, и число maneria было значительно сокращено.

[547] Книга Страшного суда, т. II, 174: «Эта вилла была в двух манорах во времена короля Эдуарда». Там же, т. I, 164: «Из этих 2 вилл граф В. сделал один манор».

[548] Inquisitio, 77–9.

[549] Этот результат получается правильно, если 1 гайда = 4 виргатам = 120 акрам. О состоянии этой виллы во времена короля Вильгельма см. Раунд, «Феодальная Англия», 40.

[550] Говорится, что его участок в Оруэлле принадлежит Харлтону. Затем в Харлтоне мы находим Ахилла с сокменами под ним, и хотя в Книге Страшного суда он описан как тен короля, это несовместимо с тем, что он был человеком Гарольда для некоторых своих земель. В Баррингтоне Ахилл Данус, человек Гарольда, имеет владение в 40 акров.

[551] Inquisitio, 86.

[552] Там же, 68.

[553] Там же, 43, 44, 45, 73, 76.

[554] Книга Страшного суда, т. I, 195.

[555] Книга Страшного суда, т. I, 139: «Из повинности он поставлял 1 аверу (avera), когда король приезжал в графство, если нет — платил 5 пенсов». Книга Страшного суда, т. I, 190: «[Сокмены в Фулберне] платят ежегодно 8 фунтов, обожженных и взвешенных, и каждый год 12 лошадей и 12 ингуардов (inguardi), если король приезжает в графство, если не приезжает — 12 шилл. и 8 пенсов; во времена короля Эдуарда они не платили шерифу ничего, кроме авер и ингуардов, или 12 шилл. и 8 пенсов, а излишек Пикот [шериф] захватил у короля».

[556] Вратворт полностью исчез с современной карты; его территория, по-видимому, включена в территорию нынешнего Оруэлла. См. Rot. Hund., т. II, 559 и Лайсонс, «Великая Британия», т. II, 243. Небольшая деревушка под названием Малтон, по-видимому, представляет его. Уитвелл также больше не является названием деревни, в то время как современный Котон не упоминается в Книге Страшного суда. Сейчас есть ферма Уитвелл недалеко от деревни Котон, но в приходе Бартон. Современный Котон, по-видимому, не является древним Уитвеллом, ибо в списках субсидий мы можем найти Уитвелл, присоединенный к Бартону, а Котон — к Грантчестеру.

[557] Цифры в нашей первой колонке представляют деление виллы между нормандскими лордами. Г. В. А. означают гайды, виргаты, акры. Под К. и Б. мы подразумеваем карукаты и быков, для которых «была земля».

[558] В этом случае есть небольшая ошибка.

[559] Небольшая предположительная поправка.

[560] Inq. Com. Cant. говорит о 6 гайдах.

[561] Ошибка в одну гайду в деталях. Две записи не полностью согласуются.

[562] Небольшая поправка, оправданная Inq. Eliensis (Гамильтон, стр. 110).

[563] Эльфгар умер до короля Эдуарда; Фримен, «Нормандское завоевание», 3-е изд., т. III, 469, относит его смерть к 1062 году или около того.

[564] История графств во время правления Эдуарда чрезвычайно неясна. См. подробное примечание Фримена: Там же, 555. В частности, Кембриджшир, по-видимому, находился то в одном, то в другом графстве. Так получается, что кембриджширские сокмены коммендированы: некоторые — Эльфгару, некоторые — Вальтеофу, некоторые — Гарольду, некоторые — Гирту. Эльфгар, например, одно время был графом в Восточной Англии. Люди, которые коммендировали себя графу, если они не «отзывали себя», все равно оставались его людьми, даже если он перестал быть графом их графства.

[565] См. выше, стр. 105. Заметьте, как часто наша запись говорит о «sochemanni homines Algari» (сокмены, люди Алгара) и тому подобном. Эти сокмены — люди Эльфгара; но они не являются должным образом его сокменами.

[566] Inq. Com. Cant. 110. Это из Inquisitio Eliensis. Сравните стр. 83.

[567] Inq. Com. Cant. 77–8.

[568] Rot. Hund., т. II, 558.

[569] Достаточно одного примера. В Соустоне (Rot. Hund., т. II, 575–80) есть три манора, A, B, C; A имеет субманор. Один Томас Довенел держит на правах вилланства у лорда A; на правах вилланства у лорда B; на правах свободного владения у лорда B; на правах свободного владения у арендатора лорда B; на правах свободного владения у арендатора арендатора лорда B.

[570] Rot. Hund., т. II, 580.

[571] На четырех из пяти маноров арендная плата составляет 2 шилл. 3 пенса; на пятом — 3 шилл. 0 пенсов.

[572] Inq. Com. Cant. 41.

[573] Книга Страшного суда, т. I, 137 b.

[574] Книга Страшного суда, т. I, 141 b.

[575] Inq. Com. Cant., стр. 108–110. В качестве имен сокменов аббата Или в Мелдрете и соседних деревнях мы имеем: Гриммус, Алси Килд, Венеси, Алси, Леофвинус, Эдрикус, Годвинус, Алмарус, Алурикус, брат Годвина, Эдриз, Алси Берд, Алрикус Годингссун, Венестан, Алвин Блондус, Алфуинус, Алредус, Алрикус Брунссун, Алваре, Хунуд, Хунвинус, Бризстанус. Это не указывает на преобладание норвежской или датской крови.

[576] Из-за опустошенного состояния Йоркшира информация, которую мы получаем о временах короля Эдуарда, скудна и формальна. Но что кажется характерным для этого графства, так это владение двумя или тремя плужными землями, которые мы могли бы справедливо назвать зародышем манора.

[577] См. ранние описи в Cart. Rams., т. III. Так (242) в Хемингфорде: «Р. В. держит три с половиной виргаты и следует за сотней и графством... Р. Х. держит две виргаты и следует за сотней и графством». Элсворт (249): «Р. сын Т. две виргаты. За одну он следует за графством и сотней; за другую платит пять шиллингов». Бранкастер (261): «Кнут, дед Петра, держал свою землю свободно во времена короля Генриха и следовал за графством и сотней, и был свободен от всякой службы». См. также Виноградов, «Вилланство в Англии», 411 и сл.

[578] Около тридцати лет назад весь политический мир Англии был взволнован спором о «составном домовладельце» (compound householder). Должен ли он иметь право голоса? Историк девятнадцатого века не будет рассматривать составных домовладельцев как формирующих один однородный класс людей, чей общий статус можно было бы отличить от статуса других классов. И, будем надеяться, этимологические догадки не заставят его поверить, что составной домовладелец владел составным домом. Он скажет, что домовладелец «платил за» (compounded for) ставки вышеупомянутого домовладельца. Mutatis mutandis (с учетом необходимых изменений), не мог ли виллан быть составным домовладельцем одиннадцатого века?

[579] Книга Страшного суда, т. II, 204: «3 свободных человека... всегда пашут с 3 быками».

[580] Книга Страшного суда, т. II, 184 b.

[581] Книга Страшного суда, т. II, 192 b.

[582] Книга Страшного суда, т. I, 211.

[583] Книга Страшного суда, т. I, 218 b. Сравните «dimidius porcus» (полсвиньи) из т. II, 287.

[584] Книга Страшного суда, т. I, 213 b: «Эту землю люди виллы держали сообща и могли продавать».

[585]
D. B. i. 210, 212 b, 213 b.

[586] Книга Страшного суда, т. I, 214: «В Мелдоне Иоанн де Рош незаконно захватил 25 акров у людей, которые держат виллу». Это расплывчатая фраза.

[587] Например, Книга Страшного суда, т. I, 112 b: «Колсуэн, человек епископа Констанцского, отнимает у этого манора общее пастбище, которое относилось к нему во времена короля Эдуарда, а также во времена короля Вильгельма в течение пяти лет».

[588] Книга Страшного суда, т. II, 339 b.

[589] Книга Страшного суда, т. I, 140 b.

[590] Книга Страшного суда, т. I, 75: «третья же часть или третий дуб принадлежали графу Эдвину».

[591] Книга Страшного суда, т. II, 404 b: «и на третий год четвертая часть мельницы».

[592] Книга Страшного суда, т. II, 291 b.

[593] Книга Страшного суда, т. II, 24 b.

[594] Книга Страшного суда, т. II, 438.

[595] Книга Страшного суда, т. I, 83: «шесть тенов в параже», «четыре тена в параже». Там же, 83 b: «девять тенов в параже». Там же, 168 b: «пять братьев держали как 5 маноров и могли идти, куда хотели, и были равны».

[596] Книга Страшного суда, т. I, 96 b: «полгайды, которую держал во времена короля Эдуарда один тен в параже». Там же, 40: «Бриттрик держал от епископа в параже».

[597] Но было возможно, чтобы несколько человек владели в параже, и при этом каждый из них имел отдельный manerium. Это, по-видимому, означает, что их владения были физически разделены и что каждое владение отдельно отвечало за гельд, хотя в отношении других вопросов, например, военной службы, деление игнорировалось.

[598] Книга Страшного суда, т. I, 291.

[599] Книга Страшного суда, т. I, 145 b.

[600] Книга Страшного суда, т. I, 341.

[601] Книга Страшного суда, т. I, 354.

[602] Книга Страшного суда, т. I, 375 b: «Сивуат, Алнод, Фенчел и Асчил равно и одинаково разделили между собой землю своего отца во времена короля Эдуарда и держали ее так, что если требовалась военная экспедиция короля, и Сивуат мог идти, другие братья помогали ему. После него шел другой, и Сивуат с остальными помогал ему; и так со всеми. Сивуат, однако, был человеком короля».

[603] Книга Страшного суда, т. I, 206: «шесть сокменов, то есть Алвуолд и 5 его братьев, имели 4,5 гайды для гельда».

[604] Книга Страшного суда, т. I, 233: «Эту землю держали 2 брата как 2 манора, и впоследствии один купил у другого свою часть и сделал один манор из двух во времена короля Эдуарда».

[605] Книга Страшного суда, т. I, 127 b: «Этот манор держат вилланы на правах аренды у каноников».

[606] Книга Страшного суда, т. I, 162 b.

[607] Книга Страшного суда, т. I, 69.

[608] Книга Страшного суда, т. II, 118 b, Ярмут: «За герсуму (gersuma) эти 4 фунта дают горожане добровольно и по дружбе».

[609] Так, Книга Страшного суда, т. IV, 568: «Две виллы платят 30 шилл. корнажа (cornagium)». Там же, 570: «Кверингдоншир платит 76 шилл. корнажа».

[610] «Черная книга Питерборо», passim (повсюду).

[611] «История английского права», т. I, 550.

[612] Эдгар IV, 8, 9.

[613] Там же, 6.

[614] Законы Эдуарда Исповедника, 24.

[615] Законы Эдуарда Исповедника, 15. Сравните Законы Генриха I, 91; Законы Вильгельма Завоевателя I, 22; Законы Вильгельма Завоевателя III, 3.

[616] Законы Генриха I, 7, § 7.

[617] Возможно, что запись (т. I, 204), рассказывающая о том, как сокмены Броутона пользовались меньшими штрафами (wites), указывает на свободный сельский суд; но мы дали этому иное толкование; см. выше, стр. 99.

[618] Книга Страшного суда, т. I, 91: «Римская церковь блаженного Петра Апостола держит от короля Перитон». Там же, 157: «Церковь св. Дионисия Парижского держит от короля Тейгтон. Король Эдуард дал ее ей». Там же, 20 b: «Аббат Грестена держит от графа 2 гайды в Бедингеме».

[619] «История английского права», т. I, 220.

[620] Книга Страшного суда, т. I, 218 b: «Король же Вильгельм впоследствии пожаловал ее себе в качестве милостыни, откуда за душу короля и королевы каждую неделю он совершает мессу». Книга Страшного суда, т. II, 133: «и поет каждую неделю три мессы».

[621] Книга Страшного суда, т. I, 3: «дает одного рыцаря на службу архиепископу». Там же, 10 b: «служба одного рыцаря». Там же, 32: «служба одного рыцаря». Там же, 151 b: «поставлял 2 воинов в доспехах (loricatos) для охраны Виндзора».

[622] «История английского права», т. I, 268.

[623] Но Книга Страшного суда, т. I, 218 b дает нам «держит в министерстве короля».

[624] Книга Страшного суда, т. I, 4 b: «Из земли этого манора держит Годфрид в феоде полсолина». Там же, 36 b: «Гумфрид Камерарий держит от феода королевы Кумб». Там же, 336 b: «Тот же [дом] требует Норманн Красс от феода короля».

[625] Книга Страшного суда, т. I, 129 b: «Впоследствии Вильгельм Камерарий держал от королевы в феоде за 3 фунта в год в качестве аренды, а после смерти королевы таким же образом держал от короля».

[626] Но, поскольку в целом арендатор не имел бы наследственных прав, держание в феоде может противопоставляться держанию на правах аренды. Книга Страшного суда, т. I, 230 b: «Эти земли имеет Годвин от короля на правах аренды, Дисли же держит от короля в феоде». Так же снова это может противопоставляться правам мужа на приданое жены. Книга Страшного суда, т. I, 214 b: «Из этой земли держит Пирот 3 гайды из приданого своей жены, а одну гайду и третью часть одной гайды держит в феоде от Найджела».

[627] Книга Страшного суда, т. I, 158: Роберт де Ойли держит сорок два дома в Оксфорде, немного луговой земли и мельницу «cum beneficio S. Petri» (с бенефицием церкви св. Петра), т. е. вместе с бенефицием церкви св. Петра. В другом месте, т. I, 273, мы читаем, что король Вильгельм дал манор монахам Бертона «pro beneficio suo» (за его бенефиций); но значение этого отнюдь не ясно.

[628] Книга Страшного суда, т. I, 44 b: «Два свободных человека держали от Алвина, но это не был аллод». Та же фраза встречается на л. 46.

[629] Книга Страшного суда, т. I, 22: «Алвард и Алгар держали от короля как 2 манора в аллоде... Эльвева держала от короля Эдуарда как аллод». Там же, 26: «Граф Годвин держал, и от него 7 аллодариев».

[630] Книга Страшного суда, т. I, 60 b: «Два аллодария держали во времена короля Эдуарда... один служил королеве, другой Бундину».

[631] Книга Страшного суда, т. I, 1: «Когда умирает аллодарий, король имеет оттуда рельеф (relevatio) земли».

[632] Книга Страшного суда, т. I, 52 b: «Эти гайды держали 7 аллодариев от епископа, и они не могли уйти к другому или от него».

[633] Книга Страшного суда, т. I, 63 b: «Там есть 5 аллодариев».

[634] См. хартию Иоанна для аббатства св. Августина, Кентербери, Rot. Cart., стр. 105: «всех аллодариев, которых мы им дали». Эта фраза, по-видимому, переходит через ряд хартий от двух хартий Завоевателя, в которых «swa fele þegna swa ic heom togeleton habbe» (столько тенов, сколько я им позволил иметь) одной появляется в другой как «omnes allodiarios» (всех аллодариев). Если это так, мы получаем из собственной канцелярии Завоевателя уравнение: тен = аллодарий. Hist. Mon. S. August., 349–50.

[635] Книга Страшного суда, т. I, 23: в двух последовательных записях мы имеем «Оффа держал от епископа в феоде... Алмар держал от графа Годвина в аллоде». Так же снова, т. I, 59: «Блачеман держал от графа Гарольда в аллоде... Блачеман держал в феоде во времена короля Эдуарда». Было высказано предположение, что аллод представляет букленд (book-land); см. Поллок, «Земельные законы», 3-е изд., стр. 27; Eng. Hist. Rev., т. XI, 227; но мы серьезно сомневаемся, были ли у более скромных аллодариев книги. Автор «Quadripartitus» переводит букленд как terra hereditaria (наследственная земля), terra testimentalis (завещательная земля), terra libera (свободная земля) и даже как feudum (Эдгар II, 2); аллод встречается в «Instituta Cnuti». После этого мы вряд ли можем с уверенностью сказать, что Книга Страшного суда не использует аллод и феод как эквиваленты, оба представляющие наследственное владение, настолько абсолютную собственность на землю, насколько это можно себе представить.

[636] «История английского права», т. I, 46.

[637] Книга Страшного суда, т. I, 197.

[638] Книга Страшного суда, т. I, 238 b: «Остальные же 7,5 гайд держали Бритнод и Алви во времена короля Эдуарда, но графство не знает, от кого они держали».

[639] Книга Страшного суда, т. I, 23: «Оффа держал от епископа в феоде». Там же, т. I, 59 b: «Блачеман держал в феоде во времена короля Эдуарда».

[640] Книга Страшного суда, т. I, 28 b: «Брикмар держал от Азора, а Азор от Гарольда... Земля на 2 упряжки. В домене одна, и 2 виллана и 2 бордария с половиной упряжки».

[641] Книга Страшного суда, т. I, 75 b: «Из той же земли держат 3 тена 3 гайды и платят 3 фунта, исключая службу». Там же, 86 b: «К этому манору добавлена полгайды. Три тена держали во времена короля Эдуарда и служили старосте манора по повинности без всякой аренды».

[642] Книга Страшного суда, т. I, 1: «Когда умирает аллодарий, король имеет оттуда рельеф земли».

[643] Книга Страшного суда, т. I, 179: «Горожанин, служащий с конем, когда умирал, король имел его коня и оружие. От того, кто не имел коня, если он умирал, король имел или 10 шиллингов, или его землю с домами».

[644] Книга Страшного суда, т. I, 50 b: «Алрик держит полгайды. Эту держал его отец от короля Эдуарда. Но он не обратился к королю после смерти Годрика, своего дяди, который ее охранял».

[645] Книга Страшного суда, т. I, 238 b: «Этой церкви дал Алвин, шериф, Клиптон с согласия короля Эдуарда и своих сыновей за свою душу». Там же, 59: «Об этом маноре графство свидетельствует, что Эдрик, который его держал, передал его своему сыну, который был монахом в Абингдоне, чтобы тот держал его на правах аренды и давал ему, пока он жив, необходимое для жизни; после же его смерти манор имел бы он. И поэтому люди графства не знают, что он принадлежит аббатству, ибо они не видели оттуда грамоты короля или печати. Аббат же свидетельствует, что во времена короля Эдуарда он передал тот манор церкви, откуда он был, и оттуда имеет грамоту и печать короля Эдуарда».

[646] Книга Страшного суда, т. I, 154: «Когда король шел в экспедицию, 20 горожан шли с ним вместо всех остальных, или давали королю 20 фунтов, чтобы все были свободны».

[647] Книга Страшного суда, т. I, 230: «Когда король шел в войске по земле, из самого города 12 горожан шли с ним».

[648] Книга Страшного суда, т. I, 238: «Обычай Уорика был таков, что при следовании короля по земле в экспедицию десять горожан из Уорика шли вместо всех остальных».

[649] Книга Страшного суда, I, 57 b.

[650] Книга Страшного суда, I, 64 b: «Когда король отправлялся в поход по суше или по морю, он получал с этого города либо 20 шиллингов на прокорм своих бузекарлов, либо брал с собой одного человека за каждые 5 гайд».

[651] Книга Страшного суда, I, 100: «Когда войско отправлялось по суше или по морю, этот город нес службу в размере 5 гайд земли».

[652] См. выше, с. 156, прим. 650.

[653]
Schmid, App. VII. c. 2. § 9–12; App. V; Pseudoleges Canuti (i.e. Instituta
Cnuti) 60, 61 (Schmid, p. 431).

[654] Об этом мы поговорим в другом эссе.

[655] Книга Страшного суда, I, 375 b; см. выше, с. 145.

[656] Книга Страшного суда, I, 87 b: «Эти обычаи относятся к Тонтону... поход в войско с людьми епископа... Эти две земли не должны нести военную службу».

[657] См. выше, с. 85, прим. 326.

[658] Книга Страшного суда, I, 172: «Когда король выступает против врага, если кто-либо, будучи призван, не явится, то, если он свободный человек, имеющий свою соку и саку и способный уйти со своей землей куда пожелает, он за всю свою землю находится в милости короля. Если же человек любого другого господина не явится в поход, и его господин приведет вместо него другого человека, то он уплатит 40 шиллингов своему господину, который был призван. Если же вообще никто не пойдет за него, то он сам даст своему господину 40 шиллингов, а его господин уплатит столько же королю».

[659] См. выше, с. 77, прим. 294.

[660] См. Round, Feudal England, 249.

[661] Книга Страшного суда, I, 208: «Люди графства свидетельствуют, что король Эдуард дал графу Сиварду соку и саку в Суинсхеде, и так же владел ими граф Гарольд, за исключением того, что они платили гельд в сотне и ходили с ними в поход». Здесь отмечено, что, хотя Гарольд имел саку и соку в Суинсхеде, поселение платило гельд и несло военную службу в сотне. Наш документ вряд ли упоминал бы об этом, если бы взимание гельда и несение военной службы не были зачастую одними из прав и обязанностей лорда, обладавшего сакой и сокой.

[662] В следующей главе мы поговорим о земельных пожалованиях епископа.

[663] См. капитулярии 807 и 808 гг. (изд. Boretius, с. 134, 137). Также: Fustel de Coulanges, Les transformations de la royauté, с. 515 и сл. Вполне можно усомниться в том, не было ли правило пяти гайд заимствовано английскими королями у их франкских соседей. Stubbs, Const. Hist., I, 208 и сл.

[664] Книга Страшного суда, I, 152 b: «два тена, люди Алрика, сына Годинга». Там же: «Этим манором владел Азор, сын Тоти, тен короля Эдуарда, и другой тен, его человек, владел одной гайдой и мог ее продать».

[665] Книга Страшного суда, I, 84 b: в конце списка королевских тенов: «Все, кто владел этими землями во времена короля Эдуарда, могли уйти к любому господину, к которому хотели».

[666] Книга Страшного суда, I, 41: «Три тена владели землей от епископа и не могли уйти куда-либо».

[667] Книга Страшного суда, I, 91: «Эти земли были тенлендом в Гластонбери во времена короля Эдуарда и не могли быть отделены от церкви».

[668] Hamilton, Inquisitio, с. xviii, xix.

[669] Книга Страшного суда, I, 66 b: «Из этой же земли аббат продал 3 гайды некоему тену во времена короля Эдуарда на срок жизни трех человек, и сам аббат получал с нее службу, а впоследствии она должна вернуться в домен». Там же, I, 83 b: «Та же женщина владеет 2 гайдами в Татентоне, которые были из домена аббатства Чернел; во времена короля Эдуарда два тена владели ими на правах аренды».

[670] Книга Страшного суда, I, 64 b: «Герман и другие слуги короля... Одо и другие тены короля... Гервей и другие чиновники короля». Там же, 75: «Гудмунд и другие тены... Вильгельм Белет и другие слуги короля».

[671] Книга Страшного суда, I, 56 b (обычай Беркшира): «Умирающий тен или королевский рыцарь-доменщик в качестве рельефа оставлял королю все свое оружие и одного коня с седлом, другого без седла».

[672] Книга Страшного суда, I, 83: «Брикзи владел [землей] как рыцарь короля Эдуарда». Такие записи редки. Книга Страшного суда, I, 66: «Из той же земли этого манора владеют два англичанина... Один из них — рыцарь по приказу короля и был племянником епископа Германа». Здесь король принуждает англичанина стать рыцарем. Книга Страшного суда, I, 180 b: «Пять тенов... имели под собой 4 рыцарей». Воин не обязательно был тенского ранга.

[673] См. отрывки, собранные в: Schmid, Gesetze, с. 667.

[674] В своих работах о тенстве последних дней перед Завоеванием Маурер делает упор на имущественный элемент, Шмид — на наследственный. См. Little, Gesiths and Thegns, E. H. R., IV, 723.

[675] Кнуд, II, 71.

[676] Книга Страшного суда, I, 280 b.

[677] Hamilton, Inquisitio, 121.

[678] Eyton, Somerset, I, 84.

[679] Книга Страшного суда, IV, 75: «Домен короля, относящийся к королевству в Девоншире». Там же, 99: «Маноры графства». Eyton, Somerset, I, 78.

[680] Книга Страшного суда, II, 119: «Этот манор принадлежал королевству, но король Эдуард отдал его графу Ральфу». Там же, 144: «Суафем принадлежал области, и король Эдуард отдал его графу Р.». Там же, 281 b: «Земля короля из области, которую охраняет Роджер Биго». Там же, 408 b: «Торней, манор короля из области». Мистер Раунд (Feudal England, с. 140) считает regio простой ошибкой, но это вполне может означать «королевскую власть».

[681] Книга Страшного суда, I, 30 b: «Вилланы этой виллы свободны от любых повинностей шерифа».

[682] Книга Страшного суда, IV, 99.

[683] Псевдозаконы Кнуда (= Instituta Cnuti Либермана), 55 (Schmid, с. 430): «Права графа согласно англам таковы, что они общие с королем: третья пеня в виллах, где состоялся рынок, а также при наказании воров, и графские виллы, которые относятся к его графству».

[684] Книга Страшного суда, II, 118 b: «Земли короля в Тетфорде... есть одна леуга земли в длину и пол-леуги в ширину, с которой король имеет две части: из этих же двух частей третья часть лежит в графстве». Но, по-видимому, это означает, что только эта часть земли находится в графстве Норфолк. Там же, I, 246: в Стаффорде король имеет двадцать два дома «из чести графов».

[685] Книга Страшного суда, I, 246.

[686] Ellis, Introduction, I, 313. Когда через двадцать лет после смерти Гарольда возникает вопрос о праве на землю, нет оснований полагать, что присяжные лгали о Гарольде.

[687] Книга Страшного суда, I, 154 b.

[688] Книга Страшного суда, I, 172.

[689] Книга Страшного суда, I, 238.

[690] Книга Страшного суда, I, 56 b: обычай Беркшира: «Кто, будучи предупрежден, не явился на облаву, уплачивал королю 50 шиллингов». См. также обычай Херефорда, там же, 179; также Rectitudines (Schmid, App. III), гл. 1.

[691] Книга Страшного суда, I, 69. Но значение слова reveland неясно. Наиболее важные отрывки о нем находятся в Книге Страшного суда, I, 57 b (Эселдеборн), 181 (Гетун). Книга Страшного суда, I, 83: «Эту землю Айульф держит от короля, пока он является шерифом».

[692] Книга Страшного суда, I, 100.

[693] Книга Страшного суда, I, 86, 86 b, 92, 97; так же в Девоншире, 117 b: «Этот манор по обычаю должен манору короля в Таветоне либо 1 быка, либо 30 денариев».

[694] Книга Страшного суда, I, 38 b.

[695] Книга Страшного суда, I, 101: «К этому же манору относится третья пеня с сотен Нортмолтон, Бадентон и Брантон, а также третья часть скота с пастбищ болот».

[696] См. выше, с. 155.

[697] Хроника, 1085 г.

[698] Набросок основного аргумента этого раздела был опубликован в Eng. Hist. Rev., XI, 13, как рецензия на работу Keutgen, Untersuchungen über den Ursprung der deutschen Stadtverfassung. Происхождение французских и немецких городов стало темой обширной и очень интересной литературы. Хорошее введение в нее можно найти в статье М. Пиренна L’origine des constitutions urbaines (Revue historique, LIII, 52; LVII, 293) и в статье мистера Эшли (Quarterly Journal of Economics, том X, июль 1896 г.). Непрерывное существование римских муниципальных институтов даже в Галлии, по-видимому, отрицается почти всеми современными исследователями.

[699] Hist. Eng. Law, I, 625.

[700] Stubbs, Const. Hist., III, 448.

[701] Мы должны исключить случаи, когда король берет помощь со всего своего домена, например, на свадьбу своей дочери, ибо в таком случае многие королевские маноры, не имеющие права называться боро, должны сделать подношение.

[702] Round, Geoffrey de Mandeville, 347, содержит превосходные замечания по этому поводу.

[703] Почти.

[704] Это может относиться только к стаффордширской части Тамворта.

[705] Чичестер платит в более поздние годы, но очень мало.

[706]
Pipe Roll, 31 Hen. I. p. 139.

[707] Было ли пустое место в Книге Страшного суда, I, 246, оставлено для боро Тамворт? Этот боро попутно упоминается в Книге Страшного суда, I, 238, 246, 246 b.

[708] Но описание двух сестринских боро здесь помещено между описаниями двух сестринских графств.

[709] Книга Страшного суда, I, 337. Он даже называется suburbium Линкольна, хотя лежит в добрых 10 милях от города.

[710] Тот единственный взгляд, который я бросил на рукопись, навел меня на мысль, что (1) описания некоторых боро были постскриптумами и (2) место было оставлено для описаний Лондона и Винчестера. Анатомия книги заслуживает изучения экспертом.

[711] Книга Страшного суда, I, 154.

[712] Книга Страшного суда, I, 56.

[713] Книга Страшного суда, I, 58.

[714] Книга Страшного суда, I, 238.

[715] Книга Страшного суда, I, 143.

[716] Ellis, Introduction, II, 446; Winchcombe Land-boc, изд. Royce, с. xiv; Stevenson, Rental of Gloucester, с. ix.

[717]
D. B. i. 128, 128 b; and above, p. 111.

[718] K. 855 (IV, 211).

[719] Stow, Survey, изд. Strype, кн. III, с. 121.

[720] Книга Страшного суда, I, 135 b.

[721] Hist. Eng. Law, I, 636.

[722] Rot. Hund., II, 361.

[723] Книга Страшного суда, I, 189.

[724] Rental of Gloucester, изд. W. H. Stevenson: Gloucester, 1890, с. x.

[725] В «Кодексе» Кембла есть много примеров.

[726] Pipe Roll, 31 Hen. I, с. 41: «Шериф отчитывается о 80 фунтах стерлингов помощи города... И в прощениях... Графу Меленскому 25 шиллингов... Графу Лестерскому 35 шиллингов... Графу Варенну 16 шиллингов... Графу Глостерскому 116 шиллингов и 8 денариев». См. также Liber Wintoniae, Книга Страшного суда, IV, 531 и сл.

[727] В англосаксонских земельных книгах слово civitas обычно применяется к Вустеру, Винчестеру, Кентербери и другим подобным местам, которые являются одновременно епископскими кафедрами и главными местами больших округов. Но (K. V, с. 180) Глостер — это civitas, и некоторое время после Завоевания именно этот титул носит скорее административный центр графства, чем кафедральный город. Говорил ли кто-нибудь когда-нибудь о Селси или Шерборне как о civitas? В 803 г. (K. V, с. 65) епископы Кентербери, Личфилда, Лестера, Сидначестера, Вустера, Винчестера, Данвича, Лондона и Рочестера называют себя епископами civitates, в то время как епископы Херефорда, Шерборна, Элмхема и Селси не используют это слово. Но делать из этого вывод было бы опрометчиво.

[728] Интересный пример таков: в 779 г. Оффа передает тену землю в Сулмоннесбурге. Границы, упомянутые в хартии, — это границы нынешнего прихода Бертон-он-зе-Уотер. «Сулмоннесбург... это древний лагерь рядом с Бертоном, который дал свое имя сотне Салменесбери в Книге Страшного суда, и у пролома в валу которого до недавнего времени проводился суд летов». См. C. S. Taylor, Pre-Domesday Hide of Gloucestershire, Trans. Bristol and Gloucestershire Archæol. Soc., том XVIII, ч. 2. Что касается названий холмов и деревень, названных в честь холмов, иногда может быть трудно отделить те, которые восходят к beorh (berry, berrow, barrow), от тех, которые восходят к burh (burgh, borough, bury). Мистер Стивенсон говорит мне, что на западе Англии окончание -borough иногда представляет -beorh.

[729] Альфред, 40; Ине, 45.

[730] Этельред, IV, 4. Quadripartitus — наш единственный источник этих Instituta; но доктор Либерман (Quadrip., с. 138) считает, что у переводчика перед глазами был документ, написанный до Завоевания. Шмид читал бы borh-bryce; см. с. 541; но эта поправка кажется излишней. Не была ли сумма норманизирована? Королевский burh-bryce обычно составлял 120 (т.е. по-английски «сотня») шиллингов, а сотня нормандских шиллингов составляет 5 фунтов стерлингов. Так что, согласно обычаю Беркшира (Книга Страшного суда, I, 56 b), тот, кто ночью нарушает civitas, платит 100 шиллингов королю, а не (как отмечено) шерифу.

[731] Книга Страшного суда, I, 2: «Согласовано относительно прямых путей, которые имеют вход и выход через город: кто бы ни совершил на них преступление, будет платить королю». См. важный документ, содержащийся в картулярии Св. Августина и напечатанный в Larking, Domesday of Kent, App. 35: «И все городские дороги, которые имеют двое ворот, то есть вход и выход, относятся к обычаю короля».

[732] Schmid, App. XII; Leg. Henr., гл. 16.

[733] Fleta, с. 66; см. также 13 Ric. II, stat. 1, cap. 3.

[734] Эдмунд, II, 2.

[735] См. также Schmid, App. IV (Be griðe and be munde), § 15: «Если кто-либо сражается или ворует в королевском burh или по соседству (в «пределах»), он лишается жизни, если король не согласится на то, чтобы он был выкуплен вергельдом».

[736] Этельстан, II, 20.

[737] K. 1334 (VI, с. 195): договор, заключенный в Эксетере перед графом Годвином и всем графством.

[738] Эдгар, III, 5; Кнуд, II, 18.

[739] Упоминание о стенах Рочестера и Кентербери встречается в различных хартиях с середины VIII века и далее: K., том I, с. 138, 183, 274; том II, с. 1, 26, 36, 57, 86; том V, с. 68.

[740] Green, Conquest of England, 189–207.

[741] Например, K., III, с. 5, 50.

[742] K. 1154 (V, 302): «прилегают также поля, весьма многочисленные вокруг замка, который называется Велингафорд». — K. 152 (I, 183): «замка, который называется Хрофесчестер». — K. 276 (II, 57): «замка Хроби».

[743] Прекрасный пример дают Стаффордшир и Уорикшир. У каждого есть свой боро в центре, в то время как Тамворт на границе частично находится в одном графстве, частично в другом. См. Pipe Roll, 31 Hen. I, 75, 76, 107, 108. Что касается этих мерсийских графств, см. Stubbs, Const. Hist., I, 123; Green, Conquest of England, 237: «Хартфордшир, Бакингемшир и Бедфордшир — другие примеры чисто военного создания, районы, закрепленные за крепостями, которые Эдуард воздвиг в этих точках».

[744] См. наш указатель под заголовком «Burghal Hidage». Ценная помощь мистера У. Х. Стивенсона в идентификации этих бургов признается с благодарностью.

[745] Книга Страшного суда, I, 154.

[746] Книга Страшного суда, I, 262 b.

[747] Следует понимать, что мы не утверждаем точного соответствия между гражданской и военной географией. Оксфорд и Уоллингфорд — пограничные города. Люди Беркшира помогают содержать Оксфорд, а люди Оксфордшира помогают содержать Уоллингфорд.

[748] Видукинд, I, 35. Комментарии см. в: Waitz, Heinrich, V, 95; Richter, Annalen, III, 8; Giesebrecht, Kaiserzeit (изд. 5), I, 222, 811; Keutgen, Ursprung der deutschen Stadtverfassung, с. 44. Гизебрехт считает, что меры Эдуарда вполне могли быть моделью для Генриха.

[749] Англосаксонская хроника, 894 г.

[750] Хартия 899 г. (K. V, с. 141) претендует на то, чтобы рассказать, как король Альфред, архиепископ Плегмунд и элдормен Мерсии Этельред провели собрание «о восстановлении города Лондона». Одним из результатов этого собрания стало то, что два участка земли внутри стен, с причалами за стенами, были переданы королем: один — церкви Кентербери, другой — церкви Вустера. Как восстановление Лондона будет обеспечено такими пожалованиями?

[751] K. 1144 (V, 280). Другие случаи: K. 663 (Чичестер), 673 (Винчестер), 705 (Уорик), 724 (Уорик), 746 (Оксфорд), 1235 (Винчестер).

[752] K. 765–6, 805.

[753] Schmid, App. V. Это могло означать место (правосудия) у ворот его собственного burh. Но этот документ вряд ли старше X века, к которому, как мы полагаем, burh чаще указывал на боро, чем на укрепленный дом. Мы можем предположить, что в последнем смысле он был вытеснен «залом», о котором мы много читаем в Книге Страшного суда. См. выше, с. 109. Однако не кажется уверенным, что др.-англ. geat может означать «улица».

[754] Англосаксонская хроника, 994 г.

[755] Thorpe, Diplomatarium, 610. Когда Исповедник посылает указ в Лондон, он адресует его епископу, портриву и бур-тенам. См. K. IV, с. 856, 857, 861, 872.

[756] Gross, Gild Merchant, I, 183, 189.

[757] Gross, op. cit., II, 37.

[758] Hist. Eng. Law, I, 257.

[759] Англосаксонская хроника, 1097 г.: «Также многие графства, которые были связаны с работами в Лондоне...» Торп счел нужным заменить sciran (графства) на scipan (корабли).

[760] Книга Страшного суда, I, 298. За пределами Йорка были некоторые земли, которые платили гельд вместе с городом; «и в трех работах короля они были с горожанами». Это относится к trinoda necessitas.

[761] Sohm, Die Entstehung des deutschen Städtewesens: Leipzig, 1890.

[762] Ellis, Introduction, I, 248–253.

[763] Книга Страшного суда, I, 56 b.

[764] Книга Страшного суда, I, 1. Black Book of the Admiralty, II, 158: «сезон сельди, то есть от дня Св. Михаила до дня Св. Климента (23 ноября)». День Св. Андрея — 1 декабря.

[765] Эдуард, I, 1; Этельстан, II, 12, 13; IV, 2; VI, 10; Эдмунд, III, 5; Эдгар, IV, 7–11; Leg. Will., I, 45; Leg. Will., III, 10. См. Schmid, Glossar, s.v. Marktrecht.

[766] Эдгар, IV, 3–6. Мы ожидали бы скорее 36, чем 33, и xxxvi могло легко стать xxxiii.

[767]
K. 280 (ii. 63), 316 (ii. 118).

[768] Kemble, Cod. Dip. 1075 (V, 142); Kemble, Saxons, II, 328; Thorpe, 136: «и земельная подать, и штраф за драку, и кража, и незаконная торговля, и обложение на городские стены». В Книге Страшного суда, I, 173 сказано, что епископ Вустера получал третью пеню боро. По-видимому, во времена Исповедника он получал 6 фунтов стерлингов, треть суммы в 18 фунтов стерлингов. Что касается ранней истории рынков, см. статью, представленную мистером К. И. Элтоном в Отчет Королевской комиссии по рыночным правам, 1889 г.

[769] Этельстан, II, 14.

[770] Общую эквивалентность port и burh мы, возможно, можем вывести из Этельстана, II, 14: никто не должен чеканить деньги за пределами port, и в каждом burh должен быть денежник.

[771] Стокпорт, Лангпорт, Ампорт, Ньюпорт-Пагнелл, Милборн-Порт, Литтлпорт — вот примеры. Но даже очень маленькой реки могло быть достаточно, чтобы сделать место гаванью.

[772] По-видимому, если это др.-англ. port — не лат. portus, то это лат. porta, и есть некое очарование в предположении, что burh-geat, или в современном немецком Burg-gasse, где проводится рынок, описывался на латыни как porta burgi. В 762 г. (K. I, с. 133) у нас есть дом, «который ныне расположен у Quenegatum города Доровернис на форуме». В 845 г. (K. II, с. 26) мы находим «publica strata» в Кентербери, «где называется Weoweraget», то есть ворота людей Уай. Но то, что мы должны объяснить, — это принятие port как английского слова, и если наши предки могли использовать geat, им не нужно было заимствовать. В 857 г. (K. II, с. 63) король дарует церкви Вустера определенные свободы в месте в городе Лондоне, «это есть, чтобы она имела внутри свободно меру и веса и измерения, как в porto принято для пользования». Иметь публичные веса и меры — характерно для portus (= гавань). Слово могло распространиться из Лондона. Доктор Стаббс (Const. Hist., I, 439) отдает весомый голос за porta; но континентальное использование заслуживает внимания. Пиренн, Revue historique, LVII, 75: «Все древние города [во Фландрии] формируются там на берегу вод и носят характерное название portus, то есть пристани. Именно от этого слова portus происходит фламандское слово poorter, которое обозначает буржуа». См. Книгу Страшного суда, I, 181 b: «в Херефорд Порт».

[773] Книга Страшного суда, I, 143.

[774] Книга Страшного суда, I, 230.

[775] Cutts, Colchester, 65; Round в The Antiquary, том VI (1882), с. 5.

[776] Книга Страшного суда, II, 106–7. См. Round, op. cit., с. 252.

[777] Hist. Eng. Law, I, 629.

[778] Книга Страшного суда, I, 252.

[779] Книга Страшного суда, I, 179. Так, в Честере (I, 262 b) считается возможным, что наследник не сможет уплатить рельеф в десять шиллингов и лишится владения.

[780] Книга Страшного суда, I, 336.

[781] Книга Страшного суда, II, 116. См. также случай с Тетфордом (Книга Страшного суда, II, 119), где было множество бургеров, которые могли выбирать своих лордов.

[782] Книга Страшного суда, I, 280.

[783] Книга Страшного суда, I, 336 b.

[784] Книга Страшного суда, II, 117.

[785] Книга Страшного суда, I, 2. В 923 г. (K. V, с. 186) мы слышим о земле за пределами Кентербери, называемой Burhuuare bocaceras, по-видимому, акры, закрепленные за [определенными] бургерами.

[786] Книга Страшного суда, I, 100.

[787] Книга Страшного суда, II, 107: «В общине бургеров 80 акров земли; и вокруг стены 8 перк; со всего этого в год бургеры имеют 60 шиллингов на службу короля, если будет нужда, если же нет, то делят в общине». Что касается этого весьма сложного отрывка, см. Round, Antiquary, том VI (1882), с. 97. Пожалуй, наиболее естественная интерпретация его состоит в том, что община или коммуна бургеров владеет этой землей и получает в виде арендной платы от арендаторов, которым она сдана, сумму в 60 шиллингов в год, которая, если это необходимо, идет на покрытие того, что боро должно платить королю, или же делится между бургерами. Но, как справедливо замечает мистер Раунд, 60 шиллингов за эту землю были бы большой арендной платой.

[788] Книга Страшного суда, I, 2: «Сами бургеров имели от короля 33 акра земли в свою гильдию». Другая версия гласит: «33 акра земли, которыми бургеров всегда владели в своей гильдии от даров всех королей». Документ, цитируемый здесь, хранится в картулярии Св. Августина и напечатан в Larking, Domesday of Kent, App. 35. Он тесно связан с Книгой Страшного суда и представляет высочайший интерес.

[789] Gross, Gild Merchant, II, 37.

[790] Мы даже не знаем наверняка, что когда наш документ говорит, что бургеров и клирики владели землей «in gildam suam», имелось в виду нечто большее, чем то, что земля была частью их облагаемой гельдом собственности. См. Gross, Gild Merchant, I, 189. В Эксетерской Книге Страшного суда гельд — это gildum.

[791] Книга Страшного суда, I, 154.

[792] См. выше, с. 179.

[793] В современном Йорке свободные люди, населяющие разные округа, имели права на пастбища, варьирующиеся от округа к округу: Приложение к Отчету комиссаров муниципальных корпораций, 1835 г., с. 1745. Йорк — один из тех городов, в которых мы, возможно, можем предположить постепенное объединение нескольких общин, которые в свое время были аграрно обособленными. См. Книгу Страшного суда, I, 298. Доктор Стаббс, по-видимому, рассматривает это как обычный случай и говорит о «тауншипах, которые составляли burh» (Const. Hist., I, 101). Мы не можем думать, что доказательства обычно указывают в этом направлении, и имеем серьезные сомнения относительно существования внутри стен различных общин, которые назывались тауншипами. Внутри стен боро мы не должны перескакивать от прихода к тауншипу.

[794] Книга Страшного суда, I, 203. Что касается всего этого дела, см. статью мистера Раунда о финансах Книги Страшного суда в Domesday Studies, том I.

[795] Hist. Eng. Law, I, 635.

[796] Книга Страшного суда, I, 219.

[797] Случай с Лондоном аномален, но не настолько, как часто предполагают. По этому вопросу см. Round, Geoffrey de Mandeville, 347 и сл. В Pipe Roll 2 Hen. II (с. 24, 28) граждане Линкольна отчитываются о ферме в 180 фунтов стерлингов, в то время как шериф в результате этого соглашения получает кредит в 140 фунтов стерлингов (белых), когда он отчитывается о ферме графства. Это пока редкое явление.

[798] Что касается круглых сумм, возложенных на боро, см. Round в Domesday Studies, I, 117 и сл.; также Round, Feudal England, 156.

[799] Возможно, это было не так в Восточной Англии.

[800] Книга Страшного суда, I, 252.

[801] Книга Страшного суда, I, 298. О Йорке мы читаем: «В гельде города 84 карукаты земли, каждая из которых платит гельд, как один дом в городе». Это, по-видимому, указывает на автоматическую корректировку. Чтобы узнать, сколько гельда платит любой дом, разделите общую сумму, возложенную на Йорк, на количество домов + 84.

[802] Мистер Раунд (Domesday Studies, I, 129), который сделал больше всех для прояснения финансов Книги Страшного суда, говорил о «великом англосаксонском принципе коллективной ответственности». Это может быть полезный термин при условии, что мы различаем (а) ответственность корпорации за весь налог всякий раз, когда он взимается; (b) солидарную ответственность всех бургеров за весь налог всякий раз, когда он взимается; (c) ответственность каждого бургера за долю всего налога, причем сумма, которую он должен платить в любой год, зависит от увеличения или уменьшения числа плательщиков.

[803] См. запись о Колчестере выше, с. 201, прим. 787.

[804] Книга Страшного суда, I, 1.

[805] Книга Страшного суда, I, 238. Обычай Уорика состоял в том, что когда король совершал поход по суше, десять бургеров Уорика должны были идти за всех остальных. Тот, кто не пошел, когда был призван [кем призван?]
 paid 100 shillings to the
king; [so his offence was against the king not against the town.] And if the
king went against his enemies by sea, they sent him four boat-swains or four
pounds in money.]

[806] Книга Страшного суда, I, 56 b.

[807] Книга Страшного суда, I, 179.

[808] В Честере (Книга Страшного суда, I, 262 b) двенадцать городских iudices платили штраф, если отсутствовали без уважительной причины на «hundret». Это, по-видимому, означает, что их суд назывался собранием сотни. Вполне возможно, что, по крайней мере в самое раннее время, собрание, которое проводилось в боро, имело юрисдикцию над территорией, значительно большей, чем обнесенное стеной пространство, и в этом случае городской «hundret» вряд ли отличался бы от сельского. Некоторого рода новый «hundret» мог быть сформирован без введения какой-либо новой идеи.

[809] Книга Страшного суда, I, 336.

[810] Hist. Eng. Law, I, 631.

[811] Green, Town Life, том I, гл. XI.

[812] Книга Страшного суда, I, 189.

[813] Книга Страшного суда, I, 336 b.

[814] Книга Страшного суда, I, 336 b.

[815] Книга Страшного суда, I, 298.

[816] Книга Страшного суда, I, 262 b.

[817] R. H., I, 354–6.

[818] Помимо хорошо известных английских книг, см. статью Конрада Маурера (Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschaften zu München, Philosoph.-philolog. Classe, 1887, том II, с. 363). В Leges Edw. Conf. 38 § 2 «lagemanni et meliores homines de burgo», по-видимому, служат скорее присяжными, чем судьями; в то время как lahmen из документа о Дансетане (Schmid, App. I), по-видимому, являются судьями.

[819] Gross, Gild Merchant, II, 114 и сл.; Hist. Eng. Law, I, 642.

[820] Книга Страшного суда, II, 290, Ипсуич: «Ныне же есть 110 бургеров, которые платят обычай, и 100 бедных бургеров, которые не могут платить гельд короля, кроме одного денария со своих голов». Книга Страшного суда, II, 116, Норидж: «Ныне в боро 665 английских бургеров, и они платят обычаи, и 480 бордариев, которые из-за бедности не платят никакого обычая».

[821] Книга Страшного суда, I, 108 b.

[822] Является ли novum burgum, упомянутый в Книге Страшного суда, I, 17, Уинчелси, Раем или новым городом в Гастингсе, спорно. См. Round, Feudal England, 568.

[823] Книга Страшного суда, I, 26 b, 27.

[824] Книга Страшного суда, I, 4 b.

[825]
D. B. i. 4 b. See also, 10 b.

[826] Книга Страшного суда, I, 12.

[827]
D. B. i. 345, 283 b. It has been said that Leofric gave Newark to the see.

[828] Dodsworth’s Yorkshire Notes, изд. R. Holmes (перепечатано из Yorkshire Archaeological Journal), с. 126.

[829] Книга Страшного суда, I, 316 b. Поместье не облагается гельдом и поэтому выглядит как древнее владение короля.

[830] Книга Страшного суда, 337 b: «Toftes sochemanorum teignorum». Некоторые комментаторы видели здесь «сокменов-тенов»; но другая интерпретация кажется гораздо более вероятной.

[831] Если бы эти города были описаны в Великой Книге Страшного суда, они, вероятно, были бы определенно помещены за пределами Terra Regis.

[832] Книга Страшного суда, II, 311, 312, 385.

[833] Книга Страшного суда, II, 319 b.

[834]
D. B. ii. 389 b: ‘semper unum mercatum modo 43 burgenses.’ For
Sudbury, see D. B. ii. 286 b; for Beccles, 369 b.

[835] Книга Страшного суда, I, 136 b: «В burbio этой виллы 52 бургера». Слово burbium выглядит так, как будто кто-то доказывал, что, поскольку suburbium означает придаток к городу, то burbium должно означать город. Но можно заподозрить влияние burh, burg, bourg. Несколькими страницами ранее (132) о burgum Хертфорда, по-видимому, говорится как о «hoc suburbium». Конечно, следует помнить, что burgus или burgum было словом, с которым норманны были знакомы: оно становилось французским bourg. Трудно распутать какую-либо отчетливо французскую нить в институциональной истории наших боро в нормандскую эпоху; но небольшая группа торговцев, сгруппировавшихся за пределами замка лорда в Клэре или Беркхэмстеде, в Татбери, Уигморе или Рудлане, может иметь своим типом скорее французский bourg, чем английский burh. Действительно, в Рудлане (I, 269) бургеров получили право Бретейля.

[836] О Тонтоне см. Книгу Страшного суда, I, 87 b: «Эти обычаи относятся к Тонтону: burgeristh, воры, нарушение мира, hainfare, денарии сотни, денарии Св. Петра, ciricieti». Сравните документ, который значится как K. 897 (IV, 233): «Ðæt is ærest ... seo men redden into Tantune cirhsceattas and burhgerihtu». См. также K. 1084 (V, 157): «ut episcopi homines [apud Tantun] tam nobiles quam ignobiles ... hoc idem ius in omni haberent dignitate quo regis homines perfruuntur, regalibus fiscis commorantes».

[837] Книга Страшного суда, ii. 5 b.

[838] Книга Страшного суда, ii. 104.

[839] Книга Страшного суда, i. 163.

[840] Книга Страшного суда, i. 75.

[841]
D. B. i. 100, 108 b.

[842] Книга Страшного суда, i. 86 b.

[843] Книга Страшного суда, i. 87.

[844] См. выше, с. 188.

[845] Книга Страшного суда, 38 b, 44.

[846] Книга Страшного суда, 64 b.

[847] Книга Страшного суда, 66.

[848] Бюргеры, принадлежащие Рэмсбери, фактически находятся в Криклейде: Книга Страшного суда, i. 66.

[849] Представляется весьма вероятным, что еще до Завоевания некоторые боро были исключены из списка. В X веке мы читаем, например, о бурхе в Таустере и о бурхе в Уитэме в Эссексе. Мы, безусловно, не должны утверждать, что поддерживаемый графством город с неоднородным составом держателей возникал везде, где Эдуард Старший или леди мерсийцев «создавали бурх». Но все же в мирное время стены небольшого бурха могли прийти в запустение, и если подавляющее большинство жителей были арендаторами короля, то это место мало чем отличалось бы от королевской виллы обычного типа. См. о Таустере: Книга Страшного суда, i. 219 b; об Уитэме: Книга Страшного суда, ii. 1 b. В более поздние времена мы можем наблюдать, как старый боро, такой как Бакингем, приходит в упадок и не посылает бюргеров в парламент. Следует понимать, что мы не брали на себя обязательство составить полный список мест, которые были боро в 1066 году. Существуют сложные случаи, такие как Сент-Олбанс; см. выше, с. 181. Тем не менее мы убеждены, что лишь немногие места считались burgi, за исключением городов графств.

[850] Последний пережиток старого мира боро можно найти в определении бергли (взлома) у Бриттона (i. 42): «Берглары — это те, кто преступно в мирное время взламывает церкви, или дома других лиц, или стены и ворота наших городов или боро (de nos citez ou de nos burgs)».

[851] По хартии о даровании прав лорд мог ввести держание на правах бургажа и отменить «рабские обычаи»; но, по меньшей мере, сомнительно, мог ли он без королевской лицензии наделить деревню публичным статусом боро и, например, уполномочить ее действовать подобно сотне перед выездными судьями. Это одна из причин, почему шерифы могут проводить границу там, где им угодно, и почему некоторые города, получившие права, так и не обрели прочного места в списке парламентских боро.

[852] Hist. Eng. Law, i. 630. Когда говорится, что если земля в боро переходит в выморочное имущество, она всегда отходит к королю, это означает, что о промежуточных держаниях внутри боро уже забыли, точно так же, как в наше время мы забыли о них в сельской местности. Право бюргера завещать свою землю делало выморочность редким событием, и тем самым уничтожались свидетельства о промежуточном держании.

[853] См. выше, с. 212. Также король мог передать неделимую долю боро. По-видимому, церковь Вустера получала третью пенни города с того самого дня, когда бурх был создан элдорменом и леди мерсийцев. См. выше, с. 194.

[854] Ashley, Introduction to Fustel de Coulanges, Origin of Property in Land, p. vii.

[855] Постепенное исчезновение ирландского языка в недавние времена не является параллельным случаем, ибо это триумф печатного станка. Мистер Стивенсон сообщает мне, что число бесспорных случаев заимствования слова из кельтского в очень древние времена сократилось сейчас до менее чем десяти.

[856] Meitzen, Siedelung und Agrarwesen der Germanen, особенно ii. 120 сл.

[857] Мы будем использовать и цитировать под литерой K. Codex Diplomaticus Aevi Saxonici Кембла. Мы будем ссылаться под литерами H. & S. на третий том Councils and Ecclesiastical Documents под редакцией Хэддана и Стаббса, под литерой T. — на Diplomatarium Торпа, под литерой B. — на Cartularium Берча, под литерой E. — на Land Charters Эрла. Также будут сделаны ссылки на два сборника факсимиле, а именно на четыре тома из Британского музея и два тома из Ordnance Survey. Мы все еще далеки от удовлетворительного издания земельных книг. Образец был недавно задан профессором Нэпиром и мистером Стивенсоном в их издании Crawford Collection of Early Charters, Оксфорд, 1895.

[858] Картулярий Хеминга был опубликован Хирном. Говорили, что некоторые документы в этом сборнике, которые Кембл признал подлинными, грешат тем, что предполагают, будто старый епископальный собор был посвящен св. Марии, тогда как он был посвящен св. Петру. См. Robertson, Historical Essays, 195. Однако там, где работу Хеминга можно проверить, она, как правило, заслуживает доверия.

[859] Книга Страшного суда, i. 173 b; K. 131 (i. 158); B. i. 311.

[860] Книга Страшного суда, i. 127; K. 230 (i. 297); B. i. 558.

[861] Hist. Eccl. iv. 13 (изд. Пламмера, i. 232).

[862] См. подложную хартию Кэдваллы, K. 992 (v. 32), которая якобы показывает, где лежали 87 мансов. Согласно ей, дар включал некоторые места, которые находились далеко за пределами мыса Селси. Но об этом позже.

[863] Napier and Stevenson, Crawford Charters, p. 43. Некоторые из лучших работ, проделанных в направлении связи Книги Страшного суда с англосаксонскими земельными книгами, можно найти в статье мистера К. С. Тейлора «О гайде Глостершира до Книги Страшного суда»: Transactions of Bristol and Gloucestershire Arch. Soc. vol. xviii.

[864] K. 12 (i. 16); B. i. 69; H. & S. 129; Пламмер, Bede, ii. 247. Сама хартия вызывает серьезные подозрения.

[865] К. С. Тейлор, «Гайда Глостершира до Книги Страшного суда».

[866] E. p. 4; B. M. Facsim. iv. 1.

[867] K. 83 (i. 100): «in possessionem aecclesiasticae rationis et regulae ... in ius monasticae rationis». K. 90 (i. 108): «in possessionem iuris ecclesiastici». K. 101 (i. 122): «ut sit aecclesiastici iuris potestate subdita in perpetuum».

[868] K. 54 (i. 60) — это дар аббатисе, ибо сравните K. 36 (i. 41). Мы здесь оставляем без внимания раннюю аренду на срок жизни, предоставленную еп. Уилфридом, K. 91 (i. 109), — важный документ, но о нем следует упомянуть в другом контексте.

[869] Accusativus absolutus.

[870] Акт Эдрика — это K. 27 (i. 30). См. также хартию Хлотара K. 16 (i. 20) и Снэбреда, K. 52 (i. 59); B.M. Facs. i. таблицы 1, 3. С ними следует сравнить формулы в Rozière, Formules, i. 208–255. На с. 235, 253 можно найти примеры, один из очень древнего анжуйского сборника, другой из Маркульфа, в которых нарушителю хартии угрожают не только денежным штрафом, но также отлучением и проклятием.

[871] K. №№ 12, 16, 32, 36, 48, 52, 56, 67 и др.

[872] K. 131 (i. 158).

[873] K. 1.

[874] K. №№ 27, 35, 77, 79, 999, 1006, 1007.

[875] K. 35 (i. 39); E. 13; B. M. Facs. i. 2.

[876] K. 52 (i. 59); E. 16; B. M. Facs. i. 3.

[877] E. 4; B. M. Facs. iv. 1.

[878] Davidson, Precedents in Conveyancing, i. 88 (изд. 1874): «При передаче поместий не принято ссылаться на аренды, затрагивающие их, если только аренды не являются долгосрочными, многолетними, выгодными или иными, не относящимися к обычному типу».

[879] Hist. Eccl. iv. c. 13 (изд. Пламмера, i. 230). В древнеанглийской версии слова таковы: «Ond se cyning ... him to godsuna onfeng and to tacne ðære sibbe him twa mægþe forgeaf, ðæt is Wiht ealond and Meanwara mægþe on West Seaxna ðeode».

[880] Hist. Eccl. iv. c. 13 (изд. Пламмера, i. 232).

[881] K. 114 (i. 139); E. 49: «et cum omni tributo quod regibus inde dabatur». Так, актом 762 г. н. э., K. 109 (i. 133), B. i. 272, тен заявляет, что король Этельберт дал ему виллу «cum tributo illius possidendam», а затем переходит к дарению этой виллы церкви «cum tributo illius».

[882] E. 4; B. M. Facs. iv. 1: «et semper liber permaneat omnibus habentibus ab omnibus duris secularibus, notis et ignotis, praeter arcem et pontem ac vulgare militiam».

[883] K. 77 (i. 92); E. 24; B. M. Facs. i. 6: «Et ius regium in ea deinceps nullum repperiatur omnino, excepto dumtaxat tale quale generale est in universis ecclesiasticis terris quae in hac Cantia esse noscuntur».

[884] K. 90 (i. 108); E. 40: «Et ut ab omni tributo vectigalium operum onerumque saecularium sit libera in perpetuum, pro mercede aeternae retributionis, regali potestate decernens statuo; tantum ut deo omnipotenti ex eodem agello aecclesiasticae servitutis famulatum impendat».

[885] K. 56 (i. 64); H. & S. iii. 278; B. i. 171. Хартия довольно хорошей репутации, но ничто, исходящее из Ившема, не свободно от подозрений. Почти невозможно перевести эти ранние книги, не делая их язык слишком определенным. Как, например, нам перевести «nulli, neque principi, neque praefecto, neque tiranno alicui pascui constituantur»?

[886] Ине, 70, § 1.

[887] Торп, Gloss, s. v. Foster, полагает, что этот закон имеет отношение к воспитанию ребенка. Шмид склонен считать, что речь идет об арендной плате, выплачиваемой лендлорду.

[888] Ине, 64–6: «Тот, у кого 20 гайд, должен показать 12 гайд возделанной земли, если желает уйти. Тот, у кого 10 гайд, должен показать 6 гайд возделанной земли. Тот, у кого 3 гайды, пусть покажет полторы». Лица, с которыми имеют дело эти законы, безусловно, не являются ascripti glebae; это очень знатные люди. Затем мы должны прочитать гл. 63: «Если gesithcundman уходит, то может он взять с собой своего рива, своего кузнеца и воспитателя своего ребенка»; а затем гл. 68: «Если gesithcundman изгнан, пусть будет изгнан из жилища (botle), а не с установленной земли (naes þaere setene)». Королевские gesiths захватывали большие наделы пустошей и сажали на землю под-арендаторов. Эти великие люди не должны бросать свои владения, пока не введут землю в культуру. Если они все же оставят свою землю, они могут взять с собой только трех своих иждивенцев. Если они выселены каким-либо неблагоприятным претендентом, это не должно вредить их под-арендаторам; они должны быть изгнаны из botl, то есть из главного дома, но не с земли, которую они отвели земледельцам. Последние должны пользоваться надежным титулом. Мы должны оставить лингвистам вопрос о том, правильно ли мы поняли сложный термин seten; но эти главы, вместе с гл. 67, которая касается отношений между этими лордами и их земледельцами, по-видимому, указывают на некий грандиозный план колонизации недавно завоеванного района.

[889] Кембл, Saxons, i. 294–8; ii. 58.

[890] Карл Леманн, Abhandlungen zur Germanischen Rechtsgeschichte, 1888; Liber Census Daniae, изд. О. Нильсена, 1879.

[891] Закон Кнута (II. 62) по этому вопросу, по-видимому, подразумевает, что вследствие иммунитетов, щедро дарованных его предшественниками, старый «королевский feorm» взимался только с земель, которые считались землями короля, но что ривы Кнута требовали, чтобы этот feorm дополнялся другими землями. Король по своей милости запрещает им делать это. Старый feorm был превращен в ренту с коронных земель; смутное притязание на «постой» отменено, но появится снова после Завоевания.

[892] В Англосаксонской хронике за 991, 1007, 1011 гг. данегельд появляется как gafol; но это обычное слово для обозначения ренты, выплачиваемой арендатором своему лендлорду.

[893] Кембл, Saxons, ii. 73–6.

[894] Уже в 749 г. Этельбальд Мерсийский в общей привилегии для церквей (H. & S. iii. 386) говорит: «Sed nec hoc praetermittendum est, cum necessarium constat aecclesiis Dei, quia Æthelbaldus Rex, pro expiatione delictorum suorum et retributione mercedis aeternae, famulis Dei propriam libertatem in fructibus silvarum agrorumque, sive in caeteris utilitatibus fluminum vel raptura piscium, habere donavit».

[895] См. выше, с. 55.

[896] Rectitudines, гл. 1 (Schmid, App. III.).

[897] См. выше, с. 169.

[898] Шрёдер, Die Franken und ihr Recht, Zeitsch. d. Savigny Stiftung, iii. 62–82, аргументировал, что с самых первых времен франкского поселения король обладает Bodenregal, Obereigenthum над всей землей.

[899] Epistola ad Ecgbertum (изд. Пламмера, i. 405).

[900] K. 131 (i. 158).

[901] K. 137 (i. 164); B. M. Facs. i. 10. Несколько слов неразборчивы, но земля дается «in ius ecclesiasticae liberalitatis in perpetuum possid[endam]».

[902] Этельвульф делает дар тену, K. 269 (ii. 48), «pro expiatione piaculorum meorum et absolutione criminum meorum». Со временем благочестие преамбул становится все более формальным. Оно превращается в философское размышление о бренности земных дел и, наконец, испаряется, оставляя после себя общее место о превосходстве письменного свидетельства над неписаным.

[903] Беда (изд. Пламмера, i. 415): «ipsas quoque litteras privilegiorum suorum».

[904] Виноградов, Folkland, Eng. Hist. Rev. viii. 1.

[905] Edw. I. 2.

[906] Шмид, с. 575.

[907] K. 281 (ii. 64); B. M. Facs. ii. 33.

[908] K. 317 (ii. 120); T. 480; B. ii. 195.

[909] K. 260 (ii. 28); B. ii. 33; B. M. Facs. ii. 30.

[910] В K. 1019 (v. 58) говорится об Оффе, забронировавшем землю за собой, а в K. 1245 (vi. 58) Эдгар, по-видимому, совершает аналогичный подвиг, не упоминая согласия витана, хотя они и заверяют акт. См. Stubbs, Const. Hist. i. 145.

[911] От Альфреда и Эдуарда Старшего у нас едва ли наберется достаточно подлинных хартий, чтобы послужить материалом для индукции, но правление Эдуарда кажется поворотным моментом.

[912] 838 г. н. э., K. 1044 (v. 90): Эгберт дает «aliquantulam terrae partem meae propriae hereditatis ... cum consilio et testimonio optimatum meorum». 863 г. н. э., K. 1059 (v. 116): Этельред «cum consensu ac licentia episcoporum ac principum meorum» дает «aliquam partem agri quae ad me rite pertinebat».

[913] Stubbs, Const. Hist. i. 212.

[914] Нам известно лишь четыре образца ранее 750 года. Первый — это акт, которым Вульфхер Мерсийский делает дар «cum consensu et licentia amicorum et optimatum meorum»: E. 4; B. M. Facs. iv. 1. Второй — это акт, которым Хлотар Кентский делает дар с согласия архиеп. Теодора, сына его (Хлотара) брата Эдрика и всех князей; K. 16 (i. 20); B. M. Facs. i. 1. Третий, известный нам только по копии, — это акт, которым Этельбальд Мерсийский делает дар «cum consensu vel episcoporum vel optimatum meorum»; K. 83 (i. 100). Четвертым актом, K. 27 (i. 30), Эдрик жалует землю «cum consensu meorum patriciorum»; но его мы также получаем только из копии.

[915] K. 1 (i. 1); 604 г. н. э. Этельберт для Рочестера.

[916] K. 43 (i. 50); B. i. 140: 697 г. н. э., Вихтред. — K. 47 (i. 54); E. 17; B. M. Facs. i. 4: Вихтред. — K. 77 (i. 92); E. 24; B. M. Facs. i. 6: 732 г. н. э., Этельберт. — K. 132 (i. 160); E. 54; B. M. Facs. ii. 4: 778 г. н. э., Эгберт.

[917] K. 85 (i. 102); E. 32: Эдберт для Рочестера. От этого акта у нас есть только транскрипт. Формула заверения очень любопытна и могла быть искажена либо первоначальным писцом, либо переписчиком.

[918] K. 157 (i. 189), Оффа Мерсийский использует этот эсхатокол, но в кентском даре.

[919] K. 1006–7 (v. 47–8); B. i. 256–7.

[920] K. 79 (i. 95).

[921] Brunner, Rechtsgeschichte der Röm. u. German. Urkunde, с. 220–8; Giry, Manuel de diplomatique, 614. Беда в своем знаменитом письме (изд. Пламмера, i. 417) использует технический термин astipulari для описания действий прелатов, которые ставили свои кресты на королевских хартиях. Он встречается также в хартии 791 г., K. 1015 (v. 53–4). См. также K. 691 (iii. 289), «constipulatores».

[922] Brunner, op. cit. 158. Д-р Бруннер полагает, что прецеденты для англосаксонских хартий пришли непосредственно из Рима, а не из какого-либо другого источника (с. 187); но он полностью признает, что эти хартии при сравнении с иностранными документами демонстрируют определенную бесформенность.

[923] Согласно нашему собственному праву, мы можем представить случай, в котором человек был бы вынужден умереть невольно без завещания, потому что один из двух людей, присутствовавших при его смертном одре, капризно отказался засвидетельствовать завещание.

[924] Переход отмечен следующими хартиями. — K. 104, 105, 108, 113, в них мы имеем простое приглашение подходящих и надлежащих свидетелей. — K. 114 (кентский акт, который Кембл относит к 759–765 гг.), в нем пункт о заверении говорит о совете и согласии optimates и principes. — K. 118, Утред из Хвикке делает дар с согласия и лицензии Оффы, короля мерсийцев, и его (Оффы) епископов и principes. — K. 120, свидетели описаны как condonantes. — K. 121, 122 (774 г. н. э.), пункт о заверении гласит «cum sacerdotibus et senioribus populi more testium subscribendo». — K. 131, «testium ergo et consentientium episcoporum ac principum meorum signa et nomina pro firmitatis stabilimento hic infra notabo». — Пункт такого рода становится обычным при Оффе, см. K. 134, 137, 138, 148, 151, но иногда случаются рецидивы, и подписанты фигурируют просто как «подходящие и надлежащие» или «религиозные» свидетели. Но только после 800 года, за редким исключением, согласие магнатов связывается с оперативными словами.

[925] Bresslau, Urkundenlehre, i. 697.

[926] Письмо Беды к Эгберту (изд. Пламмера, i. 405) и его рассказ о Бенедикте Бископе (там же, 364) показывают, что от короля ожидалось, что он обеспечит землей молодых воинов благородного происхождения; но ни одно слово не подразумевает, что земля, из которой должно было быть сделано обеспечение, была «фолклендом», также неясно, должен ли был молодой воин иметь книгу.

[927] См. хартию Вильгельма для Фекана, Neustria Pia, с. 224.

[928] 692–3 г. н. э., K. 35 (i. 39); B. M. Facs. i. 2: дар «Hodilredus parens Sebbi ... cum ipsius consensu»; «ego Sebbi rex Eastsaxonorum pro confirmatione subscripsi». — 704 г. н. э., K. 52 (i. 59); B. M. Facs. i. 3: «Ego Sueabræd rex Eastsaxonorum et ego Pæogthath cum licentia Ædelredi regis». — 706 г. н. э., K. 56 (i. 64), «Ego Æthiluueard subregulus ... consentiente Coenredo rege Merciorum». — 721–46 г. н. э., K. 91 (i. 109), Этельбальд Мерсийский заверяет аренду, сделанную епископом Вустера. — 759 г. н. э., K. 105 (i. 128); B. M. Facs. ii. 2: три брата, каждый из которых regulus, делают дар «cum licentia et permissione Regis Offan Merciorum». — 767, 770 г. н. э., K. 117–8 (i. 144–5): два дара Утреда, regulus Хвикке, «cum consensu et licentia Offani Regis Merciorum». — 791 г. н. э.? K. 1016 (v. 54): «Ego Aldwlfus dux Suð-Saxonum ... cum consensu et licentia Offae regis Merciorum».

[929] K. 113 (i. 137).

[930] K. 314 (ii. 112); 1067 (v. 127); Liber de Hyda, 57. После смерти Этельбальда двое его сыновей, Этельред и Альфред, по-видимому, передали земли, завещанные им отцом, Этельберту, правящему королю, чтобы он мог пользоваться ими при жизни. Затем, после смерти Этельберта, Альфред не стал настаивать на разделе, а позволил своей доле остаться во владении Этельреда, правящего короля. См. также завещание Элдреда, Liber de Hyda, 153; у него, по-видимому, было немало земли, которой он мог свободно распоряжаться.

[931] K. 1312 (vi. 172).

[932] Нарушенные книги находятся в Chron. Abingd. i. 314, 317, 334.

[933] Если бы мы могли сказать, что королевская власть была выборной, это было бы лишь началом трудностей. Например, мы подняли бы вопрос, на который, по всей вероятности, нет ответа, если бы спросили, может ли большинство связать меньшинство.

[934] Адамс, The Anglo-Saxon Courts of Law (Essays in Anglo-Saxon Law, с. 1). Халлам, Middle Ages (изд. 1837), т. ii, с. 416, говорит, что о праве территориальной юрисдикции «мы встречаем частые примеры в законах и записях англосаксов, хотя и не в тех, что ранней даты». Единственная хартия старше Эдуарда Исповедника, которую он цитирует, — это одна из подделок Кройланда. Мнение Кембла, по-видимому, колебалось; Saxons, i. 177 прим., ii. 397, Cod. Dipl. i. xliv-xlvii. К. Маурер, Krit. Ueberschau, ii. 57, полагает, что существование частного суда доказано для правления Кнута, но не для более раннего времени. Д-р Стаббс, Const. Hist. i. 119, по-видимому, сомневается, можно ли проследить его далеко за пределы дней Кнута. Цинкайзен, Die Anfänge der Lehngerichtsbarkeit in England (1893, берлинская докторская диссертация), критикует теорию мистера Адамса.

[935] Essays, с. 43–4.

[936] См. выше, с. 84.

[937] K. 853 (iv. 208); E. 343.

[938] Самый ясный пример — в хартии Уолтема, K. 813 (iv. 154), но некоторые детали этого не свободны от подозрений. См. также приказы для Вестминстера, K. 828 (iv. 191), 857 (iv. 213); Ordn. Facs. vol. ii. табл. 9.

[939] Хартия для Сент-Эдмундса, K. 1346 (vi. 205). См. описание Бери-Сент-Эдмундса в Книге Страшного суда, ii. 372: «et quando in hundreto solvitur ad geltum 1 lib. tunc inde exeunt 60 den. ad victum monachorum».

[940] Впервые напечатано с копии в Евангелиях Макдурнана Дж. О. Вествудом в Palaeographia Sacra, с факсимиле, таблица 11. Принято Кемблом и напечатано им в Archaeological Journal, xiv. 61; Эрлом, 232; Фрименом, Norman Conquest, ii. 52.

[941] См. приказ для собора Св. Павла, K. 1319 (vi. 183). Мистер Адамс (с. 44) клеймит это как очевидную подделку; но причины для этого сурового суждения не очевидны. См. также K. 1321 (vi. 190) и латинский приказ Хартакнута K. 1330 (vi. 192), который может иметь подлинную основу.

[942] Кнут, II. 12 (Шмид, с. 276).

[943] Таким образом, если статут требует письменного и подписанного свидетельства о соглашении, письмо, в котором автор говорит: «Правда, я заключил такое-то соглашение, но я не собираюсь его соблюдать», может быть достаточным свидетельством; см. Bailey v. Sweeting, 9 C. B. N. S. 843.

[944] Brunner, Carta und Notitia (Commentationes in honorem T. Mommsen); Brunner, Zur Rechtsgeschichte der Röm. u. Germ. Urkunde.

[945] И анжуйская хартия, и анжуйские патентные грамоты составлены в том, что мы называем «формой приказа». Главное формальное отличие заключается в том, что хартия претендует на то, чтобы быть засвидетельствованной рядом королевских советников, в то время как Teste Meipso делает это для патентных грамот. Это различие выходит на передний план около 1200 года.

[946] K. 731 (iv. 9); T. 308.

[947] K. 642 (iii. 203); сравните Книгу Страшного суда, i. 41.

[948] Хартия Завоевателя для Эксетера, воспроизведенная в Ordnance Facsimiles, vol. ii., является прекрасным образцом торжественных хартий, упомянутых выше. Значительное число образцов, подлинных и подложных (для нашей нынешней цели подделка почти так же ценна, как истинная хартия), можно найти в Monasticon, например, i. 174, Руфус для Рочестера; i. 266, Руфус для Бата; ii. 109–111, 126, Генрих I для Абингдона; i. 163, Генрих I для Рочестера; ii. 65–6, Генрих I для Ившема; ii. 267, Генрих I для Бата; ii. 539, Генрих I для Эксетера; iii. 448, Генрих I для Малверна; vi. (1) 247, Генрих I для Мертона; iii. 406, Стефан для Эя. И эта торжественная форма использовалась не только королями: см. Monast. ii. 385–6, граф Хью для Честера; iii. 404, Роберт Малет для Эя; v. 121, Хью де ла Валь для Понтефракта; v. 167, Уильям Мортенский для Монтагю; v. 190, Симон де Сенлис для Св. Андрея Нортгемптонского; v. 247, Стефан Булонский для Фернесса; v. 316, Ричард, граф Эксетер, для Куарра; v. 628, Ранульф Честерский для Пултона. Что касается Нормандии, см. хартии в Neustria Pia и Gallia Christiana. Хартия Генриха II для Фонтене цитирует хартию, которой предки Джордана Тессона основали аббатство с согласия герцога Вильгельма, а также хартию герцога Вильгельма, «quae cartae crucibus sunt signatae secundum antiquam consuetudinem»; Neustria Pia, с. 80; Gallia Christiana, xi. Ap. col. 82. Вероятно, что во время нормандских правлений королевский крест считался более ценным, чем даже королевская печать; Monast. iv. с. 18, Генрих I говорит: «hanc donationem confirmo ego Henricus rex et astipulatione sanctae crucis et appositione sigilli mei»; Ibid. ii. 385–6, граф Хью подтверждает дар «non solum sigillo meo sed etiam sigillo Dei omnipotentis, id est, signo sanctae crucis». В нашем тексте не подразумевается, что каждый экземпляр каждой из двух упомянутых форм документа всегда будет демонстрировать все замеченные характеристики. Нет причин, например, почему в торжественной хартии король не мог бы говорить в прошедшем времени об акте дарения, и, по сути, он делает это в некоторых англосаксонских книгах, в то время как, с другой стороны, документ, начинающийся с приветствия, вполне может иметь слова дарения в настоящем времени (это отнюдь не редкость в англо-нормандских документах); также, конечно, не обязательно, чтобы документ в форме приказа был удостоверен печатью, а не крестом. Опять же, торжественная хартия с крестами и благочестивыми преамбулами может начинаться с приветствия. Мы лишь указываем, что дипломы Эдуарда Исповедника и его нормандских преемников имеют тенденцию соответствовать двум различным типам. По этому вопросу см. замечания Хикса, Dissertatio Epistolaris, с. 77; Харди, Introduction to Charter Rolls, xiv., xxxvi.

[949] Любопытная формула, Schmid, App. XI., уже имеет «ne sace ne socne». Это, по-видимому, предполагает, что для человека обычное дело иметь sake и soke над своей землей.

[950] R. H. ii. 231.

[951] R. H. ii. 458.

[952] Книга Страшного суда, i. 172 b.

[953] R. H. ii. 283.

[954] Hale, Worcester Register, с. xxx, 21 b; K. Appendix, 514 (vi. 237); Хикс, Dissertatio Epistolaris, i. 86; в конце своей диссертации Хикс дает факсимиле документа.

[955] Запись 825 г. (H. & S. iii. 596–601) упоминает место «in provincia Huicciorum» под названием Ослафешлау; редакторы Councils говорят: «Ослафешлау, вероятно, является первоначальным названием сотни, которая сейчас, либо из-за какого-то акта св. Освальда, либо из-за легкого искажения, называется Освальдсло». Одна из книг Освальда (K. iii. 160) упоминает «Освальдов хлау» среди границ Вулфрингтуна, т.е. Вулвертона, в нескольких милях к востоку от Вустера. Очень вероятно, что истинное название сотни — Освальдов хлау, т.е. холм Освальда, а не закон Освальда, хотя ошибка была допущена в раннее время. Но история, рассказанная хартией о слиянии трех старых сотен, подтверждается Книгой Страшного суда, и в XIII веке один из трех судов все еще проводился у Уимборнтри.

[956] Но д-р Стаббс, Const. Hist. i. 118, опирается на часть этой хартии, и она не похожа на работу обычного фальсификатора. Если, как весьма вероятно, произошло некоторое «улучшение» хартии, такое улучшение, по-видимому, благоприятствовало не церкви Вустера против короля, а монахам против епископа.

[957] «cum tolle et teame, saca et socne, et infangenetheof, et proprii iuris debitum transgressionis, et poenam delicti quae Anglice dicitur ofersæwnesse, et gyltwyte».

[958] Книга Страшного суда, i. 172 b: «Ecclesia S. Mariae de Wirecestre habet unum hundret quod vocatur Oswaldeslau in quo iacent ccc. hidae. De quibus episcopus ipsius ecclesiae a constitutione antiquorum temporum habet omnes redditiones socharum et omnes consuetudines inibi pertinentes ad dominicum victum et regis servitium et suum, ita ut nullus vicecomes ullam ibi habere possit querelam, nec in aliquo placito, nec in alia qualibet causa. Hoc testatur totus comitatus».

[959] Другой пример — хартия Эдгара для Или, 970 г. н. э., K. 563 (iii. 56), которая дарует соку над двумя сотнями, лежащими внутри острова, пятью сотнями в Эссексе и всеми другими землями монастыря. Кембл был склонен принять англосаксонскую версию хартии. Она претендует на то, чтобы быть полученной епископом Этельвольдом, и, если подлинна, тесно связана с хартией Освальдсло; обе свидетельствуют о необычных привилегиях, полученных основателями нового монашества.

[960] Например, K. 1298 (vi. 149), «Dis is seo freolsboc to ðan mynstre æt Byrtune».

[961]
E.g. K. 277 (ii. 58), 278 (ii. 60).

[962] 875 г. н. э.; K. 306 (ii. 101); B. ii. 159.

[963] Хартий VII и VIII веков, не вызывающих подозрений, так мало, что мы едва ли осмелимся пуститься в какие-либо обобщения об их формулировках. Но уже в хартии, приписываемой 674 г., E. p. 4, Brit. Mus. Facs. iv. 1, появляется нечто очень похожее на «общую форму» более поздних дней; она появляется также в хартии 691–2 г. н. э., K. 32 (i. 35), E. p. 12, от которой у нас есть только фрагментарная копия, и до конца VIII века она появляется с некоторой частотой; см., например, хартию Оффы 774 г., K. 123 (i. 150): «sit autem terra illa libera ab omni saecularis rei negotio, praeter pontis, arcisve restaurationem et contra hostes communem expeditionem».

[964] Иногда контраст проводится прямо, например, Этельбальдом, K. 90 (i. 108): «ut ab omni tributo vectigalium operum onerumque saecularium sit libera ... tantum ut Deo omnipotenti ex eodem agello aecclesiasticae servitutis famulatum inpendat».

[965] См. выше, с. 229.

[966] Привилегия Вихтреда, 696–716 гг. н. э., Хэддан и Стаббс, iii. 238: «Adhuc addimus maiorem libertatem. Inprimis Christi ecclesiae cum omnibus agris ad eam pertinentibus, similiter Hrofensi ecclesiae cum suis, caeterisque praedictis omnibus ecclesiis Dei nostri, subiciantur pro salute animae meae, meorumque praedecessorum, et pro spe caelestis regni ex hac die, et deinceps concedimus et donamus ab omnibus difficultatibus saecularium servitutis, a pastu Regis, principum, comitum, nec non ab operibus, maioribus minoribusve gravitatibus: et ab omni debitu vel pulsione regum tensuris liberos eos esse perpetua libertate statuimus». См. также акт, которым Этельбальд подтвердил эту привилегию в 742 г., H. & S. iii. 340, B. i. 233–6. Согласно одной версии этого акта, trinoda necessitas исключена, согласно другой — нет. Ученые редакторы Councils говорят о «подозрениях, общих для каждой записи, которая упоминает Привилегию Вихтреда». Мы ступаем на предательскую почву. См. также менее подозрительный Акт Этельбальда, 749 г. н. э., H. & S. iii. 386: «Concedo ut monasteria et aecclesiae a publicis vectigalibus et ab omnibus operibus oneribusque, auctore Deo, servientes absoluti maneant, nisi sola quae communiter fruenda sunt, omnique populo, edicto regis, facienda iubentur, id est, instructionibus pontium, vel necessariis defensionibus arcium contra hostes, non sunt renuenda».

[967] 1066 г. от Р.Х., Эдуард Исповедник для Вестминстера, K. 828 (iv. 191): «scotfre and gavelfre».

[968] Кембл, Codex, том i, введение liii-lvi, собрал некоторые из лучших примеров. Оффа за ценное вознаграждение освобождает определенные земли, принадлежащие Вустерской церкви, от pastiones; «nec non et trium annorum ad se pertinentes pastiones, id est sex convivia, libenter concedendo largitus est»: K. 143 (i. 173), B. i. 335.

[969] 904 г. от Р.Х., K. 1084 (v. 157).

[970] 826 г. от Р.Х., Эгберт для Винчестера, K. 1037 (v. 81): «Volo etiam ut haec terra libera semper sit ... nullique serviat nisi soli episcopo Wentano».

[971] K. 1346 (vi. 205). Сравните Фюстель де Куланж, L’Immunité Mérovingienne, Revue historique, xxiii. 21.

[972] Например, K. 1117 (v. 231): «tribus semotis causis a quibus nullus nostrorum poterit expers fore»; K. v. стр. 259, 283, 334.

[973] К этому классу относятся упомянутая выше учредительная хартия Ившема (стр. 235) и хартия Оффы для Сент-Олбанса, K. 161 (i. 195), которую Хэддан и Стаббс (iii. 469) не склонны решительно отвергать. Хартия Кенвульфа для Абингдона, K. 214 (i. 269), H. & S. iii. 556, устанавливает предел объема военной службы, который может быть затребован. Хартия Этельстана для Кредитона, недавно опубликованная Нэпиром и Стивенсоном (Crawford Charters, стр. 5), освобождает землю от trinoda necessitas.

[974] Например, K. i. стр. 274; ii. стр. 14, 15, 24, 26, 83; v. стр. 53, 62, 81.

[975] Обратите внимание, как Беда описывает дар, сделанный Осви в середине VII века; Hist. Eccl. iii. 24 (изд. Пламмера, i. 178): «donatis insuper duodecim possessiunculis terrarum in quibus ablato studio militiae terrestris, ad exercendam militiam caelestem etc.»

[976] Отрывки в законах, упоминающие его, собраны у Шмида, Glossar, s. v. ángild. Они обсуждаются у Маурера, Krit. Ueberschau, ii. 32.

[977] Пункты об иммунитете, упоминающие ángild, будут собраны в примечании в конце этого раздела.

[978] K. 210 (i. 265); B. i. 497; H. & S. iii. 585. Упомянутый пункт встречается не в каждой копии хартии. Если какого-то монаха и следует обвинять в подделке книги, то есть не меньше оснований обвинять его в том, что он опустил пункт, который ограничивал юрисдикцию церкви, чем в том, что он вставил пункт, который ее признавал.

[979] Эти пункты будут обсуждаться в примечании в конце этого раздела.

[980] 841 г. от Р.Х., K. 250 (ii. 14): «Liberabo ab omnibus saecularibus servitutibus ... regis et principis vel iuniorum eorum, nisi in confinio reddant rationem contra alium.» Сравните K. 117 (i. 144): «nisi specialiter pretium pro pretio ad terminum.» Также Leg. Henr. 57 § 1: «Si inter compares vicinos utrinque sint querelae, conveniant ad divisas.» Там же, 57 § 8: «aliquando in divisis vel in erthmiotis.» Там же, 9 § 4: «Et omnis causa terminetur, vel hundreto, vel comitatu, vel hallimoto soccam habentium, vel dominorum curiis, vel divisis parium.» См. выше, стр. 97.

[981] 828 г. от Р.Х., K. 223 (i. 287): «cum furis comprehensione intus et foris»; 842 г. от Р.Х., K. 253 (ii. 16) «ut ... furis comprehensione ... terra secura et immunis ... permaneat»; 850 г. от Р.Х., K. 1049 (v. 95) аналогичная форма; 858 г. от Р.Х., K. 281 (ii. 64), аналогичная форма; 869 г. от Р.Х., K. 300 (ii. 95), аналогичная форма; 880 г. от Р.Х., K. 312 (ii. 109): «cum furis comprehensione.» См. замечания Кембла, C. D. том i, стр. xlvi.

[982] Hist. Eng. Law, i. 565.

[983] K. 1084 (v. 157); B. ii. 272: «Christo concessi ut episcopi homines tam nobiles quam ignobiles in praefato rure degentes hoc idem ius in omni haberent dignitate quo regis homines perfruuntur regalibus fiscis commorantes, et omnia saecularium rerum iudicia ad usus praesulum exerceantur eodem modo quo regalium negotiorum discutiuntur iudicia.» Подобные слова встречаются в подтверждении Эдгара, K. 598 (iii. 136), которое Кембл отвергает. Оно содержит английский парафраз латинского текста.

[984] Сравните K. 821 (iv. 171): «swa freols on eallan thingan eall swa thaes cinges agen innland.»

[985] Hist. Eng. Law, i. 570.

[986] Hist. Eng. Law, i. 580.

[987] Немногие вопросы во франкской истории вызывали такие жаркие споры, как этот: обладал ли иммунист юрисдикцией на своей территории. С одной стороны, утверждалось, что нет доказательств старше 840 года того, что он осуществлял юрисдикцию даже между жителями этой территории. С другой стороны, говорилось, что уже в 614 году он обладал гражданской юрисдикцией в спорах между этими жителями, помимо уголовной юрисдикции над ними, которая, однако, не распространялась на более тяжкие преступления. Нескольких ссылок будет достаточно, чтобы ввести читателя в курс этой дискуссии: Лёнинг, Geschichte des Deutschen Kirchenrechts, ii. 731; Бруннер, D. R. G. ii. 298; Шрёдер, D. R. G. 174; Боше, Histoire de l’organisation judiciaire en France, 74; Бодуэн, Étude sur les origines du regime féodal (Annales de l’enseignement supérieur de Grenoble, том i, стр. 43); Фюстель де Куланж, L’Immunité Mérovingienne (Revue Historique, xxii. 249, xxiii. 1). Одним из наиболее спорных моментов является характер суда, проводимого аббатом, который представлен нам очень древними Formulae Andecavenses, коллекцией, приписываемой VI или, самое позднее, началу VII века. Утверждалось и отрицалось, что этот аббат Анже осуществляет полномочия, данные ему иммунитетом; некоторые говорили, что он, или скорее его управляющий, действует лишь как арбитр; Бруннер, Forschungen, 665, объясняет его как одного из mediocres iudices угасающего римского права. В целом, баланс ученых мнений склоняется к тому, что даже во времена Меровингов существовали великие церкви и другие лорды с судами, которые обладали властью над свободными людьми, и что «иммунитеты», даже если они не предназначались для создания таких судов, во всяком случае делали их возможными, или, как говорит Фюстель, освящали их.

[988] Мэдокс, Hist. Exch. i. 109; Бигелоу, Placita Anglo-Normannica, 114.

[989] Hist. Eng. Law, i. 224–30.

[990] Ниссль, Der Gerichtsstand des Clerus im Fränkischen Reich, 247.

[991] K. 214 (i. 269); 236 (i. 312).

[992] Edw. & Guth. 4; Leg. Henr. II, § 5.

[993] D. B. i. 26.

[994] Chron. de Bello, 26–7: «Et si forisfacturae Christianitatis quolibet modo infra leugam contigerint, coram abbate definiendae referantur. Habeatque ecclesia S. Martini emendationem forisfacturae; poenitentiam vero reatus sui rei ab episcopo percipiant.»

[995] Battle Custumals (Camden Soc.), 126: «Septem hundreda non habent fossas nisi apud Wy, et ideo habemus ij. denarios: Archiepiscopus tamen et Prior de novo trahunt homines suos ad fossas: Abbas de S. Augustino non habet.»

[996] c. 3, X. 5, 37: «Accepimus ... quod archidiaconi Conventrensis episcopatus ... in examinatione ignis et aquae triginta denarios a viro et muliere quaerere praesumunt.»

[997] Cnut II. 12–15.

[998] Hist. Eng. Law, i. 564.

[999] Бодуэн, op. cit. стр. 94 сл.

[1000] Этельстан, II. 2.

[1001] Конрад Маурер, Krit. Ueberschau, ii. 30 сл.

[1002] Этельстан, II. 3. Обратите внимание, как в латинской версии «se blaford the rihtes wyrne» становится «dominus qui rectum difforciabit.»

[1003] К. Маурер, Krit. Ueberschau, ii. 32, 40, 41. Ине, 22, имеет большое значение в силу своей древности.

[1004] D. B. ii. 18 b: «inde vocat dominum suum ad tutorem.» См. выше, стр. 71.

[1005] Leg. Henr. 57, § 8; 82, §§ 4, 5, 6.

[1006] См. выше, стр. 89.

[1007] Этельстан, VI. (Iudicia Civitatis Lundoniae), 1.

[1008] Этельред, I. 1, § 7.

[1009] Эдгар, I. 2, 3; III. 7; IV. 2, § 8; Этельред, I. 1; III. 3, 4, 7.

[1010] Этельред, III. 3, 4.

[1011] Этельред, III. 7.

[1012] Эдгар, IV. 2, § 11; Этельред, I. 3.

[1013] D. B. i. 154. См. выше, стр. 92.

[1014] См. выше, стр. 275.

[1015] Northumbrian Priests’ Law, Шмид, прил. II. 48–9.

[1016] Там же, 57, 58. См. также тексты, которые дают лорду долю вместе с епископом в штрафе за неуплату десятины, а именно: Эдгар, II. 3; Этельред, VIII. 8; Кнут, I. 8.

[1017] K. 498 (ii. 386).

[1018] См. выше, стр. 100.

[1019] Архиепископ Йоркский, епископы Дарема, Честера, Линкольна и (для одного манора) Солсбери, аббаты Йорка, Питерборо, Рэмси, Кройланда, Бертона и (для одного манора) Вестминстера.

[1020] D. B. i. 280 b; i. 337.

[1021] K. 729 (iv. 3).

[1022] Примечательно, что глагол syllan обычно означает «давать». Такие слова, как vendere, избегаются.

[1023] 941 г. от Р.Х., K. 390 (ii. 234), осужденная Кемблом: «amabili vassallo meo.» — 952 г. от Р.Х., K. 431 (ii. 302): «cuidam vassallo.» — 956 г. от Р.Х.? K. 462 (ii. 338): «meo fideli vassallo.» — 967 г. от Р.Х., K. 534 (iii. 11): «meo fideli vassallo.» — 821 г. от Р.Х., K. 214 (i. 269): «expeditionem cum 12 vassallis et cum tantis scutis exerceant.» После нормандского завоевания это слово очень редко встречается в наших юридических текстах.

[1024] K. 179 (i. 216): «eo videlicet iure si ipse nobis et optimatibus nostris fidelis manserit minister et inconvulsus amicus.»

[1025] K. 408 (ii. 263): «eatenus ut vita comite tam fidus mente quam subditus operibus mihi placabile obsequium praebeat, et meum post obitum cuicunque meorum amicorum voluero eadem fidelitate immobilis obediensque fiat.»

[1026] Условия присяги приведены у Шмида, прил. X.

[1027] См. выше, стр. 69.

[1028] См. выше, стр. 69.

[1029] K. 214 (i. 269); H. & S. iii. 556.

[1030] D. B. i. 172; см. выше, стр. 159.

[1031] Кнут, II. 13, 77.

[1032] См. выше, стр. 156.

[1033] K. 1035 (v. 76). Хартия не вне подозрений, но Кембл принял ее, а редакторы Соборов (H. & S. iii. 607) отказались ее осудить.

[1034] K. 1020 (v. 60); B. i. 409; H. & S. iii. 528.

[1035] См. Бруннер, Die Landschenkungen der Merowinger und der Agilolfinger, Forschungen, стр. 6: «Тот, кто получает приказ, приобретает в знаках ордена, которые ему вручаются, право собственности крайне ослабленного вида. Он не может дарить их, продавать, сдавать в аренду или давать в качестве приданого. Когда он умирает, они возвращаются дарителю». Нам неизвестны какие-либо английские решения по таким вопросам. В хартии для Винчестера (B. ii. 238) Эдуард Старший представлен говорящим, что земля, которую он дает церкви, никогда не должна быть отчуждена. Если, однако, монахи должны продать или обменять ее, то они могут вернуть ее «той королевской семье, которой она была им дана».

[1036] Бруннер, Zur Rechtsgeschichte d. röm. u. germ. Urkunde, стр. 190; Hist. Eng. Law, ii. 12.

[1037] См. Бруннер, Landschenkungen, Forschungen, стр. 1. В этой работе д-р Бруннер апеллировал к нашему английскому праву, чтобы урегулировать знаменитый спор между Вайцем и Ротом о характере даров земли, сделанных Меровингами. На стр. 5 он отрицает, что наше правило о «словах наследования» следует называть феодальным. Его отправной точкой является принцип, согласно которому качество [английский юрист добавил бы — и количество тоже] «владения» (Besitzrecht) может быть определено словами дарителя, lex donationis, наложенным дарителем на землю.

[1038] Бруннер, Geschichte der Urkunde, стр. 200.

[1039] Heming’s Cartulary, i. 259. «Post mortem autem eius, filius eius ... testamentum patris sui irritum faciens....» Там же, стр. 263: «Brihtwinus ... eandem terram Deo et Sanctae Mariae obtulit, eundemque nepotem suum monachum fecit. Filius eius etiam, Brihtmarus nomine, pater ipsius iam dicti Edwini monachi, cum heres patris extitisset, ... ipsam ... villam monasterio dedit.» Hist. Eng. Law, ii. 250.

[1040] Бруннер, Forschungen, стр. 22; Hist. Eng. Law, i. 292.

[1041] Crawford Charters (изд. Нэпир и Стивенсон), стр. 23, 126. В начале XI века епископ в своем завещании объявляет, как он дает «каждому вассалу его коня, которого он одолжил ему».

[1042] См. завещания, собранные Торпом; стр. 501: Дар королеве за ее посредничество, чтобы завещание могло остаться в силе. Там же, стр. 505: «И епископ Теодред и элдормен Эадрик сообщили мне, когда я дал моему лорду меч, который король Эдмунд дал мне ... что я могу быть достоин моего завещания (mine quides wirde). И я никогда ... не делал ничего плохого моему лорду, чтобы это не могло так быть». Там же, стр. 519: «И я молю моего дорогого лорда ради любви Божьей, чтобы мое завещание осталось в силе». См. также стр. 528, 539, 543, 552, 576.

[1043] Таким образом, элдормен Альфред распоряжается (но с согласия короля и всех его витанов) своим «наследием», а также своей бок-землей; Торп, 480. Лодж, Essays on A.-S. Law, стр. 108, предполагает определенную власть регулирования перехода «семейной земли» внутри семьи.

[1044] K. 414 (ii. 273): «Ego Wulfricus annuente et sentiente et praesente domino meo rege ... concessi ... terram iuris mei ... quam praefatus rex Eadredus mihi dedit in perpetuam hereditatem cum libro eiusdem terrae.» — K. 1130 (v. 254): «Ego Eadulfus dux per concessionem domini mei regis ... concedo ... has terras de propria possessione mea quas idem ... rex dedit in perpetuam hereditatem.» — K. 1226 (vi. 25): «Ego Ælfwordus minister Regis Eadgari concedo ... annuente domino meo rege ... villam unam de patrimonio meo.»

[1045] За исключением случаев, сравнительно редких до статута Quia Emptores, в которых феодарий должен держать землю от лорда феодатора.

[1046] Фюстель де Куланж, Les origines du système féodal; Бруннер, D. R. G. i. 209–12.

[1047] K. 1058 (v. 115); B. ii. 89: «et nullus iam licentiam ulterius habeat Christi neque sancti Petri ... neque ausus sit ulterius illam terram praedictam rogandi in beneficium.»

[1048] K. 1089 (v. 166); B. ii. 281. См. также K. 262 (ii. 33); B. ii. 40; Биртвульф Мерсийский берет аренду на пять жизней у Вустерской церкви и передает ее тену. Вознаграждением за эту аренду является обещание, что в будущем он не будет делать даров из имущества церкви.

[1049] K. 1287 (vi. 124). Глагол praestare был обычным термином для описания действия того, кто создавал precarium или beneficium. В K. 1071 (v. 138) епископ Верферт Вустерский получает аренду на три жизни, подав прошение; «terram ... humili prece deprecatus fui.»

[1050] О commodare см. K. v. стр. 166, 169, 171; о lǽnan, там же, 162; о lǽtan, там же, 164.

[1051] См. аренды епископа Освальда.

[1052] K. 91 (i. 109).

[1053] K. 165 (i. 201).

[1054] K. 279 (ii. 61).

[1055] K. 339 (ii. 149).

[1056] См. хартию Кенвульфа для Уинчкомба, H. & S. iii. 572 и примечание редакторов на стр. 575. См. также K. 610 (iii. 157), 1058 (v. 115), 1090 (v. 169).

[1057] K. 262 (ii. 33) — это аренда на пять жизней Вустерской церковью; но арендатор — король.

[1058] Nov. 7, 3. См. Бруннер, Zur Rechtsgeschichte der röm. u. germ. Urkunde, 187. Теодор Тарсийский, возможно, знал это правило. Оно не принадлежит к общей западной традиции римского права, а является отчетливо юстиниановским.

[1059] K. 165 (i. 201). «Ограничение» не очень ясно; но, по-видимому, здесь мы имеем аренду на две жизни.

[1060] K. 182 (i. 220).

[1061] K. 262 (ii. 33); B. ii. 40: аренда Вустерской церковью королю на пять жизней: «et illi dabant terram illam ea tamen conditione ut ipse rex firmius amicus sit episcopo praefato et familia in omnibus bonis eorum.» K. 279 (ii. 61): аренда той же церковью дуксу и его жене с условием об amicitia.

[1062] Они сохранились в Heming’s Cartulary; см. K. 494–673.

[1063] В K. 498 (ii. 386) aecclesiasticus census составляет два modii чистого зерна; в K. 511 (ii. 400) арендатор должен косить один раз и жать один раз «со всем своим мастерством»; в K. 508 (ii. 398) он должен засеять два акра своим собственным семенем и пожать его; в K. 661 (iii. 233) есть аналогичное условие.

[1064] Во многих случаях пункт об иммунитете стал очень неясным из-за ошибки переписчика. Его заставляют звучать так: «Sit autem terra ista libera omni regi nisi aecclesiastici censi.» Можно заподозрить ошибку между rei и regi. Что нам нужно, так это то, что мы получаем в других случаях, например, K. 651, 652, а именно: «libera ab omni saecularis rei negotio.» Следующие формы являются в некотором роде исключительными; K. 530 и 612, «butan ferdfare and walgeworc and brycgeworc and circanlade»; K. 623, 666, «excepta sanctae dei basilicae suppeditatione et ministratione»; K. 625, «exceptis sanctae dei aecclesiae necessitatibus et utilitatibus.»

[1065] Кембл приводит ее в Cod. Dipl. 1287 (vi. 124) и в приложении к тому i своей истории. Также он говорит о ней в Cod. Dipl. i. xxxv., и там говорит, что это «тщательное оправдание» епископом Освальдом своих действий. На мой взгляд, это вовсе не так. Освальд гордится тем, что он сделал, и хочет, чтобы мемориал его деяний был тщательно сохранен на благо церкви. Конечно, если рассматривать с нашей современной точки зрения, форма документа любопытна. Епископ, кажется, занят попыткой связать своих арендаторов своим собственным односторонним изложением условий, на которые они согласились. Но его цель — иметь запись контракта, которая была представлена королю и витанам и которая, если использовать современные термины, будет иметь всю силу акта парламента, не говоря уже об анафеме.

[1066] Местами его язык становится мутным и почти непереводимым.

[1067] Может быть, епископ только что получил от короля грант или подтверждение сотенной юрисдикции над тем, что должно стать Освальдсло.

[1068] K. vi. 125: «hoc est ut omnis equitandi lex ab eis impleatur quae ad equites pertinet.»

[1069] K. vi. 125: «et ad totum piramiticum opus aecclesiae calcis atque ad pontis aedificium ultro inveniantur parati.» Приведенный здесь перевод — лишь догадка; мы предполагаем, что piramiticus означает «относящийся к огню (πῦρ).»

[1070] Там же: «insuper ad multas alias indigentiae causas quibus opus est domino antistiti frunisci, sive ad suum servitium sive ad regale explendum, semper illius archiductoris dominatui et voluntati qui episcopatui praesidet ... subditi fiant.» Является ли archiductor лишь красивым именем для епископа? Мы так не думаем. Во времена Исповедника Эадрик Кормчий был «ductor exercitus episcopi ad servitium regis» (Heming, i. 81), и из этого следовало бы, что арендаторы должны были подчиняться капитану, поставленному над ними епископом. Но в знаменитой, если и подложной, хартии для Освальдсло (см. выше, стр. 268) Эдгар говорит, что в морской экспедиции люди епископа не должны служить под началом обычных офицеров, «sed cum suo archiductore, videlicet episcopo, qui eos defendere et protegere debet ab omni perturbatione et inquietudine.» Это решило бы вопрос, если бы мы могли быть уверены, что слова «videlicet episcopo» не были глоссой фальсификатора, который улучшал древний инструмент. Для нашей нынешней цели, однако, не очень важный вопрос, является ли archiductor, главнокомандующий этих арендаторов, самим епископом или его офицером.

[1071] Там же: «praevaricationis delictum secundum quod praesulis ius est emendet.»

[1072] D. B. 174. Сравните запись на л. 175 b, относящуюся к церковной десятине Першора.

[1073] Hist. Eng. Law, i. 217. См. также D. B. i. 165 b, Hinetune.

[1074] Heming, i. 81: «Edricus qui fuit, tempore regis Edwardi, stermannus navis episcopi et ductor exercitus eiusdem episcopi ad servitium regis.» D. B. i. 173 b: «Edricus stirman» держал пять гайд от епископа.

[1075] Heming, i. 77: «Et [episcopus] deracionavit socam et sacam de Hamtona ad suum hundred de Oswaldes lawe, quod ibi debent placitare et geldum et expeditionem ... persolvere.»

[1076] Мейтленд, Northumbrian Tenures, Eng. Hist. Rev. v. 625.

[1077] Hist. Eng. Law, i. 288.

[1078] В этом отношении аренды Освальда, по-видимому, тесно напоминали форму аренды, известную как manusfirma, которая стала распространенной во Франции XI века: Лампрехт, Beiträge zur Geschichte des französischen Wirthschaftslebens, стр. 59, 60.

[1079] Heming, i. 259: «Ac primo videndum quae terrae trium heredum temporibus accommodatae sint, post quorum decessum iuri monasterii redderentur, quaeve postea iuxta hanc conventionem redditae, quaeve iniuste sunt retentae, sive ipsorum, qui eas exigere deberent, negligentia, sive denegatae sint iniquorum hominum potentia.» См. также историю, рассказанную Хемингом на стр. 264.

[1080] Лампрехт, op. cit. стр. 61, говорит, что было совсем не редкостью, когда французский землевладелец не мог вернуть свою землю, если однажды сдал ее в аренду на три жизни. Одна из Вустерских аренд, но заклейменная Кемблом (ii. 152), — это аренда на три жизни «nisi haeredes illius tempus prolixius a pontifice sedis illius adipisci poterint.»

[1081] K. 637 (iii. 194): «si in viduitate manere decreverit, vel magis nubere voluerit, ei tamen viro qui episcopali dignitati supradictae aecclesiae sit subiectus.»

[1082] D. B. i. 173: «Hanc terram tenuit Sirof de episcopo T. R. E., quo mortuo dedit episcopus filiam eius cum hac terra cuidam suo militi, qui et matrem pasceret et episcopo inde serviret.»

[1083] Hist. Eng. Law, i. 214.

[1084] См. выше, стр. 267.

[1085] D. B. i. 172 b: «Hae praedictae ccc. hidae fuerunt de ipso dominio aecclesiae, et si quid de ipsis cuicunque homini quolibet modo attributum vel praestitum fuisset ad serviendum inde episcopo, ille qui eam terram praestitam sibi tenebat nullam omnino consuetudinem sibimet inde retinere poterat nisi per episcopum, neque terram retinere nisi usque ad impletum tempus quod ipsi inter se constituerant, et nusquam cum ea terra se vertere poterat ... Kenewardus tenuit et deserviebat sicut episcopus volebat ... Ricardus tenuit ad servitium quod episcopus voluit ... Godricus tenuit serviens inde episcopo ut poterat deprecari ... Godricus tenuit ad voluntatem episcopi.»

[1086] D. B. 173 b.

[1087] Арендаторы Освальда тесно напоминают ministeriales иностранных епископов; см. Вайц, Verfassungsgeschichte, v. 283–350. Lex equitandi Освальда можно сравнить с тем, что говорится (там же, стр. 293) об епископе Констанца: «quibus omnibus hoc ius constituit, ut cum abbate equitarent eique domi forisque ministrarent, equos suos tam abbati quam fratribus suis quocumque necesse esset praestarent, monasterium pro posse suo defensarent.»

[1088] Кембл, Saxons, i. 310 сл.; К. Маурер, Krit. Ueb. i. 104; Essays in Anglo-Saxon Law, № ii. (Лодж); Бруннер, Geschichte d. röm. u. germ. Urkunde, 182.

[1089] K. 617 (iii. 164).

[1090] K. 651 (iii. 216).

[1091] K. 679 (iii. 258).

[1092] K. 1287 (vi. 125): «propter beneficium quod eis praestitum est.» D. B. i. 173 b. Читателю может прийти в голову, что аренды, о которых Освальд говорит в своем письме Эдгару, — это не сделки, записанные в хартиях, которые дошли до нас, а другие и неписаные аренды. Но Книга Страшного суда и истории, рассказанные Хемингом, свидетельствуют против этого объяснения.

[1093] Этельред, I. 1, § 14.

[1094] Кнут, II. 13, 77.

[1095] K. 328 (ii. 133): Некий Хелмстан виновен в краже «and mon gerehte ðæt yrfe cinge forðon he wes cinges mon and Ordlaf feng to his londe forðan hit wæs his læn ðæt he on sæt.»

[1096] K. 330 (ii. 136).

[1097] K. 414 (ii. 273): передача Вульфриком с согласия короля. — K. 491 (ii. 379): передача Вульфстаном с согласия короля и витанов, которые исполняют акт. — K. 690–1 (iii. 286–8): передачи Эсквигом, исполненные королем и витанами. — K. 1124, 1130 (v. 246–54): передачи, подтвержденные королем и епископами. — K. 1201 (v. 378): обмен с согласия короля. — K. 1226 (vi. 25): передача теном, излагающая согласие короля. Несколько документов мы должны оставить неклассифицированными; K. 499, 591, 693; мы не знаем, как они были исполнены или какова была их доказательная ценность.

[1098] Бруннер, Geschichte d. röm. u. germ. Urkunde, стр. 175.

[1099] Hist. Eng. Law, i. 212.

[1100] K. 843 (iv. 201): «swa full and swa forð swa Ðurstan min huskarll hit furmest of me heold.» — K. 846 (iv. 205): «swa full and swa forð swa Sweyn mi may hit formest of me held.» — K. 826 (iv. 190): «swa Ælfwin sy nunne it heold of ðan minstre.» — K. 827 (iv. 190): «swa Sihtric eorll of ðan minstre þeowlic it heold.» Если K. 1237 (vi. 44) подлинна (а Кембл не осудил ее), то уже в середине X века «Goda princeps tenuit terram de rege», и не только так, «tenuit honorem de rege»; но этот документ неприемлем. В лучшем случае это может быть поздний латинский перевод английского оригинала.

[1101] K. 313 (ii. 110); T. 129; B. ii. 172.

[1102] Во многих случаях ферма одной ночи оценивается в 100 фунтов стерлингов или около того; Раунд, Feudal England, 112.

[1103] K. 477 (ii. 354); T. 509.

[1104] Виноградов, Villainage, 301.

[1105] Даже T. R. W. и в полностью манориальном графстве, таком как Гэмпшир, мы можем найти деревню, в которой у лорда нет домена. См., например, D. B. i. 41 b, Alwarestoch.

[1106] Hist. Eng. Law, ii. 315

[1107] Ине, 67. См. примечание Шмида.

[1108] См. выше, стр. 15.

[1109] См. Мейтцен, Siedelung und Agrarwesen der Germanen, ii. 97 сл.

[1110] Стаббс, Const. Hist. i. 223.

[1111] Тема подробно рассматривается Кемблом, Saxons, ii. 490 и прил. D, и Шмидом, стр. 545.

[1112] D. B. i. 174. Сравните Ине, 4; Этельред, VIII. 11; Кнут, I. 10.

[1113] Hist. Eng. Law, ii. 95.

[1114] Этельред, III. 3; Шмид, прил. II. 67 и Шмид, Glossar, s. v. land-ceáp.

[1115]
See above, pp. 55, 122, 125.

[1116] См. выше, стр. 6. В хартии Этельреда, K. 689 (iii. 284), архиепископ Сигерик, предполагаемый изобретатель данегельда, представлен закладывающим деревню из тридцати манс, чтобы он мог выплатить деньги, требуемые пиратами. Таким образом, он собирает 90 фунтов чистейшего серебра и 200 манкусов чистейшего золота. Если манкус был восьмой частью фунта (Шмид, стр. 595), то мы имеем 90 фунтов серебра и 25 золота, или всего, возможно, 390 фунтов. Весь данегельд Кента при Генрихе II был менее 106 фунтов. О других сделках подобного рода см. Crawford Charters, 76.

[1117] См. выше, стр. 27.

[1118] Hist. Eng. Law, i. стр. 416.

[1119] K. 1327 (iv. 190): «swa full and swa forð swa Sihtric eorll of ðan ministre þeowlic it heold.»

[1120] Кнут, II. 20.

[1121] Hist. Eng. Law, ii. стр. 458.

[1122] Chron. Petrob. 166: «Sunt etiam in eadem scira 15 undersetes qui nullum servicium faciunt nisi husbondis in quorum terra sedent.»

[1123] См. выше, стр. 136.

[1124] Шмид, прил. III. стр. 370; Сибом, English Village Community, стр. 129. См. также статью Либермана в Anglia, ix. 251, где напечатан Gerefa, который, по-видимому, является второй частью этого документа.

[1125] Мы здесь принимаем предположение Шмида: «and scorp to friðscipe [испр. fyrdscipe].»

[1126] Там же: «and hlaford feormian,» и поставляем feorm (firma) для своего лорда.

[1127] Текст гласит, что он должен ночевать в загоне своего господина; но, вероятно, это относится к soca faldae. См. выше, с. 76.

[1128] О сервах мы узнаем (гл. 8, 9), что они должны получать, но не то, что они обязаны делать; их повинности не ограничены.

[1129] Schmid, с. 596: Maurer, K. U. ii. 405.

[1130] См. выше, с. 305, а также Maurer, K. U. ii. 406.

[1131] Он должен «работать» на своего господина; но посмотрите, как Освальд говорит о своих рыцарях и радменах: «semper illius ... dominatui et voluntati ... cum omni humilitate et subiectione subditi fiant secundum ipsius voluntatem». Ср. D. B. i. 172 b: «deserviebat sicut episcopus volebat» ... «tenuit ad servitium quod episcopus voluit». Переводчик, превративший его в villanus, был способен превратить королевского geneat из законов Ине в colonus, colonus с вергельдом в 1200 шиллингов! См. Schmid, с. 29.

[1132] См. выше, с. 36.

[1133] См., например, гл. i., где довольно ясно, что он не может перевести scorp. Так, в латинской версии Эдгара II, гл. 1, он переводит geneatland как terra villanorum. Но в таких вопросах свидетельство Quadripartitus не имеет никакой ценности. См. Liebermann, Gerefa, Anglia, ix. 258.

[1134] Г-н Сибом, с. 130, совершает, как мне кажется, ошибку, утверждая, что коттеры и боры — это «различные классы генеатов». По моему мнению, в этом документе, как и в описании Тайденхэма, проводится большое различие между geneat и gebúr. Так, в Эдгаре II, гл. 1, противопоставляются земля, которую знатный человек держит в своих руках, и земля, которую он сдал своим «товарищам», своим equites и ministri. См. Конрад Маурер, K. U. ii. 405–6. Такие слова, как gebúr и burus, очевидно, являются очень расплывчатыми, и вполне вероятно, что многие люди, подпадающие под описание gebúr, данное в Rectitudines, фигурируют в Книге Страшного суда, которая в целом заботится лишь о фискальных различиях, как villanus или bordarius. Но у нас есть ясные доказательства того, что составители описи видели класс buri (= coliberti), которые отличались от обычных villani. См. выше, с. 36.

[1135] K. 452 (ii. 327). См. также Two Chartularies of Bath Abbey (Somerset Record Society), с. 5, 18, 19.

[1136] K. iii. 449; E. 375: Seebohm, 148. Оба документа происходят из рукописи C.C.C. Camb. cxi. Передача прав находится на л. 57, описание повинностей — на л. 73. Описание повинностей непосредственно предшествует сдаче Тайденхэма в аренду Стиганду, K. 822 (iv. 171). Таким образом, у нас есть гораздо больше оснований относить это описание к самому кануну нормандского завоевания, чем к 956 году. См. также Kemble, Saxons, i. 321, и Maurer, K. U. ii. 406.

[1137] K. 1077 (v. 146; iv. 306); T. 143; Kemble, Saxons, i. 319; Seebohm, 160. Но форма документа, приведенная в Codex Wintoniensis, лучше всего видна в B. ii. 240. Мы процитировали выше оценку этого кодекса, данную г-ном Хэдданом и д-ром Стаббсом (Councils, iii. 638).

[1138] B. ii. 238.

[1139] B. ii. 239.

[1140] См. выше, с. 129.

[1141] Ине, 67.

[1142] Ине, 39. Человек, который покидает своего господина (не землю своего господина, а самого господина) без разрешения или тайно уходит в другое графство, должен заплатить 60 шиллингов (немалая сумма) своему господину.

[1143] Конечно, закон Хлота и Эадрика, гл. 15, который начинается со слов «Если человек примет гостя на три ночи в своем собственном доме (an his agenum hame)», направлен не только против владельцев маноров. См. Meitzen, Siedelung und Agrarwesen, ii. 123.

[1144] Ashley, Translation of Fustel de Coulanges, Origin of Property, с. xvi.

[1145] K. 220 (i. 280): «ad regalem villam Lundoniae perveniens».

[1146] Fustel de Coulanges, L’Alleu, гл. vi. Многое можно сказать и в пользу противоположной точки зрения; см. Flach, Les origines de l’ancienne France, ii. с. 47–62. Что касается villa в Lex Salica, см. Blumenstok, Entstehung des deutschen Immobiliareigenthums, i. 219 сл.

[1147] Предположение о том, что villa встречается в некоторых наших топонимах как окончание -well, противоречит, как говорит мне г-н Стивенсон, правилам фонологии.

[1148] См. Bosworth’s Dictionary; Kemble, Cod. Dipl. iii. с. xli. В переводе Евангелия от Марка viii. 23, 26 и wíc, и tun используются как эквиваленты vicus: — «eduxit eum extra vicum ... et si in vicum introieris» = «and lædde hine butan þa wic ... and ðeah þu on tun ga». Даже во Франции слово vicus становится частью многочисленных топонимов: см. Flach, op. cit. i. с. 53.

[1149] Есть нечто любопытное в использовании слова wick. Оно часто используется для обозначения деревушки или небольшого скопления домов, отделенного от главной деревни. Так, в приходе X мы найдем X-wick. Беревики и хердвики в Книге Страшного суда (см. выше, с. 114), по-видимому, являются небольшими скоплениями. С другой стороны, Лондон — это wíc; Хлот. и Эад. 16.

[1150] K. 1041 (v. 88): «in Dorobernia etiam civitate unam villam donabo ad quam pertinet quinque iugera terrae et duo prata». K. 276 (ii. 57): «dabo unam villam, quod nos Saxonice an haga dicimus». K. 259 (ii. 26): «villam unam ab orientale parte muri Doroverniae civitatis».

[1151] K. 829 (iv. 191).

[1152] K. 845 (iv. 204). В отрывке, который был интерполирован в одну из копий Англосаксонской хроники (Thorpe, с. 220), мы читаем: «And se biscop ... bohte þa feala cotlif æt se king».

[1153] Crawford Charters, с. 22, 125; K. 1293 (vi. 138).

[1154] Так, K. 109 (i. 133): «villam unam ... quae iam ad Quenegatum urbis Dorovernensis in foro posita est». Не отрицается, что в некоторых очень ранних хартиях король дарует villa или villula, например, K. 209 (i. 264): «Heallingan cum villulis suis»; см. также K. 140 (i. 169), в которой villula и viculus используются как синонимы.

[1155] Хорошим примером является та отвратительная подделка K. 984 (v. 2), хартия Вульфхера для Питерборо.

[1156] Например, K. 117–8–20 (i. 144–7).

[1157] Один из самых ранних примеров того, что выглядит как манориальная организация, можно найти в K. 201 (i. 253); B. i. 485. В 814 году Кенвульф дарует архиепископу Кентерберийскому плужную землю: «et hoc aratrum cum omnibus utensilibus bonis ad mansionem in grafon æa [Graveney] æternaliter concessum est».

[1158] 880 г. н.э., K. 311 (ii. 107): «Insuper etiam huic donationi in augmentum sex homines, qui prius pertinebant ad villam regiam in Beonsinctune, cum omni prole stirpeque eorum ad eandem conscripsimus aecclesiam». 889 г. н.э., K. 315 (ii. 117): «cum hominibus ad illam pertinentibus». 962 г. н.э., K. 1239 (vi. 49): «vineam ... cum vinitoribus». В поздних документах, написанных на английском языке, принято передавать землю «с мясом и с человеком». Примеры собраны в Crawford Charters, 127.

[1159] Поэтому мы иногда встречаем форму cassata, в то время как manens рассматривается как слово женского рода; K. i. 301; B. i. 573: «has x. manentes ... dividendas dimisit». Так, Ассер (изд. Camden, с. 4) говорит, что Этельвульф приказал, чтобы один бедняк был накормлен и одет «per omnem hereditariam terram suam semper in x. manentibus».

[1160] K. 1033 (v. 73): «aliquam portionem terrae ... in modum videlicet ut autumo v. cassatorum». K. 1308 (v. 83): «aliquam portionem terrae ... in modum videlicet ut autumo xx. manentium». K. 565 (iii. 64): «quoddam ruris clima sub aestimatione decem cassatorum». K. 573 (iii. 87): «ruris quandam particulam, denis ab accolis aestimatam mansiunculis». K. 602 (iii. 146): «quoddam rus x. videlicet mansarum quantitate taxatum».

[1161] Давайте откроем Cod. Dipl. в начале правления Эдмунда (ii. 218). Количество манс, указанных в двадцати пяти последовательных хартиях, следующее: 10, 20, 10, 10, 9, 10, 15, 7, 8, 20, 10, 3, 5, 20, 30, 3, 6, 5, 3, 7, 20, 20, 5, 8, 5.

[1162] Кажется почти необходимым протестовать против того, что сегодня наши землевладельцы не являются полузависимыми обитателями почвы, хотя они платят земельные налоги, налоги на дома, подоходные налоги и бесчисленные сборы.

[1163] Я не могу не думать, что Фюстель де Куланж знал свое дело досконально, и что если немца нужно научить его подобающему и незначительному месту, то чем меньше говорится о смешанном «полосном владении», тем лучше, хотя игнорировать его полностью было, даже во Франции, смелым шагом.

[1164] Meitzen, op. cit. i. 431–41.

[1165] См. выше, с. 139.

[1166] Это кажется мне окончательным результатом долгой и интересной полемики, которая разделила германистов относительно природы немецкого Genossenschaft.

[1167] Это не экстравагантная гипотеза. См., например, Stat. 7 Hen. VIII. c. 1 Thacte advoidyng pullyng downe of townes.

[1168]
See Army Act, 1881, 44 and 45 Vic. c. 58, sec. 115.

[1169] Флах, Les origines de l’ancienne France, ii. 45, ссылаясь на классические отрывки у Цезаря и Тацита, говорит: «Было бы злоупотреблением словами сказать, что племя или клан являются собственниками. Племя (civitas) обладает суверенитетом над территорией, кланы их подразделений имеют право пользования частями, которые им назначены. Сама концепция собственности исключается природой земель: обширные пустоши, всегда возрождающиеся и в избытке: superest ager». См. также Dargun, Ursprung des Eigenthums, Zeitschrift für vergleichende Rechtswissenschaft, v. 55.

[1170] Dargun, Ursprung des Eigenthums, Zeitschrift für vergleichende Rechtswissenschaft, v. 1 (1884). См. также Hildebrand, Recht und Sitte, Йена, 1896.

[1171] В англосаксонских законах о десятине действительно нет намека на коммунализм. Когда землевладелец вспахал свою десятую акру, он должен назначить эту акру, или, скорее, урожай, который она принесет в следующем году, церкви. Это все; и хотя это может быть грубый план, он совместим с самым абсолютным индивидуализмом. Г-н Сибом, Village Community, 114, однако, кажется, думает иначе. Что касается валлийских законов, мы просим об огромном вопросе, если введем их в этот контекст. Распределение акров после завершения пахоты — это как раз то, чего мы не видим в Англии.

[1172] Что касается знаменитых слов Тацита «Agri pro numero cultorum ab uniuersis in uices [al. inuicem] occupantur» и предложения читать uniuersis vicis, одно из лучших предложений, сделанных до сих пор (Meitzen, Siedelung, iii. 586), заключается в том, что Тацит написал просто ab uniuersis occupantur, что переписчик повторил слово uniuersis, а другие переписчики пытались придать смысл бессмыслице.

[1173] О состоянии вещей, представленном в Lex Salica, см. Blumenstok, Entstehung des deutschen Immobiliareigenthums, Инсбрук, 1894, с. 196 сл.

[1174] Hist. Eng. Law, ii. 155. В наши дни может быть удобно сказать, что собственность подразумевает право отчуждения. См. Pollock, Jurisprudence, 166. Но настаивать на этом использовании в таких дискуссиях, как та, в которой мы участвуем, привело бы к ненужным околичностям. Вопрос, который стоит перед нами, заключается в том, является ли жалоба, на которую суд даст аудиенцию «Этот акр мой», более современной, чем «Этот акр наш».

[1175] Что касается всего этого дела, см. Meitzen, op. cit., особенно iii. 574–589. Что касается пахотной земли в этой стране, единственные «пережитки», которые указывают на что-то, что следует называть общинной собственностью, удивительно неубедительны. Они относятся к небольшим участкам пахотной земли, принадлежащим горожанам: то есть они относятся к местам, в которых сильное общинное чувство развилось в позднее средневековье, и они не относятся к общинам, которые следует называть сельскохозяйственными. «Горожанский участок» недостаточно велик, чтобы быть чьим-либо средством к существованию при средневековом способе обработки, и он вполне может быть современным. Доказуемо, что в одном случае очень «архаичное» устройство было преднамеренно принято в девятнадцатом веке горожанами, которые предпочитали «земельные наделы» правам на выпас скота. Maitland, Survival of Archaic Communities, Law Quarterly Review, ix. 36.

[1176] Hist. Eng. Law, i. 610–12.

[1177] Hist. Eng. Law, ii. 238. Гипотетическая практика эндогамии вряд ли даст нам необходимое объяснение, ибо в целом церковь, по-видимому, столкнулась с небольшими трудностями при навязывании своих экстравагантно экзогамных канонов. Убедить новообращенных не вступать в брак со своими affines было гораздо более трудной задачей.

[1178] Heusler, Institutionen, 229.

[1179] О владении землей «семьями» см. Hist. Eng. Law, ii. 242.

[1180] См. выше, с. 147.

[1181] Об этом в следующем эссе.

[1182] Ценную и интересную дискуссию о системе собственности Lex Salica можно найти в Blumenstok, Entstehung des deutschen Immobiliareigenthums, Инсбрук, 1894. Это послужит хорошим введением в обширную литературу, которая окружает De migrantibus. Наименее вероятной из всех интерпретаций кажется та, что дана Фюстелем де Куланжем.

[1183] См. Meitzen, op. cit. i. 526–35.

[1184]
Meitzen, i. 517 and the Maps 66 a, 66 b in the Atlas.

[1185] Meitzen, ii. 97–122.

[1186] См. выше, с. 237.

[1187] См. выше, с. 129.

[1188] На протяжении всего исторического времени, насколько нам известно, право каждого общинника было хорошо защищено от чужаков. Он мог прогнать зверей чужака, поместить их в загон и, во всяком случае, если ему причинили неудобства, мог подать иск о возмещении ущерба. См. Marys’s case, 9 Coke’s Reports, 111 b; Wells v. Watling, 2 W. Blackstone’s Reports, 1233. Ему не нужна была помощь соседей.

[1189]
See above, pp. 13, 124.

[1190] Я имею в виду много обсуждавшееся дело Астона и Коута. См. Law Quarterly Review, ix. 214.

[1191] Meitzen, op. cit. i. 573.

[1192] Ibid. i. 122–60.

[1193] Поэтому его собрание — это Holtding, и там председательствует Holzgraf: Meitzen, op. cit. i. 125.

[1194] D. B. ii. 339 b: «In hundret de Coleness est quedam pastura communis omnibus hominibus de hundret». В Рудлане (D. B. i. 269) граф Хью отдал Роберту половину замка, половину бурга и «половину лесов, которые не относятся ни к одной вилле указанного манора». Это, однако, в Уэльсе.

[1195] Hist. Eng. Law, i. 608.

[1196] Ibid. i. 547.

[1197] Бломфилд, Hist. Norfolk, iv. 691, дает описание чрезвычайно плодородного участка пастбища, известного как Тилни-Смит, на котором пасли скот семь «городов».

[1198] Если мы правы, полагая, что очень часто королевская земельная книга распоряжается целой деревней, то если она продолжает предоставлять права в communis silva, она, вероятно, говорит о лесе, который не рассматривается как присоединенный к этой деревне, а о том, который является общим для различных деревень. Совместное использование вилл в лесу иллюстрируется знаменитым делом Эппинга, Commissioners of Sewers v. Glasse, Law Reports, 19 Equity, 134. Но если бы не права короля на лесные земли, «марковая община» могла бы вырасти в Эппинге. С другой стороны, если бы не права короля, земля могла бы давно быть разделена между марковыми людьми.

[1199] Слово tenement будет часто использоваться в дальнейшем. Стало ли нужным протестовать против того, что tenement не обязательно должен быть домом? Если мое тело — это «хрупкое жилище» моей души, то это не потому, что мое тело удерживает мою душу (ошибочное мнение), а потому, что (ибо это лучшая философия и здравый закон) моя душа удерживает мое тело. Но, чтобы спуститься с этих высот, будет тысячу раз жаль, если вульгарная ошибка заставит нас отказаться от превосходного tenement в пользу слабого holding или перегруженного estate.

[1200] Hist. Eccl. lib. 4, c. 21 (23), изд. Plummer, i. 253.

[1201] Ibid. lib. 3, c. 24, изд. cit. i. 178.

[1202] Ibid. lib. 4, c. 13, изд. cit. i. 230.

[1203] Ibid. lib. 4, c. 14 (16), изд. cit. i. 237.

[1204] Ibid. lib. 1, c. 25, изд. cit. i. 45.

[1206] Если, как предполагает г-н Сибом (Village Community, с. 398), это слово означало шкуру вола, кто-то, несомненно, перевел бы его на латынь как corium, а не как terra unius familiae (manentis и т.д.).

[1206] Schmid, App. VII. (Wergilds), 2, § 7. Сравнивая это с Ине 32, мы получаем еще более явное уравнение: «Gif Wylisc mon hæbbe hide londes» = «Gif Wilisc mon geþeo þæt he hæbbe hiwisc landes».

[1207] K. 271 (ii. 52), подделка: «æt Cemele tien hyda, æt Domeccesige þriddehalf hiwisce». —K. 1077 (v. 146): «æt hilcan hiwisce feowerti penega». —K. iii. 431: «ðæs anes hiwisces boc ... ðas oðres hiwisces». —K. 1050 (v. 98). См. также Crawford Charters, 127, для hiwscipe.

[1208] K. 1006 (v. 47): «de terra iuris mei aliquantulam portionem, iuxta mensuram scilicet decem familiarum». См. также K. 1007.

[1209] Латинизированное hida встречается уже в K. 230 (i. 297), но редко до Завоевания. С другой стороны, как английское слово híd находится в постоянном употреблении.

[1210] K. 131 (i. 159); K. 140 (i. 169).

[1211] Так, чтобы привести один ранний пример, K. 1008 (v. 49): «duodecim tributarios terrae quae appellantur Ferrinig». Так в K. 124 (i. 151) у нас есть форма среднего рода manentia.

[1212] Хороший пример в Диалоге Эгберта, H. & S. iii. 404. За сколько гайд может присягать духовенство? Священник может присягать «secundum numerum 120 tributariorum»; дьякон «iuxta numerum 60 manentium»; монах «secundum numerum 30 tributariorum». Здесь tributarii чередуется с manentes по той же причине, по которой secundum чередуется с iuxta. Так K. 143 (i. 173): «manentes ... casati ... manentes ... casati».

[1213] См. Schmid, с. 611.

[1214] См., например, завещание Верхарда (832 г. н.э.), K. 230 (i. 297): «Otteford 100 hidas, Grauenea 32 hidas». Это кентские поместья. В дальнейшем мы приведем некоторые причины полагать, что кентский sullung может иметь историю, которая является полностью его собственной.

[1215] Г-н Сибом, Village Community, с. 395, признает, что familia Беды и casatum хартий — это гайда, и что в гайде 120 акров. Это не мешает ему придерживаться мнения (с. 266), что когда Беда говорит о короле Осви, дарующем церкви двенадцать possessiunculae, каждая из десяти семей, мы должны видеть decuriae рабов, «связку из десяти рабов или полузависимых арендаторов». Он также, кажется, думает, что в то время как гайда была «владением полноправного свободного землевладельца», hiwisc был владением зависимой семьи. Но отрывок, который он цитирует в примечании (Wergilds, § 7), по-видимому, опровергает это, ибо там, несомненно, как он отмечает, hiwisc = гайда. Это отрывок, процитированный выше на с. 359. Валлиец получает вергельд в 120 шиллингов (три пятых вергельда английского керла), приобретая hiwisc или (Ине 32) гайду земли. Почему гайда не должна здесь означать то, что она общепризнанно означает в других местах, не очевидно.

[1216] Хотя Эйтон (по какой-то причине, которую мы не можем найти в его опубликованных работах) допустил лишь 48 «гельдовых акров» на «гельдовую гайду», его вряд ли можно считать сторонником Малой Гайды. Его доктрина, если мы ее уловили, заключается в том, что гайда никогда не была мерой размера. Это поднимает вопрос — как же тогда получается, что дроби, на которые распадается гайда, несомненно называются (гельдовыми) «акрами»? Почему не унциями, пинтами, пенсами?

[1217] D. B. ii. 47 b.

[1218] Ibid. 61.

[1219] Ibid. 64.

[1220] Ibid. 65.

[1221] Ibid. 69 b.

[1222] См. выше, с. 35.

[1223] По этой причине я не уверен, что г-н Ф. Бэринг (Eng. Hist. Rev. xi. 98) убедительно доказал свою правоту, когда обвиняет Книгу Страшного суда в том, что она упустила из виду свободных арендаторов в поместьях аббатства Бертон.

[1224] Древность и универсальность межи не должны приниматься как должное; см. Meitzen, op. cit. i. 86; iii. 319. Однако в недавние времена межи встречались внутри участков (в чем Мейтцен, кажется, сомневается), как можно увидеть сегодня в Аптон-Сент-Леонардс, графство Глостер. Г-н Сибом, op. cit. 4, 382, приписывает слово balk валлийцам; но см. New Eng. Dict. и Skeat, Etymol. Dict. В этом, как и во многих других случаях, притязания валлийцев на английское слово не подтвердились.

[1225] A.-S. Chron. ad ann. 1043. Генрих Хантингдонский, с. 192, принял сестар из этого отрывка за лошадиный груз. Даже если мы примем его версию, цена была бы высокой по сравнению с ценами, зафиксированными в Pipe Rolls Генриха II; о которых см. Hall, Court Life, 219, 220. Но, хотя этот вопрос нельзя обсуждать здесь, мы можем сильно подозревать, что хронист имел в виду нечто, что почти бесконечно хуже, и что его сестар был по меньшей мере таким же маленьким, как наш бушель. Мы не знаем ни одного английского документа, который предполагал бы sextarius, сравнимый с лошадиным грузом.

[1226] Завещание Геатфледа, K. 925 (iv. 263).

[1227] См. выше, с. 14.

[1228] Обратите внимание на неуклюжую номенклатуру, проиллюстрированную K. 816 (iv. 164), актом, подделанным для Исповедника: — «Middletun et oðer Middletun ... Horningdun et oðer Horningdun ... Fifehyda et oðer Fifehyda».

[1229] См. в этом контексте интересное письмо еп. Денвульфа Эдуарду Старшему, K. 1089 (v. 166). Поместье из 72 гайд, очень большое поместье, досталось епископу почти в запустении. Он гордится тем, что теперь вспахал 90 акров!

[1230] Хорошая программа этой системы дана Каннингемом, Growth of English Industry, i. 71.

[1231] Rectitudines, 4, § 3; Seebohm, Village Community, 141. Вывод г-на Сибома остроумен и правдоподобен. См. также Andrews, Old English Manor, 218.

[1232] K. 259 (ii. 26), 845 г. н.э.: Дар 19 акров недалеко от города Кентербери, 6 акров в одном месте, 6 в другом, 7 в третьем.

[1233] K. 241 (ii. 1), 839 г. н.э.: Дар 24 акров, 10 в одном месте, 14 в другом. —K. 339 (ii. 149), 904 г. н.э.: Дар 60 акров пахотной земли к югу и 60 к северу от определенного ручья. —K. 586 (iii. 118): «and 30 æcra on ðæm twæm feldan dallandes».

[1234] См., например, Glastonbury Rentalia (Somerset Record Soc.) с. 14, 15, 55, 67, 89, 119, 128–9, 137–8, 155, 166, 192, 195, 208, 219. Система, которая оставляет половину земли незасеянной каждый год, конечно, вполне совместима с ростом как озимых, так и яровых зерновых. Когда, что не редкость, вилланы должны выполнять между Михайловым днем и Рождеством вдвое больше пахоты, чем они будут делать между Рождеством и Благовещением, это, по-видимому, указывает на схему, которая оставляет одно поле незасеянным и делит другое между озимыми и яровыми зерновыми в пропорции 2:1. Даже в четырнадцатом веке трехпольная система, по-видимому, рассматривалась в некоторых местах как «высокое земледелие». Larking, Domesday of Kent, App. с. 23: Extent of Addington, 1361 г. н.э.: «Et sunt ibidem 60 acrae terrae arabilis, de quibus duae partes possunt seminari per annum, si bene coluntur». О доказательствах трехпольной системы см. Nasse, Agricultural Community, англ. пер. 53.

[1235] Meitzen, op. cit. ii. 592.

[1236] Turton, Forest of Pickering (North Riding Record Society), 148 сл. Двадцать лет назад А. Э. огородил акр; засевался восемь раз яровыми зерновыми; стоимость засеянного акра 1 с., незасеянного — 4 д. Двадцать два года назад Э. К. огородил род; засевался семь раз овсом, стоимость 6 д. в год; стоимость, когда не засеян, 1 д. в год. В той же книге много примеров земледелия, которое чередует овес с сеном.

[1237] Scrutton, Commons and Common Fields, 118, со ссылкой на Отчет Совету по сельскому хозяйству.

[1238] Ине, 63–68, 70. См. выше, с. 238.

[1239] Очень хороший пример найден на северном побережье Норфолка: — Бернем Дипдейл, Б. Нортон, Б. Уэстгейт, Б. Саттон, Б. Торп, Б. Овери. Об этом см. Stevenson, E. H. R. xi. 304.

[1240] Index Map of Ordnance Survey of Norfolk. Six inch Map of Norfolk, LVI. Другой пример встречается недалеко от Ярмута вдоль берегов Уэйвени. Даже если распределение было результатом современных схем дренажа, оно все равно могло быть удовлетворением очень древних притязаний.

[1241] См. выше, с. 355.

[1242] Fines (изд. Hunter) i. 242: «sex acras terrae mensuratas per legalem perticam eiusdem villae [de Haveresham]».

[1243] Acts of Parliament of Scotland, i. 309.

[1244] Schmid, Gesetze, App. XII.: «три фута и три ширины ладони и три ячменных зерна».

[1245] Acts of Parliament of Scotland, i. 309. Сравните Statutes of the Realm, i. 206: «Tria grana ordei sicca et rotunda faciunt pollicem». Этот так называемый Статут об измерении не был прослежен до какого-либо авторитетного источника. Вероятно, как и многие документы, с которыми он связан, это просто заметка, которую юристы копировали в свои сборники статутов.

[1246] Hoveden, iv. 33: «et ulna sit ferrea».

[1247] Britton, ii. 189.

[1248] Великая хартия вольностей заботится о вине, пиве, зерне и ткани; не о земле.

[1249] Gloucester Corporation Records, изд. Стивенсон, с. 80. Около 1200 года был сделан дар земли в Глостере, измеряющий в ширину 30 футов «iuxta ferratam virgam Regis». Ducange, s. v. ulna, приводит примеры из Monasticon. Железный стержень был железным локтем. Делались ли когда-нибудь стандартные шесты и распределялись ли они? По-видимому, единственной мерой длины, для которой был сделан какой-либо стандарт, была ulna или суконный ярд.

[1250] См. апокрифический Статут об измерении, Stat., vol. i. с. 206.

[1251] Если бы присяжные держали в голове поверхностную меру и заявляли об этом со ссылкой на две прямые линии, они сделали бы длину одной из этих линий константой (например, одна лига или один фурлонг). Этого не делается: пространство составляет 6 фурлонгов в длину на 3 в ширину, 14 фурлонгов в длину на 4 в ширину, 9 фурлонгов и 1 перка в длину на 5 фурлонгов и 2 перки в ширину (примеры из Норфолка) или тому подобное. Они пытаются указать форму, а также размер. См. метод измерения, принятый в K. 594 (iii. 129): «and ðær ðæt land unbradest is ðer hit sceol beon eahtatyne fota brad».

[1252] Лига из 12 фурлонгов выпала из современного употребления; она очень заметна в Книге Страшного суда, где мили, хотя и не неизвестны, редки.

[1253] Наш фут — 0,30479 метра. Наша перка очень близка к 5 метрам. Наш акр — 40,467 ара. Гайда из 120 акров составила бы 48,56 гектара.

[1254] Statutes of the Realm, i. 206: «Tres pedes faciunt ulnam». Хотя это уравнение устанавливается, ulna или суконный ярд, по-видимому, начинается с того, что является длиной руки. См. историю о том, что Генрих I сделал свою собственную руку стандартом: Will. Malmesb. Gesta Regum., ii. 487. Britton, i. 189, говорит нам, что aune содержит два локтя и два дюйма. Наш ярд кажется слишком длинным, чтобы быть шагом.

[1255] Second Report of Commissioners for Weights and Measures, Parliamentary Papers, 1820, Reports, vol. vii.

[1256] Обо всем этом см. Meitzen, op. cit. i. 272 сл.

[1257] Соотношение 10:1 — не единственное, которое хорошо представлено в Германии. Практика делать акр шириной в четыре стержня более универсальна. Как мы увидим ниже, длина должна полагаться на случай.

[1258] Morgan, England under the Normans, 19.

[1259] Pollock, E. H. R. xi. 218.

[1260] Morgan, op. cit. 19, со ссылкой на Monasticon, iv. 421.

[1261] Second Report of the Commissioners for Weights and Measures, Parliamentary Papers, 1820, Reports, vol. vii. Полученная таким образом информация могла бы быть лучше отфильтрована. Когда говорят, что определенная обычная перка содержит 15 футов 1 дюйм, эти футы и дюймы являются статутными футами и статутными дюймами. Вероятно, эта перка имела ровно 15 «обычных» футов. Так, опять же, вероятно, что каждый «обычный» акр содержал 160 «обычных» перк.

[1262] См. ниже, с. 382.

[1263] Сравните Meitzen, op. cit. ii. 560.

[1264] Morgan, op. cit. 22.

[1265] Anonymous Husbandry, см. Walter of Henley, изд. Lamond, с. 69.

[1266] K. 296 (ii. 87): 6 virgae в длину и 3 в ширину. —K. 339 (ii. 149): 28 roda lang and 24 roda brad. —K. 507 (ii. 397): 12 gerda lang and 9 gerda brad. —K. 558 (iii. 229): «tres perticas» = «þreo gyrda». —K. 772 (iv. 84): 12 perticae. —K. 787 (iv. 115): pertica и половина. —K. 814 (iv. 160): dimidiam virgam et dimidiam quatrentem. —K. 1103 (v. 199): 75 gyrda. —K. 1141 (v. 275): 6 gyrda. —K. 1087 (v. 163): 3 фурлонга и 3 mete-yards = неизвестное количество + 12 ярдов + 13 ярдов + 43 ярда и 6 футов + 20 ярдов и 6 футов + 7 ярдов и 6 футов + 5 ярдов. Эта хартия рекомендуется геометрам. Мы видим, однако, что «ярд», о котором идет речь, длиннее 6 футов; он связан с нашей перкой, а не с нашим суконным ярдом. Schmid, App. XII.: 3 мили, 3 фурлонга, 3 ширины акра, 9 футов, 9 ширин ладони и 9 ячменных зерен.

[1267] Meitzen, op. cit. ii. 554. Этот virga regalis установлен на 4,70 метра; наша статутная перка стоит очень близко к 5 метрам.

[1268] Meitzen, op. cit. i. 278.

[1269] Ellis, Introduction, i. 116.

[1270] Использование quarentina для фурлонга может быть связано с нормандцами.

[1271] Delisle, Études sur la condition de la classe agricole en Normandie, 531–2.

[1272] Мы находим из D. B. i. 166, что существовал королевский sextarius; но (i. 162, 238) использовались другие sextarii.

[1273] Meitzen, op. cit. ii. 564. Так в Кёльне Morgen составляет 31,72 ара, Waldmorgen 38,06 ара. В Брауншвейге Feldmorgen составляет 25,02 ара, Waldmorgen 33,35 ара. Так в Сассексе обычные акры малы; лесной акр = 180 (вместо 160) перкам. Так в Херефордшире обычный акр принимается за две трети статутного акра, но акр леса — это более чем полтора акра статутной меры.

[1274] Registr. Honor. Richemund., Ap., с. 11, Агард говорит: «В Arrentation of Assarts of Forests, сделанном во времена Генриха III и Эдуарда I, для лесной земли комиссары сдавали землю per perticam xx. pedum», хотя к этому времени 16,5-футовая перка была установленной королевской мерой для обычных целей. В Бакингемширском штрафе, наложенном во времена Иоанна (Hunter, i. 242), мы находим акры земли, которые измеряются «по законной перке виллы», в то время как акры леса измеряются «по перке короля». Ibid. 13, 178: перка в 20 футов использовалась в графствах Бедфорд и Бакингем, хотя Бедфордшир печально известен своими маленькими акрами. Неясные процессы, которые происходят в истории мер, можно проиллюстрировать на основе отчета, процитированного выше, с. 374, примечание 1261; длина «обычной» перки обратно пропорциональна сложности выполняемой работы. В Херефордшире перка ограждения составляла 21 фут, перка стены — 16,5. И так далее.

Морган (op. cit. 27) предполагает использование двойного стрекала. Gād в современном Кембриджшире представляло собой палку длиной 9 футов; однако землемер закладывал восемь таких мер в ширину акра, считая две такие gāds за обычный шест длиной 18 футов. См. Пелл в Domesday Studies, i. 276, 296. Шест длиной 18 футов — вещь неудобная, и, возможно, в практических целях его разрезали пополам. Мейтцен (op. cit., i. 90): два охотничьих копья могли составить измерительный шест. См. также Ханссен, Abhandlungen, ii. 210.

Сибом, op. cit. 119. Валлийские свидетельства, по-видимому, указывают на это.

K. 529 (iii. 4): «12 æceras mædwa». — K. 549 (iii. 33). — K. 683 (iii. 263).

Когда Уолтер из Хенли (с. 8) производит расчеты количества земли, которую можно вспахать за день, он исходит из того, что работа будет завершена к noune. «К трем часам» в переводе его труда — слишком точное и слишком позднее время. В какой бы час ни следовало читать нону, слово noon стало нашим обозначением двенадцати часов дня. См. также Сибом, op. cit. 124.

Мейтцен, op. cit., ii. 565. Шесты, известные в Германии, варьируются от очень коротких южногерманских, происходящих от римской pertica, до гораздо более длинных, составляющих от 4 до 5 метров. Наша уставная перка чуть превышает 5 метров. При этом обычный (не лесной) морген редко приближается к 40 арам, в то время как наш уставный акр эквивалентен 40,46 ара. Однако скандинавская тонна еще больше и напоминает крупные акры северной Англии. Во Франции перки длиной 18 футов были обычным явлением, а в Нормандии использовались еще более длинные перки, но нам неизвестно, содержал ли французский акр или журнал 160 квадратных перк.

Сибом, op. cit. 166.

Сибом, op. cit. 19.

Так, например, Glastonbury Rentalia, 68: «если у него есть восемь волов, он должен вспахивать каждый четверг [в определенные сезоны] три руды [perticatas]».

Уолтер из Хенли, 9.

Tour through the Southern Counties, изд. 3 (1772), с. 298–301.

Tour through the Southern Counties, с. 127.

Уолтер из Хенли, 9.

Янг, View of Agriculture of Oxfordshire, с. 104. В Оксфордшире в начале этого века многие плуги с четырьмя лошадьми «выходили на 3 руды» даже после всех усовершенствований плугов и лошадей.

Мейтцен, op. cit. 88. Д-р Тейлор в Domesday Studies, i. 61, дает несколько иное объяснение. Пахарь шел спиной вперед перед животными и, приближаясь к концу борозды, использовал правую руку, чтобы развернуть их.

Среди земельных книг те, что наиболее ясно указывают на чересполосицу, — это K. 538 (iii. 19), — 648 (iii. 210), — 692 (iii. 290), — 1158 (v. 310), — 1169 (v. 326), — 1234 (vi. 39), — 1240 (vi. 51), — 1276 (vi. 108), — 1278 (vi. 111).

Что касается названий culturæ, можно с пользой обратиться к Ramsey Cartulary. Такие названия, как Horsepelfurlange, Wodefurlonge, Benefurlange, Stapelfurlange (i. 307), Mikellefurlange (321), Stanweyfurlange, Longefurlange (331), являются обычными. Мы встречаем также -wong: Redewonge (321), Langiwange, Stoniwonge, Schortewonge, Semareswonge (341–2). Также с -leuge (по-видимому, др.-англ. léah, род. пад. léage): Wolnothesleuge, Edriches Leuge. Часто cultura известна как Пять (Десять, Двадцать) Акров. Иногда в латыни это значение фурлонга передается через quarentina: «unam rodam in quarentina de Newedich»: Fines, изд. Хантер, i. 42.

Glastonbury Rentalia, 180, 195, 208.

Sixteen Old Maps: Оксфорд, Clarendon Press, 1888.

Шест, однако, должен был быть очень коротким; возможно, в нем было всего 12 футов.

По многим причинам это не следует считать типичной картой. Мы ссылаемся на нее лишь для того, чтобы показать соотношение «оценочных» (то есть «реальных») акров с мерой акра.

Поучительные свидетельства по этому вопросу были представлены в процессе в Канцлерском суде в царствование Якова I. Свидетель, говоря о болотистой местности вокруг Или, заявляет: «существует обычай... измерять болотистые земли по четыре шеста в ширину на акр, используя шест в 18 футов... а в длину на акр указанных земель — как получится, в соответствии с длиной фурлонга тех же болот, который бывает то короче, то длиннее». Цит. по О. К. Пеллу в Domesday Studies, i. 296.

Объяснение этого способа пахоты см. в Мейтцен, op. cit. 84.

Мейтцен указывает 6 футов как обычную ширину гряд в Германии. Я полагаю, что в XIII веке наши серионы были обычно шире.

Следует обратиться к The Gloucester Corporation Records, изд. Стивенсон (1893). При передаче небольших участков земли серионы часто перечислялись. Так (с. 124): «и 13 акров пахотной земли... из которых один акр лежит на þistelege рядом с землей Дюрана... полтора акра, являющиеся тремя серионами... пол-акра, являющиеся двумя серионами... акр из пяти серионов... акр, являющийся одним серионом и горой... четыре сериона и две маленькие горы... акр, являющийся тремя серионами и хедлендом». В замечательном описании открытых полей г-на Сибома, как мне кажется, есть некоторая путаница между серионами и полосами в акр или пол-акра.

На карте Рокстона г-на Моуэта полоса в четверть акра называется yeard.

D. B. i. 364: «In Staintone habuit Jalf 5 bovatas terrae et 14 acras terrae et 1 virgatam ad geldum». Эта виргата равна четверти акра. Постоянное использование virgata в этом значении подтверждается Glastonbury Rentalia, 27. Так же в Нормандии: Делиль, Études sur la condition de la classe agricole, 535. Так же во Франции: Дюканж, s. v. virgata из Регистра Счетной палаты: «Quadraginta perticae faciunt virgatam: quatuor virgatae faciunt acram». Мейтцен, op. cit. i. 95: в Каленберге полоса шириной в один шест называется Gert (наш yard).

В Exeter Domesday обычным словом является virga, а не virgata. В книге Казначейства используется сокращенная форма; но virga встречается в i. 216 b.

Так же, если iugum делится на четыре части, его четверть может называться виргатой. См. Денман Росс, Hist. of Landholding, 140; Раунд, Feudal England, 108.

См. выше, с. 372.

K. 205 (i. 259): «circiter 30 iugera». — K. 217 (i. 274): «30 iugera». — K. 225 (i. 290): «hoc est 30 iugerum»... «hoc est 85 segetum». — K. 234 (i. 308): «150 iugera». — K. 241 (ii. 1): «24 iugeras». — K. 259 (ii. 26): «19 iugera». — K 264 (ii. 36): «unum dimidium agrum... healve aker». — K. 276 (ii. 57): «10 iugera». — K. 285 (ii. 70): «80 æcra». — K. 339 (ii. 150): «sextig æcera earðlondes... oðer sextig». — K. 586 (iii. 118): «30 æcra on ðæm twæm feldan». — K. 612 (iii. 159): «2 hida buton 60 æcran». — K. 633 (iii. 188): «3 mansas ac 30 iugerum dimensionem». — K. 695 (iii. 295): «40 agros». — K. 759 (iv. 59): «30 akera». — K. 782 (iv. 106): «fiftig æcera». — K. 1154 (v. 303): «36 ækera yrðlandes». — K. 1161 (v. 315): «ter duodenas segetes» = «36 æcera yrðlandes». — K. 1211 (v. 393): «25 segetes». — K. 1218 (vi. 1): «14 hida and... 40 æcera».

Вероятно, встречается в законах Ине 67; безусловно, в Rectitudines 4, § 3, и в позднем документе о Тайденхэме (выше, с. 330). — K. 369 (ii. 205): Граница gyrd в Ашхерсте, принадлежащей гайде в Топшеме (937 г. н. э.). — K. 521 (ii. 418): Эдгар жалует «tres virgas». — K. 658 (iii. 229): Этельред жалует «3 mansas et 3 perticas». — K. 1306 (vi. 163): Этельред жалует землю «trium sub aestimatione perticarum». — K. 772 (iv. 84): Эдуард Исповедник жалует «5 perticas». — K. 787 (iv. 115): Он жалует «unam perticam et dimidiam». — K. 814 (iv. 160): Он жалует «dimidiam virgam et dimidiam quatrentem». — Crawford Charters, 5, 9, закладная 1018 г. на ярд земли. — K. 949 (iv. 284); 979 (iv. 307): два других примера накануне Завоевания. — Более вероятно, что эти «ярды» и «перки» земли являются четвертями гайды, а не четвертями акра; о «квадратных» перках, по-видимому, не может быть и речи. Конечно, в хартиях есть много примеров использования pertica, virga, gyrd как меры длины. См. выше, с. 375, прим. 1266, где приведено несколько таких примеров.

Мейтцен, op. cit. 74. В Германии единицей является Hufe, hoba, huoba, huba и т. д. Говорят, что это слово связано с современным немецким Behuf, нашим behoof; это sors, доля, которая подобает человеку. В Швеции единицей является Mantal, доля человека. Последнее слово о tenmannetale Йоркшира еще не сказано.

K. 633 (iii. 188).

K. 612 (iii. 159): «landes sumne dæl, ðæt synd 2 hida, buton 60 æcran ðæt hæft se arcebisceop genumen into Cymesige to his hame him to hwætelande».

Rot. Hund. ii. 575. Проделав весь расчет, я убедился, что сумма вычисляется именно так.

Отсюда в нашей юридической латыни слово terra означает пахотную землю. Требовать unam acram terrae, имея в виду акр луга (prati), было бы фатальной ошибкой.

K. 1222 (vi. 12); T. 508: «And ic Æðelgar an an hide lond ðes ðe Æulf hauede be hundtuelti acren, ateo so he wille». Кембл, Saxons, 117.

См. выше, с. 386, прим. 1304.

Вряд ли нужны примеры. Glastonbury Rentalia, 152: «S. tenet unam virgatam terrae et dimidiam, quae computantur pro una virgata». Там же, с. 160: «H. tenet unam virgatam et 5 acras, quae omnia computantur pro una virgata». Worcester Register, 62: Виргата состоит из 13 акров в одном поле и 12 1/2 в другом; следующая виргата — из 16 акров в одном поле и 12 в другом. В других случаях числа таковы: 16 и 14; 14 5/8 и 11; 13 и 12 1/2; 14 и 11; 14 3/4 и 11 1/4. И все же каждая виргата есть виргата.

Ко времени составления Книги Страшного суда нас отделяет долгий путь от первого данегельда и очень долгий путь от какого-либо заселения Кембриджшира; тем не менее, если мы проанализируем симметричную сотню, такую как Армингфорд, мы обнаружим, что средняя вилла в десять гайд примерно вдвое богаче средней виллы в пять гайд по количеству людей, упряжек и ежегодному valet, хотя будут и значительные отклонения от этой нормы.

См. выше, с. 336, прим. 1160.

См. выше, с. 237.

Это доказывается «Бургской гидацией» (The Burghal Hidage), о которой мы говорили выше, с. 187, и будем говорить еще.

См. Gerefa, опубликованную д-ром Либерманом в Anglia, ix. 251. Эндрюс, Old English Manor, 246.

То, как старые гайды фактически распались, но сохраняют номинальное существование, хорошо проиллюстрировано в Domesday of St. Paul’s, 41–47. В одном случае гайда образует девять владений, содержащих соответственно 30, 30, 15, 15, 5, 5, 7 1/2, 5, 7 1/2 акров. См. Виноградов, Villainage, 249.

Виноградов, Villainage, 242; Мейтленд, History of an English Manor, Eng. Hist. Rev. ix. 418.

См. Пелл в Domesday Studies, i. 357. Почти в один и тот же момент, но в двух разных «описях» (extents), одни и те же владения описываются как содержащие 15 и 18 акров. Domesday of St. Paul’s, 69: «В этом маноре гайда содержит 120 акров; старое следствие гласило, что она не должна содержать более 80; но впоследствии земли были разысканы и измерены (exquisitae sunt terrae et mensuratae)».

Cart. Rams. iii. 208. См. также таблицу, приведенную Сибомом, op. cit. 37.

«Двойная гайда» в 240 акров играет роль в предположениях г-на Сибома. Его примеры едва ли выдерживают проверку. На с. 37 он приводит из Rot. Hund. ii. 629 уравнение 1 H. = 6 V. по 40 A. каждое. Это, по-видимому, относится к манору Рамси в Брингтоне; но Cart. Rams. ii. 43 дает 1 H. = 4 V. по 40 A., в то время как Cart. Rams. iii. 209 дает 1 H. = 4 V. по 34 A. Затем г-н Сибом, с. 51, цитирует из «документов аббатства Баттл, приведенных Дагдейлом», уравнение 1 H. = 8 V.; но это, по-видимому, относится к утверждению, ныне напечатанному в Battle Cartulary (Camd. Soc.), с. xiii., где 1 H. = 4 V. Что касается предполагаемой solanda в две гайды, см. Раунд, Feudal England, 103.

Виргаты в манорах Глостерского аббатства в Глостершире содержат следующее количество акров: 36, 40, 36, 38, 48, 48, 48, 48, 50, 48, 40, 64, 64, 64, 48, 50, 60, 48, 48, 64, 18 (?), 44, 80, 48, 48, 72. См. Gloucester Cartulary, том iii. О налогообложении и богатстве различных графств мы поговорим позже.

Напьер и Стивенсон, Crawford Charters, с. 47: др.-англ. sulh (плуг) «родственно лат. sulcus».

Оба термина использовались в Нормандии и некоторых других частях Франции: Делиль, Études, 538; также Дюканж. В претендующей на английское происхождение хартии времен до Завоевания эти слова были бы поводом для подозрений. В K. 283 и 455 Кембл напечатал (в документах, которые он сам клеймит) caractorum. Но, по-видимому (см. B. ii. 104, iii. 94), в картулярии стоит carattorum, и это кажется ошибкой вместо обычного casatorum. Ошибиться, приняв др.-англ. s за r, легко.

См. Стивенсон, E. H. R. v. 143.

В D. B. iugum фигурирует как часть солина; вероятно, как четверть солина. D. B. i. 13: «pro uno solin se defendit. Tria iuga sunt infra divisionem Hugonis et quartum iugum est extra». Iugum уже появлялось в нескольких кентских земельных книгах. В K. 199 (i. 249), B. i. 476, мы находим ioclet, который, по-видимому, является половиной мансы (mansiuncula). В K. 407 (iii. 262), B. ii. 572, мы находим «an iuclæte et insuper 10 segetes (акров)».

D. B. ii. 389: «In Cratingas 24 liberi homines 1 carr. terrae et 1 virg.»

Yorkshire Inquisitions (Yorks. Archæeol. Soc.) passim. На с. 77 в описании Каттерика мы читаем о «главном мессуаге стоимостью 5 с.; 32 боватах пахотной земли в домене (каждая бовата по 6 акров по 8 с.) 12 ф. 16 с.; 31 1/2 боватах, удерживаемых зависимыми крестьянами (каждая бовата по 10 акров по 13 с. 4 д.) 21 ф.; ... 2 боватах, которые содержат 24 акра, и 32 акрах, называемых Inland, стоимостью 74 с. 8 д.»

См. выше, с. 375.

Бовата в 13 акров, по-видимому, преобладала в Шотландии: Acts of Parliament of Scotland, i. 387.

Непосредственным источником является Seneschaucie. См. Уолтер из Хенли, изд. Ламонд, с. 84. Fleta, с. 159.

Уолтер из Хенли, с. 6, 8, 44–5. При трехпольной системе цифры будут несколько иными. Вспахать 60 акров под озимые, 60 под яровые, 60 под пар (всего 180) из расчета 7/8 акра в день: — Итого, 205 1/7 дней. При второй вспашке пара вспахать 60 акров по акру в день: — Общий итог, 265 5/7 дней. Какая бы система ни была принята, плуг «проходит» 240 акров.

Уолтер из Хенли, с. 13.

Domesday of St. Paul’s, 38.

Мейтцен, op. cit. i. 277; Эндрюс, op. cit. 260.

[1338]
Gerefa, 9 (Anglia, ix. 261): ‘Me mæig in Maio and Junio and Julio on
sumera fealgian.’ Andrews, op. cit. 257.

Так, например, Domesday of St. Paul’s, 59, Тиллингем. Возможно ли оставлять под паром, когда, как в данном случае, нет пастбища для волов, кроме того, что дает поле, находящееся в покое? «Non est ibi pastura nisi cum quiescit dominicum per wainagium.... (69) Non est ibi certa pastura nisi quando terrae dominici quiescunt alternatim incultae».

D. B. i. 307 b, 308.

Нам будет удобно принять термин «teamland» (земля для упряжки) в качестве эквивалента Terra ad unam carucam из нашего документа, так что «b teamlands» будет переводить Terra ad b carucas. Читателя просят принять это примечание как «интерпретационную оговорку».

D. B. i. 353.

D. B. i. 308, Trectone.

D. B. i. 275 b, Burnulfestune.

D. B. i. 337 b.

См. с. 400–403.

Мы не будем жаловаться на наши инструменты; но Книга Страшного суда, безусловно, не безупречна. Что касается ее пропусков, см. Эйтон, Notes on Domesday (1880); также Раунд, Feudal England, 43.

[1348]
Agricultural Returns, 1895 (Board of Agriculture) p. 34. Tidal water
is excluded.

Принятые цифры: Мидлсекс, 149 046, Лондон, 75 442. Из более старых источников мы приводим Мидлсекс, 180 480: Population Abstract, 1833, том i, с. 376.

Некоторые хорошие замечания по этим вопросам см. в Эйтон, Notes on Domesday. Линкольн, Ноттингем и Нортгемптон потребовали бы корректировки из-за того, как обошлись с Ратлендом. Граница Шропшира претерпела изменения. Включение участков валлийской земли увеличивает население, не добавляя к гидации некоторых западных графств.

См. выше, с. 7.

Так, Лестеру предъявлено требование на 100 ф. 0 с. 0 д., на 99 ф. 19 с. 11 д. и на 99 ф. 19 с. 4 д.

В 8-й год Генриха II некоторые из графств отвечают за сумму примерно на 10 фунтов меньшую, чем та, что требовалась от них ранее.

Включение боро привело бы ко многим трудностям. Лондон, например, хотя о нем нет упоминаний в D. B., по-видимому, платил гельд за 1200 гайд. (Brit. Mus. MS. Add. 14,252, f. 126.)

Мы опускаем «негельдовые карукаты», которые встречаются в некоторых гидированных графствах. Это может внести некоторую долю произвола. Если присяжные в одном из таких графств приписывают манору двенадцать карукат, мы их не считаем. Если бы они говорили о гайдах, которые никогда не платили гельд, мы бы их посчитали; и все же мы можем согласиться с Эйтоном, что обе фразы означали примерно одно и то же. Но этот источник ошибки или произвола не очень важен в нашем нынешнем контексте. Так, возьмем Дорсет. Эйтон дает ему 2321 гайду, а затем, добавив «квази-гайды», доводит число до 2650. Разница между этими двумя цифрами невелика, если смотреть с той точки зрения, которую мы занимаем. Я подумал, что трудность лучше разрешить предупреждением о том, что Уилтшир, Дорсет, Сомерсет и Девон содержат значительные участки негидированного королевского домена, чем считать гайдами то, что Эйтон назвал «квази-гайдами». В случае с Дорсетом, Сомерсетом и Стаффордом я поместил цифры Эйтона под своими и пометил их буквой E. Я прекрасно знаю, что его цифры гораздо точнее моих. Он, вероятно, уделил каждому графству, которое исследовал, больше месяцев, чем я уделил недель всей Англии. При сравнении наших результатов следует помнить, что, по крайней мере в Стаффордшире, он обращался с границей графства таким образом, который, в силу моего невежества, я не осмеливаюсь перенять.

Мои расчеты по Лестерширу более чем приблизительны из-за появления любопытной «гайды», или «сотни», или чего бы то ни было еще. См., с одной стороны, Стивенсон, E. H. R. v. 95, а с другой — Раунд, Feudal England, 82. Содержала ли эта единица 12 или 18 карукат, в данный момент для нас не очень важно. Но в Лестершире есть и другие трудности. В Корнуолле я был вынужден сделать допущение относительно своеобразного ager или acra этого графства; но никакая разумная теория по этому вопросу не повлияла бы серьезно на количество гайд в Корнуолле.

Обычная формула: «Tunc se defendit pro a hidis, modo pro a´». Мы помещаем a в колонку IV, a´ — в колонку V.

Обычная формула: «T. R. E. geldabat pro a hidis; ibi tamen sunt a´ hidae». Мы помещаем a в колонку IV, а a´ — в колонку V; и мы будем аргументировать позже, с некоторым колебанием, что налогообложение этого графства было увеличено при Вильгельме.

Написаны слова Terra est, за которыми следует пустое место. Много примеров в Кенте и Сассексе.

С другой стороны, когда я нахожу утверждение о B и ничего о C, я не предполагаю, что C = B; напротив, я читаю запись так, что C = 0. Другими словами, вполне возможно, что могут быть teamlands без упряжек; но я не думаю, что для целей Книги Страшного суда могут быть упряжки (т. е. работающие упряжки) без земли, которая пашется, хотя верно, что часто, а в некоторых графствах обычно, C будет немного больше, чем B.

Одна из главных трудностей на пути к точному вычислению вызвана тем, что мы можем назвать сложными записями. Мы начинаем с такого утверждения: «Епископ держит Нортон. Он защищается за a гайд. Есть земля для b упряжек. В домене d упряжек, а у вилланов e упряжек». Но затем мы читаем: «Из этой земли [или из этих a гайд] Роджер держит m гайд; в домене n упряжек, а у вилланов o упряжек». Здесь общее число гайд равно a, а не a + m; и я думаю, что общее число teamlands равно b, а не b + какое-то неуказанное число, удерживаемое Роджером; но общее число упряжек равно d + e + n + o. Записи в такой форме не очень редки, и поэтому данное объяснение казалось необходимым.

Пирсон, History of England, ii. 665.

Колонка IX дает I, деленное на II. Колонка X дает I, деленное на VI. Колонка XI дает I, деленное на VII. Колонка XII дает II, деленное на VI. Колонка XIII дает II, деленное на VII. Колонка XIV дает VI, деленное на VII. Колонка XV дает VIII, деленное на VI [или, если для этого графства нет VI, то на VII].

В Глостере, Вустере, Херефорде и Шропшире я был вынужден принять в качестве делителя количество упряжек вместо количества teamlands. Поскольку довольно достоверно, что эти графства были «недоупряжены» (B > C), полученное частное (ежегодная стоимость земли, фактически обрабатываемой упряжкой) должно быть уменьшено, прежде чем его сравнивать с цифрами, данными для других графств.

К. С. Тейлор, Analysis of Gloucestershire Domesday (Bristol and Gloucestershire Archaeol. Soc. 1887–9).

Но это предназначено для включения только мужчин: ancillae исключены.

Г-н Тейлор говорит в своем предисловии: «Работа занимала большую часть моего свободного времени в течение пяти лет». Поэтому есть некоторая дерзость в том, что я печатаю свои цифры рядом с его. Ясно, что мы по-разному истолковали некоторые из составных записей, касающихся крупных маноров. См. ниже, с. 457. Г-н Тейлор, как и Эйтон, вычисляет только 48 «гельд-акров» на гайду; я считаю 120 акров на гайду; это, однако, в данном контексте пустяковое дело.

Г-н Тейлор получил 15 с. 5 д. как средний valet земли, обрабатываемой упряжкой. Взяв valet Пирсона и мои упряжки, я получил 15 с. 0 д.

Для Дорсета и Сомерсета мои цифры могут быть проверены по цифрам Эйтона. Для Уилтшира, Девона, Корнуолла — по Geld Inquests. Они дают для Уилтшира (см. У. Х. Джонс, Domesday for Wiltshire, 158 сл.) 3955 H. 3 V.; для Девона (см. Devonshire Domesday, изд. Devonsh. Assoc., с. xlix.) 1029 H. 1 V. 3 F.; для Корнуолла 401 H. 3 V. 1 F. Я даю для Уилтшира 4050 H., для Девона 1119 H., для Корнуолла 399 H.

Линкольн, 5,0; Ноттингем, 4,4; Дерби, 3,9; Суррей, 3,7; Гэмпшир, 3,6; Мидлсекс, 3,4; Дорсет, 3,3; Кембридж, 3,1; Беркшир, 3,0; Уилтшир, 2,9; Хертфорд, Нортгемптон, Уорик, Сомерсет, 2,8; Хантингдон, 2,6; Оксфорд, 2,5; Бедфорд и Бакингем, 2,4; Корнуолл и Стаффорд, 2,2; Девон, 2,1. Для Кента цифра была бы около 3,9, для Сассекса около 3,3, ибо, по-видимому, в этих графствах было примерное равенство между количеством упряжек и количеством teamlands.

Одно слово о значении valets. Я думаю, из тысяч примеров совершенно ясно, что поместье оценивается «как действующее предприятие». Вопрос, который задают себе присяжные: «Что принесет это поместье, будучи заселенным и укомплектованным так, как оно есть?» Другими словами, они не пытаются абстрагироваться от вилланов, волов и т. д. и приписать земле то, что было бы ее ежегодной стоимостью, если бы она была укомплектована или заселена в соответствии с неким стандартом среднего уровня культуры. Следовательно, за несколько лет стоимость поместья может подскочить с одного фунта до трех фунтов или до пяти шиллингов, или даже до нуля. Эйтон, Dorset, 56, имеет хорошие замечания по этому вопросу.

Сибом, Village Community, 85–6. Напротив, Раунд в Domesday Studies, i. 209, и Feudal England, 35.

Раунд, Feudal England, 35.

См., например, D. B. i. 222: «Terra est 2 car. Has habent ibi 3 sochemanni et 12 bordarii.» ... «Terra est 3 car. Ibi sunt ipsae cum 9 sochemannis et 9 bordariis.» Там же, i. 223: «Terra est 1 car. quam habent ibi 4 bordarii.» Там же, i. 107 b: «Terra est 7 car. et tot ibi sunt.»

D. B. i. 222. Codestoche, Lidintone.

D. B. i. 289; 339 b, Bechelinge.

D. B. i. 342 b, Toresbi.

D. B. i. 339, Agetorne.

D. B. i. 174, Lappewrte.

D. B. i. 163, Berchelai.

D. B. i. 218 b, Stanford. Или возьмем такой случай (D. B. i. 148): «Terra est 3 car. In dominio est una et 4 villani habent aliam et tercia potest fieri.» Должна ли эта третья упряжка быть упряжкой из четырех или из восьми?

Сибом, Village Community, 85.

В качестве образца мы берем 10 последовательных записей из королевского домена в Суррее, в которых сказано, что x вилланов и y бордариев имеют z упряжек. Мы прибавляем половину y к x и делим результат на z. Частные составляют 10,3, 4,0, 3,7, 3,5, 3,4, 2,7, 2,2, 1,9, 1,8, 1,4. Если бы мы объединили десять случаев вместе, частное составило бы 2,8. Мы легко можем найти средние значения; но, даже если мы исключим случаи, в которых наблюдается исключительная нехватка волов, вариации настолько значительны, что мы не должны говорить о типе или норме.

Glastonbury Rentalia, 51–2: «S. tenet 1 virgatam terre ... et si habet 8 boves debet warectare ... 7 acras. Si autem pauciores habet, warectabit pro unoquoque bove octavam partem 7 acrarum.» Там же, 61: «R. C. tenet unam virgatam ... et habebit 4 boves cum bobus domini.» Там же, 68: «G. tenet dimidiam hidam ... et si habuerit 8 boves...» Там же, 78: «L. tenet 5 acras ... et bis debet venire cum 1 bove et cum pluribus si habuerit...» Там же, 98–9: «M. tenet 1 virgatam ... si habuerit quatuor boves...» Там же, 129: «S. tenet 1 virgatam ... et debet invenire domino 1 carrum et 6 boves ad cariandum fenum.» Там же, 130: «M. tenet dimidiam virgatam ... et debet invenire 2 boves.» Там же, 189: Три случая, когда виргатарий приходит на бонные дни с восемью волами. Ларкинг, Domesday of Kent, прил. 33: Обычаи Хеденхэма: «...habebit unam virgatam terrae ... item habebit quatuor boves in pasturam domini.»

D. B. i. 211: «Terra est dim. car. et unus bos ibi arat.»

D. B. i. 342 b, Toresbi.

Поллок, E. H. R. xi. 813. Я осмелюсь думать, что сэр Ф. Поллок не ответил на свой собственный аргумент (с. 220) в пользу постоянной caruca.

Inq. Com. Cant. 70.

Другой пример из колонки Нортгемптоншира (D. B. i. 226) покажет, что мы имеем в виду. Пусть H означает гайды, а T — teamlands, и пусть виргата будет четвертью гайды, тогда мы имеем такой ряд: 2 H (5 T), 2 1/2 H (4 T), 4 H (8 T), 1 1/4 H (3 T), 1 7/12 H (4 T), 3/8 H (1/2 T), 1/2 H (1 T), 2 1/2 H (6 T), 1 1/4 H (3 T), 2 H (4 T), 7/8 H (3 T). Мы видим, что T — целое число, где H — дробное.

Исключительно мы читаем в Кенте (i. 9): «Terra est dim. car. et ibidem sunt adhuc 30 acrae terrae.» И разве это не исключение, подтверждающее правило? Присяжные не могут сказать просто «земля для половины упряжки и тридцать акров». Они говорят «земля для половины упряжки, и есть тридцать акров в дополнение».

D. B. iv. 497; Inq. Com. Cant. 97.

Вряд ли может быть сомнение, что это правильное прочтение. См. Раунд, Feudal England, 134.

Так, D. B. ii. 39: «Tunc 4 carucae in dominio, post et modo 2 ... et 2 carucae possunt restaurari.» Чтобы использовать наши символы, в Эссексе, Норфолке и Саффолке мы получаем утверждения об A и о C, но ничего не узнаем о B, если только это не следует выводить из увеличения или уменьшения, которое произошло в C. Мы будем в дальнейшем доказывать, что, несмотря на некоторые видимости обратного, карукаты Восточной Англии принадлежат к порядку A, а не к порядку B.

Так, D. B. i. 231: «Rad. tenet de episcopo 4 car. terrae in Partenei. Terra est 4 car. In dominio sunt 2 et ... villani habent 2 car.» Сразу перед этим у нас есть другая обычная формула: «Rad. tenet ... 2 car. terrae in Toniscote. Duae car. possunt esse et ibi sunt.»

Так, D. B. i. 231 b: «Ipsa Comitissa tenuit Dunitone. Ibi 22 car. et dimid. T. R. E. erant ibi 12 car. Modo in dominio sunt 3 et ... villani ... habent 12 car.»

[1396] Мне кажется, что эти вариации были вызваны прихотью писца. Описание Лестершира занимает 30 столбцов. Лишь к началу 5-го столбца составитель, за редким исключением, получает необходимую информацию. Затем, поколебавшись, стоит ли принимать формулу «x car. possunt esse» (может быть x плугов), он делает выбор в пользу «Terra est x car.» (Земли x плугов). Назовем это Формулой I. Она господствует в столбцах 5–13, хотя и прерывается три или четыре раза тем, что мы назовем Формулой II, а именно: «T. R. E. erant ibi x car.» (При Эдуарде Исповеднике там было x плугов). В начале 14-го столбца Формула II вступает в свои права и удерживает их до 16-го столбца. Затем наступает короткий период Формулы I. Затем (столбец 17) снова возвращается II. Далее следует множество чередований. Однако в начале 24-го столбца появляется упрощенная версия II; прямое упоминание T. R. E. исчезает, и мы видим лишь «ibi fuerunt x car.» (там было x плугов). В ходе 26-го столбца это меняется на «ibi x car. fuerunt.» (там было x плугов). Эти две версии II преобладают на протяжении последних шести столбцов, хотя и случается один короткий возврат к I (столбец 28).

[1397] Доказательство этого содержится в Inq. Com. Cant. и Эксетерской Книге Страшного суда.

[1398] Это становится очевидным при сопоставлении Книги Страшного суда с двумя записями, упомянутыми в нашей последней заметке. См. Round, Feudal England, 26.

[1399] D. B. i. 174: «Во всех этих манорах не может быть больше плугов, чем сказано».

[1400] Когда C отличается от B, утверждение о C иногда вводится союзом sed (но) или tamen (однако), который сообщает нам, что положение дел не соответствует ожиданиям. D. B. i. 77 b: «Земли полплуга, однако там есть 1 плуг». D. B. i. 222: «Земли полплуга, однако 2 виллана имеют 1 плуг».

[1401] Как производитель пшеницы Девон в наши дни занимает самое последнее место среди английских графств. Его средняя урожайность с акра в 1885–1895 годах составляла 21 бушель, тогда как в Кембриджшире — 32. Сразу над Девоном стоит Монмут, а затем идет Корнуолл.

[1402] Маршалл, Review of Reports to Board of Agriculture from Southern Departments, 524: «Управление землей единообразно; кое-где встречаются исключения. Все земли пригодны для обработки, иногда под пашню, иногда под пастбище. Пашню засевают пшеницей, ячменем или овсом, пока она способна родить; а затем оставляют под траву на восемь или десять лет, пока земля не восстановится и снова не станет способной давать зерно». См. также с. 531: земли возвращаются в состояние пустоши «в десять раз худшем, чем то, в котором они находились в естественном состоянии». Именно в той местности, которая не является страной сельских общин, мы находим эту «распашку пустошей».

[1403] Некоторые части Вустершира, например, демонстрируют заметную нехватку волов. На землях Осберна Фиц-Ричарда (14 записей) имеется около 102 упряжек, и там «могло бы быть» еще 32. См. D. B. i. 176 b. В некоторых частях Чешира также наблюдается большая нехватка.

[1404] D. B. i. 122 b: «Luduham ... Земли 15 гайд или 30 гайд». В Эксетерской книге (D. B. iv. 240) записаны две противоречивые оценки: «Luduam ... В ней 3 гайды земли, и она платила гельд за 1 гайду. Эту могут пахать 15 плугов. Эту держит Ричард от графа. В ней 3 гайды земли, и она платила гельд за 1 гайду. Эту могут пахать 30 плугов. Эту держит Ричард от графа».

[1405] D. B. i. 246 b.

[1406] Часто запись по Йоркширу, касающаяся пустующей виллы, не дает B. Поэтому в своих таблицах я опустил количество йоркширских плужных земель, чтобы не делать поспешных выводов. Полагаю, что оно составляет от 5000 до 6000. Это намного меньше, чем A, и намного больше, чем C.

[1407] Следует помнить, что эти пустующие виллы не могут прислать делегации для встречи с судьями, и что представители вапентейков, возможно, никогда не видели некоторые из тех пустынь, о которых им приходится говорить. «Все эти виллы», — говорят они в одном случае (i. 301), — «принадлежат Престону. В шестнадцати из них есть немного жителей; но сколько именно, мы не знаем. Остальные пустуют».

[1408] См. ниже, с. 471.

[1409] Девон, 2,1; Корнуолл, 2,2; Дерби, 3,9; Ноттингем, 4,4; Линкольн, 5,0. Цифра для Стаффорда примерно такая же низкая, как для Корнуолла; но Стаффорд был опустошен. См. Eyton, Staffordshire, 30. Кент и Суррей стояли бы высоко. Кент, возможно, стоял бы так же высоко, как Дерби. Но у Линкольна нет равных, если только это не Норфолк, Саффолк или Эссекс. Наша причина не говорить об этих трех последних графствах станет ясна позже.

[1410] Эссе г-на У. Дж. Корбетта, с которым я имел возможность ознакомиться некоторое время назад и которое, надеюсь, скоро будет опубликовано, прольет много нового света на этот вопрос.

[1411] Я приблизительно сложил карукаты и упряжки Норфолка — трудоемкая задача — и увидел основания полагать, что цифры для Саффолка будут того же порядка.

[1412] При работе с Эссексом, Норфолком и Саффолком уравнение, связывающее гайду или (в зависимости от обстоятельств) карукату с акром, приобретает огромное значение. Я повсюду исходил из того, что 120 акров составляют гайду или карукату. Если это допущение, о котором будет сказано позже, неоправданно, все мои вычисления рушатся. Затем, в Норфолке есть (особенно, я думаю, в некоторых определенных сотнях) довольно много владений, для которых не указан размер (реальный или налогооблагаемый). Я не сделал на это поправки. С другой стороны, я полагаю, что довел до крайности в Норфолке принцип включения всего. Я сомневаюсь, например, не были ли некоторые акры, принадлежащие приходским церквям, посчитаны дважды. Также как в Эссексе, так и в Норфолке я учитывал земли, упомянутые среди Invasiones (захватов), и тем самым рисковал посчитать их во второй раз.

[1413] Также мы можем отметить, что во многих отношениях описание Эссекса тесно связано с описанием Восточной Англии; но в Эссексе ничего не говорится о налогооблагаемости вилл, и поэтому, если только эссекские гайды и акры не относятся к разряду налогооблагаемых единиц (A), наш документ ничего не говорит нам о гельде Эссекса: неприемлемый вывод.

[1414] Дорсет, 15, 23–24.

[1415] В Дорсете 22 000 акров «преднамеренно опущены»; в Сомерсете почти 178 000; в Стаффордшире почти 246 000. Г-н К. С. Тейлор оценивает нехватку в Глостершире в 200 000 или около того.

[1416] См. выше, с. 370.

[1417] D. B. ii. 160 b: Некая вилла имеет 1 лигу и 10 перков в длину и 1 лигу и 4 1/2 фута в ширину. Конечно, такое утверждение никогда не исходило бы от людей, которые могли использовать и намеревались использовать систему измерения площади.

[1418] D. B. ii. 170. Или возьмем Вестбруг (ii. 206): две карукаты; две с половиной упряжки; «эта вилла имеет 5 фурлонгов в длину и 3 в ширину». Если каждый дюйм виллы вспахан, каруката может иметь только 75 акров, а каждая упряжка пашет лишь 60. Я отметил много случаев, в которых этот метод не оставляет 120 акров на упряжку.

[1419] D. B. i. 310.

[1420] D. B. i. 307 b.

[1421] D. B. i. 310. В этих йоркширских случаях нам нет нужды поднимать вопрос о том, является ли totum (целое), которое измеряется, манором или виллой.

[1422] D. B. ii. 118 b.

[1423] D. B. i. 303 b (Йоркшир, Oleslec).

[1424] D. B. i. 303 b (Othelai).

[1425] D. B. i. 346 b (Bastune); 4 карукаты для гельда; земли на 4 упряжки; пахотной земли 8 на 8 фурлонгов.

[1426] D. B. i. 346 b (Langetof); 6 карукат для гельда; земли на 6 упряжек; пахотной земли 15 фурлонгов в длину и 9 в ширину.

[1427] D. B. i. 248 b (Rolvestune); 2 1/2 гайды; земли на 8 упряжек; 18 существующих упряжек; пахотной земли 2 лиги в длину и 1 [лига] в ширину. Итон (Staffordshire, 48) имеет длинную заметку об этой записи, которая противоречит его доктрине о том, что плужная земля составляет 120 акров. Он предполагает, что утверждение в линейной мере является исправлением предыдущего утверждения о том, что земли на 8 упряжек. К сожалению, как мы видели, эта запись не единственная. Морган, op. cit. 34, говорит о некоторых из этих записей. Те, которые он упоминает и которые мы не заметили, не кажутся вполне уместными. Так (D. B. i. 263 b) об Эдесбери мы читаем: «земли на 6 плугов... эта земля лигу в длину и столько же в ширину». Нам здесь прямо не сказано, что вся «земля», измеренная таким образом линейной мерой, является пахотной. Случаи Диктуна, Винетуна, Грифа и Бернодеби, которые он затем цитирует, не относятся к делу, ибо то, что здесь измеряется линейной мерой, по-видимому, является всей площадью манора.

[1428] Для большей надежности я беру плужные земли Дорсета и Сомерсета у Итона, упряжки Глостершира — у г-на Тейлора. В современной статистике «пашня» охватывает «чистый пар» и «травы в севообороте»; «постоянные пастбища» включают «траву на сено», но исключают «горные и пустошные земли, используемые для выпаса»; общая площадь включает все, кроме «приливных вод». Чтобы довести частные данные до общего итога, нам пришлось бы добавить (1) немного для садов и рыночных огородов, и, получив таким образом сумму всей земли, находящейся в ведении Министерства сельского хозяйства, нам все равно пришлось бы добавить (2) участки городов, домов, фабрик и т. д., (3) владения менее одного акра, по которым статистика не собирается, (4) дороги, железные дороги и т. д., (5) пустоши, не используемые для выпаса, скалы, морское побережье и т. д., (6) неприливные воды. Площадь, не учтенная нашими цифрами, будет наименьшей во внутреннем графстве, где нет крупных городов; она будет увеличена морским побережьем или промышленным производством.

[1429] Agricultural Returns, 1895, с. xiii: «Фактическая потеря пахотных площадей за период, охваченный последними двумя десятилетиями... составляет 2 137 000 акров».

[1430] Г-н Сибом, Village Community, с. 103, по-видимому, считает, что Книга Страшного суда свидетельствует не более чем о 5 миллионах акров пашни. Но даже если мы остановимся у Хамбера, у нас будет 9 миллионов, если упряжка пашет 120 акров.

[1431] D. B. ii. 116: T. R. E. там было 1320 burgenses (горожан).

[1432] D. B. ii 372.

[1433] Вероятно, во многих случаях приходской священник учитывается среди горожан, вилланов.

[1434] См. выше, с. 20.

[1435] Пока историки-экономисты все еще могут спорить о том, составляло ли население в 1346 году 5 миллионов или только 2 1/2 (Cunningham, Eng. Industry, i. 301), догадки о 1085 годе преждевременны. М. Фабр недавно оценил население Англии при Генрихе II в 2 880 000 человек. Но что касается этого расчета, см. Liebermann, Eng. Hist. Rev. xi. 746.

[1436] См. выше, с. 366.

[1437] Уолтер из Хенли, с. 67, 71.

[1438] Уолтер из Хенли, с. 19.

[1439] Роджерс, Hist. Agric. i. 50–1.

[1440] Tour in the Southern Counties, изд. 3 (1767), с. 158. См. также с. 242.

[1441] Agricultural Returns, 1895, с. 239. Цифры, приведенные за 1894 год, которые выражают среднюю урожайность статутного акра в имперских бушелях, таковы: Австралазия, 8,18; Индия, 9,00; Россия в Европе, 10,76; Соединенные Штаты, 12,79. По-видимому, в Южной Австралии 1 577 000 акров могут дать всего 7 781 000 бушелей. Насколько я понимаю, сэр Дж. Б. Лоуз и сэр Дж. Г. Гилберт считают, что для неудобренного акра в Англии 16 бушелей были бы средним доходом, но если тот же акр непрерывно засевается пшеницей, урожайность будет снижаться со скоростью почти четверть бушеля каждый год. См. Journ. Agricult. Soc., 3-я сер., том iv, с. 87.

[1442] Этот расчет был официально принят в 1891 году; см. статью сэра Дж. Б. Лоуза и сэра Дж. Г. Гилберта в Journ. Agric. Soc., 3-я сер., том iv, с. 102. Я хочу выразить свою благодарность секретарю Министерства сельского хозяйства за то, что он обратил мое внимание на эту статью.

[1443] Я понимаю, что среднее количество буханок, которые можно приготовить из 280 фунтов муки, можно оценить примерно в 90.

[1444] Agricultural Returns, 1895, с. 166, 90, 198. Старая грубая оценка в четверть пшеницы на душу населения слишком высока; средний показатель составляет около 5,65 бушеля. См. статью, цитируемую в примечании 1442. В наши дни мы можем дополнительно выделить каждому жителю Соединенного Королевства количество зерновых продуктов, отличных от пшеницы, а именно ячмень, овес, бобы, горох, кукурузу и т. д., для производства которых потребовалось бы, возможно, в 1,5 раза больше земли, чем требуется для выращивания пшеницы, которую мы выделили ему. Но многое из этого питает его лишь косвенно, через кормление животных, которых он ест; многое питает его очень опосредованно, через кормление лошадей, занятых в производстве или транспортировке продовольствия; а о некоторых из них нельзя сказать, что они питают его вообще. Затем, с другой стороны, потребляются большие количества картофеля, сахара и риса.

[1445] Пшеница, овес, ячмень и горох упоминаются в Книге Страшного суда; также рожь (i. 257 b).

[1446] Хейл, Worcester Register, с. civ.

[1447] Boldon Book, D. B. iv. 580–5. Так, в D. B. i. 69 шериф Уилтшира получает равные количества пшеницы и солода и большее количество овса. См. также D. B. i. 179 b.

[1448] Domesday of St. Paul’s, 164*. См. также Cart. Rams. iii. 231.

[1449] Ibid, cxxxiv. 173.

[1450] Ibid. 173.

[1451] Расчеты сложны и могут вводить в заблуждение не только из-за изменчивости средневековых мер, но и из-за различной крепости пива. Г-н Стил, главный инспектор акцизов, любезно сообщил мне, что бушель несоложеного ячменя весом 42 фунта дал бы около 19,5 галлонов пива крепостью 58°. Цифры из собора Св. Павла, по-видимому, указывают на крепкое пиво, поскольку они, очевидно, получают лишь 8 галлонов из бушеля смешанного зерна. Ордонансы XIII века (Statutes, i. 200, 202) предполагают, что вне городов пивовар, после вычета расходов и прибыли, мог продать 8–12 галлонов пива по цене бушеля ячменя. Если мы предположим, что бушель ячменя дает 18 галлонов, то человек, выпивающий по галлону в день, потребляет 20 бушелей в год, а когда акр дает лишь 6 бушелей пшеницы, он вряд ли даст более 7 бушелей ячменя. Ценные сведения содержатся в J. Bickerdyke, The Curiosities of Ale, с. 54, 106, 154.

[1452] Что касается еды и питья, см. Ine 70, § 1; T. 460, 468, 471, 473, 474; E. 118; Æthelstan, II. 1. § 1; D. B. i. 169, доходы шерифства Уилтшир. Попытки измерить поток пива терпят неудачу из-за неопределенного содержания амбера, модиуса, секстария и т. д. В частности, я не могу поверить, что амбер эля содержал (Schmid, с. 530; Robertson, Hist. Essays, 68) 4 наших бушеля; но, как бы мы ни старались уменьшить его, норма пива кажется большой.

[1453] D. B. ii. 162 b: Челтнем и Кингс-Бартон.

[1454] D. B. i. 205. Аббат Питерборо обязан обеспечить пастбище для 120 свиней для аббата Торни. Если он не может этого сделать, он должен кормить и откармливать 60 свиней зерном (de annona pascit et impinguat 60 porcos).

[1455] Уолтер из Хенли, 13. Каждую неделю каждый вол должен получать 3 1/2 гарбы овса, а 10 гарб дают бушель.

[1456] В наши дни средний акр в Англии дает около 29 бушелей пшеницы или 40 бушелей овса. Agricultural Returns, 1895, с. 66, 70.

[1457] См. выше, с. 398.

[1458] Роджерс, op. cit. i. 51.

[1459] Очевидно, так в некоторых случаях. См., например, первую запись в Inq. Com. Cant. Упомянув упряжки господина и вилланов, мы затем читаем, что «pecunia in dominio» (имущество в домене) состоит из стольких-то свиней, овец и т. д. Более того, если бы весь скот, не занятый в пахоте, перечислялся под заголовком animalia (животные), его было бы недостаточно, чтобы восполнить количество тягловых животных. Опять же, когда емкость леса указывается в количестве свиней, которых он может прокормить, число, данное таким образом, в целом будет значительно превышать количество свиней, чье существование записано. Наконец, мы видим, что в Кредитоне (iv. 107), где у господина всего 57 свиней, он получает каждый год 150 свиней от некоторых porcarii (свинопасов), чьи стада не подсчитаны. По всему Суррею господин берет одну свинью с каждого виллана, у которого их семь (i. 16 b). См. также Морган, op. cit. 56.

[1460] См. выше, с. 76.

[1461] Прежде чем мы прошли десятую часть описания Эссекса, мы прочитали о «лесе для» почти 10 000 свиней. Если бы леса были полны и эта норма поддерживалась по всей стране, свиней в Англии при Вильгельме Завоевателе было бы столько же, сколько сейчас. Без сомнения, Эссекс был исключительно лесистым, и многие леса были недозаселены; все же такой способ оценки емкости лесных угодий пришел бы в голову только людям, привыкшим видеть большие стада.

[1462] В XIII веке часто можно встретить, что акр луга считается в два или три раза более ценным, чем лучший пахотный акр той же деревни, а иногда встречается и гораздо более высокое соотношение.

[1463] Это следует из параллельного описания Уэстли, приведенного в Книге Страшного суда и Inq. Com. Cant. (с. 19), где «pratum 2 bobus» (луг на 2 вола) = «2 ac. prati» (2 акра луга). Записи, подобные следующим, не являются редкостью (I. C. C. с. 13): «Земли 4 карукаты; в домене одна, и вилланы имеют 3 карукаты. Луг на 1 карукату». См. Морган, op. cit. 53–5.

[1464] Итон, Дорсет, 146.

[1465] В приведенной выше таблице все vaccae (коровы), animalia (животные) и animalia ociosa (нерабочий скот) учтены в третьем столбце. Я полагаю, что два последних термина охватывают всех животных бычьего рода, которые не являются тягловыми. Лошади в основном runcini (рабочие лошади) и содержатся для сельскохозяйственных целей. Можно сомневаться, перечисляются ли боевые кони и палфреи.

[1466] Rot. Hund. ii. 570, 575. Расчет, который дал эти результаты, был трудоемким; но я полагаю, что они довольно точны.

[1467] В целом, valet (стоимость) Книги Страшного суда, насколько она точна, кажется мне ответом на вопрос: какую ренту заплатил бы фермер за это владение, укомплектованное так, как оно есть? Но существует много трудностей.

[1468] См. важное, но сложное описание мельницы в Арунделе: D. B. i. 23.

[1469] Hall, Court Life, 221–3. Гластонберийские дознания (Roxburgh Club) показывают, что 36 пенсов — это установленная цена за вола.

[1470] Роджерс, Hist. Agric. i. 226, 342.

[1471] См. выше, с. 382.

[1472] Inq. Com. Cant. 38.

[1473] Или немного меньше.

[1474] Возможно, слишком мало. Одно владение было оценено в Эссексе.

[1475] См. выше, с. 443.

[1476] Domesday of St. Paul’s, 59, 64, 69. См. выше, с. 399, примечание 1339.

[1477] Ханссен, Abhandlungen, i. 163.

[1478] После внесения поправки в 22 000 для Саффолка (которые я не считал) и добавления 500 для земли между Рибблом и Мерси (которые из-за некоторых сложных проблем я опустил), сумма была бы немного меньше 68 000. Гайды Лондона и других боро увеличили бы итог. Пирсон, History, i. 658, предполагал от 90 000 до 100 000.

[1479] Выше, с. 3.

[1480] Что касается magnum pondus Normannorum (большого веса норманнов), см. Crawford Charters, 78.

[1481] D. B. i. 351.

[1482] D. B. i. 77.

[1483] D. B. i. 165, Алвестон.

[1484] D. B. i. 165 b, Малгересбери.

[1485] D. B. i. 252 b, Венлок.

[1486] D. B. i. 40 b.

[1487] D. B. i. 32: «после того как он имел за 16 гайд по воле Гарольда».

[1488] Раунд, в Domesday Studies, i. 98–110.

[1489] K. 642 (iii. 203).

[1490] D. B. i. 41.

[1491] См. выше, с. 362.

[1492] Я выбрал термин «подразделенный» (subpartitioned), потому что «перераспределенный» (repartitioned) мог бы привнести идею периодического или случайного переустройства, а это желательно исключить при нынешнем состоянии наших знаний.

[1493] См. речь Канцлера казначейства, опубликованную в The Times за 10 июля 1896 года.

[1494] Раунд, Feudal England, 50.

[1495] См. также Поллок, E. H. R. xi. 222.

[1496] D. B. i. 172.

[1497] См. выше, с. 268.

[1498] Владение в Матме, которое находится в сотне Додингтри, будет учтено ниже.

[1499] Возможно, эту и четыре следующие записи следует опустить.

[1500] Мы опускаем здесь владения в Хэмтоне и Бенгеворте, из-за которых спорили церкви Вустера и Ившема, ибо полагаем, что они уже были включены в состав вустерского владения Кропторн. См. Раунд в Domesday Studies, ii. 545.

[1501] Возможно, добавить 5 гайд в Сучелее; но, по-видимому, они уже были включены в описание Королевской земли.

[1502] Была сформирована большая сотня под названием Халфшир. В латинских записях это Hundredum Dimidii Comitatus. О некоторых сведениях по устройству Додингтри см. Раунд, Feudal England, 61.

[1503] «In Huntedunescyre sunt dccc hide et dimid.» (В Хантингдоншире 800 с половиной гайд). Это означает восемь с половиной сотен.

[1504] Leges Anglorum, с. 7.

[1505] При пересчете я получил 1185.

[1506] Г-н Чарльз Тейлор дает 2595. См. выше, с. 412. Поэтому я еще раз прошел по графству с его книгой перед глазами. Разница между нами не полностью объясняется моей неверной арифметикой, а возникает из-за различных толкований, которые мы даем нескольким составным записям. В частности, я не могу признать за епископом Вустера ничего похожего на 231 гайду, которые дает ему г-н Тейлор. Когда я нахожу запись в такой форме: «Sancta Maria tenet H. Ibi sunt x hidae ... De hac terra huius manerii Turstinus tenet y hidas in O» (Святая Мария держит H. Там x гайд... Из этой земли этого манора Турстин держит y гайд в O), я полагаю, что x включает y, и это независимо от того, как далеко место под названием O может находиться от места под названием H. Мои 2388, я думаю, немного занижены; но я полагаю, что число находится очень близко к 2400 в ту или иную сторону.

[1507] Эллис, Introduction, i. 184.

[1508] Feudal England, 148.

[1509] После пересчета я думаю, что мои 1356 немного завышены, и не удивился бы, если бы 2663 1/2 были ровно поделены пополам.

[1510] См. выше, с. 451. Это лишь один пример. Несколько других сотен получили аналогичное облегчение. См. Раунд, Feudal England, 51.

[1511] Мои 500 (или немного больше) для Чешира не включают землю между Рибблом и Мерси. Цифры, данные для этого района, как известно, очень сложны. Если мы возьмем итоговое утверждение (D. B. i. 270) о 79 «гайдах» как общую сумму и будем считать, что каждая из них содержит 6 карукат (Feudal England, 86) и что каждая из этих карукат платит гельд, эквивалентный гельду одной обычной гайды, то у нас здесь 474 единицы, которые нужно добавить к чеширским 500, и еще более северные земли могли платить гельд вместе с Честером во времена Кнута.

[1512] Различные копии расходятся во мнении, должно ли в Херефордшире быть 1200 или 1500 гайд. Моя цифра стоит примерно посередине между ними; но многие гайды не платили гельд в 1086 году. Я не могу снизить гайды Уорикшира до 1200.

[1513] Я беру количество сотен у д-ра Стаббса, Const. Hist. 106. Я беру их оттуда, чтобы не возникло искушения сделать их более круглыми, чем они есть.

[1514] См. выше, с. 457.

[1515] Г-н К. С. Тейлор, op. cit. 31, находит 41.

[1516]
Round, Feudal England, 44 ff.

[1517] Оба утверждения могут быть проиллюстрированы на основе счетов Дорсетшира. Между 2 и 8 годами правления Генриха II гельд, по-видимому, возрастает с 228 фунтов 5 шиллингов до 248 фунтов 5 шиллингов, но в последнем свитке есть ошибка при сложении прощений. Полагаю, что г-н Раунд уже упоминал об этом случае где-то. Соответствие между Pipe Rolls и Книгой Страшного суда достаточно близко, чтобы мы могли сказать, что история, рассказанная Ордериком о новой и более суровой оценке, сделанной Руфусом, может иметь под собой мало правды, если вообще имеет. См. Стаббс, Const. Hist. i. 327.

[1518] Обычная формула: «T. R. E. geldabat pro a hidis; ibi tamen sunt a´ hidae» (При Эдуарде Исповеднике платила за a гайд; однако там есть a´ гайд), и a´ значительно больше, чем a. Я делаю вывод, что a´ представляет собой новую и увеличенную оценку, ибо Гельдовое дознание, по-видимому, показывает, что Корнуолл платит за 401 гайду с дробью, в то время как я получаю a´ = 399.

[1519] Для этих трех графств мы не можем дать никакого B, а должны делать выводы из C. Очевидно, в Херефорде C часто считалось намного меньше, чем B.

[1520] Как уже было сказано (выше, с. 420), то, что мы принимаем за лестерский эквивалент B, иногда дается необычной формулой.

[1521] Роджерс, Hist. Agricult. i. 110.

[1522] Yorkshire Lay Subsidy (Yorksh. Archæol. Soc.), с. xxxii.

[1523] Общая площадь под всеми видами культур, чистым паром и травами, исключая (1) питомники, (2) леса и плантации, (3) горные и пустошные земли.

[1524] Пауэлл, East Anglia Rising, 121–3.

[1525] Поскольку мы даем или пытаемся дать полное количество гайд, существование которых подтверждается Книгой Страшного суда, а не количество, платившее гельд в 1086 году, мы сравниваем с ним значения, данные Пирсоном (Hist. Engl. i. 665) для T. R. E. Его значения для T. R. W. приведены выше, с. 401.

[1526] Саффолк и Норфолк опущены, потому что соотношение между их карукатами и вилларными гельдовыми пенсами пока не определено. Стаффорд не предоставляет достаточно valuits (оценок), чтобы дать стабильное среднее значение; но в целом valets (стоимости) и valuits для его гайд высоки. Я исключил (1) королевский домен, (2) случаи, в которых идет речь о «пустошах», (3) случаи, в которых конкретный манор явно привилегирован. В Линкольншире трудно получить хорошие цифры из-за того, как оцениваются соки.

[1527] См. выше, с. 386, примечание 1304.

[1528] Завещание Верхарда, K. 230 (i. 297), рассказывает нам о большом владении в 100 гайд в Отфорде, о 30 гайдах в Грейвени и так далее. Цифры настолько мало согласуются с Книгой Страшного суда и другими кентерберийскими хартиями, что мы можем заподозрить, что 100 манс в Отфорде охватывают много меньших владений, каждое из которых появляется в другом месте под своим собственным именем.

[1529] В D. B. i. 12 b Св. Августин держит 30 солин в Норборне. В 618 году Эадбальд Кентский, K. 6 (i. 9), дал 30 aratra (плугов) в Нортбурне; но этот документ поддельный. В D. B. 5 b Рочестер имеет 3 солина в Тотскливе, 6 в Халлингсе, 2 1/2 в Коклестане, 3 в Меллингетсе, 6 в Бронлее. В 788 году Оффа, K. 152 (i. 183), дал 6 aratra в Троттсклибе. Эгберт, K. 160 (i. 193), дал 10 в Халлингасе. В 880 году Этельстан, K. 312 (ii. 109), B. ii. 168, дал 3 в Куколанстане. Эдмунд, K. 409 (ii. 265), дал 3 в Меллингасе. В 998 году Этельред, K. 700 (iii. 305), дал 6 в Брунлидже. Рочестерские документы, следовательно, могут указывать на некоторое сокращение; но они не говорят о каких-либо поразительных изменениях.

[1530] Мейтцен, op. cit. ii. 101, считает, что юты, вторгшиеся в Кент, вписались в аграрную структуру, подготовленную кельтами. Они пришли не как основная масса саксов и англов из страны, в которой выросли деревни германского типа, а из изначально кельтской земли, которую они, еще находясь в пастушеском состоянии, захватили и подчинили. Это интересная, хотя и рискованная спекуляция. Безусловно, какая-то причина отделяет Кент от остальной Англии.

[1531] Так, K. 371 (ii. 207): Этельстан дает церкви Эксетера 6 perticae (ярдовых земель?). B. ii. 433: он дает одну кассату Св. Петроку. K. 787 (iv. 115): Исповедник дает полторы pertica в Корнуолле. Crawford Charters, с. 1–43: Этельхеард дает 20 кассат в Кредитоне; то есть дюжину наших приходов. Ibid. с. 9: один ярд земли заложен за 30 манкусов золота. K. 1306 (vi. 163): в 739 году Этельред дает 3 perticae в Этелни. K. 1324 (vi. 188): Кнут дает Этелни duas mansas siue (= et) unam perticam (две мансы и одну пертику).

[1532] K. 1143 (v. 278); B. ii. 527. Относительно arepennis см. Мейтцен, op. cit. i. 278, где дается объяснение его названия, заимствованное из ирландских законов.

[1533] См. выше, с. 451.

[1534] Лорды Кембриджшира, возможно, хорошо послужили во время кампании на острове Или.

[1535] Valuit (стоимость в прошлом) Пирсона — 491 фунт; его valet — 736 фунтов.

[1536] Появление любопытной hida (гайды) может привести к догадке, что если гельд составляет два шиллинга, то именно лестерская hida, а не лестерская carucata (каруката) платит эту сумму. Но (1) если hida содержит 18 или даже 12 карукат, то у нас на руках окажется случай крайнего недоналогообложения; и (2) это не объяснит тот факт, что чрезвычайно малая стоимость придается земле, которую пашет упряжка.

[1537] D. B. i. 233.

[1538] В конце описания земли между Рибблом и Мерси (i. 240) нам говорят, что всего было 79 hidae, которые при Эдуарде Исповеднике стоили 145 фунтов 2 шиллинга 2 пенса. Это дало бы очень малую стоимость для карукаты, если бы hida этого района имела шесть карукат; и во многих случаях 2 шиллинга 8 пенсов — это стоимость, присвоенная карукате. Если на двухшиллинговый гельд hida платила лишь два шиллинга, это плохой, хотя и не беспрецедентный случай недоналогообложения. С другой стороны, если каруката платила два шиллинга, ее стоимость была указана каким-то ненормальным образом. Я не думаю, что исключено, что hidae Лестершира и Ланкашира являются современными устройствами, призванными дать облегчение тем или иным образом районам, которые были слишком сильно обременены карукатами.

[1539] Однако она, возможно, применялась к завоеванному Западному Уэльсу с раннего времени. См. выше, с. 467.

[1540] См. выше, с. 427.

[1541] D. B. i. 293 b.

[1542] И два сокмена с двумя упряжками.

[1543] Искусственность или традиционность плужной земли еще более очевидна в Книге Страшного суда, чем в нашем утверждении. В Окехэме 4 гайды; земли на 16 упряжек. У людей их 37. У короля 2 в его домене «et tamen aliae quatuor possunt esse» (и все же могут быть еще четыре). Таким образом, то, что является землей на 16 упряжек, не только укомплектовано, но и недостаточно укомплектовано 39 упряжками. Манор в одну карукату, удерживаемый Леуэнотом, по-видимому, является еще одним нарушением традиционной схемы, если только эта каруката уже не была учтена среди четырех в Окехэме.

[1544] Многие другие примеры, предполагающие искусственность B, можно было бы привести из северных графств; например, в Нортгемптоне (i. 227) у нас есть пять последовательных записей, в которых A = 2, 2, 2, 0,5, 4; B = 5, 5, 5, 1,25, 10; C = 3, 2, 5, 1, 8. См. также Раунд, Feudal England, 90.

[1545] D. B. i. 323 b.

[1546] D. B. i. 299 Walesgrif 56 фунтов; 299 b Poclinton 56 фунтов; 309 Ghellinghes 56 фунтов; 305 Witebi 112 фунтов. Следует помнить, что, как показывает наш хандредвейт (112 фунтов), 112 можно назвать сотней.

[1547] Pipe Rolls, 2, 3, 4, 5 лет правления Генриха II. В нескольких случаях более ранний donum (дар) включает композицию «за убийства и тяжбы». Тот, что из Йоркшира, частично оплачен Йорком, тот, что из Глостершира, — Глостером.

[1548] Почти.

[1549] Кроме «гайд», если это гайды, Лестершира и Ланкашира.

[1550] D. B. i. 35 (Суррей).

[1551] D. B. i. 49 b (Хэмпшир).

[1552] D. B. i. 364 (Линкольн).

[1553] См. выше, с. 394.

[1554] Эта часть доказательств изложена в книге г-на Раунда Feudal England, 37–44. Я прошел через все вычисления. Его результаты едва ли отличаются от тех, что получил я, и поэтому я больше не останавливаюсь на этой части дела, ибо она была хорошо изложена.

[1555] D. B. i. 192; iv. 107. Inquisitio Eliensis ставит количество коттариев на 18, в то время как Книга Страшного суда дает 28. См. издание Гамильтона, с. 119.

[1556] Даунхэм, Витчфорд, Саттон, «Хелле», Уилбертон, Стретхэм, Стантни, Доддингтон.

[1557] Уичфорд, Книга Страшного суда, i. 192; iv. 507; Гамильтон, 119.

[1558] Уитчем, Уиттлси, Линдон, Вентворт, Чаттерис, Уисбич, Литтлпорт.

[1559]
Wisbeach, 31⁄2 H. + 1 V. + 150 A. + 21⁄21⁄2 H. = 10 H.

[1560] Суммируя частные данные, я складываю гайды с гайдами, виргаты с виргатами, акры с акрами, но не делаю никаких предположений относительно количества акров или виргат в гайде.

[1561] Книга Страшного суда, iv. 4, 9, 16.

[1562] Книга Страшного суда, iv. 22.

[1563] Книга Страшного суда, iv. 1, 6, 13.

[1564]
D. B. iv. 3, 8, 15 (Melchesham).

[1565]
D. B. iv. 3–4, 9, 15 (Chinbrige).

[1566] Книга Страшного суда, iv. 61–2–3.

[1567] Книга Страшного суда, iv. 23 (Хунсберге); см. также Лангеберге на той же странице.

[1568] Раунд в «Исследованиях Книги Страшного суда», i. 212: «Я проработал Inquisitio Geldi с этой специальной целью, но к своему разочарованию обнаружил, что лишние акры, с которых в этом случае платился гельд, не облагались по единой ставке: некоторые платили вдвое больше других».

[1569] Книга Страшного суда, ii. 19: «Ратендунам держал С. Адельред во времена Эдуарда Исповедника... за 20 гайд. Ныне за 16 гайд и половину... И 30 акров держит Сивард от С. Адельреда. Ныне держит Ранульф Пиперелл от короля, но сотня свидетельствует об аббатстве. И 3 гайды и 30 акров, которые держала церковь и Леусунус от нее во времена Эдуарда Исповедника, ныне держит Эвдо от аббата». Я полагаю, что это подразумевает следующее утверждение:

16½ Г. + 30 А. + 3 Г. + 30 А. = 20 Г.

[1570]
D. B. ii. 3, 11, 33, 63 b, 78 b, and in many other places.

[1571] Там же, 31.

[1572]
Ibid. 6 b, 42 b.

[1573] Там же, 46.

[1574] Там же, 48.

[1575] Там же, 6 b, 49, 60.

[1576] Там же, 43.

[1577] Там же, 74.

[1578] Там же, 1 b.

[1579]
Ibid. 11 b, 30 b, 31, 47 b.

[1580] Там же, 72.

[1581] Там же, 21 b.

[1582] Там же, 16, 15.

[1583] Книга Страшного суда, ii. 79.

[1584] Некоторые другие доли, на которые гайда легко делилась при наследовании и разделе, могут быть выражены различными способами. Так, две трети гайды могут быть выражены как 80 акров или как «полгайда и 20 акров». Три четверти гайды иногда фигурируют как «полгайда и 30 акров», иногда как «гайда без 30 акров». Мы могли бы добавить к нашим другим аргументам, почерпнутым из Эссекса, аргумент Моргана (op. cit., стр. 31). Представляется вполне ясным, что владение Роджера «Бог благословит дам», которое в одном месте названо 3 виргатами, в другом месте названо 1/2 гайды + 30 акров (Книга Страшного суда, iv. 21 b, 96 b).

[1585] Книга Страшного суда, i. 141 b, Уоллингтон.

[1586] Книга Страшного суда, i. 141, Стутерехеле.

[1587] Книга Страшного суда, i. 165. Здесь происходит переход от облагаемой гельдом площади к реальной площади. Эта земля оценена в одну гайду, но когда доходит до ее распашки, обнаруживается лишь 64 акра.

[1588] Книга Страшного суда, i. 93 b, Дудесхем; iv. 396.

[1589] Книга Страшного суда, i. 79 b. Эйтон, Дорсет, 16, говорит, что это неуклюжий способ описания 1 гайды + 1 акра. Раунд, «Исследования Книги Страшного суда», i. 213, делает несколько справедливых замечаний по поводу трактовки этого отрывка Эйтоном.

[1590] Книга Страшного суда, i. 95 b, Эчевич; iv. 333.

[1591] Книга Страшного суда, ii. 389 (Кратингас). В Нортгемптоншире также идет речь о виргатах; например, Книга Страшного суда, 225 b, 226 b: 3 виргаты - 1 бык; 2 виргаты + 1 бык.

[1592] Книга Страшного суда, ii. 377 b.

[1593] Книга Страшного суда, i. 276 b, 278.

[1594] Если я держу два с половиной акра в одном месте и три руда в соседнем, и вы спросите меня, сколько у меня земли, я могу ответить, что у меня два с половиной акра и три руда. Если вы спросите меня, сколько денег у меня в кошельке, я могу ответить, что у меня полкроны и три шиллинга. Но ответы на правительственные запросы обычно не составлялись таким образом.

[1595] Книга Страшного суда, i. 13: «pro uno solin se defendit; tria iuga sunt infra divisionem Hugonis et quartum iugum est extra».

[1596] Книга Страшного суда, i. 2.

[1597] Элтон, «Земельные держания Кента», 133–4.

[1598] Книга Страшного суда, i. 12 b.

[1599] Книга Страшного суда, i. 9 b.

[1600] Книга Страшного суда, i. 12.

[1601] Кембл, «Саксы», гл. iv. и прил. B.

[1602] «Саксы», i. 490.

[1603] Книга Страшного суда, iv. 42. Ср. Книга Страшного суда, i. 81 b.

[1604] Робертсон, «Исторические эссе», 95, 96. Он совершенно неверно понял запись, касающуюся сотни Эйлстебба. Уравнение, содержащееся в ней, — это просто следующее: 16 гайд (т.е. 10 + 4 1/2 + 1 1/2) + 37 гайд + 20 гайд = 73 гайды.

[1605] Эйтон, Дорсет, 15; Раунд в «Исследованиях Книги Страшного суда», i. 213.

[1606] Д-р Исаак Тейлор, «Пахотная земля и плуг», в «Исследованиях Книги Страшного суда», i. 143. На эту статью есть отличный обзор У. Г. Стивенсона в Engl. Hist. Rev. v. 142.

[1607] «Исследования Книги Страшного суда», 150; Книга Страшного суда, i. 324.

[1608] Книга Страшного суда, i. 311 b.

[1609] Раунд, «Феодальная Англия», 60.

[1610] См. выше, стр. 397.

[1611]
See above, pp. 402, 435.

[1612] См. выше, стр. 471.

[1613] См. выше, стр. 480.

[1614] Dial. de Scac. i. 17.

[1615] Появление в Книге Страшного суда нескольких «гайд», которые, по-видимому, состоят целиком из лесных угодий (например, ii. 55 b), является одним из многих признаков того, что фискальная гайда отклонилась от своего первоначального образца. Участок лесных угодий не был бы «землей одной семьи».

[1616] См. выше, стр. 389.

[1617] См. выше, стр. 393.

[1618] Д-р Стаббс, «Конституционная история», i. 79, попытался найти via media. Мне кажется, что его предложение открыто почти для всех возражений, которые можно выдвинуть против нашей «Большой гайды», поскольку он, по-видимому, готов предоставить нормальному домохозяйству древнейших времен его 120 акров. Приверженность г-на Сибома сторонникам «Большой гайды» имеет значение, ибо я не могу не думать, что малая гайда (которая впоследствии называлась виргатой) лучше сочеталась бы с его общей теорией. И наоборот, любопытно, что Кембл, поборник свободных керлов, был также поборником, если не изобретателем, «Малой гайды».

[1619] См. выше, стр. 385.

[1620] Книга Страшного суда, i. 32 b.

[1621] K. 812 (iv. 151).

[1622] K. 986–988 (v. 14–21); B. i. 55–9, 64.

[1623] Пламмер, «Беда», ii. 217.

[1624] K. 917 (iv. 165).

[1625] Книга Страшного суда, i. 66 b, 67.

[1626] K. 355 (ii. 179).

[1627] K. 263 (ii. 35). Принято Кемблом.

[1628] K. 174 (i. 209).

[1629] K. 24 (i. 28).

[1630] Справедливости ради следует сказать, что приведенные здесь примеры являются выборочными и что права Малмсбери на некоторые другие земли не столь уж безупречны.

[1631] См. выше, стр. 112.

[1632] Это так даже в случае с кентскими церквями, см. выше, стр. 466. Абингдонская хроника дает хорошие материалы для сравнения с Книгой Страшного суда. Как общее правило, хартии будут учитывать как раз нужное количество манс, если мансы должны быть гайдами. Есть исключения; но не более тех, которые можно было бы справедливо объяснить изменениями, подобными тем, что записаны в следующих словах (Chron. Abingd. i. 270):— «Fuerunt autem Witham, Seouecurt, Henstesie, Eatun membra de Cumenora temporibus Eadgari regis Angliae, habentes cassatos xxv; nunc vero Hensteseie membrum est de Bertona; Witheham et Seouecurt militibus datae; Eatun omnìmodo ablata». См. также отличную статью г-на К. С. Тейлора «До-судная гайда Глостершира», Trans. Brist, and Glouc. Archæol. Soc. vol. xviii.

[1633]
Round, Feudal England, 44 ff.

[1634] Нассе, «Сельскохозяйственная община», англ. пер., 23–5. Сибом, «Сельская община», 111.

[1635] K. 552 (iii. 35).

[1636] K. 617 (iii. 164).

[1637] Хартия Этельвульфа, K. 1057 (v. 113); T. стр. 115; H. & S. 646. Мы не удивились бы, если бы по крайней мере одна часть таинственной «десятины» оказалась ранним актом «благоприятного гайдирования».

[1638] Хартия Эдуарда, K. 342 (ii. 153).

[1639] Хартия Этельстана, K. 1113 (v. 224).

[1640] Хартии Эдгара, K. 512 (ii. 401); K. 583 (iii. 111).

[1641] Указ Этельреда, K. 642 (iii. 203).

[1642] Книга Страшного суда, i. 40–41.

[1643] Китчин, «Винчестер», 7: «Кенвал построил церковь, прародительницу Винчестерского собора... Монахи сразу же принялись облагораживать труд, сочетать земледелие с культурой; и интересно отметить, что первое пожертвование Церкви в Уэссексе досталось им в виде крупного дара всей земли на несколько лиг вокруг города, данного для строительства церкви». Возделывали ли монахи землю на несколько лиг вокруг города? Я думаю, нет. Была ли она вся занята их крепостными? Я думаю, нет. То, что было дано, было суверенитетом. Последний вопрос: — Действительно ли монахи облагородили труд, присвоив его доходы?

[1644] Книга Страшного суда, i. 65 b: «Episcopus Wintoniensis tenet Duntone. T. R. E. geldavit pro 100 hidis tribus minus. Duae ex his non sunt episcopi, quia ablatae fuerunt cum aliis tribus de aecclesia et de manu episcopi tempore Cnut Regis».

[1645] K. 985 (v. 12).

[1646] K. 1036 (v. 80).

[1647] K. 342 (ii. 153).

[1648] K. 1108 (v. 211).

[1649] K. 421 (ii. 287).

[1650] K. 599 (iii. 139).

[1651] K. 698 (iii. 299).

[1652] О границах Даунтона см. У. Г. Джонс, «Книга Страшного суда для Уилтшира», 213.

[1653] Книга Страшного суда, i. 31; K. 1058 (v. 114); 1093 (v. 176); 605 (iii. 149).

[1654] Книга Страшного суда, i. 40. Сорок гайд, как говорят, были даны Кенваллом. K. 997 (v. 39); 1039 (v. 85); 1086 (v. 162); 1090 (v. 162); 601 (iii. 144).

[1655] Книга Страшного суда, i. 42 b. Это принадлежит Нью-Минстеру. В K. 336 (ii. 144) Эдуард Старший изображен дающим «quendam fundum quem indigenae Myceldefer appellant cum suo hundredo et appendicibus, habens centum cassatos et aecclesiam». Территория имеет 100 гайд и является «сотней».

[1656] Книга Страшного суда, i. 87 b. K. 1002 (v. 44); 1051–2 (v. 99, 101); 1084 (v. 157); 374 (ii. 209); 598 (iii. 136).

[1657] Они вряд ли являются худшими свидетелями по этому вопросу из-за того, что были сильно «улучшены». Они не похожи на поздние подделки. Те, что носят самые ранние даты, по-видимому, рассматриваются как подлинные в хартиях десятого века, которые не подозреваются (если вообще что-либо, исходящее из Винчестера, не подозревается).

[1658] Кембл, «Саксы», i. 487; Книга Страшного суда, i. 87 b.

[1659] Эйтон, Сомерсет, ii. 34.

[1660] См. выше, стр. 499, примечание 1656.

[1661] Сравните, например, описание владений епископа Уэллса, Книга Страшного суда, i. 89, с хартией, приписываемой Исповеднику, K. 816 (iv. 163). В первой мы читаем о 50 гайдах в Уэллсе; во второй мы видим, что эти гайды охватывают 24 деревни или деревушки, каждая из которых имеет свое название. Согласно Эйтону (Сомерсет, 24), это владение простирается почти на 22 000 акров. Малмсберийская хартия, K. 817 (iv. 165), является еще одной хорошей иллюстрацией. Идентификации Кембла были поспешными и плохо восприняты теми, кто проводил локальные исследования. Несколько примеров: Кейншем, 50 гайд = 3330 акров (Кембл), 11 138 акров и более (Эйтон). Доулиш, 9 гайд = 680 акров (Кембл), 1282 (Эйтон). Роуд, 9 гайд = 1010 акров (Кембл), 1664 (Эйтон). Портисхед, 11 гайд = 1610 (Кембл), 2093 (Эйтон). Примеры, которые Кембл приводит (том i, стр. 106) из англосаксонских земельных книг, столь же неудачны. Так, он читает о 50 гайдах в Брокенборо, Уилтс, и ищет их все в современном приходе, который имеет 2950 акров; но манор Книги Страшного суда с этим названием охватывал «по крайней мере 6000 или, возможно, 7000 акров» (У. Г. Джонс, «Книга Страшного суда для Уилтшира», стр. xxvii.). В нескольких случаях Кембл пытается втиснуть в один приход все гайды сотни, которая берет свое название от этого прихода.

[1662] Ханссен, Abhandlungen, i. 499.

[1663] См. выше, стр. 229, и упомянутую там статью г-на Тейлора.

[1664] Напьер и Стивенсон, «Кроуфордские хартии», 43. Сравните Книгу Страшного суда, i. 101 b. Во времена Исповедника «Кредитон» платил гельд за 15 гайд. Там была земля для 185 команд, и команды в таком количестве существовали. Там было 264 виллана, 73 бордария и 40 сервов. Хартия Этельхарда предполагает либо то, что в его дни эта часть Девона была очень редко заселена, либо то, что уже при системе партиционного налогообложения на бедный район было возложено небольшое количество фискальных единиц. Когда позднее Эднот, епископ Кредитона, закладывает ярдаленд за 30 манкус золота (Там же, стр. 5), этот ярдаленд будет фискальной виргатой широкого охвата. См. выше, стр. 467, примечание 1531.

[1665] См. выше, стр. 445.

[1666] См. выше, стр. 400.

[1667] См. выше, стр. 458.

[1668] См. выше, стр. 188.

[1669] Берч, Cart. Sax. iii. 671; Munimenta Gildhallae, ii. 627; Гейл, Scriptores xv., i. 748; Либерман, Leges Anglorum, 9. 10.

[1670] Этого мы найти не можем. Если бы Кент был включен в схему, мы бы читали о Кентербери, Рочестере и т. д. Поэтому мы, вероятно, начинаем в Сассексе, но в какой-то точке к востоку от Гастингса. В любом случае, если название не выпало, мы не можем заставить пять сассекских бургов соответствовать шести рэпам более позднего времени, которые, идя с востока на запад, являются Гастингс, Певенси, Льюис, Брамбер, Арундел, Чичестер.

[1671] См. Læwe, Læwes в K. 499, 1237.

[1672] Смешение P и W встречается часто.

[1673] Тисбери лежит между Уилтоном и Шафтсбери. См. K. 104, 641. Г-н Стивенсон предполагает, что слово может быть Cysanbyrig, под которым подразумевается лагерь Чизелбери. Он также лежит в нужном квартале.

[1674] Tweoxneam, А.-С. Хроника, анн. 901.

[1675] См. Bridian в K. 656. Бреди лежит примерно в восьми милях к западу от Дорчестера. Похоже, он содержит «Кингстон».

[1676] Есть Халвелл немного южнее Тотнеса. Уже в 1018 году (Кроуфордские хартии, стр. 9, 79) девонширскими бургами являются Эксетер, Лидфорд, Тотнес и Барнстапл.

[1677] Пилтон лежит близко к Барнстаплу.

[1678] А.-С. Хроника, анн. 915: «be eastan Weced».

[1679] Немного к западу от Лангпорта; близко к Этелни. А.-С. Хроника, анн. 878: «And þæs on Eastron worhte Ælfred cyning lytle werede geweorc æt Æþelinga eigge». Грин, «Завоевание Англии», 110. Заметьте, что Лингу отведен очень маленький район.

[1680] Увидев Оксфорд и Уоллингфорд вместе, мы естественно ожидали бы Бедфорд с Бакингемом. См. А.-С. Хроника, анн. 918–9. Или мы могли бы искать Хертфорд. Там же, анн. 913.

[1681] Ишинг — это десятина в приходе Годалминг. См. завещание короля Альфреда (K. 314): «æt Æscengum». Ишинг, возможно, был вытеснен Гилфордом.

[1682] Принимая в частностях цифры, которые кажутся более вероятными, мы получаем больший итог.

[1683] Если имеется в виду Эссекс, эта цифра кажется невероятно малой. Гейл дает «Ast Saxhum et Wygeaceastrum 1200 hidas». Это может давать Эссексу и Вустеру по 1200 гайд каждому.

[1684] Г-н Стивенсон говорит мне, что, хотя документ очень испорчен, некоторые словесные формы, по-видимому, говорят об этой дате.

[1685] Такой документ склонен к подделкам. Некоторые его части могут быть старше других, но правление Эдуарда Старшего кажется самым поздним, к которому мы могли бы отнести его ядро. Если мы сравним его со списком бургов Книги Страшного суда, нас поразит отсутствие Дорчестера, Бридпорта, Илчестера, Тотнеса, Хертфорда, Бедфорда и Гилфорда, а также появление Берфема, Тисбери, Бреди, Халвелла, Уотчета, Линга и Ишинга.

[1686] См. выше, стр. 189, примечание 747.

[1687] «Heorepeburan», Гастингс, Льюис, Берфем, Чичестер.

[1688] Ишинг, Саутуарк.

[1689] Порчестер, Саутгемптон, Винчестер, Туинхем.

[1690] Уоллингфорд.

[1691] Уилтон, Тисбери, Шафтсбери, Малмсбери, Криклейд.

[1692] Уэрхем, Бреди.

[1693] Уотчет, Эксбридж, Линг, Лангпорт, Бат.

[1694] Эксетер, Халвелл, Лидфорд, Барнстапл.

[1695] Много сомнений висит над записями, касающимися Бакингема, Эссекса и Уорика.

[1696] Берч, Cartularium, i. 414; Берч, Journal Brit. Archæol. Assoc. xl. 29 (1884); Эрл, «Земельные хартии», 458; Либерман, Leges Anglorum, 8; Стивенсон, Engl. Hist. Rev., 1889, 354.

[1697] Если упоминание Уэссекса не интерполировано (а если оно интерполировано, то общий итог был подделан), трудно предположить, что «Wiht gara 600» указывает на остров Уайт, «Gifla 300» на район вокруг Илчестера или тому подобное. Я обязан этим наблюдением г-ну У. Дж. Корбетту.

[1698] Любопытно, что если мы умножим 244 100 гайд на 120, мы получим 29 292 000, цифру, которая не очень далека от 32 543 890, что дает общую площадь (за исключением приливных вод) современной Англии. Однако в высшей степени невероятно, что вычислитель гайд стремился к чистому измерению площади. Его репутацию нельзя было спасти и таким образом, ибо площадь Кента относится к площади Сассекса как 975:932, а не как 15:7. Общая площадь «возделываемой земли» в Англии составляет менее 25 миллионов акров, пахотной — менее 12 миллионов.

[1699] Беда, Hist. Eccl. ii. 9 (изд. Пламмера, i. 97): «... Meuanias insulas ... quarum prior ... nongentarum lx. familiarum mensuram iuxta aestimationem Anglorum, secunda trecentarum et ultra spatium tenet». Там же, iii. 24 (стр. 180): «... regnum Australium Merciorum, qui sunt, ut dicunt, familiarum quinque millium ... Aquilonaribus Merciis quorum terra est familiarum vii. milium.» Там же, i. 25 (стр. 45): «Est autem ad orientalem Cantiae plagam Tanatos insula non modica, id est, magnitudinis iuxta consuetudinem aestimationis Anglorum familiarum sexcentarum (þæt is syx hund hida micel æfter Angel cynnes æhta).» Там же, iv. 13 (стр. 230): «ad provinciam Australium Saxonum, quae post Cantuarios ad austrum et ad occidentem usque ad Occidentales Saxones pertingit, habens terram familiarum septem millium (is þæs landes seofen þusendo [hida]).» Там же, iv. 14 (стр. 237): «Est autem mensura eiusdem insulae [Vectae] iuxta aestimationem Anglorum mille ducentarum familiarum: unde data est episcopo possessio terrae trecentarum familiarum (æfter Angel cynnes æhta twelf hund hida, and he þa þam biscop gesealde on æht þreo hund hida).» Там же, iv. 17 (стр. 246): «Est autem Elge in provincia Orientalium Anglorum regio familiarum circiter sexcentarum (six hund hida) in similitudinem insulae.» Там же, iii. 25 (стр. 182–3): «donaverat monasterium quadraginta familiarum in loco qui dicitur Inrhypum.» Там же, v. 19: «mox donavit terram decem familiarum in loco qui dicitur Stanford, et non multo post monasterium triginta familiarum in loco qui vocatur Inrhypum (tyn hiwisca landes on þære stowe þe is cweðon Stanford ... minster xxx. hiwisca.)» Там же, iv. 13 (стр. 232): «donavit ... Uilfrido terram lxxxvii. familiarum (seofan and hund eahtig hida landes) ... vocabulo Selæseu.» Historia Abbatum (стр. 380): «terram octo familiarum iuxta fluvium Fresca ab Aldfrido rege ... comparavit ... terram xx. familiarum in loco qui incolarum lingua Ad villam Sambuce vocatur ... accepit ... Terram decem familiarum quam ab Aldfrido rege in possessionem aceeperat in loco villae quae Daltun nuncupatur ...» Hist. Eccl. iv. 21 (стр. 253): «accepit locum unius familiae ad septentrionalem plagam Uiuri fluminis (onfeng heo anes hiwscipes stowe to norð dæle Wire ðære ea).» Там же, iii. 4 (стр. 133): «Neque enim magna est [Iona] sed quasi familiarum quinque, iuxta aestimationem Anglorum.» Там же, iii. 24 (стр. 178): «Singulae vero possessiones x. erant familiarum, id est simul omnes cxx.»

[1700] Если «Wiht gara 600» из «Tribal Hidage» относится к Уайту, у нас здесь разногласие, ибо Беда дает острову 1200. У северных и южных мерсийцев вместе всего 1200 согласно Беде; у мерсийцев 30 000 согласно «Tribal Hidage»: но территория «мерсийцев» — величина переменная.

[1701] B. i. 4 b, 12; Элтон, «Земельные держания Кента», 135.

[1702] См. выше, стр. 359.

[1703] Раунд, «Феодальная Англия», 289.

[1704] Стаббс, «Конституционная история», ii. 422—3; Rot. Parl. ii. 302.

[1705] Брайт, «История Англии», ii. 386; «Хроника Холла», изд. 1809, стр. 656.

[1706] Некоторые из них, по-видимому, исходят из «Tribal Hidage» и принимают количество гайд за 303 201 (Либерман, Leges Anglorum, 10). Разделите это на 5, чтобы найти рыцарские фьефы. Вы получите 60 640. В рукописи Кембриджского университета Ii. vi. 25, f. 108 мы находим 60 215 рыцарских фьефов, 45 011 приходских церквей, 52 080 вилл. Другая заметка, напечатанная Хирном, Rob. of Avesbury, 264, дает 53 215 рыцарских фьефов, 46 822 приходские церкви, 52 285 вилл.

[1707] Hist. Eccl. iii. 24 (стр. 178): «donatis insuper xii. possessiunculis terrarum, in quibus ablato studio militiae terrestris, ad exercendam militiam caelestem, supplicandumque pro pace gentis eius aeterna, devotioni sedulae monachorum locus facultasque suppeteret ... Singulae vero possessiones x. erant familiarum, id est simul omnes cxx.» В этих деревнях были люди, которые были обязаны военной службой; их не выгоняют из домов; их передают в качестве арендаторов церкви; отныне они больше не будут обязаны сражаться, и в качестве компенсации за этот драгоценный иммунитет они должны будут снабжать монахов провизией. Вот как я читаю этот отрывок. Другие могут и будут читать его так, чтобы он означал нечто совсем иное. Но если бы Беда говорил о decuriae рабов, как могла бы идти речь о военной службе? Рабы не сражались бы, а если рабы принадлежали эрлам, которые сражались, то как получается, что Осви может экспроприировать своих дворян?

[1708] Hist. Eccl. iii. 4 (стр. 133).

[1709] Кит Джонстон, «Газеттир».

[1710] Я не предполагаю, и Беда не предполагает, что Хи была распланирована в гайдах. Он говорит только о размере.

[1711] Беда дает Англси размер в 960 семей, Мэну — 300 «или более». Англси имеет 175 836 акров; Мэн 145 011. В Англси в 1895 году было «под всеми видами посевов, чистым паром и травой (горные и вересковые земли исключены)» 152 004 акра. Мэн 96 098. В Англси было 24 798 акров зерновых культур и 9 305 зеленых культур, в то время как соответствующие цифры для Мэна были 22 666 и 11 580. Рационалистическое объяснение утверждений Беды было бы бесполезным. Он сообщает смутные догадки.

[1712] Hist. Eccl. iv. 13 (стр. 232): «Quo tempore Rex Ædilualch donavit reverentissimo antistiti Vilfrido terram lxxxvii familiarum, ubi suos homines, qui exules vagabantur, recipere posset, vocabulo Selæsu, quod dicitur Latine Insula Vituli Marini.» Беда продолжает описывать полуостров Селси и основание Уилфридом монастыря. Уилфрид приступил к обращению людей, которые были ему даны. Они включали двести пятьдесят рабов мужского и женского пола, которых он отпустил на свободу.

[1713] K. 992 (v. 32); B. i. 98.

[1714] K. 464 (ii. 341). 55 гайд сокращены до 42, нет упоминания о Медемениге, Эгесауде или Бессанхейе, и 32 гайды распределены несколько иначе.

[1715] Книга Страшного суда, i. 17. Епископ Чичестера имеет 24 гайды в Амберли.

[1716] Я делаю этот вывод из полного несоответствия, которое существует между этими хартиями и Книгой Страшного суда. Фальсификатор, работавший после или вскоре до Завоевания, устроил бы церковные владения таким образом, который мы видим в записи короля Вильгельма.

[1717] На самом деле, однако, не очень легко примирить более раннюю хартию с рассказом Беды. Хартия делает землю исходящей от западносаксонского Кедваллы и ничего не говорит об Этельвале, который, согласно Беде, был дарителем. Г-н Пламмер, Bedae Opera, ii. 226, говорит, что фальсификатор выдает себя, называя Уилфрида архиепископом. На самом деле он, кажется, разрезает Уилфрида на две части, делая из него (1) архиепископа и (2) епископа южных саксов. См. аттестации.

[1718] В Книге Страшного суда, i. 17 манор епископа в Селси имеет только 10 гайд и только 7 командных земель.

[1719] См. выше, стр. 378.

[1720] Мейтцен, op. cit. ii. 563.

[1721] Мейтцен, op. cit., ii. 553–69; iii. 557–61; Лампрехт, Deutsches Wirtschaftsleben, i. 348.

[1722] Мейтцен, op. cit. ii. 566. Каленбергерская Hufe была мерой, распространенной в районе Брауншвейг-Люнебурга. Она содержала 180 моргенов или 47,147 гектаров. Гайда, состоящая из 120 статутных акров, содержала бы около 48,56 гектаров. По-видимому, д-р Мейтцен (ii. 113) не нашел трудностей в принятии гайды в 120 акров как нормальной доли английского поселенца. См. также Лампрехт, Deutsches Wirtschaftsleben, i. 348.

[1723] Polyptyque de l’abbaye de S. Germain des Prés, изд. Лоньон, i. 102.

[1724] Перц, Leges, i. 536; Ann. Bertin. (изд. Вайца) 81, 135; Рихтер, Annalen, ii. 400, 443; Дюмлер, Gesch. d. Ostfränk. Reichs, i. 585.

[1725] Мейтцен, op. cit. ii. 592–3.

[1726] См. выше, стр. 438.

[1727] Тацит, «Германия», гл. 15, 23. Очень снисходительное отношение архиепископа Теодора к монаху, который напивается на празднике, рассказывает любопытную историю: Хаддан и Стаббс, «Соборы», iii. 177; Робертсон, «Исторические эссе», 68.

[1728] Так, например, Книга Страшного суда, i. 127, Фулем: «ibi 5 villani, quisque 1 hidam».

[1729] См. выше, стр. 360.

 

 

Примечание транскрибера

Используется множество технических терминов. Большинство терминов при обсуждении были выделены курсивом и помечены как англосаксонские, латинские, французские и т. д. Но там, где термины используются в авторском голосе, без акцента, в других английских отрывках, теги не добавлялись. Следовательно, «soke», «sake», «hide», «carucate», «villein», «geld» и некоторые другие, по сути, приняты как английские. Расширенные латинские, французские и англосаксонские фразы всегда помечены как таковые.

3-е примечание на стр. 79 упоминается на странице дважды. Уместным кажется только второе упоминание. Первый случай был удален.

В сноске 1448 есть необъяснимая звездочка: «St. Paul’s, 164*»

Пунктуация, которая была явно пропущена, была добавлена. В следующей таблице перечислены все внесенные исправления или возможные ошибки принтера, которые следует отметить. Текст в скобках указывает на то, что было удалено, добавлено или отмечено.

p. viii.the royal deme[ns]e/deme[sn]eCorrected.
p. 96ad tercium denarium.[’]Added.
p. 121such [as] we are familiar withsic
p. 128[‘]in Berningham a free manAdded.
p. 200we read [“/‘]Lagemanni et burgensesCorrected.
p. 257be it in ‘folk-land[’] must pay a penalty.’The closing quote has been added.
p. 391in the thirteenth century when[,] we beginDeleted.
p. 396terrae et 1 virg.[’]Added.
p. 440 Note 1448Domesday of St. Paul’s, 164[*]Purpose of
 asterisk?
p. 448royal estates do not stand alone[.]Added.
p. 522Deme[ns]e/Deme[sn]e, AncientCorrected.

 

The Project Gutenberg eBook of Domesday Book and Beyond, by Frederic William Maitland

back

back