ДИКОВИНКИ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

 
 

ДИКОВИНКИ ЦИВИЛИЗАЦИИ.

 

ПЕРЕПЕЧАТАНО ИЗ «КВОРТЕРЛИ РЕВЬЮ» И «ЭДИНБУРГ РЕВЬЮ».

 

ЭНДРЮ УИНТЕР, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ.

 

СЕДЬМОЕ ИЗДАНИЕ.

 

ЛОНДОН: РОБЕРТ ХАРДВИК, 192, ПИКАДИЛЛИ, И ВСЕ КНИГОТОРГОВЦЫ.

 

[Право на перевод сохранено.]

 
 

ЧИТАТЕЛЮ.

Нижеследующие очерки перепечатаны со страниц «Квортерли Ревью» и «Эдинбург Ревью» с любезного разрешения их владельцев. Однако необходимо отметить, что за исключением статьи о «Смертности в торговле и профессиях», опубликованной в «Эдинбург Ревью» в январе 1860 года, все они появились в «Квортерли Ревью» за последние шесть лет. Дата каждого очерка указана в оглавлении; при необходимости были внесены исправления, чтобы привести каждую статью в соответствие с современными знаниями.

Э. У.

Колхерн-Корт, Олд-Бромптон. Август 1860 г.

 
 

ОГЛАВЛЕНИЕ.

 PAGE.
ADVERTISEMENTS 
(1855)
1
FOOD AND ITS ADULTERATIONS 
(1855)
53
THE ZOOLOGICAL GARDENS 
(1855)
93
RATS 
(1857)
128
LUNATIC ASYLUMS 
(1857)
150
THE LONDON COMMISSARIAT 
(1854)
200
WOOLWICH ARSENAL 
(1858)
245
SHIPWRECKS 
(1858)
288
LODGING, FOOD, AND DRESS OF SOLDIERS 
(1859)
325
THE ELECTRIC TELEGRAPH 
(1854)
349
FIRES AND FIRE INSURANCE 
(1855)
401
THE POLICE AND THE THIEVES 
(1856)
451
MORTALITY IN TRADES AND PROFESSIONS 
(1860)
499
 
 

ОБЪЯВЛЕНИЯ.

Наша цель — вытянуть, подобно нити из тканого полотна, непрерывную линию объявлений из газетной прессы этой страны, начиная с момента ее основания и до наших дней, и тем самым показать, как отчетливо, по ее окраске, представлен узор эпохи, сквозь которую она проходила. Если мы проследим до истоков любой общественный институт, моду или развлечение, процветавшие в течение долгого времени, мы сможем получить некоторое представление о нашем национальном прогрессе и развитии; но нам кажется, что ни один способ не позволит нам так быстро и бегло взглянуть на примечательные черты ушедших поколений, как обращение к тем маленьким голосам, что взывали из века в век со страниц прессы, заявляя о нуждах, потерях, развлечениях и жажде наживы народа.

Когда мы читаем в старых заплесневелых подшивках газет эти наивные объявления, кажется, будто сам гул минувших поколений доносится до слуха. Коробейник выставляет свой диковинный товар; шарлатан снова скачет на своих подмостках; перед нами живой портрет разбойника, бегущего от правосудия; мы видим аукционы старинного фарфора, заполненные знатными дамами с их слугами-неграми, или те, что проводились «при свете свечи», создавая множество картин света и тени в духе Схалкена; или, чуть позже, хогартовские зарисовки молодых повес, которые в старину щеголяли по Пэлл-Мэлл. Мы прослеживаем движущуюся панораму людей и нравов вплоть до наших собственных, менее показных, но более серьезных времен; и все эти кабинетные картинки — это самые настоящие дагерротипы, созданные эпохой, которую они представляют, сделанные не ради эффекта, а являющиеся верными отражениями тех незначительных деталей жизни и вещей, слишком мелких, казалось бы, для обобщающего взгляда историка, хотя и необходимых, чтобы облечь плотью и заполнить сухие кости его истории.

«Английский Меркурий» 1588 года, который претендует на то, что был опубликован в те знаменательные дни, когда испанская Армада кружила и ждала возможности наброситься на наши южные берега, содержит среди своих новостей три или четыре книжных объявления, и они, несомненно, были бы первыми, появившимися в Англии, если бы эта газета была подлинной. Однако мистер Уоттс из Британского музея доказал, что несколько номеров этого журнала, хранящихся в нашей национальной библиотеке, являются грубой подделкой, и, в самом деле, даже самый неопытный глаз в таких делах легко увидит, что ни их шрифт, ни бумага, ни орфография, ни композиция не насчитывают более двух с половиной веков, а едва ли больше одного. Газеты в строгом смысле этого слова — то есть публикации новостей, выходящие через определенные промежутки времени и регулярно нумеруемые — не появлялись до конца правления Якова I. «Еженедельные новости», опубликованные в Лондоне в 1622 году, были первым изданием, отвечающим этому описанию; однако они содержали лишь несколько обрывков иностранных известий и были совершенно лишены объявлений. Ужасная борьба следующего царствования стала той питательной средой, которая заставила прессу этой страны внезапно ожить и обрести необычайную энергию. Те, кто бродил по хранилищам Британского музея и созерцал обширную коллекцию политических памфлетов и бесчисленных «Меркуриев», которые во всеоружии возникали по обе стороны конфликта из сильных и серьезных умов, трудившихся в ту великую политическую смуту, не колеблясь обнаружат в шуме Революции первые потуги прессы Англии как политической силы. В такое время, когда Марчмонт Нидхэм обрушивался со своими шрифтами на сэра Джона Биркенхеда и придворную партию, которую тот поддерживал, с такой же тяжелой рукой и такой же непреклонной волей, с какой Кромвель бросал своих «Железнобоких» на кавалеров при Нейзби, вряд ли стоило ожидать, что пресса станет средством для рекламы товаров торговцев или предложения вознаграждения за украденных лошадей. Сами лавочники, как и знать, были слишком заняты, чтобы воспользоваться этим новым способом расширения своей торговли: им приходилось охранять злонамеренных, прикрывать щитом своих рук пятерых членов парламента, держать в страхе Уайтхолл, выступать на помощь Глостеру — целей, вполне достаточных, чтобы объяснить тот факт, что городское ополчение не давало объявлений. Однако после смерти короля, когда у Содружества появилось время перевести дух, народ, по-видимому, открыл для себя использование прессы как средства оповещения о своих нуждах и рекламы своих товаров. Самое первое объявление, которое мы встретили после активных поисков среди самых ранних газет, относится к книге, озаглавленной —

«Irenodia Gratulatoria», героическая поэма; являющаяся поздравительным панегириком по случаю недавнего возвращения лорда-генерала, в изысканной манере суммирующая его успехи.

Продается у Джона Холдена, в Новой Бирже, Лондон. Напечатано То. Ньюкортом, 1652 г.

Это появилось в январском номере парламентской газеты «Mercurius Politicus». Очевидно, это лесть Кромвелю по поводу его побед в Ирландии, и, возможно, она была вставлена по наущению самого великого лидера Содружества. Книготорговцы, по-видимому, первыми воспользовались этим новым средством огласки, и по той очевидной причине, что их товары были рассчитаны на читателей публичных журналов, которые в то время состояли почти исключительно из высших сословий. С этой даты и до Реставрации в «Mercurius Politicus» можно найти самые причудливые названия работ по политическим и религиозным взглядам, преобладавшим в то время: так, у нас есть «Костный мозг Евангелия»; «Несколько вздохов из ада, или стоны проклятой души»; «Михаил, противостоящий дракону, или огненное жало, пронзившее царство Змея». А в номере за сентябрь 1659 года мы находим объявление, которое, кажется, сталкивает нас лицом к лицу с одним из самых ярких имен в списке английских поэтов:—

«Соображения относительно наиболее вероятных средств удаления наемников из Церкви; в которых также обсуждаются десятины, церковные сборы, церковные доходы и может ли какое-либо содержание священнослужителей быть установлено законом». Автор Дж. М. Продается у Лайввелла Чепмена, у «Короны» в Поупс-Хед-Элли.

Рядом с этими прославленными инициалами мы находим другое объявление, которое является представителем класса, наиболее широко распространенного в это раннее время — «Крик и вопль» о беглых слугах и потерянных или украденных лошадях и собаках. Каждое поколение склонно восхвалять, подобно Орландо, «старинную службу старого мира»; но небольшая экскурсия в области прошлого показывает нам, насколько настойчивым был этот крик во все времена. Работодатели, имеющие привычку превозносить слуг «старой школы», были бы чрезвычайно удивлены, узнав, что двести лет назад они были весьма дурными людьми, насколько мы можем судить по объявлениям о вознаграждении за поимку преступников их класса. Вот портрет в полный рост, по-видимому, беглого ученика, как он описан в «Mercurius Politicus» от 1 июля 1658 года:—

Если кто-либо может дать сведения об Эдварде Перри, в возрасте около восемнадцати или девятнадцати лет, низкого роста, с черными волосами, лицом, полным оспин; он одет в новый серый костюм, отделанный зелеными и другими лентами, светлый плащ цвета корицы и черную шляпу, который недавно сбежал от своего хозяина; их просят принести или прислать весть То. Фирби, торговцу книгами, у ворот Грейс-Инн, который с благодарностью вознаградит их.

Заметим, что щеголеватый вид этого беглого ученика, облаченного в серый костюм, отделанный зелеными лентами, и так пикантно украшенного плащом цвета корицы, несколько портится описанием его лица как «полного оспин». Если читатель не просматривал длинный список злодейских портретов, представленных «Криком и воплем» в старых газетах последней части семнадцатого и первой части восемнадцатого веков, он может составить лишь слабое представление о разрушениях, причиненных оспой населению. Казалось, каждый человек был в той или иной степени испещрен «оспинами», и раса должна была представлять собой одну движущуюся массу ямок и шрамов. Вот, например, парная картина, которую можно повесить рядом с портретом Эдварда Перри, скопированная из «Mercurius Politicus» от 31 мая 1660 года:—

Черноволосая служанка среднего роста, плотного телосложения, с большой грудью, с лицом, полным следов оспы, называющая себя Нэн или Агнес Хобсон, в понедельник 28 мая, около шести часов утра, украла из дома своей госпожи в Пэлл-Мэлл платье из узорчатого табби оленьего цвета с белым; черное полосатое атласное платье с четырьмя широкими черными шелковыми кружевами и простое черное муаровое французское табби-платье; также одну алую и одну розовую саржевую юбку, и белую муаровую табби-кофту, простую; несколько саржевых, модных и тонких черных капюшонов и шарфов, несколько тонких голландских рубашек, пару кружевных манжет и чепец; одну пару розовых шерстяных чулок, серебряную ложку, кожаную сумку и т. д. Она ушла в сероватой суконной кофте и розовой парагоновой верхней юбке, с зеленой тамми-нижней. Если кто-либо даст сведения об этой особе или вещах у Хопкинса, сапожника, по соседству с таверной «Виноградная лоза», у конца Пэлл-Мэлл, близ Чаринг-Кросс, или у мистера Остлера, у «Головы быка» в Корнхилле, близ Старой Биржи, они будут вознаграждены за свои труды.

Едва проходит неделя без объявления о таких беглецах, вместе со списком диковинных предметов, из которых состояла их добыча. Рискуя утомить читателя этими описаниями слуг «старого образца», мы приводим еще одно объявление из «Mercurius Politicus» от 1 июля 1658 года:—

Некая Элеонора Паркер (по рождению Хэддок), смугло-рыжеватого цвета лица, с довольно длинным носом, высокого роста, служанка мистера Фредерика Хауперта из Кентиш-Тауна, в прошлую субботу, 26 июня, сбежала и украла две серебряные ложки; милую сумку с тентовой вышивкой, с золотым и серебряным кружевом по краям, на подкладке из атласа; подушечку с вышивкой бисером, очень искусно выполненную со всеми видами побегов и цветов; ракушечную чашу с львиной мордой и серебряным кольцом во рту; помимо многих других вещей значительной стоимости, которые она взяла из шкатулки своей госпожи, которую взломала; а также некоторую одежду и белье всех видов, на сумму десять фунтов и более. Если кто-либо встретит ее и пожелает задержать ее и дать знать вышеупомянутому Фредерику Хауперту или мистеру Малпассу, продавцу кожи, у «Зеленого дракона», в верхнем конце Лоуренс-Лейн, он будет с благодарностью вознагражден за свои труды.

Объявление, которое появляется в той же газете от 11 августа 1659 года, дает нам первое упоминание, которое мы пока нашли, о службе негров-мальчиков в этой стране. С этого периода, однако, как мы вскоре покажем, Англия, по крайней мере ее модная часть, по-видимому, кишела молодыми чернокожими в большей степени, чем мы могли бы себе представить даже из привычных упоминаний о них на страницах «Татлера» и «Спектейтора». Эти ранние негры, должно быть, были ввезены с португальских территорий, так как мы сами не торговали этим товаром до 1680 года. Забавный момент следующего объявления, однако, заключается в заверении, которое оно дает нам, что пуритане «стригли» своих негров так же, как и самих себя.

Негр-мальчик, около девяти лет, в сером сержевом костюме, с волосами, остриженными коротко, был потерян в прошлый вторник, 9 августа, ночью, в Сент-Николас-Лейн, Лондон. Если кто-либо может дать сведения о нем мистеру То. Баркеру, у «Сахарной головы» в том же переулке, они будут хорошо вознаграждены за свои труды.

Примерно в это время мы находим неоднократно рекламируемую потерю лошадей. Примечательно, что во время «смут» такие вещи, как разбойники, были неизвестны. Смелые, неуправляемые персонажи, которые позже вышли на дорогу, тогда либо были завербованы под знамена государства, либо ушли за море к Чарли. То, что кража лошадей была так распространена в период Содружества и, действительно, в течение следующих полувека, возможно, можно объяснить ценностью этих животных вследствие дефицита, вызванного потерями на полях сражений. Мы не можем, однако, объяснить один факт, связанный с кражей лошадей в период Содружества, а именно то, что, когда они паслись, их часто держали оседланными. Следующее объявление, которое является иллюстрацией этого странного обычая, далеко не является необычным:—

Маленькая черная КЛЯЧА, лет десяти или одиннадцати, совсем без белых отметин, с обрезанным хвостом, хорошо сложенная спереди, несколько худощавая сзади, с толстыми пятками, при первом выходе хромает и припадает на задние ноги; шерсть сбита на дальнем бедре размером с шиллинг; у нее черное кожаное седло, отделанное синим и покрытое черной телячьей кожей, немного порванное у луки; две новые подпруги из белой и зеленой нити и черная уздечка, повод которой пришит с дальней стороны, а узел для натягивания — с ближней, украдена из поля в Челмсфорде, 21 февраля сего года, у мистера Генри Буллена. Всякий, кто может принести весть вышеупомянутому мистеру Буллену в Бромфилд или мистеру Ньюману в «Герб бакалейщиков» в Корнхилле, получит 20 шиллингов за свои труды. — «Mercurius Politicus», 24 февраля 1659 г.

Вряд ли могло быть, по крайней мере в данном конкретном случае, чтобы требования времени требовали таких мер предосторожности, так как единственное восстание, которое произошло в этом году, случилось шесть месяцев спустя в графстве Честер. Упряжь клячи, надо признаться, кажется удивительно приспособленной для службы и могла бы, по своему цвету, принадлежать настоящему кавалеристу «Железнобоких». Другой причиной, возможно, высокой ценности лошадей в этот период было создание общественных перевозок, с помощью которых путешественники, а также письма доставлялись из одной части королевства в другую. До 1636 года в этой стране не существовало почтовой службы для пользования населением. У двора, правда, было учреждение для пересылки депеш, но об его эффективности можно судить по письму, написанному неким Брайаном Тьюком, «мастером почт» во времена Генриха VIII, Кромвелю, который, очевидно, резко упрекал его за нерасторопность в пересылке королевских бумаг:—

«У Его Королевского Величества нет больше обычных почт, да и много дней не было, кроме как между Лондоном и Кале... Ибо, сэр, вы хорошо знаете, что, за исключением наемных лошадей между Грейвсендом и Дувром, в этом королевстве нет такого обычного почтового сообщения для людей, как в привычных местах Франции и других частей; и люди не могут держать лошадей в готовности без какого-либо способа покрытия расходов; но когда посылаются указы по такой причине (чтобы распорядиться о немедленной пересылке какого-либо государственного пакета), констебли часто вынуждены брать лошадей из плугов и телег, в чем не может быть никакой особой расторопности».

Это было в 1533 году. Елизавета, однако, установила конные почты на всех больших дорогах для передачи писем двора; и это в 1633 году переросло в общественную почту, которая шла день и ночь со скоростью семь миль в час летом и пять миль зимой — не так уж плохо для тех дней. Все же не было средств для перевозки пассажиров до времен Кромвеля, когда мы находим дилижансы, установленные на всех больших дорогах по всему королевству. Мы не знаем, видели ли мы когда-либо столь раннее упоминание об общественных дилижансах. Мы, очевидно, не отдавали нашим предкам столько должного, сколько они заслуживали. Следующее объявление показывает время, затраченное на путь, и стоимость проезда для значительного числа этих поездок:—

С 26 дня апреля 1658 года продолжат ходить дилижансы от гостиницы «Джордж», за Олдерсгейтом, Лондон, в различные города и местечки, по тарифам и в сроки, ниже упомянутые и объявленные.

Каждый понедельник, среду и пятницу.

До Солсбери за два дня за 20 шиллингов. До Блэндфорда и Дорчестера за два с половиной дня за 30 шиллингов. До Берпута за три дня за 30 шиллингов. До Эксмастера, Ханнингтона и Эксетера за четыре дня за 40 шиллингов.

До Стэмфорда за два дня за 20 шиллингов. До Ньюарка за два с половиной дня за 25 шиллингов. До Боутри за три дня за 30 шиллингов. До Донкастера и Феррибриджа за 35 шиллингов. До Йорка за четыре дня за 40 шиллингов.

По понедельникам и средам до Окингтона и Плимута за 50 шиллингов.

Каждый понедельник до Хелперби и Норталлертона за 45 шиллингов. До Дарлингтона и Феррихилла за 50 шиллингов. До Дарема за 55 шиллингов. До Ньюкасла за 3 фунта.

Раз в две недели до Эдинбурга за 4 фунта с человека — по понедельникам.

Каждую пятницу до Уэйкфилда за четыре дня, 40 шиллингов.

Все лица, желающие отправиться в города, местечки и по дорогам, здесь ниже упомянутым и выраженным, а именно — в Ковентри, Личфилд, Стоун, Нантвич, Честер, Уоррингтон, Уиган, Чорли, Престон, Гастанг, Ланкастер и Кендал; а также в Стэмфорд, Грэнтем, Ньюарк, Таксфорд, Боутри, Донкастер, Феррибридж, Йорк, Хелперби, Норталлертон, Дарлингтон, Феррихилл, Дарем и Ньюкасл, Уэйкфилд, Лидс и Галифакс; а также в Солсбери, Блэндфорд, Дорчестер, Берпут, Эксмастер, Ханнингтон и Эксетер, Окингтон, Плимут и Корнуолл; пусть обращаются в гостиницу «Джордж» у Холборн-Бридж, Лондон, и оттуда они отправятся в хороших каретах с хорошими лошадьми, каждый понедельник, среду и пятницу, по разумным тарифам. — «Mercurius Politicus», 1 апреля 1658 г.

Другие объявления того же времени доказывают, что Великая Западная дорога была обеспечена так же хорошо, как и путь через Дувр на континент. Немало удивительно, однако, что регулярно назначенные кареты, отправляющиеся через определенные промежутки времени, предшествовали тому, что можно было бы считать более простым устройством конной службы. То, что развитие почтовой системы в средство перевозки отдельных путешественников произошло лишь некоторое время спустя, следует из следующего:—

Почтмейстеры на Честерской дороге, подав прошение, получили приказ и соответственно публикуют следующее объявление:—

Все джентльмены, купцы и другие, имеющие необходимость путешествовать между Лондоном и Вестчестером, Манчестером и Уоррингтоном или любым другим городом на этой дороге, для удобства торговли, быстроты дел и облегчения кошелька, каждый понедельник, среду и пятницу утром, между шестью и десятью часами, в доме мистера Кристофера Чартериса, под вывеской «Олений рог», в Вест-Смитфилде, и почтмейстера там, а также у почтмейстера Честера, у почтмейстера Манчестера и у почтмейстера Уоррингтона, могут получить хорошую и способную одиночную лошадь или более, предоставленную по три пенса за милю, без платы за проводника; и точно так же в доме мистера Томаса Чалленора, почтмейстера в Стоуне в Стаффордшире, каждый вторник, четверг и субботу утром, для поездки в Лондон. И точно так же у различных почтмейстеров на дороге, у которых будут в такие назначенные дни в готовности столько лошадей с упряжью, чтобы снабдить всадников без всякого промедления, чтобы доставить их в или из любых вышеупомянутых мест, за четыре дня, как в Лондон, так и оттуда, а в места поближе — за меньшее время, согласно тому, как потребуют их дела, обязуясь на первой станции, где они берут лошадь, за безопасную доставку оной на следующую ближайшую станцию, и не ехать на этой лошади дальше без согласия почтмейстера, у которого они едут, и так от станции к станции до конца их пути. Все те, кто намерен ехать этим путем, приглашаются дать небольшое уведомление заранее, если они могут удобно это сделать, различным почтмейстерам, где они впервые берут лошадь, чтобы они могли быть снабжены таким количеством лошадей, какое потребуется всадникам, с быстротой. Это предприятие началось 28 июня 1658 года во всех вышеуказанных местах и продолжается различными почтмейстерами.

Указание на то, что этих лошадей можно было получить без «платы за проводника», дает нам представление о плохом состоянии дорог до того периода. Мы едва ли можем представить себе в наши дни необходимость в проводнике, чтобы направлять нас по большим дорогам Англии, и с трудом можем осознать тот факт, что еще в середине семнадцатого века внутренняя часть страны была немногим лучше пустыни, что мы, действительно, можем почерпнуть из путешествия Пипса из Лондона в Бристоль и обратно, в котором статья «проводники» составляла немалую часть его расходов.

Перелистывая заплесневелые маленькие газеты формата кварто, которые с такой яркостью отражают характерные черты периода Содружества, еще не оставленного нами позади, мы наткнулись на объявление, которое говорит, пожалуй, больше любого другого об опасном характере тех времен. Это объявление о каком-то беглом молодом «костоправе», чья любовь к отчаянным приключениям, по-видимому, заставила его предпочесть размахивание пикой толчению пестиком:—

Джордж Уил, корнуольский юноша, около 18 или 19 лет, служивший учеником в Кингстоне у некоего мистера Уила, аптекаря, и своего дяди, примерно во время восстания в графствах Кент и Суррей, тайно ушел от своего вышеупомянутого дяди и, как полагают, принял в нем участие, и либо умер, либо был убит в одном из тех боев, так как с тех пор о нем не было слышно ни от его вышеупомянутого дяди, ни от кого-либо из его друзей. Если какое-либо лицо может дать сведения о достоверности смерти вышеупомянутого Джорджа Уила, пусть обращается в дом вышеупомянутого мистера Гранта в Драм-аллее на Друри-Лейн, Лондон; он получит двадцать шиллингов за свои труды. — «Mercurius Politicus», 8 декабря 1659 г.

Здесь, по крайней мере, мы, вероятно, сохранили имя одного из безымянных людей, которые были «убиты в одном из тех боев», фраза, которая в наши дни открывает нам главу в романе.

За исключением книжных объявлений и шарлатанских лекарств, мы до этой даты не встречали ни одного случая, чтобы торговец использовал газету для того, чтобы сделать свои товары известными публике. Самое первое объявление такого рода, независимо от того, что оно само по себе является диковинкой, обладает очень сильным интересом, поскольку оно отмечает введение продукта питания, который, пожалуй, больше всех остальных послужил отучению нации от одного из ее старых грехов — пьянства. Общая молва, как сообщает нам мистер Дизраэли, приписывает введение «чашки, которая бодрит, но не опьяняет», лорду Арлингтону и лорду Оссори, которые, как говорят, привезли небольшое количество из Голландии в 1666 году. Автор «Диковинок литературы» не считает это утверждение удовлетворительным и говорит нам, что слышал о чайнике Оливера Кромвеля, находящемся у коллекционера. Мы никогда раньше не знали об этих трезвеннических привычках Протектора, но мы можем подтвердить эту историю, найдя хронологически верный черный чай (боуи), чтобы положить его в его чайник; ибо хотя это правда, что дата следующего объявления — три недели после смерти его высочества, оно относится к этому продукту как к известному и, по мнению врачей, одобренному напитку, а значит, он должен был некоторое время до этого быть в продаже:—

Тот превосходный и всеми врачами одобренный китайский напиток, называемый китайцами «Тча», другими народами «Тэй» или «Ти», продается в кофейне «Голова султанши», в Свитингс-Рентс, у Королевской биржи, Лондон. — «Mercurius Politicus», 30 сентября 1658 г.

Это, несомненно, самое раннее достоверное объявление, ставшее известным, о публичной продаже в Англии этого ныне знаменитого напитка. Упоминание «кофейни» доказывает, что родственный стимулятор уже тогда пробивал себе дорогу в стране. Однако потребовалась пара столетий, чтобы превратить их, в широком смысле этого слова, в национальные напитки; но, как и многие другие хорошие вещи, он пришел слишком рано. Чая, возможно, было достаточно для фанатиков, анабаптистов, квакеров, индепендентов и самоотверженных сектантов всех видов; и, насколько мы знаем, его раннее введение, если бы Содружество просуществовало дольше, могло бы ускорить движение за трезвость по крайней мере на столетие; но колесо фортуны собиралось повернуться еще раз — могучий эль должен был быть откупорен, и много глубоких здравиц должно было быть выпито теми, кто «вернулся к своему»; и чай, в течение добрых полстолетия, был смыт коричневым октябрьским элем и французскими винами, которые пришли вместе с Веселым Монархом.

Мы теперь подвели читателя к самым границам периода, когда Карл со своими голодными последователями высадился с триумфом в Дувре. Объявления, которые появлялись в то время, когда Монк выжидал и прощупывал почву для Реставрации, образуют отличный барометр состояния настроений среди политических деятелей в тот критический момент. Мы больше не видим духа «Пятой монархии» за границей. Священники «церквей со шпилями», очевидно, замечают надвигающуюся бурю и прекращают свои длинные предупреждения отступившему поколению. Каждый либо жаждет воспользоваться первым солнцем королевской милости, либо отвратить ее гнев, чья надвигающаяся тень ясно видна. Рекламируются собрания тех лиц, которые приобрели секвестрированные поместья, чтобы они могли обратиться к Королю с просьбой закрепить их во владении; парламентские олдермены опровергают тем же способом обвинения в газетах, что их имена можно найти в списке тех лиц, которые «заседали на суде над покойным Королем»; работы «покойных» епископов начинают снова проветриваться в епископальном ветре, который явно поднимается; и «Слезы, вздохи, жалобы и молитвы Церкви Англии» появляются в рекламных колонках вместо звучных названий работ старого крепкого Бакстера. Ясно, что близится большое волнение; листья шелестят, и пыль движется. В самом разгаре этого, однако, мы находим одно имя, все еще верное «старому делу», как называют его пуритане: 8 марта 1660 года — то есть, когда власть скипетра Карла уже отбросила свою тень из Бреды — мы находим следующее объявление в «Mercurius Politicus»:—

«Готовый и легкий способ установления свободного Содружества и его превосходство по сравнению с неудобствами и опасностями повторного допущения королевской власти в этой Нации». Автор Дж. М. В котором, по причине спешки печатников, опечатки не подоспели вовремя, желательно, чтобы следующие ошибки были исправлены. Страница 9, строка 32, вместо «Ареопаг» читать «Ареопага». Стр. 10, стр. 3, вместо «полный Сенат» — «истинный Сенат»; стр. 4, вместо «подходит» — «есть вся Аристократия»; стр. 7, вместо «Провинциальные Штаты» — «Штаты каждого Города». Стр. 17, стр. 29, вместо «cite» — «citie»; стр. 30, вместо «left» — «felt». Продается у Лайввелла Чепмена, у «Короны», в Поупс-Хед-Элли.

Спокойствие слепого барда в издании исправлений к своему наспех напечатанному памфлету в защиту падающего дела вызывает наше восхищение и дает нам возвышенное представление о его моральном мужестве. Через два месяца, как и следовало ожидать, он был объявлен вне закона, скрывая свою почтенную голову от преследования приспешников Карла в каком-то тайном убежище в Вестминстере, в то время как его работы, по приказу Палаты, сжигались палачом.

Юристы не замедлили заметить, куда дует ветер, и соответственно поставили свои паруса — если мы можем принять действия некоего мистера Николаса Бэкона, как показано в следующем объявлении, за какой-либо индекс чувств его коллег:—

Поскольку некий капитан Гудж, свидетель, допрошенный против покойного Королевского Величества, в тех записях называл себя членом Почтенного Общества Грейс-Инн. Настоящим дается уведомление, что вышеупомянутый Гудж, которого долго искали, был провиденциально обнаружен в маскировке, схвачен в этом Обществе и сейчас находится под стражей, будучи задержан с помощью некоторых зрителей, которые узнали его, рассматривая знамя с гербом Его Величества, установленное как раз в то же время высадки Его Величества на высокой башне в том же Обществе Николасом Бэконом, эсквайром, членом оного, как памятник столь великого избавления и свидетельство его постоянной лояльности Его Величеству, и что вышеупомянутый Гудж при допросе признался, что он никогда не был принят даже клерком этого Общества. — «Mercurius Politicus», 7 июня 1660 г.

В то время как весь Лондон подбрасывал шапки в честь восстановленного монарха, и Англия казалась настолько довольной, что он сам удивлялся, как его могли убедить отсутствовать так долго, давайте поймаем потерянный багаж бедного кавалера, который только что последовал за своим королевским господином из его долгого изгнания, и вытряхнем его содержимое для нашего читателя, чтобы показать, что даже разоренные старые придворные везли больше багажа, чем знаменитые «рубашка, полотенце и кусок мыла» нашего прославленного Нейпира. «Mercurius Publicus» теперь наша шахта, в которую мы опускаем ствол и поднимаемся с этим ископаемым объявлением, которое датировано 5 июля 1660 года:—

Кожаный портплед, потерянный в Ситтингбурне или Рочестере, когда Его Величество прибыл туда, в котором был костюм из камлота голландского, с двумя маленькими кружевами в шве, восемь пар белых перчаток и пара из оленьей кожи; около двадцати ярдов небесно-голубой ленты шириной в двенадцать пенсов и целый кусок черной ленты шириной в десять пенсов, суконный плащ свинцового цвета, с запасом белья; пара туфель, тапочки, монтеро и другие вещи; все это принадлежит джентльмену (близкому слуге Его Величества), который был слишком долго в заключении и под секвестром, чтобы быть теперь ограбленным, когда все люди надеются наслаждаться своим. Если кто может дать сведения, они могут оставить слово мистеру Сэмюэлю Мерну, книжному переплетчику Его Величества, в его доме в Литтл-Бритайн, и они будут с благодарностью вознаграждены.

Король не успел пробыть «внутри» и месяца, как его привычки проявляются через публичные газеты. «Mercurius Politicus» теперь стал придворным и сменил свое название на «Mercurius Publicus». Его колонки, действительно, полностью находятся под руководством короля, и вместо язвительных статей против злонамеренных вырождаются в яростного угнетателя пуритан и средство для запросов о любимых собаках его величества, которые были украдены. В номере за 28 июня 1660 года, например, мы находим следующее объявление:—

☞ Гладкая черная СОБАКА, меньше борзой, с белым под грудью, принадлежащая Его Королевскому Величеству, была взята из Уайтхолла, восемнадцатого дня сего июня или около того. Если кто-либо может дать сведения Джону Эллису, одному из слуг его величества, или на Черный ход его величества, будет хорошо вознагражден за свои труды.

Очевидно, что «гладкая черная собака» была большой любимицей, ибо следующая публикация журнала содержит еще одно объявление относительно него, напечатанное более крупным курсивом, дикция которого, по своей приятной иронии, выглядит так, будто она вышла из-под руки самого короля:—

☞ Мы должны снова обратиться к вам по поводу Черной Собаки, между борзой и спаниелем, без белого на нем, только полоска на груди, и хвост немного обрезан. Это собственная Собака Его Величества, и, несомненно, была украдена, ибо Собака не была рождена или воспитана в Англии и никогда не покинула бы своего Хозяина. Всякий, кто найдет его, может сообщить любому в Уайтхолле, ибо Собака была лучше известна при Дворе, чем те, кто украл ее. Неужели они никогда не перестанут грабить Его Величество? неужели он не может держать Собаку? Место этой Собаки (хотя и лучше, чем некоторые воображают) — единственное место, которое никто не предлагает выпросить.

Пипс, примерно в это время, описывает короля со свитой спаниелей и других собак по пятам, праздно прогуливающегося и кормящего уток в Сент-Джеймсском парке; и в более поздних случаях его часто видели разговаривающим с Нелли, когда она опиралась на свою садовую стену, примыкавшую к Пэлл-Мэлл, в то время как его собачьи любимцы группировались вокруг него. В этих случаях, возможно, представители тех джентльменов, которых можно увидеть на Риджент-стрит, с двумя связками живой шерсти под мышками, были начеку, так как мы находим, что его величество постоянно рекламирует своих потерянных собак. Позже мы находим его расспрашивающим о «маленькой тигровой борзой суке, имеющей две задние лапы белые»; о «белоголовом спаниеле, гладкошерстном, с большими красными или желтоватыми пятнами» и о «черной мастифной собаке, с обрезанными ушами и хвостом». И когда королевская особа заканчивала, Его Высочество принц Руперт, или Бекингем, или «мой лорд Албемарл» прибегали к «Лондон Газетт», чтобы сделать известными свои собачьи потери. Мы думаем, что изменение в настроении эпохи более четко отмечено этими собачьими объявлениями, чем чем-либо другим. Пуритане не любили спортивных животных любого вида, и мы сильно сомневаемся, последовала ли бы собака за человеком «пятой монархии». Отсюда полное отсутствие всех объявлений, относящихся к «фэнси». Теперь, когда король вернулся, старая английская любовь к полевым видам спорта распространилась с четырехкратной энергией. Мы натыкаемся на следы также придворного развлечения, которое было передано из средних веков и тогда только задерживалось среди нас — соколиной охоты. Вот запрос о потерянном ланнере:—

Ричард Финни, эсквайр, из Алакстона, в Лестершире, около двух недель назад потерял Ланнера из того места; у нее нет ни колокольчиков, ни колец; она белая Сокол, и ее длинные перья и маховые перья оба в крови. Если кто-либо даст весть об этом мистеру Ламберту у золотого Ключа на Флит-стрит, они получат сорок шиллингов за свои труды. — «Mercurius Publicus», 6 сентября 1660 г.

Поскольку Лондон был единственным местом, в котором газета публиковалась во время правления Карла, и, действительно, почти пятьдесят лет спустя, крик и вопль о потерянных животных всегда приходили в город, как само собой разумеющееся. Странно читать эти объявления о виде спорта, сами термины которого теперь непонятны нам. Какие века, кажется, прошли с тех пор, как эти птицы, во всей славе алых капюшонов, носились на запястье какой-нибудь «прекрасной леди» или балансировали с трепещущим крылом, когда сокольник открывал их, чтобы увидеть их добычу! Мы пропустили несколько лет, чтобы дать еще один или два примера этих живописных объявлений, столь отличающихся от всего, что можно увидеть в наши дни:—

Потерян 30 октября 1665 года, смешанный варварийский терцель-джентль, гравированный на кольцах, Ричард Уиндвуд, из Диттон-Парка, в графстве Бакс, эсквайр. Для более особых примет — если кольца сняты — 4-е перо в одном из крыльев подшито, а третий коготь правой ноги сломан. Если кто-либо сообщит сэру Уильяму Робертсу, рыцарю и баронету (близ Харроу-он-де-Хилл, в графстве Мидлсекс), или мистеру Уильяму Филипсу, у «Головы короля» в Патерностер-Роу, о Соколе, он будет достаточно вознагражден. — «The Intelligencer», 6 ноября 1665 г.

Следующая газета содержит запрос о ястребе-тетеревятнике, принадлежащем лорду Уильяму Петру, а два года спустя королевская птица разыскивается в «Лондон Газетт» следующим образом:—

Сор-кречет Его Величества, потерянный 13 августа, который имел одно Кольцо своего Хранителя, Роджера Хигса, из Вестминстера, джентльмена. Всякий, кто подобрал ее и даст знать сэру Аллану Эпсли, Мастеру Соколов Его Величества в Сент-Джеймсе, будет вознагражден за свои труды. Черный ход в Уайтхолле.

Этот сэр Аллан Эпсли — брат миссис Хатчинсон, которая дала нам такую яркую картину в мемуарах о своем муже, времени Содружества. «Лондон Газетт», из которой мы цитируем, — единственная газета, все еще существующая, которая имела свои корни в те дни. Она впервые появилась в Оксфорде, когда Двор обосновался в этом городе во время Великой Чумы, и поэтому называлась «Оксфорд Газетт». По возвращении Карла в Лондон она последовала в его свите и стала «Лондон Газетт», или придворной и официальной газетой, и этот последний характер она сохранила до настоящего часа. Газеты семнадцатого века были сильно отличны от газет нашего дня. Они содержат иностранные новости, а также государственные бумаги, королевские прокламации и т. д., и, что еще страннее, разнообразные объявления смешаны с теми, что касаются дел Двора. Шарлатаны-врачи, с прицелом, мы полагаем, на «знать», первыми воспользовались ее страницами, чтобы сделать известными свои снадобья. Это удивит наших читателей, узнать, какое происхождение имели некоторые из шарлатанских лекарств сегодняшнего дня. «Нервные порошки», специфические средства от подагры, ревматизма и т. д. захватили колонки газет почти так же рано, как они были опубликованы. Вот образец, который мог бы до сих пор служить моделью для таких объявлений:—

Джентльмены, вы приглашаетесь принять к сведению, что мистер Теофилус Бакворт в своем доме на Майл-энд-Грин изготавливает и выставляет на продажу, для общественного блага, те столь знаменитые Леденцы или Грудные средства, одобренные для лечения чахотки, кашля, катаров, астмы, охриплости, затрудненного дыхания, простуд в целом, болезней, свойственных легким, и суверенное противоядие от чумы и всех других заразных болезней и закупорок желудка: И для большего удобства народа, постоянно оставляет их запечатанными своим гербом на бумаге, у мистера Рича. Лаундса (как и прежде), под вывеской «Белый лев», близ малой северной двери церкви Св. Павла; мистера Генри Сейла, напротив церкви Св. Дунстана на Флит-стрит; мистера Уильяма Милварда, у ворот Вестминстер-холла; мистера Джона Плейса, у ворот Фурнивалс-Инн, в Холборне; и мистера Роберта Хорна, у «Головы турка» близ входа на Королевскую биржу, книготорговцев, и ни у кого другого.

Это опубликовано, чтобы предотвратить замыслы различных Претендентов, которые подделывают вышеупомянутые Леденцы, к ущербу вышеупомянутого Джентльмена и великому злоупотреблению народа. — «Mercurius Politicus», 16 ноября 1660 г.

Следующее столь же характерно:—

Самые превосходные и одобренные Зубные порошки для чистки и очищения Зубов, делающие их белыми как Слоновая кость, предохраняют от Зубной боли; так что, будучи постоянно используемыми, лица, использующие их, никогда не беспокоятся Зубной болью: Они укрепляют Зубы, освежают Дыхание и предохраняют Десны и Рот от язв и нарывов. Изготовлено Робертом Тернером, джентльменом; и настоящие можно получить только у Томаса Рукса, торговца книгами, у «Святого агнца» в восточном конце церкви Св. Павла, близ Школы, в запечатанных бумагах, по 12 пенсов за бумагу.

Читателю рекомендуется остерегаться подделок.

(«Меркуриус Политикус», 20 декабря 1660 г.)

Другие рекламные объявления того времени обещают исцеление от всех болезней с помощью «сурьмяной чаши». Сэр Кенелм Дигби, тот самый ученый рыцарь, который кормил свою жену каплунами, откормленными змеями, чтобы сделать ее прекрасной, рекламирует книгу, в которой обещает показать метод лечения ран с помощью «порошка симпатии»; а вот уведомление о средстве, которое еще яснее показывает суеверный характер той эпохи:—

Маленькие мешочки, которые вешают на шею детям, превосходно помогающие как для профилактики, так и для лечения рахита, а также облегчающие детям прорезывание зубов, приготовлены мистером Эдмундом Баквортом и постоянно имеются в наличии у мистера Филипа Кларка, хранителя библиотеки во Флите, и больше нигде, по 5 шиллингов за мешочек. — «Интеллидженсер», 16 октября 1664 г.

Однако именно в правление Анны шарлатану пришлось спуститься со своих подмостков на ярмарках и рыночных площадях, чтобы воздвигнуть их на страницах газет. Но нам еще предстоит упомянуть одного, кто некоторым мог показаться величайшим шарлатаном из всех и кто примерно в это время прибег к газетной рекламе, чтобы созвать пациентов к своим дверям; королевский шарлатан, исцелявший прикосновением от золотухи, дает знать, что он дома в этом сезоне, через посредство «Паблик Интеллидженсер» от 1664 года:—

Уайтхолл, 14 мая 1664 г. Его Священное Величество, объявив о своей Королевской воле и намерении продолжать исцеление своих подданных от Золотухи в течение месяца мая, а затем прекратить до ближайшего Михайлова дня, я повелеваю известить об этом, дабы народ не приезжал в город в этот промежуток времени и не тратил силы попусту.

Несомненно, в этой мнимой эффективности королевского прикосновения при золотушных заболеваниях было много политического значения; в то же время есть основания полагать, что пациенты иногда быстро поправлялись после королевского контакта. Доктор Тайлер Смит, написавший очень умную небольшую книгу на эту тему, смело заявляет о своей вере в то, что эмоция, которую испытывали эти бедные страдальцы, попадавшие под влияние «той божественности, что окружает короля», действовала на них как мощный психический тоник; однако в огромном числе случаев мы могли бы приписать действие тоника золотой монете, которую король всегда даровал своему пациенту. Как бы то ни было, эта практика процветала до времен Анны, после смерти которой она прекратилась; суверены Ганноверской династии никогда не претендовали на обладание этой целительной силой, поскольку взошли на трон лишь на основании парламентского права. Реакция на чопорные времена Содружества, начавшаяся сразу после Реставрации, по-видимому, достигла своего пика около 1664 года, и рекламные объявления того периода очень верно отражают любовь к удовольствиям и волнениям, охватившую народ, словно они стремились наверстать время, упущенное во время пуританского правления. По большей части они заполнены запросами о «потерянном кружеве»; объявлениями о лотереях в Банкетном зале Уайтхолла, о драгоценностях, гобеленах и медальонах «работы мистера Купера», образцом которых является следующее:—

Потерян 27 июля, около Босуэлл-Ярд или Друри-Лейн, дамский портрет в золотой оправе и три ключа с разными другими мелочами в надушенном кармашке. Тот, кто сообщит или принесет упомянутый портрет мистеру Чарльзу Коукину, золотых дел мастеру близ Стейплс-Инн, Холборн, получит за свои труды в 4 раза больше стоимости золота. — «Ньюс», 4 августа 1664 г.

Любовь народа к странному и чудесному также видна из объявлений о редких зрелищах; например, нам сообщают, что:—

В «Митре», близ западного конца собора Святого Павла, можно увидеть редкую Коллекцию Диковинок, которую часто посещают и которой восхищаются люди великой учености и знатности, среди них отборная египетская Мумия с иероглифами; Бразильский Муравьед; Рыба-прилипала; Торпеда; Огромная бедренная кость Великана; Рыба-луна; Фаэтон и т. д. — «Ньюс» от 2 июня 1664 г.

Коллекция предметов довольно скудная, это правда, но чудовищно раздутая за счет «огромной бедренной кости великана», которая, по всей вероятности, принадлежала какому-то огромному четвероногому. Невежество тех времен в отношении естественной истории должно было быть поразительным, так как примерно в ту же дату мы находим в «Лондон Газетт» рекламу гравюры с изображением того, что, очевидно, считалось очень любопытными животными:—

Истинное изображение Носорога и Слона, недавно привезенных из Ост-Индии в Лондон, нарисованное с натуры и искусно выгравированное в технике меццо-тинто, отпечатанное на большом листе бумаги. Продается у Пирса Темпеста, в лавке «Орел и ребенок» на Стрэнде, напротив Водяных ворот Сомерсет-хауса. — «Лондон Газетт», 22 января 1664 г.

В следующем году все объявления такого рода прекращаются; развлечения по какой-то великой тревожной причине перестали привлекать; больше нет азартных игр под названием лотерей в Уайтхолле; больше не выставляются диковинки для любителей удовольствий; больше не публикуются книги с любовными песнями; больше не теряются медальоны или надушенные мешочки; все замерло в застое и тишине, если судить по внезапному прекращению объявлений о них в публичных газетах. Смерть теперь выходит на сцену и грубо захлопывает ларец Автолика, покрывает улицы травой и ставит красный крест на каждой второй двери. Это год Великой чумы. Те, кто мог, рано бежали из охваченного эпидемией города; тем, кто оставался, пока болезнь не приобрела непреодолимую силу, не разрешалось уезжать из страха занести заразу в провинции, и лорд-мэр отказывал таким в свидетельстве о здоровье, вследствие чего их гнали обратно деревенские жители, как только обнаруживали. Уникальный пример бдительности властей в ограничении, как они полагали, бедствия пределами метрополии дает следующее объявление:—

Николас Херст, обойщик, напротив таверны «Роза» на Рассел-стрит, Ковент-Гарден, чья служанка недавно умерла от Болезни, сбежал в прошлый понедельник из своего дома, забрав с собой различные товары и домашнюю утварь, а вслед за ним последовали некий доктор Кэри и Ричард Бейл с женой и семьей, которые проживали в том же доме; однако Бейл имеет свой обычный жилой дом в Уэйбридже, графство Суррей. О чем нам приказано дать это Публичное Уведомление, дабы был произведен тщательный розыск их, и дома, в которых будут найдены какие-либо из их лиц или товаров, могут быть закрыты ближайшим Мировым судьей или другими Офицерами правосудия Его Величества, и немедленно сообщено в Тайный совет Его Величества или одному из главных Секретарей штата Его Величества. — «Лондон Газетт», 10 мая 1666 г.

Антидоты и средства от чумы также обычно рекламировались, точно так же, как нашествие холеры в 1854 году заполнило колонки «Таймс» всевозможными специфическими средствами. Так, например, «Интеллидженсер» от 28 августа 1665 года анонсирует «превосходный электуарий против чумы, который следует пить в «Зеленом драконе» на Чипсайде по шесть пенсов за пинту». Великое и единственное лекарство от этого страшного бедствия, унесшего сто тысяч жизней только в Лондоне, было под рукой — очищение огнем. Пожар, вспыхнувший 2 сентября и уничтоживший тринадцать тысяч домов, нанес окончательный удар по его ослабевающим атакам. Как ни странно, лишь слабые следы этого сокрушительного бедствия, каким оно считалось в то время, можно найти в текущих рекламных объявлениях. Хотя все население города осталось без крова и было вынуждено разбить лагерь на окружающих полях, где они импровизировали лавки и улицы, ни одного намека на такое обстоятельство нельзя найти в публичных объявлениях того периода. Ничто не могло служить большим доказательством того, как мало торговое сообщество пользовалось этим средством гласности во времена Карла II. Если бы в наши дни произошел пожар, хотя бы в сотую долю такой разрушительности, колонки прессы немедленно заполнились бы новыми адресами погорельцев-лавочников; а те, кто даже не пострадал от него, позаботились бы «использовать случай» в своих интересах. Мы тщетно ищем на страницах «Лондон Газетт» этого и следующего года хоть одно такое объявление: даже владелец таверны не сообщает нам номер своего киоска в Гудманс-Филдс, хотя шарлатанские лекарства процветали на ее страницах, как обычно. В 1667 году мы видим уведомление, время от времени, о некотором изменении в местоположении правительственного учреждения или о намерении построить по контракту какое-либо общественное сооружение, например, следующее уведомление относительно возведения старой Королевской биржи:—

Все Мастера различных ремесел, которые должны быть использованы при восстановлении Королевской биржи, могут принять к сведению, что Комитет, назначенный для Управления этой Работой, заседает в конце длинной галереи в Грешем-колледже каждый понедельник до полудня, чтобы там и тогда договориться с теми, кто пригоден для выполнения оной.

Остаток правления Карла не отмечен появлением каких-либо характерных рекламных объявлений, которые дали бы ключ к пониманию своеобразного облика того времени. Если мы вернемся на два или три года назад, однако, мы найдем одно, которое касается введения тех чудовищных струящихся париков, которые оставались в моде до середины следующего столетия:—

Поскольку Джордж Грей, цирюльник и изготовитель париков, напротив таверны «Борзая» в Блэкфрайерс, Лондон, обязан обслуживать некоторых частных лиц выдающегося Положения и Качества в своем роде Занятий: поэтому по его желанию уведомляется, что любой, имеющий длинные льняные волосы на продажу, может обратиться к нему, вышеупомянутому Джорджу Грею, и они получат 10 шиллингов за унцию, а за любые другие длинные тонкие волосы по ставке 5 или 7 шиллингов за унцию. — «Ньюс», 4 февраля 1663 г.

Пипс с забавной тщательностью описывает, как Чепмен, изготовитель париков, остриг его волосы, чтобы сделать для него один из этих зловещих головных уборов, к большому огорчению его слуг, Джейн и Бесси; и в день Господень, 8 ноября 1663 года, он с бесконечной наивностью рассказывает о своем входе в церковь в том, что, очевидно, было последним писком моды парижского парикмахера. «В церковь, где я обнаружил, что мое появление в парике оказалось не таким странным, как я боялся; ибо я думал, что вся церковь тотчас устремит на меня свои взоры, но я не нашел ничего подобного». Десять шиллингов за унцию за длинные льняные волосы показывают спрос на этот специфический цвет со стороны «лиц выдающегося положения и качества». Мы показали на основе рекламных объявлений времен Карла II то, что было хорошо известно, а именно, что эпоха характеризовалась легкомысленными развлечениями, любовью к нарядам и порочными волнениями, посреди которых чума бродила, как насмешливый демон, а великий пожар освещал общий маскарад своим зловещим и гневным заревом. Наряду с женоподобным тоном манер, склонность к личному насилию и презрение к закону омрачали последнюю часть этого и следующего правления. Дерзкий захват королевских регалий Бладом; нападение на герцога Ормонда тем же отчаянным головорезом, когда этого дворянина вечером буквально вытащили из кареты на Сент-Джеймс-стрит и везли связанным на луке седла лошади Блада до самого Гайд-парк-Корнер, прежде чем его удалось спасти; разрезание носа сэра Джона Ковентри на Хеймаркете королевской гвардией; и убийство сэра Эдмондбери Годфри на Примроуз-Хилл — вот знакомые примеры распространенности этого беззаконного духа.

Мы мельком видим одно из этих уличных преступлений в следующем объявлении о нападении на прославленного Джона:—

Поскольку Джон Драйден, эсквайр, был в понедельник, 18-го числа, ночью варварски атакован и ранен на Роуз-стрит в Ковент-Гардене несколькими неизвестными людьми; если какое-либо лицо обнаружит вышеупомянутых преступников вышеупомянутому мистеру Драйдену или любому Мировому судье, он не только получит Пятьдесят Фунтов, которые депонированы в руках мистера Бланшара, золотых дел мастера, по соседству с Темпл-Бар, для вышеупомянутой цели, но если он является главным или соучастником в вышеупомянутом факте, Его Величество милостиво изволит обещать ему прощение за оное. — «Лондон Газетт», 22 декабря 1679 г.

А вот еще одно, еще более трагического характера:—

Поскольку Джентльмен был восемнадцатого числа ночью смертельно ранен близ Линкольнс-Инн, на Чансери-Лейн, на виду, как предполагается, кучера, который его высадил: сие дается для уведомления, что вышеупомянутый кучер должен явиться и заявить о своем знании дела; если любое другое лицо обнаружит вышеупомянутого кучера Джону Хоулсу в его камере в Линкольнс-Инн, он получит 5 гиней награды. — «Лондон Газетт», 29 марта 1688 г.

К этому же периоду можно отнести появление того романтического преступника — разбойника с большой дороги. Крики о помощи после этих благородных грабителей часто раздавались во время правления Якова II. В одном случае у нас есть уведомление о джентльмене, который был остановлен, ограблен, а затем связан конными людьми в Ислингтоне, которые ускакали на его лошади; в другой раз эти дерзкие джентльмены появились в Найтсбридже; а третье объявление, правда, более поздней даты, предлагает награду за трех конных Мэкхитов, которые обвинялись в том, что остановили и ограбили трех молодых леди на Саут-стрит, близ часовни Одли, когда те возвращались домой после визита. Следующее еще более примечательно, поскольку показывает высокое социальное положение некоторых из этих джентльменов, которые вышли на «дорогу» для особых целей:—

Поскольку мистер Герберт Джонс, адвокат в городе Монмут, хорошо известный тем, что несколько лет подряд был заместителем шерифа того же графства, в последнее время неоднократно грабил почту, идущую из этого города в Лондон, и забирал различные письма и судебные приказы, и ныне бежал от правосудия, и предполагается, что он укрылся в некоторых из вновь набранных войск. Сие дается для уведомления, что всякий, кто обеспечит задержание вышеупомянутого Герберта Джонса, дабы он был заключен под стражу для ответа за сии преступления, может уведомить об этом сэра Томаса Фоулза, золотых дел мастера, Темпл-Бар, Лондон, или мистера Майкла Бохуна, галантерейщика в Монмуте, и получит гинею награды.

Питейные наклонности этих якобитских времен в основном проявляются в бесчисленных запросах о потерянных или украденных серебряных кружках, а также в продажах кларета и канарейского вина, которые постоянно происходили. Молоток, по-видимому, в то время не использовался, так как мы часто находим объявления о продажах «по дюйму свечи» — термин, который сильно озадачивал нас, пока мы не увидели его объяснение в нашей постоянной справочной книге, «Дневнике Пипса»:—

«После обеда мы встретились и продали баржи «Уэймут», «Саксесс» и «Феллоушип»; где приятно видеть, как неохотно люди поначалу делают ставки; и все же, когда свеча догорает, как они кричат и спорят потом, кто предложил больше. И здесь я заметил одного человека, более хитрого, чем остальные, который обязательно делал ставку последним и забирал лот; и, спросив причину, он сказал мне, что, как только пламя гаснет, дым опускается, чего я никогда раньше не замечал, и по этому он знает мгновение, когда делать последнюю ставку». (3 сентября 1662 г.).

Страсть к аукционам, ставшая такой повальной во времена Анны, началась примерно в этот период. Книги и картины постоянно рекламируются к продаже таким образом. Любовь к волнению, рожденная во времена азартных игр Реставрации, могла прослеживаться в этих продажах и в лотереях, или «авантюрах», как их иногда называли, которые распространялись на любую мыслимую вещь, подлежащую продаже. Растущий вкус города, однако, был на время остановлен Революцией, которая, несомненно, была ускорена такими объявлениями, как следующее, появившееся в «Газетт» от 1 марта 1688 года:—

Католическая лояльность, ☞ на предмет Правительства и Послушания, изложенная в ПРОПОВЕДИ перед Королем и Королевой, в Часовне Его Величества в Уайтхолле, 13 июня 1687 года, преподобным отцом Эдвардом Скарейсброком, священником Общества Иисуса. Опубликовано по Повелению Его Величества. Продается у Рейдала Тейлора, близ Стейшнерс-холла, Лондон.

До этого времени объявления появлялись только по три-четыре, и редко, если вообще когда-либо, превышали дюжину в любой газете того дня. Они обычно вставлялись в середину миниатюрного журнала, но иногда образовывали его хвостовую часть. Они были ограничены по своему характеру и не давали никаких доказательств принадлежности к великому коммерческому сообществу. Время от времени, это правда, рекламировались суммы денег, ищущие инвестиций; более постоянно появлялся бандаж для «грыжи» или «превосходный зубной порошок»; или какой-нибудь городской особняк знати рекламировался в аренду, показывая продвижение на запад даже тогда, как свидетельствует следующее:—

Дом Графа Беркли, с садом и конюшнями на Сент-Джонс-Лейн, недалеко от Смитфилда, сдается или продается под застройку. Спрашивайте мистера Престворта, торговца зерном, рядом с вышеупомянутым домом, и вы узнаете больше. — «Лондон Газетт», 17 августа 1685 г.

Вот пример своеобразного способа, которым проводилось страхование от пожаров в те дни:—

Поскольку 24-го числа прошлого месяца произошел пожар, в результате которого несколько домов дружеского общества сгорели на сумму 965 фунтов, сие дается для уведомления всех лиц вышеупомянутого общества, что они должны выплатить в офисе Фолкон-Корт на Флит-стрит свои соответствующие доли вышеупомянутого убытка, что составляет пять шиллингов и один пенни на каждые сто фунтов застрахованного имущества, до 12 августа сего года. — «Лондон Газетт», 6 июля 1685 г.

Иногда это «блохастая серая кобыла», украденная из «Мэрилебон-парка», или потерянный лотерейный билет, или собака, о которых наводят справки; но они не содержали ни намека на то, что Англия обладает коммерческим флотом или что ей суждено стать нацией лавочников. Пока что также не было дано никаких признаков того удивительного искусства изобретательного пуффинга, которое существует сейчас и которое могло бы навести случайного наблюдателя на мысль, что нация состоит только из двух классов — мошенников и простаков.

С урегулирования 1688 года истинная ценность рекламы, по-видимому, открылась публике. Страна явно начала свободно дышать, и с голландцем Вильгельмом и протестантским превосходством своеобразный характер нации прорвался с необычайной силой. Предприимчивость всех видов была вызвана к жизни и отразилась на рекламных колонках публичных журналов, которые теперь значительно увеличились как в размере, так и в количестве, причем не менее двадцати шести было основано в течение четырех лет после Революции. Примечательно также, что с этого политического потрясения берет начало определенный грубоватый юмор, который, хотя и был скрыт, ранее не выражался в публичных газетах, особенно по политическим вопросам. Давайте еще больше проясним наше значение, процитировав следующее из «Нью Обсерватор» от 17 июля 1689 года, излагающее популярный и практический метод парадирования триумфа вигов:—

Оранжевые карты, представляющие правление покойного Короля и экспедицию Принца Оранского: а именно: Убийство Графа Эссекса, Порка доктора Отса, Осквернение Монумента, Лорд Джеффрис на Западе вешает протестантов, Колледж Магдалины, Суд над епископами, Каслмейн в Риме, Папистская акушерка, Иезуит, проповедующий против нашей Библии, Освященная сорочка, Лорд-канцлер у ног кровати, Рождение Принца Уэльского, Снос и сожжение Обычного молитвенного дома Капитаном Томом и его Мобильными, Мортиры в Тауэре, Высадка Принца Оранского, Бегство иезуитов, Дела отца Питера, Бой при Рединге, Армия, переходящая к Принцу Оранскому, Тирконнелл в Ирландии, Лорд-канцлер в Тауэре. Со многими другими примечательными событиями Времен. К чему добавлены изображения наших Милостивых К. Вильгельма и К. Марии, искусно иллюстрированные и выгравированные в живых фигурах, выполненные исполнителями первых карт Папистского заговора. Продается у Доннана Ньюмана, издателя и печатника «Нью Обсерватор».

Редактором «Нью Обсерватор» был епископ Бернет, и эти политические игральные карты продавались его издателем; возможно, великий протестантский епископ знал кое-что об их «исполнителях». В 1692 году был проведен эксперимент, который ясно показывает, насколько верная оценка распространялась относительно ценности гласности в деловых вопросах. Была основана газета под названием «Сити Меркьюри, публикуемая бесплатно для Содействия Торговле», которая просуществовала два года и содержала только рекламные объявления. Владелец обязался распространять тысячу экземпляров в неделю по тогдашним главным местам сбора — кофейням, тавернам и книжным магазинам. Даже в эти дни двойного приложения «Таймс» такой эксперимент часто проводился и терпел неудачу; наше удивление, следовательно, не в том, что «Сити Меркьюри» отправилась в тот лимб, который заполнен бесчисленными мертворожденными журналами, а в том, что интерес, проявляемый к рекламным объявлениям, должен был в тот ранний период поддерживать ее жизнь так долго.

Если предыдущая схема доказывает, что тогда была предпринята попытка разделить обязанности газеты — информировать своих читателей о новостях дня и служить средством гласности для нужд и потерь частных лиц, — то объявление, которое мы собираемся процитировать, ясно показывает, что в то же время существовал план объединения печатной газеты с более древним рукописным новостным листком. Хорошо известно, что долгое время после учреждения публичных журналов старая профессия автора новостных листков продолжала процветать. Мы можем легко объяснить этот факт, если вспомним, что во время разгара великого восстания было гораздо безопаснее писать, чем печатать новости дня. Многие из этих новостных листков были написаны ярыми партизанами и содержали информацию, которую не было ни желательно, ни безопасно видеть их противникам. Они передавались из рук в руки тайно и часто подписывались каждым последующим читателем. Нам говорят, что кавалеры, попадая в плен, как известно, съедали свои новостные листки; и некоторые из листков Принца Руперта, которые были перехвачены, все еще существуют и несут темно-красные пятна, которые свидетельствуют об отчаянном способе, которым они защищались. Довольно определенно, однако, что как профессия написание новостных листков начало приходить в упадок после Революции; хотя мы находим редактора «Ивнинг Пост» еще в 1709 году напоминающим своим читателям, что «за письменные новости нужно платить три или четыре фунта в год». В то же время публичные журналы, ясно, не выполняли ту часть своей функции, которая была действительно более приемлема для сельского читателя, чем любая другая — пересказ политических и социальных сплетен дня. Нам нужно только заглянуть в публичные газеты, чтобы убедиться, как прискорбно они не дотягивали в отделе, который должен был быть основным для автора новостей. Эта потребность все еще ощущалась, и Джон Солсбери разрабатывает схему объединения старого и нового плана следующим образом, как объявлено в «Флаинг Пост» 1694 года:—

Если какой-либо Джентльмен имеет желание обязать своего сельского друга или корреспондента Отчетом о Публичных Делах, он может получить его за два пенса у Дж. Солсбери в «Восходящем солнце» на Корнхилле, на листе тонкой бумаги, половина которого пуста, он может написать на ней свои личные дела или существенные новости дня.

Это не говорит в пользу энергии, с которой велись журналы того дня, что покупателей приглашают писать там «существенные новости дня»; это, как мы думали, было делом редактора — предоставить их; но это, возможно, была уловка, с помощью которой якобиты могли распространять информацию по почте, не компрометируя печатника. Мы видели много таких бумаг, наполовину печатных, наполовину рукописных, в Британском музее, которые прошли через почту, рукописную часть которых Министры внутренних дел нашего времени сочли бы достаточно предательской, чтобы оправдать их в том, что они вскрыли их печати.

Поскольку рекламные объявления с момента их самого раннего введения использовались для того, чтобы сделать известными развлечения дня и способы убийства времени, находящиеся в распоряжении лиц высокого качества, кажется странным, что они не использовались раньше, чем это было, чтобы привлечь компанию в театры. Мы тщетно искали объявление о каком-либо театральном представлении до 1701 года, когда объявление театра Линкольнс-Инн появляется на колонках «Инглиш Пост». Лидерство этого маленького дома, однако, было быстро подхвачено большими, и всего несколько лет спустя у нас есть регулярные списки представлений во всех театрах в ежедневных газетах. Первым журналом такого описания был «Дейли Курант», опубликованный в 1709 году. В этом же году появился знаменитый «Татлер», за которым быстро последовали «Спектейтор» и «Гардиан», социальные и литературные журналы того Августовского века. Первое издание «Татлера» в Британском музее содержит рекламные объявления, как обычная газета, и они, очевидно, отражают, больше, чем у его современников, летучие моды дня и глупости «качества». В них мы замечаем ярость, которая существовала по поводу лотерей, или «продаж», как их называли. Каждая мыслимая вещь выставлялась на розыгрыш. Мы видим объявления с заголовками «Шестипенсовая продажа кружев», «Сто фунтов за полкроны», «Пенсовая авантюра за большой пирог», «Квартальная аренда», «Земельная собственность», «Трехпенсовые продажи домов», «Модная карета». Перчатки, зеркала, шоколад, венгерская вода, индийские товары, лакированные изделия, веера и т. д. были уведомлены к продаже таким образом, и честная толпа была созвана вместе, чтобы вытянуть свои билеты тем же средством. Эта лихорадка, которая произвела десять лет спустя знаменитый пузырь Южных морей, была медленного роста. Она имела свой корень в Реставрации, свой цветок в правление Анны, и свой плод и развязку в правление Георга I. Прежде чем перейти со страниц «Татлера», мы должны остановиться на мгновение, чтобы заметить одно или два из тех игривых рекламных объявлений, в которых сэр Ричард Стил находил удовольствие, и которые, под маской веселья, возможно, действительно давали ему отличный материал для его журнала. Вот неотразимое приглашение для его прекрасных читательниц:—

Любые Леди, которые имеют какие-либо частные истории о своих знакомых, которые они желают приватно сделать публичными, могут отправить их пенсовой почтой Айзеку Бикерстаффу, эсквайру, в конверте мистеру Джону Морфью, близ Стейшнерс-холла. — «Татлер», 8 мая 1709 г.

Отличная львиная пасть, куда можно бросать скандалы. Еще более забавный пример веселья, которое пронизывало Айзека Бикерстаффа, эсквайра, можно найти в серии рекламных объявлений, в которых он должен был убедить Джона Партриджа, астролога, что он действительно покинул этот мир; утверждение, которое последний упорно отрицал с самой смехотворной серьезностью. Из них мы даем одно из «Татлера» от 24 августа 1710 года:—

Поскольку невежественный Выскочка в Астрологии публично пытался убедить мир, что он является покойным Джоном Партриджем, который умер 28 марта 1718 года, сие дается для удостоверения всех, кого это может касаться, что истинный Джон Партридж был не только мертв в то время, но продолжает оставаться таковым по сей день. Остерегайтесь подделок, ибо таковые бродят повсюду.

Приятная злоба вышесказанного достаточно очевидна, но мы признаемся, что озадачены тем, является ли следующее подлинным или нет. Мы скопировали его среди множества других, от которых оно было неотличимо по какой-либо особенности шрифта:—

Офис Благотворительных Советов, где все лица могут получить мнение высокопоставленных Священнослужителей, ученых Адвокатов, дипломированных Врачей и опытных Хирургов, на любой вопрос в Богословии, Морали, Законе, Медицине или Хирургии, с надлежащими Рецептами в течение двенадцати часов после того, как они представили состояние своего дела. Те, кто не умеет писать, могут изложить свои дела в офисе. * * Плата составляет всего 1 шиллинг за доставку или отправку вашего дела, и еще 1 шиллинг за повторную доставку оного и мнения по нему, что считается достаточным для покрытия необходимых расходов на слуг и аренду офиса. — «Татлер», 16 декабря 1710 г.

Чтобы перейти, однако, от острых орудий разума к орудиям плоти, интересно установить с некоторой допустимой точностью изменение, которое произошло в начале восемнадцатого века в том, что можно было бы назвать развлечениями фантазии. «Благородное искусство защиты», как его называли, до времен первого Георга, по-видимому, состояло в упражнении с палашом. Пипс описывает в своем «Дневнике» несколько кровавых столкновений такого рода, свидетелем которых он был сам; и следующее рекламное объявление, полвека спустя, показывает, что искусное оружие в то время не было отложено в сторону ради более жестокого кулака:—

Испытание Мастерства, которое будет исполнено в Медвежьем саду Его Величества в Хокли-ин-зе-Хоул, в следующий четверг, 9-го числа, между следующими мастерами: — Эдмундом Баттоном, мастером благородной науки защиты, который недавно зарубил мистера Хасгита и Чемпиона Запада, и 4 помимо, и Джеймсом Харрисом, человеком из Херефордшира, мастером благородной науки защиты, который провел 98 призовых боев и никогда не был побежден, упражняться обычным оружием, в 2 часа дня точно. — «Постмен», 4 июля 1701 г.

О диком характере того времени можно судить по этому публичному хвастовству мистера Эдмунда Баттона о том, что он зарубил шесть человек смертоносным оружием. Мы сомневаемся, однако, не превзошла ли эпоха, которая могла терпеть такое хулиганство, изменения, которые заменили кулак мечом и стали свидетелями того, как женщины выходят на ринг вместо мужчин. Некоторые из самых ранних уведомлений о боксерских матчах в истории, как ни странно, имели место между бойцами прекрасного пола. В публичном журнале 1722 года, например, мы находим следующий вызов на битву, брошенный и принятый:—

Вызов. — Я, Элизабет Уилкинсон из Клеркенвелла, имея некоторые слова с Ханной Хайфилд и требуя удовлетворения, приглашаю ее встретиться со мной на сцене и боксировать со мной за три гинеи; каждая женщина держит по полкроны в каждой руке, и первая женщина, которая уронит деньги, проигрывает битву.

Ответ. — Я, Ханна Хайфилд из Ньюгейтского рынка, услышав о решительности Элизабет Уилкинсон, не премину, с Божьей помощью, дать ей больше ударов, чем слов, желая прямых ударов, и от нее никакой пощады: она может ожидать хорошей трепки!

Полкроны в руках были остроумным устройством, чтобы предотвратить царапанье! Еще более характерный образец одного из этих вызовов на кулачный бой между двумя женщинами можно найти в «Дейли Пост» от 7 июля 1728 года:—

В Амфитеатре мистера Стокса на Ислингтон-роуд, в этот понедельник, 7 октября, будет полный Боксерский Матч между двумя следующими Чемпионками: — Поскольку я, Энн Филд из Сток-Ньюингтона, погонщица ослов, хорошо известная своими способностями в боксе в целях самообороны, где бы это ни случалось на моем пути, будучи оскорбленной миссис Стокс, именуемой Европейской Чемпионкой, честно приглашаю ее на испытание ее лучшего мастерства в Боксе за 10 фунтов, честный подъем и падение; и не сомневаюсь, что дам ей такие доказательства своего суждения, которые заставят ее признать меня Чемпионкой Сцены, к полному удовлетворению всех моих друзей.

Я, Элизабет Стокс из Сити Лондона, не дралась таким образом с тех пор, как дралась со знаменитой боксершей из Биллингсгейта 29 минут и одержала полную победу (что было шесть лет назад); но так как знаменитая ослиная погонщица из Сток-Ньюингтона вызывает меня на бой за 10 фунтов, я уверяю ее, что не премину встретиться с ней за вышеупомянутую сумму, и не сомневаюсь, что удары, которыми я ее одарю, будут для нее труднее переварить, чем любые, которые она когда-либо давала своим ослам. — Примечание. Человек, известный под именем «Грубый и Жесткий», вызывает лучшего человека из Сток-Ньюингтона на бой за одну гинею на ту сумму, которую они пожелают рискнуть. Н.Б. Присутствие будет обеспечено в час, и столкновение начнется в четыре точно. Будет развлечение с игрой на дубинках, как обычно.

Другие рекламные объявления того времени относятся к петушиным боям, иногда «на всю неделю», к травле быков и, что еще более жестоко, к наряжанию бешеных быков фейерверками, чтобы травить их собаками. Жестокий тон манер, который начался заново с Ганноверской династией, можно было бы собрать только из так называемых спортивных рекламных объявлений того дня; и мы теперь видим, что Хогарт в своей знаменитой картине не нуждался, и, вероятно, не прибегал к своему воображению для комбинации ужасных жестокостей, там изображенных.

Тот же самый тон пронизывал галантность того дня, и мы печатаем два рекламных объявления, одно времен Анны, а другое эпохи, которую мы сейчас иллюстрируем, чтобы противопоставить их дух. Мы отдаем предпочтение более отполированному:—

Джентльмен, который двадцатого числа имел честь проводить леди из лодки на лестнице Уайтхолла, желает знать, где он может подождать ее, чтобы раскрыть дело, вызывающее беспокойство. Письмо на имя мистера Сэмюэля Ривза, оставить у мистера Мэя, в «Золотой голове», верхний конец Нью-Саутгемптон-стрит, Ковент-Гарден. — «Татлер», 21 марта 1709 г.

Определенный придворный стиль и воздух хорошего воспитания пронизывают это рекламное объявление, которого сэр Ричард Стил сам не должен был бы стыдиться; но какое падение здесь!—

Поскольку молодая леди была в театре Ковент-Гарден в прошлый вторник вечером и получила удар квадратным куском дерева по груди; если леди одинока и встретит меня в воскресенье, в два часа, на Мэлле в Сент-Джеймс-парке, или пришлет строчку на имя А. Б., мистеру Джонсу, в таверну «Солнце» на церковном дворе Святого Павла, где и когда я буду ждать ее, чтобы сообщить ей нечто очень выгодное для нее на почетных условиях, ее согласие будет длительным удовольствием для ее самого послушного слуги. — «Дженерал Адвертайзер», 8 февраля 1748 г.

Казалось бы, денди был вынужден прибегнуть к снаряду, чтобы произвести впечатление, а затем почувствовал необходимость заявить, что его намерения «почетны», чтобы обеспечить интервью со своей возлюбленной. Представьте себе также открытый, бесстыдный способ, которым предпринимается свидание! Мы далеки от того, чтобы сказать, что такие дела не ведутся сейчас через посредство рекламных объявлений, ибо мы вскоре покажем, что они ведутся, но в насколько более тщательно скрытой манере! Полное презрение к общественному мнению, или, скорее, общественное согласие с такими нарушениями морального закона, которое оно демонстрирует, доказывает общее состояние морали больше, чем сами нарушения, которые случаются более или менее во все времена. Двумя причинами, которые привели к этому низкому тону манер в отношении женщин, были, несомненно, отвратительный разврат дворов двух первых Георгов и очень дефектное состояние существующего брачного права. Вильгельм и Мария, и Анна, своей благопристойной, если не сказать холодной жизнью, искупили корону и, в некоторой мере, аристократию от пороков Реставрации. Корона, двор и качество, однако, попали в еще худшую трясину при вступлении на престол Ганноверского короля, который заново осквернил растущий тон общественной жизни своей скандальной связью с герцогиней Кендал и графиней Дарлингтон; в то время как его сын и преемник был абсолютно пособником в своих порочных путях своей собственной королевой, которая поощряла его общение с двумя его любовницами, графинями Саффолк и Ярмут. Деградирующее влияние королевских манер было хорошо подкреплено состоянием закона. Часовня Кита в Мэй-Фэр и та, что во Флите, были Гретна-Грин того века, где дети могли пожениться в любое время дня или ночи за пару крон. В то время говорили, что в первой часовне ежегодно венчалось шесть тысяч человек таким образом; младшая из прекрасных мисс Ганнинг была выдана замуж за герцога Гамильтона в двенадцать часов ночи с кольцом от занавески кровати в этом самом «брачном магазине». Плоды таких союзов можно себе представить. Легкий способ, которым брачные узы носились и разрывались, ясно виден из рекламных объявлений, которые буквально переполняют публичные журналы со вступления на престол Ганноверской династии до времен третьего Георга, мужей, предупреждающих публику не доверять своим сбежавшим женам.

Мы упоминали в ранней части этой статьи о вкусе к чернокожим, который начался в правление Карла II и продолжал расти до середины следующего столетия, к каковому времени в метрополии должно было быть очень значительное население негритянских слуг. Сначала живописные туземцы Востока были принуждены к службе знати и джентри, и цвет, по-видимому, не был обязательным условием. Таким образом, у нас есть в «Лондон Газетт» 1688 года следующее объявление с криком о помощи:—

Сбежал от своего хозяина, капитана Сент-Ло, 21-го числа, Обдела Элиас Абрахам, мавр, смуглый цвет лица, короткие вьющиеся волосы, золотое кольцо в ухе, в черном пальто и синих бриджах. Он взял с собой синий турецкий халат, турецкий костюм, который он обычно носил по городу, и несколько других вещей. Тот, кто принесет его в дом мистера Лозеля на Грин-стрит, получит одну гинею за свои расходы.

Следующее объявление, которое мы находим, также относится к тому, кого мы должны считать ост-индийцем. Понятие собственности на этих мальчиков, по-видимому, было полным; их хозяева ставили свои имена на их ошейниках, как они делали на своих сеттерах или спаниелях:—

Черный мальчик, индиец, около тринадцати лет, сбежал 8-го числа из Патни, с ошейником на шее с этой надписью: «Черный леди Бромфилд в Линкольнс-Инн-Филдс». Тот, кто принесет его к сэру Эдварду Бромфилду в Патни, получит гинею награды. — «Лондон Газетт», 1694 г.

Торговля африканскими черными, которая началась к концу семнадцатого века, по-видимому, вытеснила этих восточных служителей к концу века, ибо отныне слово негр, чернокожий или черный мальчик используется неизменно. Несомненно, мода на этих негров и других цветных слуг была заимствована у Венецианской Республики, общение купцов которой с Африкой и Индией естественно привело к их введению. Тициан и другие великие художники его школы постоянно вводили их в свои картины, и наш собственный великий бард навсегда связал Мавра с Городом в Море. В Англии негритянские мальчики, по-видимому, считались такими же предметами продажи, как они были бы на невольничьем рынке в Константинополе. В «Татлере» 1709 года мы находим одного, предложенного публике на следующих условиях:—

Черный мальчик, двенадцати лет, подходящий для обслуживания джентльмена, к продаже в кофейне Дениса на Финч-Лейн, близ Королевской биржи.

Снова, в «Дейли Джорнал» от 28 сентября 1728 года, мы натыкаемся на другое:—

К продаже, негритянский мальчик, одиннадцати лет. Спрашивайте в Вирджинской кофейне на Треднидл-стрит, за Королевской биржей.

Это были переливы той позорной торговли неграми, начатой сэром Джоном Хокинсом в 1680 году, которая оторвала от своих домов и переправила только на Ямайку не менее 910 000 африканцев между тем временем и 1786 годом, когда работорговля была отменена.

Мы довели читателя до даты последней битвы, которая погасила надежды Стюартов и прочно утвердила линию Брансуиков на троне. 1745 год ознаменовался началом «Дженерал Адвертайзер», название которой указывает на цель, которой она была посвящена. Эта газета была первой успешной попыткой зависеть от поддержки рекламных объявлений, которые она содержала, тем самым создав новую эру в газетной прессе. С самого начала ее колонки были заполнены ими, от пятидесяти до шестидесяти, регулярно классифицированных и разделенных правилами, появляющихся в каждой публикации; фактически, рекламная страница впервые приобрела современный вид. Отправление кораблей постоянно уведомляется, и гравюры этих старых высококормовых судов плывут ровной линией вниз по колонке. Торговые дела наконец взяли верх. Вы видите «пару кожаных сумок», «алый кружевной камзол», «меч», все еще разыскиваемые; и театры делают шоу, ибо это был рассвет эпохи Фута, Маклина, Гаррика и большинства других великих актеров прошлого столетия; но, сравнительно говоря, веселье и глупости города постепенно перестали с этого времени провозглашать себя через посредство рекламных объявлений. Великое землетрясение в Лиссабоне так напугало людей, что маскарады были запрещены законом, а кукольные шоу, танцы на канате, фарфоровые аукционы и публичные завтраки отныне становятся все более редкими, по мере того как леди Бетти и Салли, которые их открывали, удалялись постепенно, увядая, блекнув и заклеиваясь пластырем, со сцены.

Единственные признаки политических тенденций того времени, которые можно собрать из источников, которые мы преследуем, — это партийные обеды, объявления о которых время от времени встречаются следующим образом:—

Радостным. — Кровавым предлагается встретиться вместе в доме, известном под именем сэра Хью Миддлтона, близ Садлерс-Уэллс, Ислингтон, который мистер Скеггс приобрел на тот день для лучшего развлечения тех Джентльменов, которые согласились встретиться в его собственном доме. Обед будет на Столе точно в два часа. — «Дженерал Адвертайзер», 13 января 1748 г.

Или вот еще более характерный пример из той же газеты от 12 апреля:

«Таверна "Полумесяц", Чипсайд. В следующую субботу, 16 апреля, в годовщину Славной битвы при Каллодене, "Звезды" соберутся в "Луне" в шесть часов вечера. Посему "Избранным духам" предлагается явиться и наполнить вечер радостью». — Эндимион.

В течение двадцати пяти лет с той поры было основано большинство существующих утренних газет, и их рекламные колонки приобрели вид, весьма напоминающий нынешний. Нам, следовательно, нет нужды глубоко копаться в старом культурном слое, чтобы извлечь давно погребенные свидетельства нравов и обычаев, ибо они перестали существовать — будь то в виде ископаемых или исторических фактов; поэтому мы смело перепрыгнем через пропасть, отделяющую те старые времена от нынешних.

Начало нынешнего столетия ознаменовалось появлением того либерального и систематического подхода к рекламе, который знаменует собой целую эпоху в этом искусстве. Торговое сословие постепенно проникалось грандиозными идеями относительно ценности этого нового средства для расширения своих деловых операций. Лет тридцать назад Пэквуд проложил путь, неизгладимо запечатлев свой ремень для бритв в сознании каждого бородатого жителя империи. Подобно другим великим властителям, он держал на жалованье своего лауреата, и каждый помнит ответ, данный тем, кто интересовался, кто же составляет для него рекламные тексты: «О, сэр, у нас есть свой поэт!»

Впрочем, всеобщее признание в этом стиле коммерческого бахвальства мир отдал покойному Джорджу Робинсу. Его рекламные объявления были написаны поистине артистично. Подобно Мартину, он обладал способностью наделять каждый пейзаж и каждое здание, к которым прикасался, значимостью и величием, недоступными для более слабых рук. Он, пожалуй, выходил за границы даже поэтической вольности, когда описывал часть рая, которую собирался выставить на публичные торги, как украшенную, среди прочих прелестей, «висячим лесом», что, как выяснил изумленный покупатель, означало не что иное, как старую виселицу. Но он искупал подобные мелкие маневры штрихами, которые действительно обнаруживали гений рекламы. Однажды он сделал описание прелестей одного поместья настолько чарующим, что счел необходимым слегка приглушить его парой изъянов, дабы оно не показалось слишком ярким и хорошим «для повседневной пищи человеческой природы». «Но у этого владения есть два недостатка, — вздыхал этот Хафиз с рынка, — осыпающиеся лепестки роз и шум соловьев!» Безусловно, сила изысканного бахвальства не могла зайти дальше, и когда он умер, поэзия рекламы ушла вместе с ним. Другие, такие как Чарльз Райт, знаменитый своим шампанским, пытались играть на этих струнах; и Мозес, как мы полагаем, действительно держит поэта; но никто из них не смог соперничать с великим Джорджем, и мы зеваем, читая сонеты, заканчивающиеся неизменным «рынком», или акростихи, отсылающие к превосходным жилетам фирмы «Хайам и Ко». Двадцать лет назад некоторые ежедневные газеты допускали в свои колонки иллюстрированную рекламу; теперь же для любой из них это было бы губительно. Тем не менее, они остаются самыми эффективными в своем классе, поскольку призывают на помощь еще одно чувство для выражения своего смысла. Все, кроме самых юных представителей нынешнего поколения, должны помнить изысканную гравюру Джорджа Крукшенка, изображающую изумленную кошку, разглядывающую себя в начищенном гессенском сапоге, что составило состояние Уоррена. Но в те дни торговцы лишь пробовали свои крылья для полета. Только нынешнему времени суждено было доказать, чего может добиться безграничная вера в силу рекламы, и краткий список сумм, ежегодно расходуемых на эту статью некоторыми из самых предприимчивых дельцов, возможно, поразит наших читателей.

“Professor” Holloway, Pills, etc.
 
£30,000
Moses and Son
 
10,000
Rowland and Co. (Macassar oil, &c.)
 
10,000
Dr. De Jongh (cod-liver oil)
 
10,000
Heal and Sons (bedsteads and bedding)
 
6,000
Nicholls (tailor)
 
4,500
Действительно, кажется невероятным, что одна фирма может тратить на одну лишь рекламу шарлатанских пилюль и мазей сумму, равную всему доходу иного немецкого княжества. Может ли это окупиться? — спрашивает изумленный читатель. Пусть ответом послужит растущая вереница помощников, которых можно видеть «с утра до росы» упаковывающими пилюли в заведении «профессора» в тени Темпл-Бар. Столь сильно расширившаяся в последние годы пресса этой страны оказалась недостаточной, чтобы вместить в свои пределы стремительный поток бахвальства. Реклама теперь переполняет наши омнибусы, кэбы, железнодорожные вагоны и пароходы. Мадам Тюссо платит 90 фунтов ежемесячно одной только компании «Атлас Омнибус» за привилегию размещать свои афиши в их экипажах. Их пишут чернилами на тротуарах, красят крупными буквами под арками мостов и на каждой глухой стене. Еженедельная газета «Ллойдс» отпечатана на «полной щеке Гвельфа» плебейского пенни; эмиссары Мозеса осыпают целыми библиотеками окна экипажей, курсирующих от железнодорожных станций; и, как венец всему, Теккерей в своем «Путешествии из Корнхилла в Каир» рассказывает нам, что вакса Уоррена намалевана поверх стертой надписи Псамметиху на колонне Помпея!

Показав читателю медленный рост рекламной колонки; взобравшись, подобно «Джеку и бобовому стеблю», от ее скромного корня во времена Содружества до все растущего стебля в последующие сто лет, мы теперь подходим к ее достойному цветку в виде шестнадцатистраничной «Таймс» наших дней. Раскройте ее широкие листы и узрите величайшее чудо века — микрокосм в типографском наборе. Кто может узнать в ее обширной поверхности, которая отражает, подобно камере-обскуре, нужды, желания, надежды и страхи этого великого города, новостную книгу кромвелевских времен с ее тремя рекламными объявлениями? Здесь мы видим, как яростна борьба двух с половиной миллионов людей за дорогое существование. Каждое объявление корчится и сражается со своим соседом, и каждая фаза общества — блестящая, сломленная или тусклая — отражается на этом поле битвы жизни. Давайте пересчитаем рядовых этой армии объявлений. 24 мая 1855 года «Таймс» в своем обычном шестнадцатистраничном выпуске содержала невероятное число — 2575 объявлений. Как бы ни поражала эта сумма, мы приходим к ее полному значению, лишь проанализировав это огромное множество. Тогда, действительно, мы чувствуем, какой важной силой является великая британская публика. В старину приемные знатных особ были переполнены поэтами, художниками, издателями, торговцами и иждивенцами всех мастей, искавшими крох их милости; но какая лордская приемная когда-либо видела такую толпу соискателей должностей, прислужников, литераторов и ученых, интриганов и лавочников, которые ежедневно предлагают свои услуги самому скромному человеку, способному потратить пенни на часовое чтение «Таймс»? Давайте возьмем этот номер от 24 мая и изучим толпу лиц и вещей, которые громко взывают со страниц газеты, каждый пытаясь заставить услышать свой голос поверх другого. Здесь мы видим благородный флот кораблей, числом 129, зафрахтованных для регионов золота, для Америки, для Индии, для Африки — фактически для каждого порта, где алчность, долг или привязанность сулят привлекательность для британской расы. Другая колонка утомляет глаз бесконечной чередой «Требований». Здесь, в длинном и тревожном ряду, мы видим современный «моп» или ярмарку вакансий для найма; 429 слуг всех рангов, от благовоспитанной горничной или «настоящей кухарки», которая соизволит принять службу только там, где держат двух лакеев, до скромной судомойки, в тот день предъявили свои претензии на наш осмотр. Другая колонка шумит аукционистами; 136 из них уведомляют о своем намерении занести свои нетерпеливые молотки, когда мы удостоим их своим обществом. Здесь мы видим толпу книготорговцев, предлагающих, прямо из-под печатного станка, 195 новых томов, многие из которых, как нас уверяет приложенная критика, «должны найти место в библиотеке каждого джентльмена». Нам представлено на выбор 378 домов, магазинов и заведений; и 144 содержателя пансионов, «дамы, имеющие дома больше, чем им требуется», и врачи, владеющие «убежищами», выдвигаются вперед с благородными предложениями пансиона и жилья. Образование преследует свои цели руками не менее чем 144 наставников, мужчин и женщин; в то время как волосам, коже, ногам, зубам и внутреннему человеку предлагается любезное внимание тридцати шести профессоров, обладающих безошибочными средствами от всех болезней, которым подвержена плоть. Остальное составляют разрозненные крики торговцев, чьи голоса поднимаются из каждой части страницы, подобно выкрикам коробейников на ярмарке. Посреди всей этой борьбы за золото, место и положение, которая происходит каждый день в этом удивительном издании, крики из самых глубин сердца, полные страсти слезы, вспышки негодования и душераздирающие призывы поражают, когда они исходят из второй колонки первой страницы. Здесь отец видит своего блудного сына издалека и бросается ему на шею; убитая горем мать умоляет своего сбежавшего ребенка вернуться; или брошенная жена ищет по всему миру своего супруга. Странно, как, когда глаз пресыщен жаждой наживы, демонстрируемой остальной частью газеты, сердце трогают эти жалобные, но пронзительные высказывания, некоторые из которых мы воспроизводим:

«Однокрылая Голубка должна умереть, если Журавль не вернется, чтобы стать щитом против ее врагов». — «Таймс» от 1850 г.

Или вот еще одно, которое трогает еще сильнее:

«Б. Дж. К. — Как более чем жестоко не писать. Сжальтесь над таким терпеливым молчанием». — «Таймс», 1850 г.

Самое жуткое объявление, которое, пожалуй, когда-либо появлялось в публичном журнале, мы копируем из этой газеты за 1845 год. Это либо угроза похоронить не то тело в «семейном склепе», либо обращение к мертвецу:

«Тому, кто опускает свои письма на Принс-стрит, Лестер-сквер. — Ваша семья сейчас в состоянии невыносимого волнения. Ваше внимание обращается на объявление в "Морнинг Адвертайзер" от среды под заголовком "Тело, найденное утонувшим в Дептфорде". После вашего признания другу о том, что вы могли бы сделать, он ходил смотреть на разложившиеся останки в сопровождении других. Черты лица исчезли; но есть отметины на руке; так что, если они не услышат от вас сегодня, это убедит их, что останки принадлежат их заблудшему родственнику, и будут немедленно приняты меры к помещению их в семейный склеп, так как они не могут вынести мысли о похоронах за счет прихода».

Иногда мы видим, как сверкающие глаза негодования проглядывают сквозь сами слова. Следующее, очевидно, написано старому возлюбленному со всей жгучей страстью обманутой женщины:

«Довольно; лишь одного человека на земле я нашла благородным. Прочь от меня навсегда! Холодное сердце и низкий дух, ты потерял то, что миллионы — империи — не могли бы купить, но что одно слово, правдиво и благородно сказанное, могло бы сделать твоим навеки. И все же ты прощен: уходи с миром: я покоюсь в моем Искупителе». — «Таймс», 1 сентября 1852 г.

Иногда это более доверчивая любовь, «посылающая вздох от Инда до полюса», или, приложив палец к губам, говорящая тайно и, как ему кажется, безопасно, через посредство шифрованных объявлений возлюбленной. Сладкое заблуждение! Есть злые философы, которые ослабляют тетиву тяжелого труда, выуживая ваши сокровенные мысли! Влюбленные, берегитесь! Интриганы, трепещите! Многие порочные пассажи незаконной любви, многие радости, украдкой вырванные, которые прошли через вторую колонку первой страницы «Таймс» как цепочка бессвязных букв, непонятных, как думали корреспонденты, всему миру, кроме них самих, мы видели честно переписанными на простом, если не всегда хорошем английском языке в записных книжках этих хитрых мастеров криптографии. Здесь, например, мы приводим эпизод из жизни «Фло», который появился в «Таймс» в 1853-54 годах, в качестве доказательства:

«Фло. — О голос моего сердца! Берлин, четверг. Я уезжаю в следующий понедельник и прижму тебя к сердцу в субботу. Да благословит тебя Бог!» — 29 ноября 1853 г.

«Фло. — Последнее неверно. Я повторяю. О голос моего сердца. Я так одинок, я скучаю по тебе больше, чем когда-либо. Я смотрю на твой портрет каждую ночь. Я посылаю тебе индийскую шаль, чтобы ты укутывалась, пока спишь после обеда. Она убережет тебя от вреда, и ты должна вообразить, что мои руки вокруг тебя. Да благословит тебя Бог! Как я люблю тебя!» — 23 декабря 1853 г.

«Фло. — Моя любовь, я снова счастлив; это как пробуждение от дурного сна. Ты — моя жизнь; знать, что есть шанс увидеть тебя, услышать от тебя, сделать что-то — этого достаточно. [Здесь есть какая-то ошибка.] Я постараюсь увидеть тебя скоро. Пиши мне так часто, как сможешь. Да благословит тебя Бог, о голос моего сердца!» — 2 января 1854 г.

«Фло. — О голос моего сердца! Как я люблю тебя! Как ты? Будешь ли ты прикована к постели этой весной? Я вижу, как ты гуляешь со своим любимым. Что бы я отдал, чтобы быть с тобой! Спасибо за твое последнее письмо. Я боюсь только разлуки с тобой. Ты — мой мир, моя жизнь, моя надежда. Ты, больше чем жизнь, прощай! Да благословит тебя Бог!» — 6 января 1854 г.

«Фло. — Боюсь, дорогая, наш шифр раскрыт: пиши немедленно своему другу "Индийская шаль" (почт. отд.), Букингем, Бакингемшир». — 7 января 1854 г.

Объявление от 7 января написано в большом испуге и относится к раскрытию и разоблачению шифра в газете «Таймс»; ибо всякий раз, когда вышеупомянутые философы замечают, что тайная переписка достигла критической точки, они из милосердия вставляют объявление-спойлер тем же шифром. Интрига «Фло» велась в цифрах, ключ к которым следующий:

0
 
1
 
2
 
3
 
4
 
5
 
6
 
7
 
8
 
9
y.
 
u.
 
o.
 
i.
 
e.
 
a.
 
d.
 
k.
 
h.
 
f.
s.
 
t.
 
n.
 
m.
 
r.
 
l.
 
d.
 
g.
 
w.
 
p.
x.
 
c.
 
b.
 
 
v.
Читатель, возможно, помнит другое безумное на вид объявление, появившееся в 1853 году под заголовком «Ченерентола». Первое, датированное 2 февраля, мы интерпретируем так:

«Ченерентола, я хочу попробовать, сможешь ли ты прочитать это, и очень хочу услышать конец, когда ты вернешься и как долго ты здесь пробудешь. Напиши хоть пару строк, дорогая, пожалуйста: я был очень далек от счастья с тех пор, как ты уехала».

Одна из сторон не может четко сформулировать адекватное объяснение какого-то деликатного дела, как мы видим 11-го числа следующее:

«Ченерентола, до тошноты я пытался придумать объяснение для тебя, но не могу. Молчание — самое безопасное, если истинная причина не подозревается; если же подозревается, все истории будут проверены до дна. Помнишь первое предложение нашего кузена? — подумай о нем».

Следующее, появившееся 19-го числа того же месяца, написано простым языком и, очевидно, является образцом упомянутого выше объявления-спойлера:

«Ченерентола, что за чепуха! Предложение твоего кузена абсурдно. Я дал объяснение — истинное, — которое полностью удовлетворило обе стороны — вещь, которой молчание никогда не могло бы достичь. Так что больше никакого абсурда».

Секрет этого шифра состоял в представлении каждой буквы двадцать второй по счету и далее. Еще один образец этих странных объявлений, и мы закончим. 20 февраля 1852 года в «Таймс» появилась следующая таинственная строка:

«Tig tjohw it tig jfhiirvola og tig psgvw. — F. D. N.»

Обычный читатель, несомненно, смотрел на эту мешанину букв с таким же озадаченным видом, с каким мастиф смотрит на черепаху в очень популярной французской бронзовой статуэтке; но, не будучи в состоянии ничего из этого извлечь, переходил к более понятным материалам газеты. Однако наш друг был достаточно любопытен и умен, чтобы извлечь из этого простой английский язык, хотя и не без труда, а именно: если мы возьмем первое слово предложения, Tig, и поместим под его вторую букву i ту, что предшествует ей в алфавите, и поступим так же с остальными буквами, мы получим следующую комбинацию:

T
 
i
 
g
 
h
 
f
 
e
Читая первые буквы по диагонали, мы получаем артикль «The»; если мы обработаем второе слово таким же образом, результатом будет:

T
 
j
 
o
 
h
 
w
 
i.
 
n.
 
g.
 
v.
 
m.
 
f.
 
u.
 
e.
 
t.
 
s.
что, прочитанное таким же косым способом, дает слово «Times», и все предложение, таким образом изобретательно проработанное, выдает свой скрытый и необычайный смысл, а именно:

«"Таймс" — это Джефферис прессы».

Что могло побудить кого-то взять на себя столько труда, чтобы таким образом вставить скрытое оскорбление в ведущую газету, мы не можем постичь. «Ист», «Он дул», «Вилли и Фанни», «Домино» и «Моя дорогая А.» не должны чувствовать себя неловко, хотя мы и знаем их секреты. Мы сказали достаточно, чтобы доказать этим лицам, что такие шифры, как они используют, немедленно вскрываются любым криптографическим Хоббсом; действительно, все системы письма, которые зависят от перестановки букв алфавита или замены букв цифрами, как мы обычно находим в «Таймс», — это просто детские головоломки, не достойные более хитрых или искушенных в этом искусстве.

Не стоит ожидать, при всей осторожности, проявляемой утренними газетами для предотвращения публикации мошеннических объявлений, что жулики время от времени не ухитряются воспользоваться их огромным тиражом ради продвижения своих гнусных схем. Сэр Роберт Карден только что оказал добрую услугу, выведя на чистую воду мистера Финна, который годами жил за границей в роскоши за счет бедных гувернанток, которых ему удавалось обмануть через рекламные колонки «Таймс». Сердце сжимается от потока бедных молодых леди, которых его обещания протащили через весь континент, и от последствий, которые могли возникнуть из-за того, что они отдали свою репутацию, а также свои деньги в его власть. Такие скандальные ловушки, конечно, редки; но газеты полны мелких ям, в которые неосторожные постоянно попадают, иногда с широко открытыми глазами. К последнему классу относятся брачные объявления; вот образец одного из самых хитрых в своем роде, которое мы когда-либо видели:

«Девушкам с состоянием — брак. — Холостяк, молодой, любезный, красивый, из хорошей семьи, привыкший вращаться в высших сферах общества, стеснен в обстоятельствах. Брак — его единственная надежда на избавление. Это объявление вставлено одним из его друзей. Неблагодарность никогда не была одним из его пороков, и он будет всю оставшуюся жизнь стараться доказать свою оценку доверия, оказанного ему. — Адрес: с оплатой почтовых расходов, Л. Л. Х. Л., 47, Кинг-стрит, Сохо. — Прим.: Остроты кокни-писак не приветствуются».

Вид искренности и привлекательный портрет красивого холостяка, чья бедность превращена в очарование, ловко разыграны. Объявление гораздо менее лестного рода, но, вероятно, более подлинного и почетного характера, было опубликовано в «Блэквуд» некоторое время назад, которое мы прилагаем, так как, подобно собачьим портретам Ландсира, они составляют отличную пару, иллюстрирующую высший и низший свет.

«Брачное объявление. — Настоящим уведомляю всех незамужних женщин, что я, Джон Хобнейл, на момент написания сего сорока пяти лет, вдовец, и нуждаюсь в жене. Поскольку я не хочу, чтобы кто-то заблуждался, у меня есть хороший коттедж с парой акров земли, за который я плачу 2 фунта в год. У меня пятеро детей, четверо из них достаточно взрослые, чтобы работать; три стороны бекона и несколько свиней, готовых к продаже. Я хотел бы иметь женщину, пригодную для того, чтобы присматривать за домом, когда я в отлучке. Я не хочу второй семьи. Она может быть между сорока и пятьюдесятью, если хочет. Предпочтительна хорошая, настоящая женщина, которая присматривала бы за свиньями».

Следующее также является фактом, но выглядит подозрительно:

«Брак для модисток и портних. Молодой человек, собирающийся ЭМИГРИРОВАТЬ в Южную Австралию, был бы счастлив заключить союз с молодой женщиной вышеуказанной профессии, обладающей 60 или 100 фунтами собственности. Любая желающая, обратившись письмом (с оплатой почтовых расходов) к Т. Холлу, 175, Аппер-Темз-стрит, до следующей субботы, назначив встречу, может рассчитывать на быстрое внимание и строгую секретность». — «Таймс», 1845 г.

Брачная наживка настолько очевидно хороша, что в последние годы мы видим объявления учреждений, в которых ведутся регулярные списки кандидатов на вступление в брак, как мужчин, так и женщин, вместе с портретами и бухгалтерской книгой, в которой аккуратно записаны денежные и умственные качества. Такие силки, однако, подходят только для самой грубой глупости; но есть другой класс объявлений, который опустошает карманы трудолюбивых и честолюбивых весьма профессиональным образом: мы имеем в виду такие, как следующее:

«Джентльмены, имеющие респектабельный круг знакомств, могут узнать о способах УВЕЛИЧЕНИЯ своего ДОХОДА без малейшего денежного риска или возможности (каким-либо образом) задеть свои чувства. Обращайтесь за подробностями письмом, указав свое положение и т. д., к У. Р., 37, Уигмор-стрит, Кавендиш-сквер».

Джентльменам, чьи чувства настолько деликатны, что их нельзя ни в коем случае задевать, но которые, тем не менее, имеют желание к наживе, мы рекомендуем не обращаться к таким лицам, если только они не хотят получить за свои труды нечто вроде схемы, которая была переслана человеку, ответившему на объявление (вложив, как предписано, тридцать почтовых марок) в «Ллойдс Уикли Джорнал» под заголовком «Как заработать 2 фунта в неделю при затратах в 10 шиллингов»:

«Сначала купите 1 центнер крупного картофеля, который можно получить за сумму в 4 шиллинга, затем купите большую корзину, которая будет стоить, скажем, еще 4 шиллинга, затем купите фланелевого одеяла на 2 шиллинга, и это составит ваш товарный запас, общая стоимость которого составляет 10 шиллингов. Крупная картофелина весит около полуфунта, следовательно, в центнере 224 картофелины».

«Берите половину вышеуказанного количества картофеля каждый вечер в пекарню и запекайте его; когда он будет должным образом приготовлен, положите его в корзину, хорошо завернув во фланель, чтобы сохранить горячим, и отправляйтесь продавать его по одному пенни за штуку. Многие будут рады купить его по этой цене, и вы наверняка сможете продавать полцентнера каждый вечер. Из приведенного ниже расчета вы увидите, что таким образом сможете зарабатывать 2 фунта в неделю. Лучший план — посещать самые людные улицы и хорошо использовать свои легкие; таким образом давая людям знать, что у вас есть на продажу. Вы также можете заходить в каждый трактир по пути и просить покровительства у клиентов, многие из которых наверняка купят у вас. Если у вас слишком много гордости, чтобы заниматься этим делом самому (хотя никто не должен стыдиться честного заработка), вы можете нанять мальчика за несколько шиллингов в неделю, который мог бы выполнять работу за вас, и вы все равно могли бы получать солидную еженедельную прибыль».

«Следующий расчет доказывает, что 2 фунта в неделю можно заработать, продавая печеный картофель:—»

“1 cwt., containing 224 potatoes, sold in two

evenings, at 1d. each
 
£0
 
18
 
8
Deduct cost
 
0
 
4
 
0
 
£0
 
14
 
8
 
 
 
 
 
3
Six evenings’ sale
 
£2
 
4
 
0
Pay baker at the rate of 8d. per evening for

baking potatoes
 
0
 
4
 
0
Net profit per week
 
£2
 
0
 
0”

Еще один образец этих наживок для простаков, и мы закончим. Мы часто видим призывы к благотворителям о займах небольших сумм. Некоторые из них, несомненно, написаны невинными людьми в беде, которые доверяют доброй стороне человеческой природы; и нам дали понять, что во многих случаях это слепое доверие не было обмануто; ибо есть много самаритян, которые читают газеты в наши дни и испытывают романтическое удовольствие, отвечая на такие призывы: в то же время мы боимся, что подавляющее большинство из них — грубый обман. Настоящее нытье «бедного разорившегося торговца», который имеет привычку посещать наши тихие улицы и взывать очень торжественным голосом к «моим братьям» о займе небольшой суммы, в то время как он тревожно сканирует окна в поисках мелких монет, заметно, например, в следующем хладнокровном призыве:

«Благотворителям. — Молодой торговец из-за ряда несчастий был доведен до мучительной необходимости просить о небольшой СУММЕ, чтобы позволить ему собрать 10 фунтов, чтобы спасти себя от неизбежного разорения и нищеты; или если бы какой-нибудь джентльмен одолжил вышеуказанное, это было бы верно возвращено. Удовлетворительные рекомендации относительно подлинности этого случая. — Адрес: А. З., мистеру Ригби, почтовое отделение, Майл-Энд-роуд».

Получение «денег совести» постоянно подтверждается в объявлениях Канцлером казначейства того времени, и суммы, которые таким образом попадают в Казначейство, отнюдь не незначительны. Почетно для человеческой природы, среди всего того мошенничества, которое мы разоблачили, обнаружить, что время от времени чья-то совесть бывает затронута очень малым делом, и что часто прилагаются большие усилия и немалые расходы, чтобы другие не пострадали из-за непреднамеренности или небрежности рекламодателя. Следующее — деликатный пример:

«Извозчикам. — Около марта прошлого года джентльмен из провинции взял извозчика от Финсбери-сквер и случайно разбил стекло одного из его окон. Будучи в то время нездоровым, он забыл об этом обстоятельстве, когда покинул экипаж, и теперь для его душевного спокойствия было бы большим облегчением получить возможность заплатить извозчику за него. Если это попадется на глаза человеку, который управлял экипажем, и он обратится к А. Б. в отель Уокера, Дин-стрит, Сохо, в любое утро в течение следующей недели до одиннадцати часов, этому будет уделено должное внимание». — «Таймс», 1842 г.

Более любопытные объявления, которые время от времени появляются в публичных журналах, но особенно в «Таймс», не поддаются классификации; и их так много, более того, что если бы мы прокомментировали одну десятую тех, что появились за последние шесть лет, мы бы далеко вышли за пределы этой статьи. Поэтому мы не приносим извинений за то, что собрали вместе следующую весьма странную подборку:

«Вам нужен слуга? — Необходимость побуждает к вопросу. — Рекламодатель ПРЕДЛАГАЕТ свои УСЛУГИ любой леди или джентльмену, компании или другим, нуждающимся в по-настоящему верном доверенном слуге в любой должности, не являющейся низменной, где практическое знание человеческой природы в различных частях света было бы полезно. Мог бы взять на себя любое дело малой или большой важности, где необходимы талант, нерушимая секретность или хорошие манеры. Вращался в лучшем и худшем обществах, не будучи оскверненным ни тем, ни другим; никогда не был слугой; просит рекомендовать себя как того, кто знает свое место; морален, умерен, среднего возраста; нет возражений против любой части света. Мог бы посоветовать любому капиталисту, желающему увеличить свой доход и иметь контроль над своими собственными деньгами. Мог бы действовать как секретарь или камердинер любой леди или джентльмена. Может давать советы или держать язык за зубами, петь, танцевать, играть, фехтовать, боксировать или проповедовать проповедь, рассказывать историю, быть серьезным или веселым, смешным или возвышенным, или делать что угодно, от завивки парика до штурма цитадели, но никогда не превосходить своего хозяина. — Адрес: А. Б. В., 7, Литтл-Сент-Эндрю-стрит, Лестер-сквер». — «Таймс», 1850 г.

«Полуночный рев Могучего Ангела. — "Вот Жених идет, выходите навстречу ему". Этот ужасный крик, как доказано, будет очень скоро услышан, а именно: в начале "великого дня (или года) Божьего гнева", или последнего из 2300 дней (или лет) в пророчестве Даниила. Авторами "Доказательств Второго пришествия Мессии на Пасху в 1848 году". Цена 6 пенсов. Четвертое издание».

Это магглтонианское пророчество о разрушении мира в определенную дату. Предсказание, однако, не сбылось, и пророк счел необходимым объяснить причину:

«Полуночный рев Могучего Ангела. — Авторы, из-за своего разочарования, самым тщательным образом исследовали его причину и немедленно объявляют о ее открытии. Видение Даниила в 8-й главе было на 2300 лет, к концу которых (см. 5-12) "малый рог" должен был практиковать и процветать, после чего наступает год Божьего гнева, который был ошибочно включен в 2300 лет, и таким образом полуночный крик будет на год позже, чем было заявлено». — «Таймс», 1851 г.

«П. К. Как ваша матушка? Я не буду наводить справки дальше и должен отказаться от вступления в боковые ветви семьи». — «Таймс», 1842 г.

«Вдовцам и одиноким джентльменам. — ТРЕБУЕТСЯ леди, МЕСТО для управления хозяйством и председательствования за столом. Она приятная, подобающая, осторожная, желанная, английская, шутливая, щедрая, честная, трудолюбивая, рассудительная, проницательная, живая, веселая, опрятная, послушная, философская, тихая, правильная, общительная, со вкусом, полезная, жизнерадостная, женственная, ксантиппоподобная, юная, усердная и т. д. — Адрес: Икс. Игрек. Зет., библиотека Симмонда, Эджвер-роуд». — «Таймс».

«Титул древнего барона. Мистер Джордж Робинс уполномочен ПРОДАТЬ ТИТУЛ и ДОСТОИНСТВО БАРОНА. Происхождение семьи, ее древний род и прославленные предки будут полностью раскрыты тем, и только тем, кто желает обладать этим выдающимся рангом за незначительную сумму в 1000 фунтов. Ковент-Гарден Маркет». — «Таймс», 1841 г.

«Почтовые марки. Молодая леди, желающая покрыть свою гардеробную погашенными ПОЧТОВЫМИ МАРКАМИ, была настолько поощрена в своем желании частными друзьями, что преуспела в сборе 16 000! Однако, поскольку их недостаточно, она будет очень обязана, если какие-либо добросердечные люди, у которых есть эти (в остальном бесполезные) маленькие предметы в распоряжении, помогут в ее причудливом проекте. Адрес: Э. Д., мистеру Батту, перчаточнику, Лиденхолл-стрит; или мистеру Маршаллу, ювелиру, Хакни». — «Таймс», 1841 г.

«Театральной профессии. — ТРЕБУЮТСЯ для летнего театра и гастролей: ведущая актриса, поющая горничная, первый комик, актер на тяжелые роли, актер на роли джентльменов и один или два джентльмена для вспомогательных ролей. Открытие 9 июля».

«Адрес (вложив марку для ответа) мистеру Дж. Виндзору, Королевский театр, Престон, Ланкашир». — «Эра», 1 июля 1855 г.

«Требуется мужчина с женой для присмотра за лошадью и молочным хозяйством, религиозного склада ума, без обременений».

Разнообразие, пожалуй, так же поразительно, как и количество объявлений в «Таймс». Подобно хоботу слона, никакое дело не кажется слишком мелким или слишком гигантским, слишком смешным или слишком печальным, чтобы не быть поднятым до известности гигантом с Принтинг-хаус-сквер. Тонкой черты достаточно, чтобы отделить призыв о займе миллионов от печального слабого крика обездоленной джентльменской дочери, просящей позволить ей работать в детской «ради крова». Неистовая любовь посылает свой голос, умоляя по всему миру о непутевом мальчике, бок о бок с объявлением о прибытии груза живых черепах или визитной карточкой истребителя клопов. Бедная леди, которая дает объявление о поиске пансионеров «просто ради общества», находит свою «нужду» бок о бок с каким-нибудь магглтонианским объявлением, безвозмездно рассчитанным на то, чтобы вообще разрушить общество, к тому эффекту, что мир придет к концу к середине следующего месяца. Или читателя информируют, что за двенадцать почтовых марок он может узнать «Как получить верное состояние», прямо напротив предложения бонуса в 500 фунтов любому, кто добудет для рекламодателя «правительственную должность». «Таймс» отражает каждую нужду и взывает к каждому мотиву, который затрагивает наше сложное общество. И почему она это делает? Из-за своей повсеместности: куда бы мы ни пошли, там, подобно домашней мухе или воробью, мы находим ее. Портье читает ее в своем кресле-улье, хозяин в своей библиотеке; Грин, мы не сомневаемся, берет ее с собой в облака в своем воздушном шаре, а шахтер читает ее в глубине шахты; рабочий у своего верстака, жилец в своей комнате на втором этаже, золотоискатель в своей яме и солдат в траншее — все корпят над ее широкими страницами. Горячая из-под печатного станка или месячной давности, все равно ее читают. То, что она является, par excellence, национальной газетой и отражает больше, чем любая другая, жизнь народа, можно судить по ее тиражу. В редакторской комнате показывают необычную диаграмму, которая указывает неровной линией тираж день за днем и год за годом. На этом листе порывы политических чувств и давление народного возбуждения указаны так же детально, как сила и направление ветра показаны самопишущим аппаратом в залах Ллойда. Таким образом, мы обнаруживаем, что в 1845 году она шла почти по ровной линии в 23 000 экземпляров ежедневно. В 1846 году — на один день, 28 января, тот, в который появилось сообщение о заявлении сэра Роберта Пиля относительно хлебных законов, — она поднялась на высокий пик до 51 000, а затем снова упала до своего прежнего числа. Она начала 1848 год с 29 000 и поднялась до 43 000 29 февраля — на следующий день после французской революции. В 1852 году ее уровень в начале составлял 36 000, и она достигла самой высокой точки, которой когда-либо касалась, 19 ноября, в день публикации мемуаров Великого герцога, когда было продано 69 000 экземпляров. В январе 1853 года уровень поднялся до 40 000; а в начале нынешнего года он составлял 58 000, тираж, который с тех пор увеличился до 60 000 экземпляров ежедневно! Несмотря на все возмущающие причины, которые делают линию ее тиража похожей на холмы и долины, иногда поднимаясь до альпийских высот, ее обычный уровень в начале каждого года в течение некоторого времени постоянно рос; настолько, что за десять лет ее тираж более чем удвоился, прибавляя по 7 000 ежедневно.

Этот энергичный рост является истинной причиной того удивительного устремления объявлений на ее страницы, которые переполнили вторую газету, или приложение, как его называли раньше. Что этот успех был честно завоеван, мы сами никогда не сомневались; но до нашего сведения дошел факт, который довольно ясно докажет, что эта великая газета ведется на принципах, которые выше простых денежных соображений; или, скорее, ее операции настолько велики, что она может позволить себе нанести себе денежные потери, такие, которые уничтожили бы любой другой журнал, чтобы идти совершенно свободным курсом. В 1845 году, когда железнодорожная мания была в самом разгаре, рекламный лист «Таймс» был переполнен проектами линий, и многие догадки были сделаны, мы помним, в то время относительно их вероятной стоимости; но как бы высоки ни были оценки в целом, они далеко не дотягивали до истины. Мы приводим денежные и кредитные поступления от рекламы всех видов за девять недель:

Sept.
6
 
£2839
 
14
 
0
"
13
 
3783
 
12
 
0
"
20
 
3935
 
7
 
6
"
27
 
4692
 
7
 
0
Oct.
4
 
6318
 
14
 
0
"
11
 
6543
 
17
 
0
"
18
 
6687
 
4
 
0
"
25
 
6025
 
14
 
6
Nov.
1
 
3230
 
3
 
6
В течение большей части времени, когда владельцы пожинали этот великолепный урожай от безумия людей, самые тяжелые орудия ежедневно направлялись с ведущих колонок на пузыри, которые так густо поднимались в рекламном листе. Эффект их огня можно измерить падением почти на 3000 фунтов в доходах за одну неделю. Журнал, который мог позволить себе пожертвовать таким доходом ради своей независимости, безусловно, заслуживал некоторого внимания со стороны правительства; но, напротив, он, по-видимому, был выделен для преследований актом, который относится к газетам. Мы видим определенные деревья на наших лужайках, чьи устремленные вверх ветви искусными садовниками направляются вниз и приучаются удерживать себя в зависимом состоянии путем наложения грузов на их конечности. Государственные садовники применили то же самое обращение к рассматриваемому журналу, повесив дополнительную полупенсовую марку на каждый экземпляр его выпуска — процедура, которая, по нашему мнению, столь же несправедлива, сколь и неразумна: и это они обнаружат в будущем, когда толпа дешевых журналов, похожих на комаров, вызванных к жизни этой мерой и поддерживаемых самой жизненной силой ведущего журнала, начнет набирать силу и атаковать вигство своим демократическим жужжанием.

Мы остановились главным образом на рекламном листе «Таймс», потому что он является воплощением такового во всех других журналах. Следует упомянуть, однако, что некоторые утренние и еженедельные газеты специализируются на классовых объявлениях. Так, «Морнинг Пост» монополизирует все те, что относятся к моде и высшему свету; а «Морнинг Адвертайзер», газета лицензированных трактирщиков, собирает все объявления, относящиеся к их ремеслу. «Беллс Лайф» — это одна масса объявлений о различных видах спорта; «Эра» велика во всем, что касается театра; «Атенеум» собирает большую долю книжных объявлений. «Иллюстрейтед Ньюс» среди еженедельников, подобно «Таймс» среди ежедневных, возвышается головой над всеми ними. Еженедельный тираж в 170 000 привлекает гораздо более космополитичную коллекцию объявлений на свои страницы, чем может похвастаться любой из его современников. Мы ничего не сказали об объявлениях в провинциальных журналах; но приятно обнаружить, что они более чем поспевают за теми, что появились в столичных газетах. Их огромный рост лучше всего виден по доходам от налога на рекламу; из которых следует, что в 1851 году не менее 2 334 593 объявлений было опубликовано в журналах Великобритании и Ирландии — число, которое значительно увеличилось с тех пор, как налог на них был отменен.

Любопытно видеть оценку, которую разные журналы дают себе как средствам гласности, сравнивая их плату за одно и то же объявление. Так, содержание «Квортерли Ревью» за январь 1855 года, точно такое же по длине, было оценено за вставку в качестве рекламы разными газетами следующим образом: «Таймс» — 4 шиллинга; «Иллюстрейтед Ньюс» — 1 фунт 8 шиллингов; «Морнинг Кроникл» — 5 шиллингов 6 пенсов; «Морнинг Пост» — 6 шиллингов; «Дейли Ньюс» — 5 шиллингов 6 пенсов; «Спектейтор» — 7 шиллингов 6 пенсов; «Морнинг Геральд» — 6 шиллингов; «Панч» — 15 шиллингов; «Обсервер» — 9 шиллингов 6 пенсов; «Инглиш Черчмен» — 5 шиллингов 6 пенсов; «Экзаминер» — 3 шиллинга 6 пенсов; «Джон Булл» — 5 шиллингов 6 пенсов; «Атенеум» — 10 шиллингов 6 пенсов. Теперь, «Таймс» не «выставляла» объявление, как все остальные, это правда, и поэтому сжала его в половину пространства; но при этой разнице ее плата была абсолютно самой низкой в списке, за единственным исключением «Экзаминера». Как объяснить такую умеренность со стороны Ведущей газеты, мы не знаем; но кажущаяся дороговизна «Иллюстрейтед Ньюс» находит готовое решение и дает нам возможность показать, насколько сильно первоначальная стоимость рекламы, особенно во время нынешней высокой цены на бумагу, увеличивается за счет большого роста тиража газеты, в которой она появляется, и что рекламодатель действительно получает за свои деньги. Если мы возьмем объявление о нашем содержании («Квортерли Ревью»), то окажется, что оно составляет около одного дюйма в глубину; очевидно, тогда, что мы должны умножить эту меру на 170 000, число отдельных экземпляров, в которых оно появилось. Теперь 170 000 дюймов дают полосу печатной бумаги шириной в газетную колонку — более двух миль и трех четвертей в длину! Таким образом, мы имеем с первого взгляда реальный объем гласности, который можно получить в великом журнале; и с таким замечательным утверждением будет хорошо закончить нашу статью.

 
 

ПИЩА И ЕЕ ФАЛЬСИФИКАЦИИ.

Рассказывают историю об одном европейце, который, желая убедить брамина в глупости его веры, запрещающей употреблять в пищу все, что когда-то обладало жизнью, показал ему с помощью микроскопа, что сама вода, которую он пил, полна живых существ. Индус, таким образом внезапно введенный в невидимый мир, разбил инструмент о землю и упрекнул своего учителя за то, что тот так бездумно разрушил руководящий принцип его жизни. У нас тоже есть дома индус в лице верующей британской публики, к глазу которой доктор Хассалл аккуратно настраивает фокус своего микроскопа и велит ему узреть, какие невидимые злодейства ежедневно совершаются над его кошельком и персоной.

Мир в целом почти забыл знаменитую работу Аккума «Смерть в горшке»; новое поколение действительно выросло с тех пор, как она была написана, а мошеннические торговцы и производители продолжали в тишине, и до сих пор в безопасности, фальсифицировать пищу и обчищать карманы людей. Поразительны, конечно, были откровения в той замечательной книге, но она имела мало эффекта в реформировании злоупотреблений, которые она разоблачала. Общие осуждения бакалейщиков не касались отдельных лиц этого ремесла, и их, следовательно, не заставляли улучшать качество своих товаров. Комиссия «Ланцета» взялась за дело иначе. В Турции, когда в старину ловили пекаря, дающего неверный вес или фальсифицирующего хлеб насущный, ему прибивали ухо к дверному косяку, «pour encourager les autres». Доктор Хассалл, подобно современному Аль-Рашиду, сам обходил город или посылал своих доверенных агентов покупать товары, над всеми которыми был установлен неумолимый микроскоп, и каждый мошеннический образец, после должного уведомления, подвергал своего продавца тому, чтобы быть пригвожденным навсегда к ужасным страницам отчета Комиссаров. Таким образом была получена прямая ответственность. Если фальсификация, которую осуждали, не была делом рук розничного торговца, он был рад переложить вину на производителя; и таким образом правда выходила наружу.

Ружейный выстрел, внезапно произведенный в грачевнике, не мог вызвать большего переполоха, чем эта публикация имен нечестных торговцев; и дневной свет, когда вы поднимаете камень, не пугает уродливые и отвратительные вещи быстрее, чем карандаш света, струящийся через четвертьдюймовую линзу, застал в их нагой уродливости тысячу и одно незаконное вещество, которые в той или иной степени входят в каждый вид пищи, которую выгодно фальсифицировать. Более того, до такой степени утонченности дошло искусство фальсификации пищевых веществ, что даже сами статьи, используемые для фальсификации, фальсифицируются; и пока один торговец обчищает карманы своих клиентов, еще более хитрый жулик, сам того не зная, глубоко в его собственных!

Способ, которым фальсифицируется пища, является не только вопросом степени, но и рода. Самая простая из всех софистикаций, и та, которая наиболее безвредна, — это смесь низших качеств того же вещества. Действительно, если бы цена была назначена в соответствии с качеством, это не было бы мошенничеством вовсе; но эта корректировка происходит редко. Во-вторых, смесь более дешевых товаров другого рода. В-третьих, тайное введение материалов, которые, будучи приняты в больших количествах, вредны для здоровья; и, в-четвертых, примесь самых смертоносных ядов, чтобы улучшить внешний вид «подлеченного» товара.

Только микроскоп способен обнаружить за один прием природу и масштаб наиболее безобидных, но при этом повсеместных фальсификаций. Как только исследователь с помощью этого инструмента знакомится с конфигурациями различных видов одних и тех же химических веществ, он обретает гораздо более мощное средство для разоблачения, чем могли бы предоставить ему химические реактивы. Пробирка не в состоянии показать глазу многообразие форм животной и растительной жизни, существующих в нечистой воде; при всей своей точности она не смогла бы указать на присутствие «сахарного клеща» или безошибочно отличить примесь обычного крахмала из куркумы от более качественного марантового крахмала. Химия вполне способна определить состав любого продукта, но на вопрос о том, каковы точные формы и природа различных ингредиентов, входящих в состав смеси, она отвечает не так легко. Микроскоп же справляется с этим мгновенно, и именно в этом применении заключается преимущество доктора Хассалла перед всеми предыдущими исследователями в данной области. Точность, с которой он может представить результаты своих трудов, не оставляет места для возражений: он показывает читателю внутреннюю структуру кофейного зерна, а также дубовых или красных опилок, а затем — образец их смеси, продаваемый под видом натурального кофе «Мокко». Многие производители и розничные торговцы, уличенные в фальсификации продуктов питания, угрожали судебными исками, но все они отступили перед проверкой этим безошибочным инструментом.

Система фальсификации продуктов настолько широко распространена и охватывает так много составляющих ежедневного рациона, что мы едва ли знаем, с чего начать — какой край завесы приподнять первым. Давайте возьмем, к примеру, набор приправ и проанализируем его содержимое. Горчица, перец (черный и кайенский), уксус, анчоусный и соус «Харви» — так думает ничего не подозревающий читатель; давайте покажем ему, что там есть еще. Начнем с горчицы. Несомненно, ее покупали как «Лучшую даремскую» или «Супертонкую даремскую», но мы сразу отбросим это вещество, заявив, что приобрести его в чистом виде невозможно: из сорока двух образцов, купленных доктором Хассаллом как в лучших, так и в заурядных лавках, все были в той или иной степени разбавлены пшеничной мукой для объема и куркумой для цвета. Уксус также подвергается двойной фальсификации. Сначала его разбавляют водой, а затем придают остроту добавлением серной кислоты. Небольшое количество этой кислоты допускается законом, но торговцы часто увеличивают его втрое. Перечница — еще один оплот мошенничества, настолько давнего и открытого, что мы сомневаемся, осознает ли большинство виновных, что совершают нечто предосудительное. Среди более мягких форм фальсификации, которым подвергается этот продукт, можно найти такие ингредиенты, как пшеничная мука, молотый рис, молотые семена горчицы и льняной жмых. Бакалейщик сохраняет определенную сдержанность в отношении большинства веществ, используемых им для порчи товаров, но перец, кажется, он считает отданным ему публикой на растерзание, чтобы «стряпать» его любым удобным способом. Почти всегда он делает это путем добавления того, что в торговле известно как P. D. (pepper-dust), или «перечная пыль», иначе говоря — отходы из перечных складов. Но есть и дно еще глубже: P. D. — слишком качественный товар для некоторых рынков, поэтому его смешивают с D. P. D., или «грязью перечной пыли».

Небольшая книга, опубликованная не так давно под названием «Успешный купец», в которой приводится подробная история торговой деятельности весьма уважаемого в Бристоле джентльмена, Сэмюэля Баджета, эсквайра, содержит примечательный отрывок, касающийся этой самой P. D.

«В молодые годы мистера Баджета, — пишет его биограф, — перец облагался высоким налогом, и в торговой среде бытовало всеобщее мнение, что вне профессионального круга все ожидают, что перец будет с примесями. В лавке стоял бочонок с надписью P. D., содержащий нечто очень похожее на перечную пыль, которой было принято разбавлять перец перед отправкой покупателям. Торговая традиция обеспечила апокрифической P. D. место среди стандартных товаров лавки, и, опираясь на эту традицию, ее продавали под видом перца люди, считавшие себя честными. Но по мере того как Сэмюэль взрослел, его представления о торговой морали становились яснее; эта P. D. начала доставлять ему сильное беспокойство. Он размышлял об этом до тех пор, пока не убедился, что, как ни крути, это нечестно: придя к такому выводу, он почувствовал, что никакое благословение не снизойдет на это место, пока она там находится. Он немедленно постановил, что P. D. должна исчезнуть. Была ночь, но он вернулся в лавку, взял лицемерный бочонок, вынес его в карьер, разбил его и рассеял P. D. среди комьев земли, шлака и камней».

Хотелось бы нам сказать, что снижение налога на перец побудило других бакалейщиков к честности, подобной поступку мистера Баджета, но P. D. процветает так же нагло, как и прежде; и если бы каждый владелец этого товара в Лондоне разбил свои бочонки на мостовой так же добросовестно, как «Успешный купец», у мусорщиков прибавилось бы работы. Во времена Аккума было принято изготавливать горошины перца из масличного жмыха, глины и кайенского перца, сформированных в массу, а затем гранулированных: эти фальшивые горошины смешивали с настоящими в пропорции до семнадцати процентов. Эта форма обмана, подобно «деревянным мускатным орехам» у наших американских друзей, к счастью, давно ушла в прошлое. Упомянутые нами фальсификации просто грязны и мошеннически, но в кайенском перце мы находим, к тому же, смертельный яд. Из двадцати восьми образцов, представленных на экспертизу, не менее двадцати четырех были фальсифицированы белой горчицей, кирпичной пылью, солью, молотым рисом и еловыми опилками для объема; но поскольку все это способствует осветлению цвета, его необходимо довести до нужного оттенка. И что же для этого используется? Вздрогните, старые индийцы и любители острых блюд — КРАСНЫЙ СВИНЕЦ. Из двадцати восьми образцов красный свинец, зачастую в ядовитых количествах, присутствовал в тринадцати! Кто знает, сколько «желтых адмиралов» в Бате стали жертвами своих перечниц с кайенским перцем? И нельзя сказать, что малое количество, принимаемое за раз, не может причинить постоянного вреда; ведь свинец относится к классу ядов, обладающих кумулятивным эффектом.

Тот, кто любит кайенский перец, как правило, любит и порошок карри; и здесь этот ядовитый оксид также встречается в больших количествах. Несколько лет назад один любезный герцог рекомендовал рабочему населению во время голода принимать щепотку этой приправы каждое утро перед работой, как «согревающую и успокаивающую желудок». Если бы они последовали его совету, тринадцать из каждых двадцати восьми человек приняли бы медленно действующий яд. Те, кто привык употреблять карри, обычно делают это в значительных количествах, и таким образом эта гнусная фальсификация играет более смертоносную роль, чем даже в кайенском перце. Представьте человека, который годами упорно окрашивает свой желудок красным свинцом! Мы не знаем, подтверждает ли медицинская статистика, что паралич распространен среди «набобов», но в одном мы можем быть уверены: не может быть более плодотворного источника этого недуга, чем два упомянутых нами любимых стимулятора.

Основные продукты питания не подвергаются фальсификации в той же пропорции, что и многие другие товары меньшего спроса. Едва ли стоит говорить, что мясо остается вне подозрений, пока оно продается кусками, но как только оно готовится в любом виде, скрывающем его первоначальные волокна и форму, в дело вступает дух плутовства. У публики всегда были определенные предубеждения против сосисок и колбас, например; и, если верить свидетелю, допрошенному под присягой перед комиссарами Смитфилдского рынка в 1850 году, не без оснований. Это очень старая шутка, что в радиусе двадцати миль от Эппинга не найти ни одного живого осла; но если бы все ослы в Англии стали жертвами мясорубки, мы сомневаемся, что они смогли бы обеспечить заведения, торгующие «а-ля-мод», колбасами и сосисками. Мистер Дж. Харпер, например, во время допроса на вопрос о том, что происходит с больным мясом, доставляемым в Лондон, ответил:

«Его закупают суповые лавки, производители сосисок, заведения, торгующие говядиной "а-ля-мод" и мясными пирогами и т. д. Есть одна суповая лавка, которая, как я полагаю, делает пятьсот фунтов в неделю на больном мясе. У этой фирмы большая внешняя торговля [слава богу!]. Торговля больным мясом очень тревожна, так как все, что имеет вид плоти, можно продать примерно по одному пенни за фунт, или восемь пенсов за стоун... Я уверен, что если бы в окрестностях Лондона лежало сто туш коров, я мог бы продать их все в течение двадцати четырех часов: неважно, от чего они пали».

Не следует думать, что индустрию говядины «а-ля-мод» снабжают этой падалью нуждающиеся люди, чьи обстоятельства могут в некоторой степени оправдать их злые дела. В доказательство этого мы приведем дальнейшие показания мистера Харпера. Отвечая на вопрос: «Существует ли в стране забой плохого мяса для снабжения лондонского рынка?», он говорит:

«Лондонский рынок очень широко снабжается больным мясом из сельской местности. В Лондоне есть три страховые компании, в которых скотоводы могут застраховать своих животных от болезней. Практика одной из этих компаний заключалась в том, чтобы отправлять больных животных, умирающих от болезни, на свои собственные бойни, расположенные в ста шестидесяти милях от Лондона, чтобы их разделали и отправили на лондонский рынок... Крупный рогатый скот, овцы и т. д. застрахованы от всех видов болезней; и одно из условий состоит в том, что больное животное после смерти становится собственностью страховой компании, а страхователь получает две трети стоимости животного и одну треть от выручки; или, другими словами, одну треть суммы, за которую животное продается после смерти».

На вопрос: «Считаете ли вы, что эта компания до сих пор имеет обыкновение отправлять больных животных в Лондон?», он ответил:

«Да, считаю; до недавнего времени их регулярно отправляли мяснику на Ньюгейтский рынок по фамилии Мэтьюз... Большие партии продаются людям, которые перерабатывают их в супы, мясные пироги, сосиски и т. д.».

У нас нет желания портить аппетит людей, посещающих такие заведения, какими-либо безвозмездными разоблачениями; но мы сомневаемся, что даже самый голодный чистильщик обуви стал бы с вожделением смотреть на огромные немецкие сосиски, какими бы аппетитными они ни казались, если бы, подобно мистеру Харперу, знал об их весьма вероятном происхождении. Единственные другие мясные продукты, подверженные фальсификации, — это консервы. Несколько лет назад «дело с банками Голднера» настолько настроило публику против этого бесценного метода хранения скоропортящихся продуктов, что с тех пор к нему существует предубеждение; и более бессмысленного предубеждения быть не может. Процесс Голднера, впоследствии принятый фирмой Купера и Эйвса, прост и прекрасен. Продукты, помещенные в жестяные банки с запаянными крышками, погружаются по горлышко в ванну с хлоридом кальция (препарат, который поглощает сильный жар, не закипая), и их содержимое быстро готовится; в то же время весь воздух из мяса и часть воды выходят в виде пара через отверстие в крышке. Как только повар убеждается, что процесс завершен, он капает каплю припоя на отверстие, и масса оказывается герметично запечатанной. Исключение воздуха и коагуляция альбумина — вот два условия, которые позволяют нам передавать мясо с самым тонким вкусом далеким поколениям — фактически до тех пор, пока прочная окрашенная жестяная банка способна противостоять окислительному воздействию атмосферы. Мы сами недавно пробовали утку, которая была подстрелена, и молоко, полученное от коровы целых восемь лет назад. Фрукты, собранные еще во время борьбы за свободную торговлю, оказались такими же нежными на вкус, как будто их только что сорвали с ветки. Из множества банок с продуктами всех видов, вскрытых и исследованных доктором Хассаллом, почти ни одна не оказалась испорченной. Вспоминая, что на могилах столь многих наших солдат в Крыму можно с полным правом написать «Умер от соленой свинины», мы не можем не обратить внимание на пренебрегаемый способ питания наших войск хорошей и питательной пищей вместо жестких волокон, называемых мясом, из которых половина кроветворных качеств была извлечена процессом варки, а оставшаяся половина стала неперевариваемой из-за действия соли и ядовитой из-за извлечения одного из важнейших компонентов. Казалось бы, мы живем во времена Ансона, который потерял 626 человек из 961 члена экипажа от цинги, прежде чем смог достичь острова Хуан-Фернандес, или во времена еще более позднего плавания сэра К. Харди, который отправил 3500 человек в госпиталь с этой смертельной болезнью после шестинедельного плавания с Флотом Канала. Можно возразить, что моряки в последней войне не болели от соленой свинины; но в то время как они получали необходимое количество поташа, который желудок требует для выработки крови, с лимонным соком, выдаваемым им, наши войска были лишены этого незаменимого дополнения и, как следствие, умирали. В мясных консервах, приготовленных с картофелем и другими овощами, необходимый поташ присутствует, и такую пищу можно покупать так же дешево, как и вредную соленую солонину, которую покровительствует правительство.

Хлеб, главный кроветворный продукт, требует особого внимания. Жителей столицы часто удивляет, что цены варьируются в зависимости от района; так, буханка, которая в Боро или Нью-Кате стоит 7 пенсов за квартерн, в Вест-Энде стоит 10,5 пенсов. Могут ли зеркальные витрины и арендная плата быть причиной такой разницы? Конечно, нет. Мы рады, однако, обнаружить, что многие фальсификации, упомянутые нашими старыми авторами, исчезли со свободной торговлей. Принс и Аккум упоминают гипс, костную муку, муку других злаков, белую глину, квасцы, сульфат меди, картофель и т. д. Все эти фальсификации исчезли, за исключением картофеля, который иногда используется, когда разница между его стоимостью и стоимостью муки делает выгодным для пекаря или мельника добавлять его. Когда мы видим буханку по цене ниже рыночной, мы можем быть уверены, что она сделана из муки, смолотой из низкосортной и испорченной пшеницы. Чтобы довести ее до нужного цвета и уничтожить кислый вкус, который часто ей присущ, пекари имеют обыкновение добавлять смесь, называемую в торговле «хардами» и «стаффом», которая представляет собой не что иное, как квасцы и соль, заготавливаемые в больших количествах аптекарями. Количество квасцов, необходимое для придания хлебу белизны, конечно, невелико — Митчелл обнаружил, что оно варьировалось от 116 до 34,5 гран в четырехфунтовой буханке; но большое преимущество, которое пекарь получает от этого, помимо улучшения цвета своих изделий, заключается в том, что они поглощают большое количество воды, которую он продает в настоящее время по цене 2 пенса за фунт. Из двадцати восьми буханок хлеба, купленных в каждом районе столицы, доктор Хассалл не нашел ни одной, свободной от примеси квасцов; а в некоторых образцах он обнаружил значительные количества. Как правило, чем беднее район, тем дешевле хлеб и тем больше в него добавлено этих «хардов» или «стаффа». Мы не должны, однако, возлагать всю вину на пекаря. Это было удовлетворительно показано Санитарными комиссарами при рассмотрении хлеба, продаваемого «Лигой хлебных компаний», чья реклама следующего содержания постоянно встречается в «Таймс»:

«Цель, ради которой была основана вышеупомянутая компания и ради которой она сейчас работает, — обеспечить население хлебом чистого и питательного характера. Опыт ежедневно доказывает, насколько наше здоровье зависит от качества и чистоты нашей пищи; следовательно, насколько важно, чтобы такой продукт всеобщего потребления, как хлеб, был свободен от фальсификации. Что различные болезни вызываются использованием квасцов и других вредных ингредиентов при производстве хлеба, полностью подтверждают свидетельства многих выдающихся людей. Чистый нефальсифицированный хлеб, полный вес, лучшее качество и самая низкая возможная цена».

Когда несколько образцов этого «чистого хлеба», купленных у различных агентов компании, были протестированы, они оказались загрязнены квасцами! Вот так открытие. Компания протестовала, заявляя, что анализы ничего не стоят; и все их рабочие сделали торжественное заявление, что никогда не использовали квасцы, пока были у них на службе. Агенты компании также заявили, что никогда не продавали ничего, кроме своего хлеба. Аналитик снова посмотрел в свой микроскоп и снова повторил свое обвинение, что их хлеб содержит квасцы. Тогда было решено протестировать муку, поставляемую компании, и три образца доказали наличие вредного материала. Таким образом, мы видим, что мельник все еще, в некоторых случаях, поддерживает свою сомнительную репутацию и стоит у истоков этого мошенничества.

Наши последующие замечания, боимся, упадут как бомба на многие чайные столы и пошатнут трезвенничество в его оплоте. Желудок пьяницы иногда демонстрируют на лекциях о полном воздержании, во всех стадиях застоя и воспаления, раскрашенный в тон пламенному красноречию лектора. Если чай — наше единственное убежище от ужасных недугов, навлекаемых на нас ферментированными напитками, боимся, британская публика находится в затруднительном положении. Дамы, в чайнике смерть! Любители зеленого чая, берегитесь! В общественном сознании всегда витала смутная идея о горячих медных пластинах — подозрение, что порох и хайсон нечестным путем приобретают свой цвет. Старая герцогиня Мальборо любила хвастаться, что появилась на свет до того, как «нервы вошли в моду». Мы почти склонны верить, что в этой шутке была большая доля правды; ибо с момента появления чая нервные расстройства всех видов значительно участились; и нам не нужно далеко ходить, чтобы найти одну из причин в чайнике. В Англии невозможно встретить чистый зеленый чай. Он фальсифицируется в Китае; и мы недавно научились фальсифицировать его дома почти так же хорошо, как хитрые азиаты. Чистый зеленый чай, изготовленный из самых нежных зеленых листьев, выращенных на удобренной почве, такой, какой используют сами китайцы, правда, совершенно не испорчен; и нам сообщают, что его красивый голубоватый налет, похожий на тот, что на винограде, придается третьим процессом обжарки, которому он подвергается. Огромный спрос на зеленый чай умеренной цены, возникший как в Англии, так и в Китае после открытия торговли, побудил купцов Хонг имитировать этот специфический цвет; и они делают это настолько успешно, что обманывают обычных знатоков этого продукта. Черный чай открыто окрашивается в окрестностях Кантона самым массовым образом.

Мистер Роберт Форчун в своей очень интересной работе «Чайные районы Китая и Индии» дает нам хорошее описание того, как выполняется этот процесс окрашивания, свидетелем которого он был сам:

«Добыв порцию берлинской лазури, он бросил ее в фарфоровую чашу, не похожую на аптекарскую ступку, и растер ее в очень мелкий порошок. В то же время было получено количество гипса, который обжигали на угольных кострах, где в это время обжаривали чай. Цель этого заключалась в том, чтобы размягчить его, чтобы его можно было легко растолочь в очень мелкий порошок, так же, как это было сделано с берлинской лазурью. Гипс, вынутый из огня по прошествии определенного времени, легко рассыпался и был превращен в порошок в ступке. Эти два вещества, будучи таким образом подготовлены, были затем смешаны вместе в пропорции четырех частей гипса к трем частям берлинской лазури, образовав светло-голубой порошок, который был готов к использованию».

«Этот красящий состав наносился на чай во время процесса обжарки. Примерно за пять минут до того, как чай вынимали из сковород — время регулировалось сгоранием ароматической палочки — управляющий брал маленькую фарфоровую ложку и ею рассыпал порцию красящего вещества поверх листьев в каждой сковороде. Затем рабочие быстро перемешивали листья обеими руками, чтобы цвет равномерно распределился. Во время этой части операции руки рабочих были совершенно синими. Я не мог не подумать, что если бы кто-нибудь из любителей зеленого чая присутствовал при этой операции, их вкус был бы исправлен и, я полагаю, улучшен».

«Однажды английский джентльмен в Шанхае, беседуя с некоторыми китайцами из района производства зеленого чая, спросил их, по какой причине они красят чай и не было бы лучше без этого процесса. Они признали, что чай гораздо лучше, когда он приготовлен без смешивания с такими ингредиентами, и что они сами никогда не пьют крашеный чай, но справедливо заметили, что, поскольку иностранцы, по-видимому, предпочитают иметь смесь берлинской лазури и гипса со своим чаем, чтобы он выглядел однородным и красивым, а эти ингредиенты достаточно дешевы, у китайцев нет возражений против того, чтобы поставлять их, тем более что такой чай всегда продавался по более высокой цене».

«Я взял на себя труд точно установить количество красящего вещества, используемого в процессе окрашивания зеленых чаев, конечно, не с целью помочь другим, ни дома, ни за рубежом, в искусстве окрашивания, а просто чтобы показать любителям зеленого чая в Англии и, в частности, в Соединенных Штатах Америки, какое количество берлинской лазури и гипса они поглощают в течение одного года. На 14,5 фунтов приходилось 8 мас и 2,5 кандарина красящего вещества, или чуть более унции. На каждые сто фунтов окрашенного зеленого чая, потребляемого в Англии или Америке, потребитель фактически выпивает более полуфунта берлинской лазури и гипса. И все же скажите любителям этого крашеного чая, что китайцы едят кошек и собак, и они в изумлении поднимут руки и пожалеют бедных "небесных жителей"».

Если китайцы используют его в таких количествах для подкрашивания подлинного листа, насколько больше должны использовать англичане при повторном изготовлении использованных листьев! Что каждая ложка хайсона или пороха содержит значительное количество этого вредного красителя, увидит любой, кто положит щепотку на мелкое сито и польет на нее слабой струей воды, когда окрашивание жидкости сразу покажет масштаб фальсификации и глупость питья крашеного чая. Ассамский чай, хотя и не такой привлекательный по цвету, свободен от фальсификации. Умному достаточно и слова.

Из пятидесяти образцов зеленого чая, проанализированных доктором Хассаллом, все были фальсифицированы. Существует один особый вид, который почти полностью является фабричным изделием — порох, как черный, так и зеленый, причем первый называется «ароматизированный каперс». Оба имеют большую примесь того, что называется «чай из щелока», или смесь песка, грязи, чайной пыли и измельченных частей других листьев, смешанных с камедью в небольшие узелки. Это отвратительное соединение, которое, по словам мистера Уоррингтона, проанализировавшего его, содержит сорок пять процентов землистых веществ, производится как в Китае, так и в Англии с единственной целью фальсификации чая. При смешивании с «ароматизированным каперсом» его «лицуют» графитом; при смешивании с порохом — берлинской лазурью: куркума и французский мел придают ему необходимый налет. Мистер Уоррингтон утверждает, что около 750 000 фунтов этого поддельного чая было ввезено в Великобританию за восемнадцать месяцев! Как ни странно, недорогие чаи — единственные подлинные. Каждый образец этого класса, проанализированный доктором Хассаллом, оказался совершенно чистым. Здесь, по крайней мере, бедные имеют преимущество перед высшими классами, которые платят более высокую цену, чтобы нанести вред своему здоровью крашеным напитком.

Практика повторной сушки использованных листьев также в некоторой степени осуществляется в Англии. Мистер Джордж Филипс из Управления внутренних доходов заявляет, что в 1843 году только в Лондоне было не менее восьми фабрик по повторной сушке чайных листьев, в то время как многие другие находились в разных частях страны. У этих производителей были агенты, которые скупали использованные листья в отелях, клубах, кофейнях и т. д. по два с половиной и три пенса за фунт. Вместе с этими листьями использовались листья других деревьев, и очень качественный пеко до сих пор процветает на кустах боярышника, терновника и т. д. вокруг столицы. Еще в 1851 году в «Таймс» появился следующий отчет о деятельности одного из таких гнусных производителей:

«Клеркенвелл. — Эдвард Саут и его жена Луиза были доставлены в суд перед мистером Комбом по обвинению инспектора Бреннана из отдела E в причастности к производству поддельного чая. Из заявления инспектора стало ясно, что, получив информацию о том, что заключенные и другие лица имеют обыкновение вести обширную торговлю производством поддельного чая в помещении, расположенном по адресу 27½, Клеркенвелл Клоуз, Клеркенвелл Грин, в субботу вечером, около семи часов, свидетель в сопровождении сержанта Коула направился в дом, где они обнаружили заключенных в комнате, занятых производством поддельного чая. Там была большая печь, перед которой была подвешена железная сковорода, содержащая листья терновника и чайные листья, которые они имели обыкновение покупать у владельцев кофеен после использования. При обыске места они обнаружили огромное количество использованного чая, лавровых листьев и всевозможных поддельных ингредиентов для производства незаконного чая, и они были смешаны с раствором камеди и количеством купороса. Женщина была занята перемешиванием лавровых листьев и другого состава с раствором камеди на сковороде; и в одной части комнаты было большое количество поддельных материалов, точная имитация подлинного чая. В задней комнате они обнаружили почти сто фунтов веса повторно высушенных чайных листьев, лавровых листьев и листьев терновника, разложенных на полу для сушки... Мистер Бреннан добавил, что заключенные вели этот гнусный промысел в самых широких масштабах и имели обыкновение широко торговать с бакалейщиками, лавочниками и другими лицами в сельской местности».

Этот ядовитый имитационный зеленый чай, «так широко поставляемый сельским бакалейщикам», несомненно, использовался для фальсификации других зеленых чаев, уже сдобренных берлинской лазурью, куркумой и т. д. Они нашли свой путь во многие сельские дома с небольшим достатком. Когда племянник приезжает в гости или викарий заходит после обеда, обычные две ложки черного «улучшаются» «небольшой порцией зеленого», а бедный невинный джентльмен потом удивляется, что же это такое, что не дает ему спать всю ночь.

Мы часто слышим замечание от старомодных людей, что у нас никогда не было хорошего чая с тех пор, как была разрушена монополия Ост-Индской компании: в этом замечании есть доля правды и много заблуждений. Нет никаких сомнений в том, что чаи более высокой цены стали хуже с тех пор, как торговля стала открытой, поскольку покупатели компании прекрасно знали о мошенничестве, совершаемом купцами Хонг, и никогда не позволяли отгружать поддельный товар. С другой стороны, значительное снижение цен на обычные черные чаи, как из-за прекращения монополии, так и из-за снижения пошлины, в значительной степени уничтожило английское производство поддельного чая из местных листьев. О том, до какой степени это происходило ранее, можно судить по отчету Комитета Палаты общин 1783 года, в котором говорится, что не менее четырех миллионов фунтов ежегодно производилось из листьев терновника и ясеня в разных частях Англии; и это, заметьте, когда общее количество подлинного чая, проданного Ост-Индской компанией, не превышало шести миллионов фунтов ежегодно.

Если лучшие сорта черного и все зеленые чаи так подло фальсифицируются, читатель может вообразить, что он может, по крайней мере, найти убежище в кофе — увы! во многих случаях он лишь избежит Сциллы, чтобы попасть в Харибду. Кофе, как его обычно продают в столице и во всех крупных городах, фальсифицируется даже больше, чем чай. Протокол Казначейства, который разрешил смешивать его с цикорием, является главной причиной этого безобразия. В 1840 году этот знаменитый протокол был издан с санкции тогдашнего канцлера казначейства сэра Ч. Вуда, непосредственным следствием чего стало то, что бакалейщики начали смешивать его с чистым кофе в очень больших количествах, совершенно забывая информировать публику о характере смеси и одновременно пренебрегая снижением цены. Зло стало настолько вопиющим, что при вступлении в должность администрации Дерби мистер Дизраэли пообещал отменить эту лицензию на фальсификацию; но прежде чем обещание было выполнено, администрация была сама отменена. Мистер Гладстон, приняв должность, не желая, по-видимому, наносить ущерб интересам цикория, изменил первоначальный протокол, но позволил продолжать амальгамацию при условии, что упаковка будет помечена «Смесь цикория и кофе». Однако вскоре выяснилось, что это объявление стало настолько смешиваться с другими надписями на этикетке, что его было нелегко различить, и в результате было предусмотрено, что слова «Это продается как смесь цикория и кофе» должны быть напечатаны отдельно на одной стороне банки. Можно спросить, какова природа этого ингредиента, что право смешивать его с кофе должно было поддерживаться двумя канцлерами казначейства в течение пятнадцати лет так же ревностно, как если бы это был какой-то важный принцип нашей конституции? Цикорий, в лучшем случае, — это безвкусный корень, полностью лишенный каких-либо питательных или освежающих качеств, будучи совершенно лишенным какого-либо азотистого принципа, в то время как существуют сильные сомнения, не является ли он абсолютно вредным для нервной системы. Профессор Бир, знаменитый окулист из Вены, запрещает его использование своим пациентам, считая его причиной амавротической слепоты. Даже предполагая, что он совершенно безвреден, у нас есть материал стоимостью 8 пенсов за фунт, который бакалейщику разрешено смешивать по своему усмотрению с тем, который стоит 1 шиллинг 4 пенса. Если бы бедные получали выгоду от фальсификации, могло бы быть некоторое оправдание для разрешения примеси цикория, но доказано, что эта комбинация продается во многих магазинах по той же цене, что и чистый кофе.

Анализы, проведенные доктором Хассаллом более чем ста различных образцов кофе, купленных во всех частях столицы до издания приказа о маркировке упаковок «цикорий и кофе», доказали, что в большом количестве случаев товары, продаваемые как «лучший Мокко», «отборный ямайский кофе», «превосходный кофе» и т. д., содержали в некоторых случаях очень мало кофе вообще; в других — «только пятую, третью, половину» и т. д., остальное составлял в основном цикорий. Ничто так не свидетельствует о наглом мошенничестве, совершаемом бакалейщиками в отношении публики, как то, как они из кожи вон лезут, чтобы в самом грубом стиле расхваливать самый отвратительный мусор. Отчет санитарной комиссии приводит много примеров этих рекламных объявлений, которые, как нам сообщают, хранятся набранными у печатников и могут быть получены в любых количествах. Мы приведем один в качестве примера:

«Кофе Джона ——»,

«Богатство, аромат и крепость которого не имеют себе равных».

«Кофе стал предметом потребления среди всех слоев общества. Отсюда важность поставки продукта такого характера, чтобы поощрять его потребление в предпочтение напиткам, использование которых способствует огромному количеству страданий».

«Кофе Джона —— отвечает требованиям века, и, как естественный результат, известность, которой он достиг, совершенно беспрецедентна. Его особенность заключается в том, что он обладает тем богатым ароматическим вкусом в сочетании с большой крепостью и восхитительностью, которые можно найти только в самых отборных горных сортах. Можно с полной правдой заявить, что ни один товар, связанный с домашним хозяйством, не принес такого всеобщего удовлетворения, и спрос на него быстро растет».

«Заведение Джона ——, как по масштабу, так и по возможностям, является первым в империи».

«Заметьте!»

«Каждая банка кофе Джона —— несет его подпись, без которой ни один не является подлинным».

В конце этой рекламы аналитик помещает слова —

«Фальсифицировано значительным количеством цикория!»

Более эрудированные бакалейщики угощают нас литературной рекламой, как в следующем примере:

«Кофе с богатым вкусом, свежеобжаренный ежедневно.

Использование кофе в Турции.

Сэндис, переводчик «Метаморфоз» Овидия, путешествовавший по Турции в 1610 году, приводит следующий отрывок в своих «Путешествиях», страница 51 (изд. 1657 г.). Говоря о турках, он пишет: «Хотя они лишены таверн, у них есть кофейни, которые иногда напоминают их. Там сидят они, болтая большую часть дня, и потягивают напиток под названием коффа, из ягоды, из которой он сделан, в маленьких фарфоровых чашках, такой горячий, как только могут вытерпеть, черный как сажа, который помогает, как говорят, пищеварению и вызывает бодрость».

К этому приятному образцу косвенной рекламы также добавлено голое предложение —

«Фальсифицировано цикорием, из которого состоит не менее половины образца».

Худшие виды фальсифицированного кофе можно найти в том, что продается в банках. Стоимость жестяной оболочки не может быть менее 2 пенсов, и, поскольку кофе, продаваемый таким образом, стоит столько же, сколько и в бумажной обертке, должно быть очевидно, что необходима более обширная фальсификация, чтобы компенсировать разницу. Такое, при проверке, оказывается, и имеет место, как выяснилось —

«Что все двадцать девять упаковок, бутылок и банок, представленных на анализ, за одним исключением, были фальсифицированы».

«Что в этих двадцати восьми фальсифицированных образцах подделка состояла из так называемого цикория, который во многих случаях составлял основную часть продукта».

«Что три из образцов содержали мангольд, а два из них — жареную пшеничную муку».

Мы говорили, что часто случается, что фальсификаты фальсифицируются. Цикорий — тому пример. Первоначальное мошенничество, как выяснилось, разветвилось бесконечным образом; и сэр Чарльз Вуд, несомненно, будет удивлен, услышав о чудовищном урожае фальсификаций, который вызвал к жизни его самый неудачный приказ.

Как только процесс превращения цикория в кофе был узаконен правительством, этот продукт стал очень широко потребляться, и были созданы фабрики специально для его секретного производства. Причину этой секретности можно понять из списка статей, которые заставляют служить этой цели: жареная пшеница, молотые желуди, жареная морковь, поджаренные бобы, жареный пастернак, мангольд, семена люпина, собачьи галеты, жженый сахар, красная земля, жареные конские каштаны — и, превыше всего, печеные печени лошадей и быков. Это утверждение основывается на авторитете мистера П. Г. Симмондса в работе под названием «Кофе, как он есть, и как он должен быть»:

«В различных частях столицы, — говорит он, — но особенно на востоке, можно найти "пекарей печени". Эти люди берут печень быков и лошадей, запекают ее и перемалывают в порошок, который продают владельцам недорогих кофеен по цене от четырех до шести пенсов за фунт, причем кофе из конской печени — самый дорогой. Его можно узнать, если дать кофе постоять до остывания, когда на поверхности образуется толстая пленка или кожица. Он идет дальше, чем кофе, и обычно смешивается с цикорием и другими растительными имитациями кофе».

В подтверждение этого ужасного заявления санитарные комиссары «Ланцета» заявляют, что при анализе это вещество, которое

«обладало неприятным животным запахом... состояло из некоторого неполностью обугленного животного вещества».

Новое постановление, предписывающее бакалейщикам продавать кофе и цикорий с соответствующей маркировкой, несомненно, соблюдается в респектабельных магазинах; но в бедных районах смесь, как и раньше, выдается за подлинный Мокко. Однако покупатель имеет средства защиты в своих собственных руках. Если он предпочитает чистый кофе, пусть покупает жареные зерна и перемалывает их сам; таким образом он будет уверен, что получит настоящий продукт, и получит его в большем совершенстве, чем покупая его уже молотым.

В непосредственной близости от чайников и кофейников стоят молочник и сахарница. Что мы находим здесь? Несколько лет назад город был напуган небольшой работой под названием «Наблюдения за лондонским молоком», опубликованной медицинским джентльменом по фамилии Рагг, которая дала некоторые страшные разоблачения относительно того, как лондонское молоко фальсифицировалось. Анализы доктора Хассалла показывают, что, за исключением продукта «железнохвостой коровы», ни одно из предполагаемых загрязнений на самом деле не существует, и что молочник — печально оклеветанный человек. Вода добавляется в количествах, варьирующихся в разных образцах от 10 до 50 процентов; а в более немодных частях города все сливки изымаются для отправки в Вест-Энд. Если молоко должно быть фальсифицировано в больших городах, вода, несомненно, является самым безвредным ингредиентом; в то же время видно, какое мошенничество совершается над публикой путем продажи молочной воды по 4 пенса за кварту.

Что лондонское ведро для доения ходит к насосу так же часто, как и к корове, у нас нет никаких сомнений. Чтобы довести разбавленный товар до нежного кремового цвета, принято вращать шарик аннато в бидоне; и другие внимательные наблюдатели и авторы о фальсификации продуктов питания обнаружили муку, крахмал и патоку. Все врачи знают, что дети часто сильно страдают от своей утренней или вечерней порции — эффект, который не мог бы возникнуть от простого добавления воды — и мы должны признаться, что сами считаем молочника очень злым малым.

Мы боимся, если мы заглянем в сахарницу, мы не найдем много больше утешения, чем в молочнике. Мы имеем в виду здесь обычные коричневые сахара, такие как обычно используются за завтраком для кофе. Едва ли возможно приобрести влажный сахар, который не был бы заражен микроорганизмами рода acari, самым отвратительным классом существ. Во многих образцах сахара они кишат до такой степени, что масса движется вместе с ними; и почти в каждом случае, растворив ложку в бокале воды, десятки из них можно обнаружить невооруженным глазом, либо плавающими на жидкости, либо прилипшими к краю бокала. Те, кто имеет обыкновение «обращаться» с сахаром, как это называется, подвержены кожному заболеванию, называемому «зуд бакалейщика», которое, как полагают, вызвано этими живыми обитателями наших сахарниц. Как ни ужасно думать, что такие существа являются предметом ежедневного использования, мы не можем обвинить бакалейщика непосредственно в их введении; зло, однако, увеличивается тем, как он смешивает, или «обращается», как это называется в торговле, с более дорогими сахарами с мусковадо, бастардами и другими низшими сортами, в которых микроорганизмы изобилуют.

В дополнение к этому чужеродному животному элементу, бакалейщики иногда смешивают муку со своим сахаром, и, если верить народному поверью, песок; но о присутствии этого песчаного ингредиента мы никогда не видели никаких достоверных доказательств. Тем не менее, мы сказали достаточно, чтобы показать, что чаеторговец и бакалейщик делают все возможное, чтобы обеспечить пресловутый «пуд грязи», который все мы должны съесть до смерти. Хотелось бы, чтобы нас не кормили ничем более вредным или отталкивающим! Посмотрим, однако, какие низкие примеси можно проглотить, принимая —

A Cup of Tea
or a
Cup of Coffee.
In the Tea.
 
In the Coffee.
If Green—
 
Chicory.
Prussian-blue.
 
In the Chicory.
Turmeric.
 
Roast wheat.
China clay or French chalk.
 
"acorn.
Used tea-leaves.
 
"mangold-wurzel.
Copperas.
 
"beans.
If Black—
 
"carrots.
Gum.
 
"parsnips
Black lead.
 
"lupin-seeds.
Dutch pink.
 
"dog-biscuits.
Used tea-leaves.
 
"horse-chestnuts.
Leaves of the ash, sloe, hawthorn,

and of many other kinds.
 
Oxide of iron.

Mahogany sawdust.
 
 
Baked horse’s liver.
 
 
"bullock’s liver.
In the Milk.
 
In the Milk.
On an average 25 per cent. of water.
 
Water 25 per cent.
Annatto.
 
Annatto.
Treacle.
 
Flour.
Flour.
 
Treacle.
Oxide of iron.
 
Oxide of iron.
And other unknown ingredients.
 
And other unknown ingredients.
In the Sugar.
 
In the Sugar.
If Brown—
 
If Brown—
Wheat flour.
 
Wheat flour.
Hundreds of the sugar-insect.
 
Hundreds of the sugar-insect.
If White—
 
If White—
Albumen of bullock’s blood.
 
Albumen of bullock’s blood.
Поскольку мы видим, что трезвенники подают петиции в Парламент и агитируют города за закрытие питейных заведений, мы просим представить им, в каждой руке, по чашке вышеупомянутых смесей, со скромной надеждой, что ими будут найдены средства для снабжения британской публики каким-нибудь напитком, немного менее вредным для здоровья, немного более приятным для вкуса и несколько менее отвратительным для чувств. Некоторых сахарных примесей можно избежать, используя кристаллический ост-индский сорт — размер кристаллов не позволяет фальсифицировать его низшими сортами.

Мы не будем останавливаться на какао далее, чем заявить, что получить его чистым еще более редкая вещь, чем чай или кофе. Почти универсальные фальсификации — это сахар, крахмал и мука вместе с красным красящим веществом, обычно какой-то железистой землей; в то время как, насколько мы видим, то, что называется гомеопатическим какао, отличается от других видов только малым количеством этого вещества, содержащимся в нем.

На столе для завтрака едва ли найдется продукт, который был бы тем, чем кажется. Масло, если соленое, фальсифицируется от 20 до 30 процентов воды. Торговец в этой отрасли говорит «Ланцету», что «от 40 000 до 50 000 бочонков фальсифицированного масла ежегодно продаются в Лондоне, и торговля знает это так же хорошо, как они знают плохой шиллинг». Сало, когда оно дешевое, также находит путь в бочонок с маслом. Возможно, те, кто льстит себе, что используют только «Эппинг», не получат много утешения от следующего письма, также опубликованного в том же журнале:

«Редактору Ланцета.

Сэр, — Сняв квартиру в доме торговца маслом, я был внезапно разбужен в три часа утра шумом в нижней части дома и встревожен, заметив свет под дверью моей спальни; полагая, что дом горит, я поспешил вниз по лестнице. Я обнаружил всю семью, занятую делом, и, когда я выразил тревогу по поводу пожара в доме, они в шутку сообщили мне, что они просто делают масло Эппинг. Они без колебаний сообщили мне весь процесс. Для этой цели они использовали свежесоленое масло очень низкого качества: его неоднократно промывали водой, чтобы освободить от соли. Когда это было выполнено, следующим процессом было частое промывание его молоком, и производство завершалось добавлением небольшого количества сахара. Любители свежего масла Эппинг снабжались этим деликатесом, который приносил моему изобретательному домовладельцу прибыль по меньшей мере в 100 процентов, помимо установления его магазина как снабжаемого маслом Эппинг из одной из первоклассных молочных ферм. — Я, сэр, ваш покорный слуга,

Студент».

Если мы попробуем мармелад в качестве замены, мы не в лучшем положении — по крайней мере, если мы питаем хоть какую-то веру в «настоящий Данди, отличный заменитель масла», который можно увидеть сложенным в кучи в окнах дешевых бакалейных лавок. Анализ доктора Хассалла доказывает, что этот деликатес фальсифицируется в значительной степени репой, яблоками и морковью: нам не нужно так сильно ворчать на эти растительные продукты, за исключением того, что это мошенничество — продавать их по 7 пенсов за фунт; но есть более поразительный факт, что в двенадцати из четырнадцати проанализированных образцов была обнаружена медь, а иногда в больших и вредных количествах!

Аккум в своей книге «Смерть в горшке» цитирует рецепты из популярных в его время кулинарных книг, которые заставляют непосвященных изумляться. Например, в «Современной кулинарии, или Английской хозяйке» даются следующие серьезные указания, «как сделать зелень»: «Возьмите кусочек ярь-медянки величиной с лесной орех, мелко истолките его, добавьте полпинты дистиллированного уксуса и кусочек квасцов с небольшим количеством морской соли; поместите все в бутылку, взболтайте и дайте отстояться до прозрачности. Добавляйте по маленькой чайной ложке в недозрелые яблоки или во все, что хотите окрасить в зеленый цвет!»

Далее, «Английская домохозяйка» — книга, выдержавшая восемнадцать изданий, — предписывает: «чтобы сделать соленья зелеными, кипятите их с медными монетами или дайте им постоять двадцать четыре часа в медных или латунных кастрюлях!» Задумывалась ли когда-нибудь почтенная хозяйка, почему все магазинные соленья имеют гораздо более привлекательный цвет, чем ее собственные? Мы удовлетворим ее любопытство одним словом — она забыла про «кусочек ярь-медянки величиной с лесной орех», ибо теперь вне всяких сомнений доказано, что такой оттенок они приобретают благодаря использованию меди, вводимой исключительно ради придания им яркого зеленого цвета. Анализ двадцати образцов солений, купленных у самых респектабельных торговцев, показал, во-первых, что уксус в бутылках обязан большей частью своей крепости добавлению серной кислоты; во-вторых, что из шестнадцати различных солений, проанализированных с этой целью, в разном количестве была обнаружена медь. Так, «два образца содержали небольшое количество; восемь — довольно много, один — значительное количество, три — очень значительное количество; в одном медь присутствовала в крайне вредном количестве, а в двух — в ядовитых дозах. Наибольшее количество этого металла было найдено в бутылках, состоящих целиком из зеленых овощей, таких как корнишоны и фасоль».

Мы надеемся, что после этого добрая хозяйка больше не будет испытывать зависть, а останется довольна тем, что домашний продукт, пусть и менее привлекательный и яркий по цвету, по крайней мере более полезен для здоровья. Простой способ обнаружить присутствие меди в таких продуктах — поместить яркую вязальную спицу в уксус и оставить ее там на несколько часов, после чего вредный металл быстро образует на ней налет, плотный или тонкий, в зависимости от имеющегося количества. Там, где обнаруживаются большие количества, медь вносится намеренно для получения ярко-зеленого цвета, но небольшое количество может попасть в соленья в процессе варки в медных кастрюлях. Господа Кросс и Блэквелл, крупные производители солений и консервов в Сохо, как только узнали из анализов «Ланцета», что дело обстоит именно так, весьма похвальным образом заменили все свои прежние сосуды на серебряные и стеклянные, понеся при этом большие расходы. Опасность, возникающая от введения этого ядовитого вещества в нашу пищу, была бы не столь велика, если бы она ограничивалась только соленьями, количество которых, потребляемое за один прием пищи, невелико, но медь используется для окрашивания всех видов консервов, и фрукты для зимних пирогов и тартов «цветут» смертью. Папаша, который дарит своим детям коробку сладостей, уложенных в цветную бумагу и упакованных в изящную шкатулку, может сам того не ведая подтачивать основы их жизни. Как правило, установлено, что красные фрукты, такие как смородина, малина и вишня, не загрязнены этим вредным металлом, а обязаны своим глубоким оттенком какому-либо красному красителю, например, отвару кампешевого дерева или настою свеклы, точно так же, как обычная белокочанная капуста превращается в красную стараниями недобросовестного торговца соленьями. Зеленые фрукты не все одинаково вредны; по-видимому, существует возрастающая шкала опасности, примерно следующая: лаймы, крыжовник, ревень, ренклод, оливки — последние, особенно французского приготовления, как правило, содержат ярь-медянку, или ацетат меди, в крайне опасных количествах. «Ланцет» публикует письмо мистера Бернейса, члена Химического общества, датированное Химической библиотекой в Дерби, в котором он указывает на необходимость бдительности при покупке этих продуктов питания:

«Приведу вам недавний пример, — пишет он. — Я купил бутылку консервированного крыжовника у одного из самых респектабельных бакалейщиков в городе и переложил содержимое в пирог. Меня поразило, что крыжовник выглядел пугающе зеленым после приготовления; а когда я съел одну ягоду с помощью стальной вилки, ее резкая горечь заставила меня искать сахар. Подсластив и размяв крыжовник той же стальной вилкой, я уже собирался отправить немного в рот, как заметил, что зубцы вилки полностью покрыты тонкой пленкой ярко-металлической меди. Мои показания могут быть подтверждены свидетельствами других лиц, двое из которых обедали за моим столом».

К счастью, эти трое джентльменов использовали стальные вилки, которые мгновенно обнаружили вред; если бы они случайно воспользовались серебряными, все трое могли бы стать жертвами этих ядовитых консервов.

Но это еще не самое худшее. Когда Екатерина Медичи хотела избавиться от неугодных лиц «художественным» способом, она имела обыкновение подносить им изысканно приготовленные сладости или безделушки, в которых самым привлекательным образом таилась смерть; она носила —

«Чистую смерть в серьге, в шкатулке, В перстне, в оправе веера, в филигранной корзинке».

Ее отравленные пиры — дело истории, от которого люди содрогаются при чтении; но мы сомневаемся, что дьявольская месть и хладнокровное злодейство какой-либо итальянки когда-либо изобретали более смертоносные безделушки, чем это делают наши мелкие, дешевые кондитеры в самом широком масштабе. Мы выбрали из некоторых этих изделий бонбоньерки следующее угощение, которое мы представляем вниманию любящих матерей, чтобы они могли увидеть, какие смертоносные лакомства готовятся специально для услады их детей:

«Рыба». Куплена на Шеперд-маркет, Мэйфэр.

«Кончик носа и жабры рыбы окрашены обычным розовым цветом, в то время как спинка и бока густо раскрашены тем самым ядовитым веществом — арсенитом меди».

 

«Голубь». Куплен на Друри-Лейн.

«Пигменты, использованные для раскрашивания этого голубя: светло-желтый для клюва, красный для глаз и оранжево-желтый для основания или подставки. Желтый цвет состоит из светлого вида хромата свинца, для глаз использован бисульфат ртути, а для подставки — более глубокие разновидности хромата свинца, или оранжевый хром».

 

«Яблоки». Куплены на Джеймс-стрит, Ковент-Гарден.

«Яблоки в этом образце окрашены в желтый цвет, а с одной стороны — в темно-красный; желтый цвет проникает на значительную глубину в массу сахара. Красный цвет состоит из обычного неметаллического пигмента, а желтый обусловлен присутствием ХРОМАТА СВИНЦА в поистине ядовитом количестве!»

 

«Петух». Куплен на Друри-Лейн.

«Клюв птицы окрашен в ярко-желтый цвет, гребешок — в блестящий красный, крылья и хвост пестрые: черные, двух разных оттенков красного и желтого; в то время как подставка, как и у большинства этих сахарных украшений, окрашена в зеленый цвет. Желтый цвет клюва состоит из ХРОМАТА СВИНЦА; гребешок и часть красного цвета на спине и крыльях — это КИНОВАРЬ; в то время как второй красный цвет на крыльях и хвосте — это обычный розовый неметаллический краситель, а желтые полоски состоят из гуммигута; наконец, зеленый цвет подставки — это средний брансуикский зеленый, и, следовательно, содержит ХРОМАТ СВИНЦА. Таким образом, при окрашивании этого изделия используется не менее трех активных ядов, а также сильное слабительное — гуммигут!»

 

«Апельсины». Куплены на Пилгрим-стрит, Докторс-Коммонс.

«Это весьма неестественная имитация апельсина, окрашенная грубым и очень неровным слоем СУРИКА».

 

«Смешанные сахарные украшения». Куплены в Мидл-Роу, Холборн.

«Кондитерские изделия в этой посылке выполнены в виде разнообразных форм и предметов: шляп, кувшинов, корзинок и блюд с фруктами и овощами. Одна из шляп окрашена в желтый цвет ХРОМАТОМ СВИНЦА и имеет зеленую ленту вокруг тульи, окрашенную АРСЕНИТОМ МЕДИ; вторая шляпа белая, с синей лентой, пигментом для которой служит берлинская лазурь. Корзинки окрашены в желтый цвет ХРОМАТОМ СВИНЦА. В окрашивании груш и персиков широко используются обычный неметаллический пигмент вместе с ХРОМАТОМ СВИНЦА и средним брансуикским зеленым; в то время как морковь, представленная на блюде, окрашена насквозь КРАСНОЙ ОКИСЬЮ СВИНЦА, а ботва — брансуикским зеленым. Это один из худших образцов цветных сахарных кондитерских изделий, представленных на анализ, так как он содержит не менее четырех смертельных ядов!»

Таким образом, раскрашенное угощение содержит среди своих крайне вредных ингредиентов ферроцианид железа, или берлинскую лазурь, антверпенскую синь, гуммигут и ультрамарин, а среди смертельных ядов — три хромовых желтых, сурик, белила, киноварь, три брансуикских зеленых и зелень Шееле, или арсенит меди. Удивительно, что, учитывая, как мы расставляем такие ловушки с ядом для детей — в десять раз более заманчивые и столь же смертоносные, как те, что используются для истребления крыс, — большинство малышей, которые их едят, не погибают мгновенно; и, несомненно, так бы оно и было, если бы няни не проявляли осторожность в отношении этих окрашенных частей, которые всегда имели дурную славу под общим названием «дрянь и мешанина». Как бы то ни было, доктор Летеби сообщает нам, что «не менее семидесяти случаев отравления были прослежены до этого источника» в течение трех лет!

Во Франции, Бельгии и Швейцарии окрашивание кондитерских изделий ядовитыми пигментами запрещено, а продавцы несут ответственность за все несчастные случаи, которые могут произойти с людьми от употребления их сахарных изделий. Совершенно необходимо, чтобы подобный запрет был введен и в Англии. Мышьяк, согласно закону, должен продаваться окрашенным сажей, чтобы его цвет не позволял использовать его по ошибке вместо других веществ; как нелепо, что мы позволяем другим ядам, столь же сильным, смешиваться с пищей детей и взрослых только ради цвета! Все виды леденцов, драже и «поцелуйчиков», помимо того, что часто фальсифицируются большими количествами гипса, всегда вызывают подозрение в том, что они отравлены. Необходимости в продолжении этой порочной практики нет, так как существует множество растительных пигментов, которые, если и не столь ярки, как едкие минеральные, все же достаточно хороши, чтобы радовать глаз. В последние годы появились особые леденцы, в которых удивительно имитируется вкус определенных фруктов. Так, у нас есть капли с эссенцией груши «жаргонель», капли с эссенцией ананаса и многие другие с самым тонким вкусом. Они действительно настолько восхитительны, что нам почти не хочется создавать против них предубеждение; но истина велика и должна восторжествовать: все эти тонкие эссенции изготавливаются из препарата эфира, прогорклого сыра и масла.

Производитель, возможно, не осознавая кумулятивного действия многих своих химикатов, думает, что небольшое количество не может принести вреда. Мы видели на примере консервированных фруктов и сахарных кондитерских изделий, насколько ошибочна эта идея. Но практика фальсификации часто приводит к прискорбным результатам того же рода, которые совершенно непреднамеренны со стороны их виновников и происходят самым окольным путем. Пример этого приводит Аккум, и он прямо указывает на суть дела. Один джентльмен, заметив, что приступ колик всегда следовал за употреблением поджаренного глостерширского сыра в трактире, где он имел обыкновение останавливаться, а также заметив, что котенок, отведавший его корки, был сильно болен, сдал продукт на анализ, где было обнаружено, что свинец присутствует в нем в ядовитых количествах. Продолжая свои расспросы, он выяснил, что производитель сыра, не находя свой аннато достаточно глубоким по цвету, прибег к уловке окрашивания товара киноварью. Эта смесь, хотя и вредная и постыдная, не была абсолютно ядовитой и, конечно, не могла объяснить катастрофические последствия этой пищи для человеческого организма. Однако, копнув еще глубже, наконец выяснилось, что аптекарь, продавший киноварь, смешал ее с порцией сурика, полагая, что пигмент требуется только для малярных работ. «Таким образом, — как отмечает Аккум, — аптекарь продал свою киноварь, в обычном порядке торговли, фальсифицированную суриком, чтобы увеличить свою прибыль, без всякого подозрения о том, для чего она будет применена; а покупатель, который фальсифицировал аннато, полагая, что киноварь подлинная, без колебаний усилил цвет своего аннато столь безобидной добавкой. Таким образом, через разнообразные и циркулирующие операции торговли порция смертельного яда может проникнуть в предметы первой необходимости таким образом, что это не налагает никакой вины на стороны, через руки которых она последовательно проходила». Любопытный аспект этого косвенного вида отравления заключается в том, что оно происходит из-за веры каждого фальсифицирующего мошенника в честность своего соседа.

Если бы мы могли исключить из массы человеческих болезней те, что вызваны постоянным употреблением вредной пищи, мы обнаружили бы, что они составляют весьма значительный процент от общего числа, и что одним из лучших друзей врача оказался бы фальсификатор. Но даже наше убежище подводит нас в час нужды; инструменты медицинского работника, подобно инструментам саперов и минеров под Севастополем, часто оказываются никчемными. Лекарства и медицинские средства, возможно, фальсифицируются так же широко, как и любой другой товар. Упомянем лишь несколько знакомых и домашних лекарств: английская соль фальсифицируется сульфатом натрия; карбонат соды — сульфатом натрия, что является очень вредным заменителем. Ртуть иногда фальсифицируется свинцом, оловом и висмутом; горечавка — ядовитыми препаратами аконита и белладонны; ревень — куркумой и гуммигутом; шпанские мушки — черным перцем; а рыбий жир и касторовое масло — обычными и низкосортными маслами; в то время как опиум, один из главных оплотов врача, фальсифицируется в величайшей степени дюжиной различных способов. Медицинские средства столь же ненадежны. Так, картофельная мука составляет добрую половину так называемого аррорута, имеющегося в продаже; саговая мука — еще один очень распространенный ингредиент в этом питательном веществе. Из пятидесяти образцов так называемого аррорута доктор Хассалл обнаружил двадцать два фальсифицированных, многие из которых состояли целиком из картофельной муки и саговой муки. Половина обычного овсяного толокна, которое можно встретить, фальсифицируется ячменной мукой, гораздо менее питательным веществом — важный факт, о котором должны знать попечительские советы. Мед фальсифицируется мучным крахмалом и сахарным крахмалом. И, наконец, мы хотим сказать нечто важное матерям. Не верьте сотне с лишним препаратов мучнистой пищи для младенцев, которые выставляются под столькими привлекательными названиями. Все они состоят из пшеничной муки, картофельной муки, саго и т. д. — очень знакомых ингредиентов, которые не пользовались бы спросом у тревожных родителей, если бы не были окрещены необычными именами, за которые их составители требуют необычную плату. Инвалидам мы также хотели бы сказать: не полагайтесь на «Реваленту» и «Эрваленту», рекламируемые по всей стране как лекарства от всех воображаемых болезней. Они состоят почти целиком из чечевичного порошка, ячменной муки и т. д., которые продаются по цене, вдвое превышающей их реальную стоимость.

Из всех статей, которых мы коснулись, ни одна не является столь важной, как вода. Она в той или иной степени смешивается со всей нашей твердой пищей и составляет девять десятых всех наших напитков. Сам человек, как заметил один санитарный писатель, в значительной степени состоит из этого элемента, и если бы вы поместили его под пресс, вы бы выжали из него 8,5 ведер. То, что она должна поставляться потребителю чистой, имеет первостепенное значение с санитарной и экономической точек зрения. Мы опасаемся, однако, что были предприняты лишь слабые попытки обеспечить это преимущество для столицы. В настоящее время Лондон с его двух с половиной миллионным населением в основном снабжается девятью водопроводными компаниями, шесть из которых получают воду из Темзы, одна — из Нью-Ривер, одна — из Рейвенсборна, а третья — из прудов и колодцев. Помимо этого снабжения, которое разветвляется, как сеть, по всей столице, мы находим разбросанные повсюду как общественные, так и частные колодцы различного качества. Мы не намерены следовать за доктором Хассаллом в его микроскопических изображениях органического вещества, растительного и животного, с помощью которых клиенты одной компании могут сравнить воду, подаваемую им, с той, что достается другим, и таким образом с первого взгляда убедиться, что они получили не больше своей доли многоногих, бесчисленно-членистых, отвратительных микроорганизмов, которые выглядят достаточно грозно, чтобы напугать любого, кто когда-либо прикоснется к капле лондонской воды, но ограничимся тем, что дадим общие характеристики всех их. За одним исключением, все они имели жесткость в диапазоне от 11 до 18 градусов. Эта жесткость зависит от присутствующих в них землистых солей, таких как сульфаты и бикарбонаты извести и магнезии. Они также были в некоторой степени солеными, так как вся соль, используемая в столице, в конечном итоге попадает в Темзу, или большой сточный поток. Не так давно две, по крайней мере, из этих шести компаний по водоснабжению Темзы получали воду на небольшом расстоянии от устьев больших стоков, и все они обращались к реке в разных точках ниже Баттерси, или той ее части, которая принимает сточные воды столицы и, следовательно, переполнена животными и растительными веществами, как живыми, так и мертвыми, и густа от ила, взбаламученного прохождением пароходов туда и обратно. Однако бурный протест, поднятый Советом здравоохранения, привел к принятию парламентом закона против снабжения сточными водами, и теперь все компании, берущие воду из Темзы, обязаны подниматься по крайней мере до Кингстона и подвергать ее процессу фильтрации; но даже в этой точке река в некоторой степени загрязнена сточными водами, и химически связанная часть низших веществ не может быть удалена никаким фильтром.

Примеси Темзы — это не все, с чем нам приходится иметь дело: ее жесткость должна стоить лондонцам сотни тысяч в год только на мыле. Действие на свинец также заметно; отсюда мы находим ядовитые карбонаты этого металла в растворе. Водопроводчики хорошо знают этот факт и часто сталкиваются со свинцовыми цистернами, глубоко изъеденными коррозией. Эта коррозия может возникнуть либо в результате химического, либо вольтового воздействия. Соединение свинца и припоя или железа, погруженное в воду, пропитанную солями или кислотой любого рода, вызовет эрозию металла. Знакомый пример этого виден в том, как быстро железные перила ржавеют именно там, где они закреплены в каменной кладке свинцом. Присутствие кусочка раствора на свинце цистерны может даже вызвать это действие и привести к тому, что у всей семьи начнутся колики.

Насосы столицы подвержены еще большему загрязнению, чем речная вода, поскольку почва, окружающая их, пропитана сточными водами бесчисленных выгребных ям и теми, что возникают из-за утечек из несовершенных стоков. Медики придерживались мнения, что ужасная вспышка холеры на Брод-стрит, Голден-сквер, в 1854 году возникла из-за того, что жители района имели обыкновение посещать общественный насос, который оказался загрязнен сточными водами, и ручку которого сняли, чтобы предотвратить дальнейший вред. Некоторые из этих общественных насосов, по-видимому, дают отличную воду — холодную, прозрачную и приятную на вкус; но наличие этих качеств отнюдь не доказывает, что они чисты. Яркая, искрящаяся ледяная вода, выходящая из знаменитого насоса Олдгейт, согласно мистеру Саймону, городскому санитарному инспектору, обязана своими самыми ценными качествами нитратам, которые просочились в колодец из разлагающихся животных останков на прилегающем кладбище.

Портер и стаут столицы давно знамениты. Достоинства последнего напитка воспеваются во всем мире; и один королевский герцог приписал высокую смертность среди гвардейцев на Востоке отсутствию их любимого напитка. Без сомнения, чистый ликер, каким он выходит от крупных пивоваров, полезен и укрепляет силы; но как только он попадает в руки трактирщиков, в подавляющем большинстве случаев продукт «доделывается». Незнакомец естественно предположил бы, что пенящаяся кружка портера Мьюкса, которую он потягивает в «Маркизе Грэнби», имеет идентичный вкус с той, что в «Синем вепре», где имя того же пивовара сияет на фасаде дома. Ничуть не бывало: один будет мягким, приятно горьким, слегка кислым и с мелкой и стойкой пеной; другой — горьким с горечью сажи, соленым, липким, сладким и пенящимся грубой и быстро исчезающей пеной. Основа напитка, несомненно, одна и та же, но все вариации вносятся трактирщиками и грешниками. Мы не устраиваем бунтов, как это постоянно делают в Баварии, из-за нашего пива; но у нас есть сильные чувства по поводу такого важного национального вопроса; и порочные пути пивоваров и трактирщиков снова и снова становились предметом парламентского расследования. Отчеты различных комитетов доказывают, что в прошлом портер и стаут подвергались обработке самым изобретательным образом, причем настолько повсеместно и беззастенчиво, что возникла профессия, называемая «пивными аптекарями», чьим единственным делом было поставлять производителям и розничным торговцам национального напитка ингредиенты для его фальсификации; более того, до такой степени распространился вкус к фальсификации пива и портера, что один гений по имени Джексон написал руководство, чтобы показать пивоварам, как делать пиво вообще без солода и хмеля! Аккум сохранил на своих ныне антикварных страницах некоторые рецепты, бывшие в ходу в его время. Смелость, с которой действовали наши отцы, забавна. Например, мистер Чайлд в своем «Практическом руководстве по пивоварению», приведя в ужас своего непрофессионального читателя упоминанием двадцати вредных статей, используемых в пиве, отмечает самым мягким образом:

«Что, как бы они ни удивляли — какими бы вредными или неприятными они ни казались, он всегда находил их необходимыми при варке портера, и он думает, что они неизменно должны использоваться теми, кто желает сохранить вкус, аромат и шипучесть пива. И хотя было принято несколько актов парламента, чтобы помешать портерным пивоварам использовать многие из них, автор может подтвердить из опыта, что он никогда не смог бы произвести нынешний ароматный портер без них. Опьяняющие качества портера следует приписывать различным наркотикам, смешанным с ним. Очевидно, что некоторый портер более хмельной, чем другой, и это происходит из-за большего или меньшего количества одурманивающих ингредиентов. Солод, чтобы вызвать опьянение, должен использоваться в таких больших количествах, что это очень сильно уменьшило бы, если не полностью исключило, прибыль пивовара».

Из этого отрывка ясно, что мистер Чайлд считал целью всякого успешного пивоварения довести людей до бесчувственного состояния по самой дешевой цене, невзирая на последствия. Среди ингредиентов, которые, как говорит нам мистер Моррис, другой инструктор по искусству пивоварения, необходимы для производства популярного продукта, — кукольван и бобы как одурманивающие средства; аир как заменитель хмеля; квассия как горечь; семена кориандра для придания аромата; стручковый перец, семена тмина, имбирь и райские зерна для придания теплоты; в то время как устричные раковины рекомендуются для придания оттенка молодости старому пиву, а квасцы — для придания «привкуса выдержки» новому; и когда желательно довести его быстрее «до готовности», председательствующей Гекате велено капнуть серную кислоту в свое варево; таким образом, имитация восемнадцатимесячной выдержки достигалась за несколько мгновений. Даже «прекрасная цветная головка», которая считается признаком совершенства в стауте, была — и, насколько нам известно, до сих пор остается — искусственно созданной путем смешивания с продуктом отвратительного состава под названием «пивные головки», состоящего из обычного зеленого купороса, квасцов и соли, а иногда и простым добавлением солей железа. Что эти статьи обычно использовались, у нас есть свидетельства Акцизного департамента, который опубликовал длинный список таких ингредиентов, изъятых ими в помещениях пивоваров и пивных аптекарей. Многие из этих вопиющих фальсификаций, вероятно, больше не используются повсеместно, хотя, судя по показаниям, данным перед недавним комитетом Палаты общин, считается, что серная кислота, соль железа, сульфат железа и кукольван все еще используются мелкими пивоварами, особенно живущими в сельской местности — убеждение, очень сильно подкрепленное очень странным вкусом, который мы иногда находим в элях и портерах, и который, безусловно, не происходит от солода и хмеля. Обычный метод фальсификации национального напитка — смешивание его с водой. Это делается почти повсеместно трактирщиками и в очень необычайной степени. Сравнение между процентным содержанием алкоголя, которое можно найти в заданном количестве образцов портера и стаута, полученных из так называемых пивоваренных кранов или агентов, с тем, что существует в аналогичном количестве образцов, купленных у трактирщиков, доказывает этот факт очень убедительным образом. Доктор Хассалл сообщает нам, что в отношении стаутов —

«Алкоголь — удельного веса 796, температура 60° по Фаренгейту — содержащийся в первых образцах, варьировался от 7,15 процента, самого высокого, до 4,53 самого низкого; тогда как в стаутах, полученных от трактирщиков, он варьировался, за одним исключением, от 4,87 процента до 3,25 процента».

Та же разница в крепости существовала и между различными образцами портера, полученными из двух источников; количество алкоголя в том, что получено из кранов, варьировалось от 4,51 процента до 2,42 процента, тогда как то, что куплено у трактирщиков, варьировалось от 3,97 процента до 1,81 процента. Смесь воды, конечно, уменьшает цвет, для восстановления которого широко используются как жженый сахар, так и патока; и, чтобы «аппетит рос во время еды», трактирщики обильно добавляют табак и соль. Пиво, портер и стаут также подвержены загрязнению присутствием свинца. Повсеместное использование насосных машин и хранение бочек в погребах, иногда на значительном расстоянии от стойки, требует использования длинных свинцовых труб, при прохождении через которые жидкость, если она «застоявшаяся» или кислая, окисляет часть свинца. Этот факт настолько хорошо известен как публике, так и трактирщику, что первая кружка или две, налитые утром, обычно отставляются в сторону, так как, пролежав всю ночь в трубе, они справедливо считаются вредными. Щедрость буфетчицы, жертвующей таким образом частью ликера, более кажущаяся, чем реальная. Читатель, возможно, заметил, что большинство стоек в трактирах оборудованы металлическими верхами, в которые вставлены решетки для слива всей пролитой жидкости, остатков из стаканов, остатков из кружек и т. д.: вниз по этим решеткам уходит «первая порция» с ее дозой окиси свинца. Емкость внизу, которая содержит все эти отходы вместе с тем, что на дне бочек, трактирщик либо возвращает пивовару, либо сам выливает в полупустые бочки.

Публика была очень напрасно встревожена несколько лет назад заявлением М. Пайена, знаменитого французского химика, о том, что стрихнин производится для Англии, где он используется в производстве горького пива этой страны. Это заявление было скопировано «Медикал Таймс» и оттуда, попав на Принтинг-хаус-сквер, стало широко распространяться, к ужасу и смятению любителей светлого эля; и не без причины, если вспомнить, что одна шестая часть грана этого яда, как известно, приводила к смертельному исходу, а гораздо меньшее количество, принимаемое ежедневно, вызывало тетанические спазмы и иным образом серьезно повреждало нервную систему. Мы рады сообщить, что любители Басса и Оллсоппа могут в будущем потягивать свой тонизирующий напиток без всякого страха перед такими ужасными результатами. Горечь светлого эля, как показал анализ, полностью обусловлена экстрактом хмеля. Более того, этот напиток, при выборе из запасов пивоваров или их агентов, повсеместно оказывался совершенно чистым. Мы говорим — из запасов пивоваров Бертона или их агентов, потому что нет абсолютной уверенности в получении подлинного продукта из любого другого источника. Этикетка на бутылке не является верной гарантией; ибо использованные бутылки с неповрежденными этикетками во многих случаях наполняются трактирщиками низкосортным продуктом и продаются, конечно, по цене настоящего. У нас есть веские основания полагать, что этот трюк очень часто практикуется в самых разных случаях, к явному ущербу для публики и пивоваров.

Вино — слишком обширная тема, чтобы рассматривать ее здесь. Большая часть портвейнов по дешевой и умеренной цене, как известно, составляется из нескольких видов и «долечивается» в зависимости от стоимости. Однако есть один состав, который особенно требует нашего внимания, — «трактирный портвейн». Мы все знакомы с объявлением, которое можно увидеть в окнах таких торговцев: «Прекрасный старый портвейн с осадком, 2 шиллинга 9 пенсов за бутылку»; и удивительно то, что при открытии образца мы часто обнаруживаем, что он с осадком и что пробка глубоко окрашена. Как они могут позволить себе продавать продукт, имеющий вид такой выдержки и качества, по столь низкой цене? Ответ прост: вино, осадок и окрашенная пробка — фальсификаты. В Лондоне есть мануфактура, где с помощью химического процесса они доводят «пчелиное крыло» до совершенства и осаждают его в бутылках так, чтобы точно имитировать естественный осадок; здесь также окрашивают пробки, чтобы придать им любой возраст, который требуется. Само вино содержит очень мало низкосортного портвейна, остальное состоит из дешевого красного французского вина, бренди и кампешевого дерева в качестве красящего вещества, если требуется. Портвейн, продаваемый за стойкой по 3 пенса за стакан — и нас уверяют, что этот продукт вытесняет джин в бедных районах, один джин-дворец, насколько нам известно, продает бочку в неделю через стойку — является продуктом даже более низкого качества, чем этот, и его вкуса вполне достаточно, чтобы доказать, что лишь бесконечно малая его часть когда-либо прибыла из Опорто.

Лондонский джин под сотней названий, как известно, является смесью. Большинство людей тешат себя мыслью, что его специфический вкус обусловлен только добавлением сахара и ягод можжевельника. Однако это гораздо более сложный состав, чем представляет себе публика. Те, кто привык к несладкому джину Западной страны, считают лондонский продукт пригодным для питья только в неразбавленном виде, и во многих случаях они правы; ибо трактирщики и мелкие торговцы спиртным, подобно молочникам, являются большими клиентами насоса. Оказывается, что некоторые из образцов, исследованных аналитиком, содержали только вдвое меньше алкоголя, чем присутствовало в других; а так как коммерческий джин никогда не бывает выше крепости, из этого следует, что эти образцы были едва ли лучше, чем «крепкий» джин с водой. Столько о чистом спирте; теперь о «фантазийной работе» или «ароматизаторах». Количество сахара в исследованных образцах варьировалось от 3 унций 4 драхм 23 гран до 13 унций 4 драхм; два из них содержали масло корицы, или, что более вероятно, кассии; семь содержали кайенский перец, некоторые из них в очень больших количествах; и большинство образцов содержали комбинированные сульфаты; в то время как есть веские основания утверждать, что часто используется сульфат цинка, или белый купорос. Сами «пузырьки, подмигивающие у края», которые считаются доказательством крепости продукта, производятся искусственно. Мистер Митчелл в своем «Руководстве по торговле» утверждает, что это делается путем добавления смеси, состоящей из квасцов, карбоната калия, миндального масла, серной кислоты и винного спирта. «Земля имеет пузыри, как и вода, и это одни из них». Можно было бы подумать, что в интересах торговли было бы держать свои незаконные практики «в темноте»: но у трактирщика есть свое «Руководство», чтобы научить его, как фальсифицировать спирт, так же как и пиво. Например, в небольшой работе по пивоварению и винокурению, написанной неким мистером Шенноном, приводится следующий рецепт:

«Чтобы разбавить несладкий джин».

A tun of fine gin
 
252
gallons.
Water
 
36
"
Which added together makes
 
288
"
The doctor is now put on, and it is further reduced with water
 
19
"
Which gives
 
307
gallons.
«Когда это сделано, пусть один фунт квасцов будет едва покрыт водой и растворен путем кипячения; перемешайте все вместе и влейте квасцы, и все станет прозрачным через несколько дней».

Мы удивляемся, что мистер Гоф, великий сторонник трезвости, никогда не вооружался одним из этих рецептов, чтобы убедить людей в том, какие вредные жидкости им предлагают пить под самыми заманчивыми названиями. В каждом квартале города мы видим джин-дворцы, захватывающие угловые дома улиц, точно так же, как золотуха поражает суставы человеческого тела, и через их вечно открытые двери потоки жалких несчастных постоянно вливаются и выливаются. Если бы они знали, что входят, чтобы глотать купоросное масло, скипидарное масло и серную кислоту, среди других едких и вредных соединений — что кран трактирщика извергает разъедающий огонь, подобный тому, что вырвался из деревянного стола по команде Мефистофеля в погребе Ауэрбаха, они были бы склонны воскликнуть вместе с Зибальдом, обращаясь к дьяволу:

«Что, сэр, как вы смеете практиковать так Свой фокус-покус над нами?»

Джин, по-видимому, почти исключительно «долечивается» таким крайне вредным способом, хотя все спиртные напитки открыты для фальсификации, но особенно бренди, которое из-за своей цены хорошо окупает хлопоты. Мистер Шеннон, глубоко сведущий в «искусстве и тайне» профессии трактирщика, сообщает нам, что бренди следует «доделывать» для «розничной продажи» путем добавления 10 процентов ароматизированного изюмного вина, немного настойки райских зерен, воды из лавровишни и спирта из миндального жмыха: «добавьте также 10 горстей дубовых опилок и придайте ему цвет с помощью жженого сахара».

Если мы можем дать мало утешения любителю выпить, мы можем, по крайней мере, успокоить курильщика. «Все говорят», что обычные сигары делаются из капусты, и табак всегда подозревался в содержании многих фальсификаций. Эти обвинения, однако, были сделаны наугад, и результат химического анализа и исследований с помощью микроскопа доказал, что этот предмет ежедневного потребления удивительно чист. Тщательно исследующий микроскоп доктора Хассалла не смог найти ничего, кроме подлинного листа среди сорока образцов промышленного табака; также не было обнаружено никаких фальсификаций, за исключением соли, сахара и воды. Исследование образцов свернутого и скрученного продукта было столь же утешительным для производителя и жевателя. Время от времени, правда, акцизные чиновники делают изъятия на складах производителей табака — щавеля, ревеня, мать-и-мачехи и других листьев, но в очень незначительной степени, учитывая стоимость товара и высокий налог на него.

Тот, кто, подобно Байрону, предпочитает обнаженные прелести листа в форме сигары, будет столь же рад услышать, что такой вещи, как фальсификация, почти не существует в этой форме табака — по крайней мере, при покупке в магазинах. Даже если мы спустимся до пенни «Пиквика», мы не найдем в нем ничего, кроме чистого листа. Из пятидесяти семи исследованных образцов только один был фальсифицирован, и то, судя по его содержимому, случайно. Единственные фальсифицированные образцы, которые были обнаружены вообще, находились именно там, где мы могли бы ожидать их найти — у уличного торговца в Уайтчепеле. Они, при осмотре, оказались состоящими из двух скрученных оберток или слоев тонкой бумаги, окрашенных в бистровый цвет, в то время как внутренность состояла целиком из сена, ни частицы табака не входило в их состав. Второй пример поддельной сигары был куплен на смотре в Гайд-парке. Она состояла снаружи из табачного листа, но была сделана внутри из сена. Наши читатели достаточно знакомы с парнями, которые продают эти мошеннические изделия, сделанные на продажу, а не для курения; их обычно можно найти на ярмарках и скачках или в любом многолюдном месте на открытом воздухе, где они могут быстро скрыться от своих обманутых клиентов. Есть класс людей, которые делают себе очень хороший заработок в столице, расхаживая по улицам и высматривая простодушных юношей. К таким они скрытно приближаются и, подобно искусителю древности, шепчут им на ухо о запретном плоде. Неосторожные постоянно попадаются на удочку одного из этих змеев в облике матроса прямо с доков, который в спешке намекает, что, если нам нужны какие-нибудь «контрабандные сигары», у него есть как раз коробка на продажу дешево за углом. В общем, этим достойникам не нужно бояться акцизного чиновника, так как товар, который они продают, вообще не подпадает под название табака.

Если, однако, сигары не открыты для обвинения в фальсификации, они являются предметом бесчисленных мошенничеств, поскольку те, что английского производства, выдаются за иностранные. Так, так называемые бенгальские черуты — все домашние имитации черут Чинсура. Чтобы выдать их за подлинный товар, они продаются в коробках, с клеймом и этикеткой, в точности имитирующими те, что присланы из Индии. Можно спросить, почему такие сигары, если они сделаны из табачного листа, не так хороши, как те, что восточного или испанского производства. Истинная причина в том, что табак теряет много своего тонкого вкуса и аромата при упаковке и хранении; в противном случае английская сигара была бы равна любой другой. Старое впечатление о том, что манильская черута пропитана опиумом, по-видимому, не является правильным, судя по исследованиям доктора Хассалла, который не смог обнаружить этот наркотик ни в одном из образцов, которые он тестировал на него.

Мы должны упомянуть один препарат табака, о котором мы не можем отозваться столь же благоприятно, как о других. Нюхательный табак, мы с сожалением должны сказать, подло фальсифицируется, а некоторые виды — ядовито. Закон разрешает использование соли, воды и известковой воды в его производстве — привилегия, которой пользуются производители нюхательного табака, чтобы увеличить его вес, причем все влажные нюхательные табаки в среднем содержат полные двадцать пять процентов воды. Если бы это были единственные фальсификации щекочущего порошка, вреда не было бы; но у нас есть положительные доказательства, предоставленные нам в отчете Комиссии «Ланцета», что в дополнение к железистым землям, таким как красная и желтая охра, в него вводится не менее трех ядовитых препаратов — хромат свинца, сурик и бихромат калия! Когда человек стучит по своей табакерке и берет щепотку, он мало мечтает о том, что вводит в свой организм врага, который в конечном итоге может овладеть его нервами и вызвать паралич; тем не менее, это несомненный факт. Многие люди были лишены возможности пользоваться своими конечностями из-за постоянного употребления нюхательного табака, фальсифицированного свинцом в меньших пропорциях, чем найденные в образцах, исследованных доктором Хассаллом. Бихромат калия — еще более смертельный яд. М. Дюшатель из Парижа обнаружил, что собаки погибали от доз от одной двадцать пятой грана до одной пятисотой грана. Мы слышали о заядлых нюхателях, которые держат это утешение открытым в карманах своих жилетов и помогают себе горстями за раз; если бы их нюхательный табак содержал что-то похожее на пропорцию вредных ингредиентов, которые теперь можно найти в том же продукте, «опущенные руки» и колики вскоре излечили бы их от этой грязной и неприятной привычки.

Не в наших целях следовать дальше по следу, который Аккум и другие, а в последнее время и особенно доктор Хассалл, обнаружили для нас. Однако, закрывая страницы отчета последнего джентльмена, из которого мы так много почерпнули, мы не можем не заявить, что общество в величайшем долгу как перед ним самим, так и перед редактором «Ланцета» — перед одним за энергию, с которой он преследовал свою тему, а перед другим за его исключительную смелость в том, что он взял на себя ответственность за многие иски, которые публикация имен злодеев могла навлечь на его журнал, ответственность, которую доктор Хассалл с тех пор взял на себя путем перепечатки отчета под своим собственным именем. Этот отчет, по сути, насколько это возможно, является руководством для честных и мошеннических торговцев продуктами питания в столице; и каждый человек, который ценит полезную пищу и считает своим долгом перед обществом поддерживать честного торговца в предпочтение мошеннику, должен приобрести его как ценный справочник. Мы не следовали за автором в персоналии, так как никакая дальнейшая цель не могла быть достигнута этим; но мы показали достаточно, чтобы убедить публику, что грубейшее мошенничество царит во всем британском общественном продовольственном снабжении. Подобно стае обезьян, рука каждого человека видна в блюде соседа. Пекарь обманывает бакалейщика, бакалейщик обманывает трактирщика, трактирщик «делает» производителя солений, а производитель солений обирает и отравляет всех остальных.

Как страж доходов, правительство глубоко заинтересовано в этом вопросе, независимо от того, какой взгляд оно должно принимать на его моральный аспект, ибо акциз, без сомнения, обманывается в размере сотен тысяч в год теми же незаконными практиками, которые деморализуют большую часть общества и обманывают и вводят в заблуждение остальную часть.

 
 

ЗОЛОГИЧЕСКИЙ САД.

Предоставить каждое возможное звено в великой процессии организованной жизни — такова цель науки зоологии. Ее профессора исследовали дикие районы Африки и проникли далеко вглубь Южной Америки; перенесли последние крайности голода и жажды, чтобы поймать какую-нибудь любопытную колибри; были истощены лихорадками до самого предела жизни, чтобы приколоть неизвестного жука или добыть какую-нибудь редкую и великолепно окрашенную муху. Страсть к этой науке, по-видимому, давно живет в английской расе: наша любовь к полевым видам спорта и острый вкус к сельской жизни, в сочетании с привычкой к детальному наблюдению, имели тенденцию воспитывать знакомство со зверями полей и птицами небесными, и едва ли найдется деревня, которая не могла бы похвастаться каким-нибудь последователем Уайта или Уотертона. Этот вкус мы несем с собой в наши обширные колониальные владения и в ту цепь военных постов, чьи утренние пушки эхом разносятся по всему миру. Имея такие блестящие возможности для наблюдения и сбора животных, нам удалось собрать зверинец, который является, безусловно, первым в существовании и который включает в себя типичные формы большинства живых существ — от шимпанзе, в чьем лице и структуре мы прослеживаем предпоследний шаг высшей формы млекопитающего, до зоофита, который пожимает руку растительному миру.

Древний Рим, надо признать, в свои дни упадка был свидетелем куда более масштабных собраний животных и видел, как гиппопотамов, страусов и жирафов, наряду с более свирепыми хищниками, сотнями выпускали на арену; но как же отличался дух, в котором их собирали! Для развращенных и порочных римских императоров единственной целью этих кровавых зрелищ было удовлетворение жестокой жажды своего народа к бойне; наша же цель — показать удивительное разнообразие творений природы.

Большинство наших читателей в разгар лета наверняка опирались на балюстраду террасы хищников. С этой возвышенности открывается весь план южной части территории. Справа от себя зритель видит коллекцию аистов и журавлей, окаймляющих тихий пруд, в прозрачных водах которого отражаются их фигуры; прямо перед ним мягко ступают ламы и альпаки — вьючные животные Нового Света; дальше мы видим оленей в их загонах; а за ними — поросшие осокой пруды для водоплавающих птиц, расположенные посреди изящных кустарников, которые отделяют Сады от ландшафта Риджентс-парка. Перейдя на северную сторону террасы, он видит вольер с орлами, где обитают их царственные и выглядящие одинокими хозяева; выдр, весело плавающих по кругу, и, возможно, тюленя, хлопающего ластами у своего бассейна; в то время как обезьяны с невероятной быстротой и непрерывным щебетом качаются и прыгают в своем проволочном вольере. Прямо под ним взад-вперед расхаживают белые медведи или, покачивая головами, пятятся назад с такой твердостью, которой мог бы с пользой поучиться лорд-камергер; а неподалеку видна длинная шея «корабля пустыни», выплывающего из ворот прелестного домика с часами. О том, что грозный монарх лесов и другие «большие кошки» находятся у него под ногами, он узнает по сердитому рычанию и дрожащему звуку сотрясаемых железных прутьев, когда смотритель обходит их с ежедневной тележкой мяса. Нельзя не испытать странного чувства, видя этих существ из всех климатических зон, разбросанных посреди цветущего сада — наблюдать зверей, обагренных кровью в зубах и когтях, нетерпеливо расхаживающих взад-вперед между клумбами алых гераней или грядками, блистающими бесчисленными цветами ранних георгинов — или, что еще более странно, видеть хищных птиц, которые любят носиться в бурю, в окружении чайных роз. Если бы можно было подобрать для каждого вида птиц и животных соответствующую растительность, это, несомненно, было бы предпочтительнее; но такое устройство было явно невозможно.

Спускаясь с этой обзорной площадки, посетитель первым делом обращает внимание на длинный ряд клеток, идущих под террасой с обеих сторон. До того как эта терраса была построена в 1840 году, крупных хищников держали в том, что сейчас является домом рептилий. Ранние клетки этого заведения служат хорошим примером того, с каким трудом англичане приспосабливаются к изменившимся обстоятельствам. При первоначальном формировании садов общество, по-видимому, взяло за образец какой-то передвижной зверинец, поскольку многие помещения для зверей были не чем иным, как фургонами, снятыми с колес, и устроители разместили свою коллекцию не более основательно, чем это сделал бы Уомбуэлл на деревенской лужайке. Вскоре выяснилось, что здоровье кошачьих существенно страдает от тесного содержания, которое даже не позволяло сменить воздух, как это бывало в передвижных фургонах. На самом деле львы, тигры, леопарды и пумы жили в среднем не более двадцати четырех месяцев. Чтобы исправить это положение, были построены террасные клетки, и, бросившись из одной крайности в другую, тропических животных оставили подверженными всей суровости зимы. Дождь падал на их шерсть, и в холодную, сырую погоду они подвергались воздействию температуры, которую даже человек, обитающий от жаркого пояса до полярного круга, не смог бы вынести без защиты. Последствия проявились в росте воспалительных заболеваний легких, и теперь стало необходимым защищать клетки матами и искусственным теплом от сильного холода и сырости зимних месяцев. Летом такое содержание им вполне подходит, и надо признаться, что тигры выглядят даже слишком упитанными и довольными. Одной из самых интересных клеток является та, в которой содержится семейная группа, состоящая из мастифа со львом и его подругой. Они выросли вместе с самого раннего возраста и ладят удивительно хорошо; хотя собака была бы для любого из своих благородных на вид спутников не более чем одним укусом. Посетители выражают массу сочувствия к нему и полагают, что лев приберегает его, как великан Джека, для будущего пира. Но их сочувствие, мы полагаем, напрасно. «Лев» всегда сохранял главенство, которое он установил, будучи щенком, и любое грубое обращение со стороны его огромных товарищей по играм немедленно пресекается тем, что он бросается им на носы. Хотя собаке разрешается выходить из клетки каждое утро, она выказывает большое нежелание покидать своих старых друзей. Однако считается целесообразным разделять их во время кормления. И лев, и львица — английского происхождения, и примечательно, что из огромного числа родившихся в садах общества ровно пятьдесят процентов появились на свет с волчьей пастью и погибли из-за того, что не могли сосать. Если бы смотрители забили им ноздри паклей, мы полагаем, они могли бы совершить этот акт так же хорошо, как дети, страдающие от насморка. Самец дает нам возможность показать разницу между африканской разновидностью, к которой он принадлежит, и ост-индским экземпляром на другом конце террасы. У нашего молодого капского друга прекрасная грива и хвост, лишь слегка пушистый на конце, который свисает к земле. Взрослое животное из Гуджарата, напротив, сравнительно безгривое, а его хвост имеет короткий завиток вверх на конце. Хвостовая конечность обоих снабжена рудиментарным когтем. Этот маленький отросток, как полагали древние, помогал льву приходить в ярость, а мистер Гордон Камминг сообщает нам, что туземцы Южной Африки верят, будто это обиталище злого духа, который никогда не покидает свой пост, пока смерть не настигнет зверя и не даст ему уведомление об увольнении. Гуджаратский, или безгривый, лев считается оригиналом геральдического зверя, к которому мы относимся с таким уважением как к национальной эмблеме, но которого иностранцы считают не чем иным, как леопардом.

Но почему мы держим этих благородных животных в таких ореховых скорлупках клеток? Какое жалкое зрелище — видеть, как они ходят взад-вперед в своих коробочных клетках! Почему они, из всех зверей лесов, должны быть обречены на такое заключение? У медведя есть столб, у оленя — загон, у выдры — пруд, где у них, по крайней мере, достаточно свободы, чтобы поддерживать здоровье; но мы держим наших львов и тигров в стойлах, как волов, пока они не становятся вялыми, жирными и одутловатыми, как городские олдермены. Имея пол-акра огороженной земли, усыпанной песком, мы могли бы видеть, как царь зверей свободно расхаживает, как в своих ливийских владениях, а с двадцатью футами искусственных скал могли бы наблюдать прыжок тигра. Такое устройство, мы убеждены, привлекло бы тысячи людей в сады и вернуло бы крупным хищникам то место среди зверей, которого их здесь так несправедливо лишили. Мы рекомендуем эту идею способному секретарю общества, который своей системой «звезд» показал, насколько он осознает тот факт, что именно на шестипенсовых и шиллинговых посетителей, которые десятками тысяч стекаются в сады по праздникам, он должен рассчитывать для поддержки мудрых и либеральных расходов, которые он недавно принял.

На другой стороне террасы, помимо леопардов и гиен, можно найти великолепную коллекцию медведей, от остромордого медведя-губача (который грабит улей в дупле дерева так же артистично, как лондонский вор срезает кошелек) до огромного русского Брюина, возможно, самого крупного из когда-либо выставлявшихся. «Князь Меншиков», как называют его смотрители, пришел в отличное состояние в садах Халла, где, по-видимому, он питался преимущественно своими собратьями; этот каннибал поглотил не менее пяти медведей, и они, по-видимому, оказали на него такое же действие, как рыбий жир на больного человека. Его соседи, белые полярные медведи, странно контрастируют с ним по внешности и форме; их головы, острые, как у хорьков, кажутся созданными, подобно форштевням, чтобы позволить им прокладывать путь в море; и если бы они подняли свои огромные лапы, мы бы увидели, что они почти полностью покрыты шерстью, чтобы помочь им обеспечить твердую опору на льду. Самый крупный из этих зверей сумел выбраться из своего вольера до того, как его верх был зарешечен; но его мирно увели обратно. Действительно, даже самые дикие звери после небольшого заточения кажутся настолько напуганными обретением свободы, что легко позволяют себя поймать.

За один год одни только кошачьи потребили говядины, баранины и конины на сумму 1367 фунтов 19 шиллингов 5 пенсов. Эта сумма не включает рыбу, змей, лягушек и прочую «мелкую дичь», которую дают птицам и низшим хищникам. Все они живут здесь как джентльмены, освобожденные от изнурительного поиска ежедневной пищи. У них есть свои бойни прямо здесь, в садах, где овец, волов и лошадей еженедельно забивают специально для них. Некоторые из них едят только вареное мясо. Вскоре после основания садов были проведены эксперименты по наилучшему способу их кормления, которые доказали, что, хотя они набирали вес и оставались активными при одном полном приеме пищи в день, они теряли вес и становились сонными при двух половинных порциях. В попытке еще больше следовать природе их стали кормить более скудно и даже морить голодом в определенные сезоны. Однако это лечение привело к катастрофе — самка леопарда и пума убили и съели своих товарищей: сильный намек на более полные рационы, который не остался без внимания.

Давайте теперь перейдем от клеток царя зверей к вольеру царя птиц. Коллекция орлов, грифов и кондоров насчитывает более двадцати видов, среди которых мы узнали «старейшего жителя» Садов — грифа, подаренного обществу мистером Бруксом, хирургом, более тридцати лет назад. Несмотря на свой возраст, он выглядит одной из самых красивых птиц в коллекции. Мы сомневаемся, однако, не «затмит» ли его последний новичок того же вида, прибывший из далекого края, к которому обращены тысячи тревожных сердец. Мы имеем в виду грифа, недавно присланного из Крыма. Он был пойман недалеко от монастыря Святого Георгия, и близость его убежища ко многим полям сражений наводит на размышления, слишком болезненные, чтобы на них останавливаться. Главное впечатление, возникающее при взгляде на этот вольер, — это полное уединение, которое сохраняет каждая птица, венчающая самую вершину груды камней, воздвигнутой в центре ее клетки, где она сидит, неподвижная, как камень. Кажется, нет никакого узнавания товарищей по заключению — никакого обмена ударами или любезностями через железную сетку. Каждый кажется стойким пленником, которого нельзя утешить или склонить к человеческим обычаям. Время от времени, обнажая свой пронзительный взгляд, мы замечаем, как расправляются огромные крылья, и, возможно, вспоминая оперившихся орлят в каком-нибудь альпийском гнезде, птица на мгновение взмывает вверх, бьет крыльями о сетку и падает на землю с позорным шлепком рождественской индейки. Невозможно смотреть на этих птиц без жалости, смешанной с болью. Кто может узнать в неподвижном комке перьев перед нами великолепное описание Одюбоном белоголового орлана, когда он пикирует на свою добычу? —

«В следующий момент слышится дикий трубный звук еще далекого, но приближающегося лебедя... Теперь самое время стать свидетелем демонстрации сил орла. Он скользит по воздуху, как падающая звезда, и, как вспышка молнии, обрушивается на пугливую добычу, которая теперь, в агонии и отчаянии, пытается различными маневрами ускользнуть из хватки его жестоких когтей. Она взмывает, делает виражи и охотно нырнула бы в поток, если бы ей не помешал орел, который, давно зная, что с помощью такой уловки лебедь может ускользнуть от него, заставляет его оставаться в воздухе, пытаясь ударить его когтями снизу. Надежда на спасение вскоре покидает лебедя. Он уже сильно ослабел, и его силы иссякают при виде мужества и быстроты его противника. Его последний вздох вот-вот вырвется, когда свирепый орел ударяет когтями по нижней стороне его крыла и с непреодолимой силой заставляет птицу упасть по наклонной траектории на ближайший берег».

Это романтическая сторона способа добывания пищи благородной птицей — здесь же, когда он уходит с дохлой крысой в когтях или куском сырой говядины, мы видим ее прозу. Но как бы непоэтично ни было это обращение, нельзя сказать, что оно ему вредит, о чем свидетельствуют прекрасное оперение и хорошее состояние. Продолжая наш путь к обезьяннику, мы видим веселых выдр, играющих в «следуй за лидером» вокруг своего каменного домика, то ныряющих с головой в поисках камбалы, которая блестит на дне воды, то приносящих ее на берег и разгрызающих мясо, позвоночник и все остальное.

Превосходно устроенный, но скверно вентилируемый обезьянник всегда является большим источником притяжения. Смесь веселья и торжественности, странные позы и ужимки, а также человеческое выражение их лиц — все это одновременно привлекает и отталкивает. Мистер Роджерс говаривал, что посещение их похоже на визит к своим бедным родственникам; и удивительно оборванными старыми молодцами некоторые из них кажутся. Нам достаточно лишь на мгновение заглянуть им в лица, чтобы увидеть, что они отличаются друг от друга не меньше, чем лица людей. Есть один крупный, длинношерстный, чернолицый негодяй, который выглядит таким же кровожадным, как малай; неподалеку мы видим другого с большими густыми бакенбардами и лохматыми бровями (мона), вылитый успешный торговец лошадьми; третий, с длинным носом и острым взглядом, имеет весь вид хитрого старого адвоката. Созерцание их невольно наводит на мысль о доктрине переселения душ. Обезьяны и павианы действительно чисто животные и вызывают лишь отвращение: к последним вся компания мелких обезьян выражает крайнюю ненависть — как можно видеть, когда смотритель ради шутки выводит одну из них из клетки и проводит по комнате. Все население бросается к передней части своих клеток, улюлюкает, рычит и щебечет на него так, как могут только акционеры Восточных графств, когда их председатель занимает свое место. Живые маленькие обезьяны-капуцины, очевидно, являются любимцами и собирают больше всего орехов; бурый капуцин кажется особенно смышленым, так как держит под рукой крупную гальку, и когда обнаруживает, что его зубы не справляются с задачей, он постукивает по ореху камнем с силой, достаточной лишь для того, чтобы расколоть скорлупу, не повредив ядро. Мы часто видели, как этот маленький малый берет щепотку табака и усердно натирает им свою кожу и кожу своего товарища, несомненно, прекрасно зная старый рецепт уничтожения блох. Он также использует луковицу для подобных целей. Среди других четвероруких в этом доме мы находим лемуров, которые больше похожи на длинноногих ласок, чем на обезьян, и ярколицых маленьких игрунок, которые вопросительно сбиваются в кучу у передней части своей клетки, выглядя в своем похожем на чепчик меховом уборе как сплетницы, подглядывающие за вами из-за оконных штор.

В настоящий момент в Садах нет ни одного экземпляра орангутана или шимпанзе, но за последние десять лет здесь содержалось по меньшей мере полдюжины, одна из которых, «Дженни», поддерживала свое здоровье в течение пяти лет. Сырой, холодный воздух Садов в конце концов вызвал чахотку; и публика должна помнить бедное, хрипящее, умирающее животное с пластырем на груди и одеялами вокруг, вылитый образ умирающего старика. Единственный экземпляр, находящийся сейчас в Европе, находится в Саду растений в Париже. Это животное, одно из лучших, что когда-либо видели, находится в отличном здравии и обещает поддерживать его в ярком воздухе прекрасной Франции. Опытный натуралист любезно предоставил нам следующие подробности об этом животном, которые ясно указывают на то, что он настоящий доктор Басби среди своих собратьев:—

«Он проезжал через Лондон по пути в Париж, высадившись в Плимуте. В то время в Садах в Риджентс-парке жили две самки шимпанзе, и французскому шимпанзе разрешили остановиться в их отеле на пару ночей. При его появлении обе эти юные леди издали крики узнавания, которые, однако, выражали больше страха, чем чего-либо другого. Шим был помещен в отдельное отделение, или комнату с двойной решеткой, чтобы предотвратить вероятные травмы, которые недружелюбные обезьяны могут нанести друг другу. Едва почувствовав пол под ногами, он начал проявлять внимание к своим соотечественницам, так внезапно и неожиданно обнаруженным. Их страх и удивление постепенно улеглись, и они стояли, внимательно наблюдая за ним, когда он разразился характерным pas seul, который продолжал довольно долго, издавая крики, едва ли более отвратительные, чем кажутся ноты китайского певца, и не сильно выбивающиеся из унисона с его громко топающими ногами. Владелец, который присутствовал, сказал, что он имитировал танец негров, который животное часто видело, живя в его доме в Африке. Животному было больше полутора лет, и оно провело один год своей жизни в доме этого джентльмена. Девицы-шимпанзе постепенно ослабили свою сдержанность по мере того, как живость танца возрастала, пока, наконец, когда он закончился, каждая украдкой не просунула руку через решетку и не поприветствовала своего друга и брата в их доме в далекой стране. Поскольку погода была суровой — это было начало декабря — возможно, их разговор был о родных пальмовых рощах и их бесконечном лете. С тех пор Шим вел себя как можно более любезно, и когда пришло время его отъезда, девицы выказали самое живое сожаление, едва не доходя до слез, при потере его. В Париже он быстро прибавлял в росте и интеллекте. Климат, диета (он ежедневно выпивает свою пинту бордо) и оживленное общество французов, по-видимому, более благоприятны для телосложения Шима, чем наш меланхоличный Лондон. Он заводит знакомства не только с персоналом, но и с завсегдатаями Сада. В последний раз, когда я видел его (май 1854 года), он вышел отведать утреннего воздуха в большой круглой вольере перед Дворцом обезьян, который был построен для «наших бедных родственников» господином Тьером. Здесь Шим начал свой день с неспешной прогулки, бросая довольные и благодарные взгляды на солнце, прекрасное солнце раннего лета. У него было три спутника, коати-мунди, либо случайно, либо чтобы развлечь его, и пока он строил всяческие глазки молодой леди, которая снабжает обезьянник выпечкой и пирожными, один из коати-мунди украдкой подошел сзади и нанес ему небольшой, но злобный укус. Шим с изумлением оглянулся на это дерзкое оскорбление своей персоны, высокомерно положил руку на рану, но ничуть не потерял самообладания. Он намеренно подошел к другой стороне круга и принес трость, которую уронил там во время прогулки. Он вернулся с величественным гневом на челе, смешанным, как мне показалось, с презрением; и, взяв Коати за хвост, начал наказание своей тростью, нанося удары, которые жертва могла вынести без необратимых повреждений, и применяя их с равной справедливостью к ребрам с обеих сторон, в направлении, всегда параллельном позвоночнику. Когда он счел, что сделано достаточно, он расправился с Коати, не пошевелив ни одним мускулом лица, левосторонним рывком, который подбросил преступника высоко в воздух, вверх тормашками. Он приземлился более грустным и лучшим коати и удалился со стыдом и страхом в дальний угол. Совершив этот акт правосудия, Шим направился к дереву. Крупный павиан, который тем временем появился в кругу, решил, что это хороший случай сделать любезность, и, соответственно, взобрался на дерево и сел, улыбаясь, как улыбаются павианы, на следующую ветку. Шим медленно повернул голову на эту попытку фамильярности, измерил расстояние, поднял заднюю ногу и, так же невозмутимо, как он отхлестал коати, сбросил большого павиана с его насеста на арену внизу. Это унижение, по-видимому, пошло павиану на пользу, ибо он также удалился, подобно коати, и занял свое место на другой стороне. К какому совершенству манер и развитию мысли привели его последние полтора года, я едва ли могу предположить; но однажды, несомненно, кто-нибудь скажет о нем, как однажды сказал мне восточный принц, посмотрев на орангутана «Питера»: — «Он уже говорит по-английски?»»

Обезьяны до того, как их перевели в этот дом, страдали от высокой смертности, и, действительно, при заселении в новое помещение смотрители по утрам вывозили мертвых тачками. Эта чрезвычайная смертность была вызвана отсутствием вентиляции и системой отопления, которая сжигала воздух и вызывала воспаление легких. Доктор Маршалл Холл и доктор Арнотт, после того как с ними проконсультировались, распорядились заменить ее на открытую печь, после чего смерти прекратились.

Проходя к небольшому зданию, когда-то использовавшемуся как дом попугаев, а ныне отведенному под мелких кошачьих, мы проходим мимо пруда с тюленями и видим того странного зверя, который напоминает датскую каретную собаку с ампутированными ногами. Он гурман в отношении своих регулярных приемов пищи и воротит нос от любой рыбы, менее изысканной, чем мерланг, этого дорогого деликатеса он потребляет по десять фунтов ежедневно. Тем временем, однако, он «хватает то, что плохо лежит», и мы видим, как он, пока посетители ходят вокруг его вольера, шлепает, шлепает вокруг края своего пруда, внимательно высматривая над перилами случайные подачки. Дом мелких хищников обычно обходят вниманием, но его стоит посетить хотя бы ради того, чтобы увидеть прекрасных дымчатых тигров, как их ошибочно называют, ибо они больше напоминают охотничьих леопардов как по размеру, так и по окрасу кожи. Эти элегантные существа вполне ручные и позволяют смотрителю проявлять величайшую фамильярность; но их сосед, каракал или рысь, кажется, никогда не устает совершать самые свирепые броски на прутья, сопровождаемые мстительным и непрекращающимся шипением, которое внушает нам мысль, что он обладает самой квинтэссенцией кошачьей натуры. В этом помещении есть одна маленькая клетка, заслуживающая особого осмотра — та, что содержит экземпляр местной черной крысы, которая, по словам мистера Уотертона, была полностью вытеснена из страны серыми ганноверскими крысами, прибывшими на том же корабле, что и «голландский Вильгельм», и которые, по мнению этого сердечного натуралиста, являются самой эмблемой «протестантской алчности». Те, кто читал его восхитительные эссе, хорошо знают, с каким упорством автор охотится за серым грызуном через каждую главу своей книги.

Если мы теперь проследуем обратно вдоль границы плантации, которая образует глубокий зеленый фон для бесчисленных георгинов, а кроме того, защищает сад от кусачего востока, мы, повернув направо, выйдем к Аквариуму, самому последнему и самому привлекательному зрелищу в садах. Как прохладно и восхитительно! Вокруг нас мы видим срезы глубокого морского дна и быстрой реки. Будь мы морскими людьми, мы не могли бы с большим удобством рассматривать богатое дно океана, усеянное странными и живыми цветами. Посреди зеленых стен воды, окружающих нас, имитированные пещеры, колышущиеся от морских водорослей и других морских растений, дают приют и засады для ярких рыб, которые смотрят и мечутся, или для неуклюжих ракообразных, которые ползают по галечному дну. На темной зелени этих подводных скал актиния воздвигает свое оранжевое основание, увенчанное похожими на цветы веерами, или свешивает свои змееподобные щупальца, извивающиеся, как головной убор Медузы. Но мы должны внимательно вглядываться в каждый уголок и под каждый камень, если хотим осознать количество животной жизни, которая здесь принимает такие странные растительные формы. Давайте внимательно рассмотрим в течение нескольких минут один из резервуаров, идущих посередине здания. Месяцами вся мельчайшая животная и растительная жизнь размножалась и разлагалась, и все же вода остается чистой и яркой. Объяснение этого феномена дает один из самых красивых примеров того, как природа в грандиозном масштабе поддерживает равновесие между своими силами. Если бы мы поместили этих маленьких яркоглазых рыбок живыми в хрустальный резервуар, через неделю они бы погибли, потому что они извлекли бы весь кислород, который он изначально содержал, и загрязнили бы его ядовитым углекислым газом, выдыхаемым их легкими. Чтобы предотвратить это, философ украшает эти имитированные пещеры зеленой морской водорослью и засаживает дно изящными морскими травами. Если зритель внимательно посмотрит на последние, он обнаружит, что они окаймлены яркими серебряными колокольчиками: эти колокольчики содержат кислород, который растения выделили из своих тканей под действием света, предварительно поглотив углекислый газ, выброшенный рыбами и зоофитами. Таким образом, растения и животные необходимы для сохранения жизни друг друга. Но даже сейчас мы не назвали все причины, которые создают кристальную чистоту воды. Растительный элемент растет слишком быстро, и если оставить его в покое, стороны резервуара покрылись бы водорослевым налетом, который быстро скрыл бы его обитателей от наших глаз.

Нам нужны мусорщики, чтобы очистить лишнюю растительность, и мы находим их в лице барвинков, которые, как мы видим, прикреплены своей ножкой к стеклу. Эти маленькие моллюски делают свою работу хорошо: мистер Госс, который наблюдал за их кормлением с помощью карманного стекла, заметил, что их пилообразные языки двигались взад-вперед с полумесячным движением, и таким образом, по мере продвижения животного, он оставляет легкий след, похожий на прокос, на стекле, как косарь на поле. Но ясно, что в резервуаре, который мы осматриваем, недостаточно рабочих, чтобы выполнить свою задачу, так как омар, который бредет по камням таким неуклюжим образом, больше похож на движущийся салат, чем на какое-либо живое существо, настолько густо его спина, хвост, усики и клешни покрыты плотным растительным налетом. Настоятельно требуются еще несколько черных косарей. Рыба, водоросли и моллюск обеспечили нам ясный вид на обитателей резервуара, давайте осмотрим их один за другим. Здесь мы видим паразитическую актинию. Подобно старику с моря, она прикрепляется к какому-нибудь бедному Синдбаду в виде трубача и катается на нем в свое удовольствие в поисках пищи. Другая интересная разновидность этого зоофита — перистая актиния, более домоседливое животное, которое обычно прикрепляется к плоской скале или раковине устрицы и ждет, пока пища сама придет к нему, как ваша лондонская домохозяйка ожидает, что мясник и пекарь зайдут утром.

Чисто белое тело соседней актинии делает ее более заметной. Ее щупальца, расправленные перьями над центральным ртом, который отмечен желтым цветом, придают ей точный вид хризантемы, и должны быть очень популярны у русалок для украшения их волос. Еще более необычное существо — Tabella ventilabrum. Трубка этого странного животного совершенно прямая, и его большие коричневые шелковистые лучистые веера, пока они ищут пищу, вращаются точно так же, как старомодные вращающиеся вентиляторы в наших окнах. В тот момент, когда к этому вееру прикасаются, он втягивается в трубку, концы лишь слегка показываются снаружи, придавая ему вид кисти из верблюжьей шерсти.

Мы не будем пытаться описать различные виды зоофитов и аннелид, исчисляемые сотнями — действительно, они не все знакомы ученым. У нас мало что можно сказать о ракообразных, которые суетятся вокруг, однако невозможно не заметить ту странствующую раковину трубача, которая с таким изумительным проворством лазает по камням. При более внимательном осмотре мы замечаем, что она движется под воздействием внешней силы. Те растопыренные ноги, торчащие из ее устья, обнаруживают рака-отшельника, который вынужден облачать свое мягкое тело в первую попавшуюся защитную броню. Пустая раковина трубача или обычная спиральная раковина — его любимое пристанище, но, как и многие двуногие, он любит менять свой дом; и те, кто внимательно наблюдал за его повадками, утверждают, что он намеренно переворачивает пустые раковины на берегу и, тщательно осмотрев их клешнями, перепрыгивает своим телом из одного жилища в другое, чтобы получить наилучшее соответствие. Но есть еще более странные факты, связанные с этим умным маленьким ракообразным. Мы уже отмечали, что паразитическая актиния неизменно прикрепляется, когда это возможно, к этому подвижному дому, совершенно не обращая внимания на многие удары и трения, которые неизбежно выпадают на ее долю. Другой теплый друг, плащеносная актиния, держится еще ближе, ибо она полностью окутывает край раковины своей живой мантией. У нашего отшельника есть еще третий близкий знакомый, который живет за его счет, питаясь и ночуя, в виде прекрасного червя, Nereis bilineata, который устраивается позади краба на чердаке раковины трубача и, как только его защитник своими движениями показывает, что добыл пищу, скользит между двумя левыми челюстями и вырывает часть кусочка из его рта, при этом краб, по-видимому, не выказывает большего раздражения при этом захвате, чем квакер, который внезапно обнаруживает, что его ложки забрали в счет церковного налога. Интересные экземпляры, на которых мы остановились, ограничены резервуарами с морской водой, которые выстраиваются в Аквариуме на стороне, противоположной двери, и теми, что идут по центру помещения. Напротив — резервуары с пресной водой, в которых мы можем наблюдать повадки британских рыб. Там лежит благородная щука, неподвижная, как камень — модель для фотографа, который недавно сделал ее портрет. Усач, лещ, елец и пескарь занимаются своими повседневными делами, как будто они находятся на дне Темзы, а не зажаты между двумя стеклами и рассматриваемы с обеих сторон любопытными глазами. Те, кто придет рано утром, будут иметь шанс увидеть миног, висящих, как пиявки, на стекле своими круглыми ртами и дышащих через семь отверстий, которые проходят рядом с их грудными плавниками. Морскую рыбу также следует изучить; странные формы с порочными на вид челюстями, например, кошачья акула, которая пока еще молодь, но которая вырастет на ярд или два в длину.

В восточном конце здания бассейн аллигаторов обнаруживает здесь и там голову плавающего рептилии, очертания которой напоминают нам гиппопотама. В обоих случаях привычка отдыхать в воде с головой и телом, почти полностью погруженными, требует приподнятой формы ноздрей и глазниц, чтобы позволить животному видеть и дышать. Подобное строение морды наблюдается у бородавочника (в другой части садов), который валяется по глаза в слякоти и грязи. Аллигаторы имеют бассейн в своем распоряжении, за исключением пары черепах, которые являются слишком твердыми орешками даже для них.

Совет основал аквариум всего несколько лет назад, и он уже хорошо укомплектован экземплярами британских зоофитов и аннелид, по большей части выловленными из окрестностей Уэймута. Если они так прекрасны, то каковы же должны быть чудеса глубокого моря в тропическом климате? Кто знает, какие странные вещи мог бы подобрать смелый искатель приключений, который, подобно ныряльщику Шиллера, проник бы в ужасные глубины водоворота не за драгоценным кубком монарха, а за скрытыми живыми сокровищами, которые природа посадила там? Несомненно, среди ржавых якорей и заросших водорослями ребер давно потерянных армад гнездятся гигантские зоофиты и огромные морские звезды, которые составили бы состояние Садов за один сезон. Во всяком случае, мы надеемся увидеть аквариум значительно расширенным, так как он даст средства для изучения отдела естественной истории, о котором мы до сих пор были почти полностью в неведении.

Если мы продолжим нашу прогулку по широкой дорожке, которая окаймляет загоны, где содержатся олени и ламы, мы не можем не поразиться тому факту, что лучшая половина садов — та, что открыта заходящему солнцу — еще не застроена, в то время как более открытая часть неудобно переполнена. Причина в том, что Комиссары по лесам и лесному хозяйству не разрешают возводить какие-либо постоянные здания на этих участках, по какой причине мы не можем сказать. Мы надеемся, что запрет будет снят и что мы увидим здесь построенную огороженную площадку для упражнений для бедных заключенных обитателей террасных клеток. В северной оконечности дорожки, по которой мы следовали, мы выходим к загону и пруду, отведенным для журавлей и аистов. К каким птицам-призракам мы попали? Вон там, на самом краю пруда, тощий адъютант, голова которого закутана в плечи, выглядит как какой-то путешественник, пытающийся согреть нос на восточном ветру. Говорят, что у каждого человека есть свое подобие среди низших животных, и мы видели множество адъютантов, ожидающих зимней ночью последний омнибус. Каким элегантным джентльменом кажется рядом с ним журавль-красавка! Между ними такая же разница, как между молодым гвардейцем в парадной форме в опере и ночным извозчиком, закутанным в бесчисленные накидки своего пальто. Третий претендент на наше восхищение выступает вперед, как учитель танцев, то сгибаясь низко, то с помощью крыльев поднимаясь на легкий фантастический носок, то продвигаясь вперед, то делая па, и все время привлекая внимание к своим гротескным, но не совсем неэлегантным позам особым криком. Мы бросаем вызов самому серьезному зрителю наблюдать за прекрасным венценосным журавлем в его выходках, не смеясь. Но мы слышим, как леди рядом с нами восклицает: «Неужели возможно, что перья марабу, которые так часто грациозно покачиваются в поклоне перед королевой, когда-то были частями таких уродливых птиц, как эти?» Как бы невероятно это ни казалось, именно из этих грязных, неприглядных на вид аистов-марабу и добывается это модное оперение. Рядом, сидя на камне, мы видим меланхоличного на вид журавля, а дерзкие воробьи прыгают в футе от его ног, настолько безжизненным он кажется. Ах! это подлый обман птицы: в одно мгновение он поразил незваного гостя своим клювом, и в следующее мгновение воробей исчез в его горле. Тот элегантный серый журавль — «родной компаньон» из Австралии, так названный из-за своей любви к общению с человеком в той стране. Мы все знаем, какие фамильярные журавли и аисты в Голландии и на Востоке, где они строят гнезда на дымоходах без малейшего страха; и мы рады обнаружить, что они обладают таким же доверием к дикарям Нового Света. Это красивые птицы, но не такие богато оперенные, как европейский журавль, с его черно-белыми перьями и пышным хвостом. Когда-то эти журавли были обычны здесь, когда «Англия была веселой Англией»; то есть до того, как ветряные мельницы и паровые двигатели были пущены в ход, чтобы спасти многие графства от состояния болота. С цивилизацией они полностью исчезли из страны, и с цивилизацией мы снова находим их среди нас — зрелище, на которое стоит посмотреть. Не так давно странное население этого загона включало птицу-секретаря, чьи бархатные бриджи, белые чулки и сдержанный вид придавали ему официальный вид, достойный Сомерсет-хауса в прошлом веке. Осторожнее, маленькая девочка, как вы их кормите; атака с примкнутыми штыками едва ли более грозна, чем бросок острых длинных клювов через перила, который немедленно следует за демонстрацией провизии.

Несколько шагов приводят нас к великолепному вольеру длиной 170 футов, построенному в 1851 году, через девятнадцать отделений которого постоянно течет чистый поток воды, а пространство, огороженное железной сеткой, настолько просторно, что у птиц есть место свободно использовать свои крылья. Первое отделение содержит две из редкостей садов — атласного шалашника и таллагуллу, или кистеухую индейку. Первый, птица блестящего сине-черного цвета, — единственный оставшийся из трех, привезенных в эту страну в 1849 году. Сразу по прибытии в сады они начали строительство одного из своих шалашей или «беговых дорожек», который, по словам секретаря, постоянно дополнялся и перестраивался с того периода до настоящего времени. Шалаш — это, пожалуй, одна из самых необычных вещей в птичьей архитектуре, так как он построен не для полезной цели содержания потомства, а чисто как место для игр — декорированный бальный зал, по сути, в котором молодая пара флиртует и ухаживает друг за другом перед вступлением в супружескую жизнь. Шалаш построен, в данном случае, из веточек старой метлы, в форме подковы; или, возможно, мы лучше передадим представление о нем, сказав, что палочки согнуты в форму, похожую на ребра военного корабля, верх открыт, а длина варьируется от шести до двенадцати дюймов. У сторон и у входа в шалаш птица в естественном состоянии помещает яркие перья, раковины улиток, отбеленные кости — все, что содержит цвет. Когда вспоминаешь, что Австралия — это настоящий рай попугаев и ярко оперенных птиц, становится ясно, что маленькому художнику не может не хватать материалов, чтобы удовлетворить свой вкус к украшениям; тем не менее, нам говорят, что он отправляется на значительное расстояние за некоторыми из своих украшений. Когда сооружение завершено, он сидит в нем, чтобы завлечь самку, прекрасно осознавая, несомненно, что прекрасный пол привлекает красивое заведение. Как бы то ни было, пара быстро начинает бегать в него и из него с таким же смыслом и, вероятно, с таким же удовольствием, как легконогие двуногие исполняют галоп. Следствием, однако, того, что самец лишился своих спутников, является то, что он кажется безразличным к своему шалашу, который находится в самом плачевном состоянии — бальный зал, по сути, на день после праздника. Пусть новый спутник поскорее прибудет и побудит его привести свой дом в порядок! Атласный шалашник, как и сорока, хорошо известен туземцам как ужасный вор; и они всегда обыскивают его жилище на предмет любого предмета, который могли потерять. «Я сам», — говорит мистер Гулд в своем описании этих птиц, — «нашел у входа в один из них маленький аккуратно сделанный каменный томагавк длиной в полтора дюйма, вместе с несколькими лоскутами синей хлопчатобумажной ткани, которые птицы, несомненно, подобрали на заброшенном лагере туземцев».

Едва ли менее интересная птица — кистеухая индейка. По внешнему виду она очень похожа на обычную черную индейку, но не такая большая; необычный способ высиживания ее яиц составляет ее уникальность. Она не делает гнезда в обычном понимании этого термина, а сгребает разлагающееся растительное вещество в пирамиду своими ногами. Затем она тщательно втыкает свои яйца через равные промежутки времени, тупым концом вверх, и покрывает их теплой ферментирующей кучей. Пара в садах, вскоре после того, как их получили из Австралии, начала делать один из этих инкубационных холмов, который к тому времени, когда он был закончен, содержал более четырех телег листьев и другого растительного вещества. После того как самка отложила шестнадцать яиц, каждое размером не менее четырех дюймов в длину — огромный размер, учитывая объем птицы — самец начал следить за этим естественным Экалеобионом и время от времени разгребал мусор, чтобы осмотреть их. После шести недель погребения яйца, одно за другим, и без всякого предупреждения, дали птенцов — не слабых, а полностью оперившихся и сильных: умный смотритель сказал нам, что видел, как один вылетел из земли по меньшей мере на пять футов в высоту. Ночью птенцы выскребали для себя норы и, ложась в них, покрывались старыми птицами, и так оставались до утра. Необычайная сила только что вылупившейся птицы объясняется размером скорлупы, которая содержит достаточно питательных веществ, чтобы питать ее, пока она не станет крепкой. К сожалению, все молодые, кроме одного, погибли из-за различных случайностей, совершенно не зависящих от температуры; и следующий выводок, вероятно, будет выращен. Поскольку и мясо, и яйца этих птиц восхитительны, совет стремится акклиматизировать их среди нас. Фактически, одна из целей садов, под их просвещенным управлением, — сделать их тем, что Бэкон называет в своей «Атлантиде», «испытательным местом для зверей и рыб». На протяжении веков применялась система истребления по отношению ко многим местным животным; волк и канюк совсем исчезли, а орел быстро вытесняется даже из высокогорий Шотландии — так быстро, действительно, что мистер Гордон Камминг, как мы слышим, обеспокоен формированием общества для защиты его яиц. Вредные животные были заменены акклиматизацией многих представителей иностранной фауны, которые либо отличаются своей красотой, либо ценны своим мясом. Этот перенос, который так сильно обогащает страну, может быть значительно ускорен через посредство этих садов, которые являются своего рода «испытательным полигоном» для зверей, как поля некоторых наших богатых фермеров — для иностранных корнеплодов и трав, на которых можно обнаружить те, что могут быть полезны, и впоследствии распространить их по всей стране.

Если мы можем привести кистеухих индеек в качестве примеров птиц, способных дать новый вид деликатной и легко выращиваемой пищи, то великолепных фазанов-моналов, находящихся неподалеку, выведенных здесь из пары, принадлежащей ее Величеству, и которые выносят на открытом воздухе суровость зимы, можно рассматривать как «вещи красоты», которые могут быть произведены среди нас, чтобы очаровывать глаз. Канны, опять же, на северной стороне сада, которые размножались так плодовито и так быстро набирали вес, были с пользой выпущены в наши парки, где их прекрасные формы оказываются столь же привлекательными для глаза, как и их оленина, высочайшего качества, для вкуса.

Но мы больше не можем медлить, чтобы размышлять дальше о богатствах этого вольера, который содержит редкие экземпляры птиц со всех частей света. Проходя по дорожке, которая ведет нас мимо северного входа, мы достигаем загона пеликанов, в котором видим полдюжины этих неуклюжих существ, белых и серых, с мешками под клювами, такими же вместительными, как сумка дамского столика для рукоделия. Посетитель иногда может иметь возможность стать свидетелем объяснения популярного мифа о том, что старая птица кормит своих птенцов кровью из собственной груди. Эта идея, очевидно, возникла из того факта, что она может опорожнить содержимое своего мешка в клювы своих птенцов, только прижимая его к своей груди, в процессе чего перья часто обагрялись кровью растерзанной рыбы внутри него. Внимательное наблюдение за птицами и зверями в зоологических коллекциях имело тенденцию свести многие баснословные рассказы к трезвому разуму. На другой стороне дорожки можно увидеть в незрелом оперении одного из красных фламинго из Южной Америки, которые, как говорят, так близко имитируют полк наших солдат, когда они стоят рядами, рыбача у берегов рек; и здесь также есть нежные розовые экземпляры Средиземноморья, которые также чрезвычайно красивы. Те, кто привык плавать по Красному морю, часто становятся свидетелями огромных стай этих птиц, пролетающих туда и обратно из Аравии в Египет; и мы информированы путешественником, что однажды, когда у него была хорошая возможность измерить колонну, он убедился, что она была более мили в длину! Какое великолепное зрелище — видеть чистое восточное небо, перечеркнутое этой движущейся полосой яркого цвета!

Но мы еще не осмотрели северную часть территории, где размещены огромные толстокожие животные. Трудность, вызванная тем, что между двумя садами проходит проезжая дорога, была преодолена с помощью туннеля; подъем из него на противоположной стороне, обрамленный изящными папоротниками, является одним из самых очаровательных уголков сада в жаркий летний день. Если после прохода по подземному переходу мы повернем направо, то сразу окажемся у дома рептилий. Если посетитель не выберет подходящее время, он, как правило, найдет здесь мало интересного. Большие змеи либо удалились от общественной жизни под свои одеяла, либо лежат, свернувшись кольцами на ветвях деревьев в своих вольерах. Рептилиям предлагают пищу раз в неделю, но они не всегда едят с таким интервалом. Один огромный питон голодал невероятно долго — двадцать два месяца, вероятно, подготовившись к воздержанию роскошным пиршеством. Однако после семидневного голодания большинство змей восстанавливают аппетит. Три часа дня — время кормления, и рептилии, которые находятся начеку, по-видимому, прекрасно знают о цели человека, входящего с корзиной, о борта которой они слышат хлопанье крыльев пернатых жертв и короткий топот обреченных кроликов. Смотритель открывает дверцу в задней части вольера массивных змей справа — ибо их бояться нечего, — снимает их одеяло и бросает на гремящую гальку бегающего кролика, который прыгает из стороны в сторону, с любопытством осматривая свое новое жилище; вскоре, успокоившись, он садится на задние лапы и не спеша начинает умываться. Бесшумно скользит по камням удав, расправляя свои огромные складки, которые, подобно канату, движутся, словно под воздействием какой-то внешней силы, на мгновение смотрит на свою ничего не подозревающую жертву, а в следующее мгновение уже схватил ее своими жестокими челюстями. Его сдавливающие кольца обвиваются вокруг визжащей добычи так же быстро, как удар кнута, и в течение десяти минут змея лежит неподвижно, удерживая свой смертельный узел, пока жертва не испустит дух, после чего, схватив ее за уши, он протягивает ее сквозь свою тископодобную хватку, дробя каждую кость и вытягивая тело, готовясь к поглощению. Удав и питон всегда заглатывают добычу с головы. Как эта тонкая шея и изящная голова могут вместить такого крупного кролика? — думает зритель. Вскоре он видит, как челюсти разеваются, и рептилия медленно натягивает себя на добычу, скорее чем проглатывает ее, подобно тому как вы натягиваете чулок на ногу. Огромный ком опускается все ниже и ниже под пятнистую чешую, которая, кажется, выпирает от напряжения, и чудовище снова сворачивается в клубок, чтобы спокойно переварить свою трапезу. Кролики и голуби составляют пищу питонов в этих садах. В то время как на мелких птиц охотятся в доме рептилий, их крупные собратья, аисты в загоне, отвечают взаимностью на закон природы, поедая змей. Проходя на противоположную сторону змеиного зала, где содержатся ядовитые виды, мы замечаем, что для кормления предусмотрены более осторожные меры. Дверца открывается сверху, а не с боков вольеров, и не без причины; ибо как только смотритель с помощью изогнутого железного прута убирает одеяло с кобры, рептилия с раздутым капюшоном пружинит в S-образную позу и бросается в сторону своего врага. Похоже, она не способна точно поразить объект выше или ниже своего уровня: посмотрите, например, на эту морскую свинку: снова и снова змея бросается на нее, но промахивается; теперь она попадает, но лишь для того, чтобы погнать бедное испуганное существо перед собой под градом летящих камешков: когда наконец ей удается пронзить бока своей жертвы, немедленно начинаются тетанические судороги, и она погибает в конвульсиях через несколько секунд. Те, кто наблюдал за ядовитыми змеями, говорят, что манера умирания пораженной добычи выдает природу рептилии, нанесшей отравленную рану. Едва ли стоит упоминать, что популярное представление о том, что яд впрыскивается языком, является заблуждением. Яд содержится в железах, расположенных у корня клыков с обеих сторон, и под воздействием мощных мышц, которые делают голову такой широкой и плоской, он выдавливается в тонкую трубку, проходящую по бокам клыка, и выходит наружу вблизи острия через крошечное отверстие. Кобра, находящаяся сейчас в коллекции, с ее блестящей черно-желтой кожей, черным и злым глазом, ловкими и грациозными движениями, кажется самим олицетворением Индии. Наблюдая за ней, когда она готова к прыжку, мы внезапно вспоминаем, что лишь тонкая пленка стекла отделяет нас от «чистой смерти». Но бояться нечего: питон в соседнем помещении, который весит сто двадцать фунтов, будучи разозленным по прибытии тем, что его вытащили из ящика, бросился со всей силой на зрителя. Однако оконное стекло оказалось достаточно прочным, чтобы остановить его, и он отлетел назад, получив такие ушибы головы и морды от столкновения, что не мог нормально питаться несколько месяцев. Кобра, которую мы видим, — та самая, что погубила своего смотрителя. В приступе пьянства человек, вопреки прямому приказу, вынул рептилию и, поместив ее голову себе за жилет, позволил ей скользить вокруг своего тела. Когда она показалась из-под его одежды с другой стороны, по-видимому, в хорошем настроении, он сжал ее хвост, после чего она ужалила его между глаз; через двадцать минут сознание покинуло его, а менее чем через три часа он был мертв. Прежде чем мы покинем этот зал рептилий, давайте заглянем на мгновение в маленькое помещение, открывающееся из угла, где, свисая со стены, мы видим все сброшенные змеиные кожи. Если смотритель позволит нам подержать одну из них в руках, мы увидим, что это действительно целый наряд светло-коричневого цвета и марлевой текстуры, который покрывал не только тело и голову, но даже глазные яблоки владельца.

В Доме питонов на другой стороне музея содержатся две огромные змеи. Приключения одной из них — сетчатого питона (Python reticulatus) — заслуживают того, чтобы быть описанными: когда он был еще достаточно мал, чтобы поместиться в карман, его вместе с компаньоном, которого уже нет в живых, американские моряки вывезли с Цейлона в Бразилию; затем их выставляли в большинстве приморских городов Южной Америки и публично продали за высокую цену в Кальяо капитану корабля, который привез их в сады и потребовал 600 фунтов стерлингов за пару; будучи полностью уверенным в их огромной ценности, он заплатил 30 фунтов стерлингов за страховку во время рейса, и лишь после долгих и мучительных раздумий он согласился продать их за 40 фунтов стерлингов. Мы уже упоминали о необычайно долгом времени, в течение которого питон может голодать без вреда для себя. Их причуды, как и их голодовки, довольно эксцентричны. Все слышали о змее, которая проглотила свое одеяло — трапеза, которая в конечном итоге погубила ее. Питон, который годами жил в дружеских отношениях с братом почти такого же размера, как он сам, однажды утром был обнаружен в одиночестве. Поскольку клетка была надежной, смотрители ломали голову, как змея могла сбежать: наконец было замечено, что оставшийся обитатель за ночь заметно раздулся, и тогда ужасный факт стал вполне очевиден; братоубийца преуспел в проглатывании своего брата целиком; впрочем, это была его последняя трапеза, ибо через несколько месяцев он умер. Друг сообщил нам, что однажды видел в этих садах цейлонского крысиного полоза, пожирающего обыкновенного ужа (Coluber natrix). Однако крысиный полоз не рассчитал размеры своей жертвы, так как никакими усилиями не мог справиться с последними четырьмя дюймами хвоста, который довольно щегольски торчал из угла его рта, очень напоминая сигару. Через четверть часа хвост начал совершать обратное движение, и проглоченная змея была изрыгнута, ничуть не пострадав от своего живого склепа, за исключением раны, нанесенной партнером, когда он впервые схватил ее. Муравьед, который недавно обитал в комнате, ведущей из помещения питонов, умер от нехватки муравьев.

Выходя снова на свежий воздух, мы видим перед собой всю длину аллеи, сводчатой липами, летом — настоящий остров зелени. Каким очаровательным зрелищем было видеть послушного слона, шагающего нам навстречу тяжелой и величественной походкой, в то время как в алом хауде счастливые дети раскачивались из стороны в сторону, пока она маршировала. Она, которая была нашим восторгом столько лет, умерла некоторое время назад от удара грома и молнии. Таков был, как может показаться на первый взгляд, странный вердикт врача, проводившего вскрытие. Однако ужас, вызванный бурей, по-видимому, вызвал некое нервное заболевание, от которого она скончалась. Существует подозрение, что туша весом пять тысяч фунтов и более, которая была передана живодерам, в конечном итоге попала к производителям колбас. Не пугайтесь, добрый читатель; мясо слона считается отличной пищей у племен Южной Африки, а охотник на львов говорит нам, что ноги — это настоящий деликатес. Он ел их, как мы едим сыр Стилтон, вычерпывая внутренность и оставляя корку; он продемонстрировал своей аудитории некоторые из этих реликвий, которые выглядели как огромные кожаные пожарные ведра. И теперь у нас остался только молодой зверь, который когда-то сосал свою огромную мать, на радость толпе детей и на отвращение носорогу, который является заклятым врагом всех слонов. Малыш, однако, быстро растет, и его уже повысили до того, чтобы носить давно заброшенную хауду. Носорог, находящийся поблизости, является преемником прекрасного старого товарища, купленного в 1836 году за 1050 фунтов стерлингов — самая большая сумма, когда-либо отданная обществом за одно животное. Экземпляр, находящийся сейчас в садах, стоил всего 350 фунтов стерлингов в 1850 году, настолько сильно колеблются в цене эти товары. Его предшественник, который скончался в преклонном возрасте, постоянно был вынужден падать на брюхо драчливым слоном, который давил своими бивнями на спину соседа, когда тот приближался к ограде, разделявшей их вольеры. Это грубое обращение, по-видимому, привело к его смерти, так как профессор Оуэн при вскрытии массивного зверя, весившего более двух тонн, обнаружил, что седьмое ребро было сломано на изгибе возле позвоночного конца и повредило левое легкое.

Недалеко от живописного дома, построенного Децимусом Бертоном, в одной из клеток напротив офиса управляющего садами можно увидеть бобра. Удивительный инстинкт этого маленького животного, безусловно, не уступает инстинкту огромного слона. Пока что он не был помещен в условия, позволяющие публике наблюдать за его строительными способностями; но, как мы понимаем, Совет намерен предоставить ему поток проточной воды и необходимые материалы для сооружения одной из тех необычайных плотин, которыми так знаменито это животное. В Канаде, где он когда-то процветал, лесорубы часто натыкались на склоны холмов, полностью очищенные от деревьев приличного размера колониями этих маленьких существ, которые использовали поваленный лес для строительства своих плотин — плотин не в несколько футов длиной, а иногда и в сто пятьдесят футов, построенных по лучшим инженерным формулам для сопротивления давлению воды, а именно под углом с вершиной, направленной вверх по течению, и постепенно сужающихся от основания к вершине. Короче говоря, сам мистер Брюнель не смог бы превзойти вашего бобра в его инженерных операциях. Даже в неволе этот смышленый грызун любит демонстрировать свое мастерство, как мы можем узнать из рассказа мистера Бродерипа о его питомце Бинни:—

«Его строительный инстинкт, — говорит этот искусный натуралист, — проявился сразу же, как только его выпустили из клетки и на его пути оказались материалы, и это произошло еще до того, как прошла неделя с момента его появления в новых условиях. Его сила, даже до того, как он вырос наполовину, была велика: он тащил большую щетку для подметания или грелку, сжимая ручку зубами так, что груз оказывался у него над плечом, и двигался по косой линии, пока не добирался до места, где хотел ее разместить. Длинные и крупные материалы всегда брались первыми; и два самых длинных обычно клались крест-накрест, причем один из концов каждого касался стены, а другие концы выступали в комнату. Пространство, образовавшееся между перекрещенными щетками и стеной, он заполнял ручными щетками, корзинами из тростника, книгами, сапогами, палками, тряпками, сухим дерном или чем угодно портативным. По мере того как работа становилась выше, он опирался на свой хвост, который превосходно его поддерживал; и часто, уложив один из своих строительных материалов, он садился напротив него, по-видимому, обдумывая свою работу, или, как говорят сельские жители, «оценивая ее». За этой паузой иногда следовало изменение положения материалов, а иногда их оставляли на месте. После того как он нагромождал свои материалы в одной части комнаты (ибо он обычно выбирал одно и то же место), он приступал к закладыванию пространства между ножками комода, который стоял на небольшом расстоянии от него, достаточно высоко на своих ножках, чтобы дно служило ему крышей, используя для этой цели сухой дерн и палки, которые он укладывал очень ровно, и заполняя промежутки кусочками угля, сена, тряпок или чем угодно, что мог подобрать; последнее место, по-видимому, он приспособил под свое жилище, а предыдущая работа, казалось, предназначалась для плотины. Когда он заложил пространство между ножками комода, он приступал к переноске палок, тряпок, сена, хлопка и сооружению гнезда; а когда заканчивал, он садился под комодом и расчесывался когтями своих задних лап».

Молодец, Бинни! Если бобр в саду будет так же совершенно реализовывать свои природные инстинкты, мы можем ожидать некоторого развлечения. До недавнего времени бобр стал довольно редким животным, так как требования моды почти истребили его. Однако, когда вошли в моду шелковые шляпы, ежегодное истребление сотен тысяч его сородичей ради меха постепенно пошло на спад, и теперь он начинает увеличиваться в своих родных краях — это уникальный пример того, как мода Парижа и Лондона влияет на само существование плодовитого вида животных в Новом Свете! В самом соседнем отсеке находится заяц, который годами играл на бубне на улицах мегаполиса, но его хозяин, обнаружив, что его выступления не приносят дохода, обменял его в этих садах на обезьяну; и теперь, пока он мирно ест свою зелень, бедный Джекко в красном плаще и шапке с перьями, вероятно, должен зарабатывать свой хлеб насущный, подражая человечеству на верхушке шарманки. Но бегемот с шумом погружается в свою ванну в вольере, когда мы останавливаемся, и посетители устремляются посмотреть, как могучий зверь совершает свои омовения. Он больше не дает аудиенций всем светским и модным людям города. Увы, бренность этого мира! краб-солдат и креветка Эзопа теперь собирают лучшие «залы». Неизвестно, озлобило ли его это забвение, но он определенно утратил свою любезность, несмотря на то, что все еще сохраняет тот юмористический изгиб уголков рта, который Дойл так неподражаемо подмечал. Временами, правда, он бывает совершенно яростным, и его огромная сила потребовала реконструкции его жилища по гораздо более прочному плану. Только те, кто видел, как он бросается с разинутой пастью на массивную дубовую дверь своего помещения, возвращаясь снова и снова к атаке и заставляя солидные балки дрожать, словно они были сделаны из дюймовой доски, могут понять опасные приступы, которые время от времени демонстрирует существо, бывшее настолько кротким, когда он совершал свой дебют, что не мог уснуть, не положив шею на ноги своего арабского смотрителя. Эта привязанность к своему воспитателю претерпела большие изменения, ибо, когда соотечественник и помощник Хамета, Мохаммед, появился во второй раз с молодой самкой бегемота, Обейш едва не убил его в припадке ярости. Он питает особую неприязнь к виду рабочих, особенно если они заняты выполнением каких-либо работ возле его помещения. Кузнец заведения, проходя однажды по железной галерее, которая проходит вдоль одной стороны его ванны, был атакован разъяренным животным, которое выпрыгнуло из воды, по крайней мере, на восемь футов в высоту, и быстро разрушило бы всю конструкцию, если бы человек не убежал быстро из его поля зрения. Мы надеемся, что его нрав улучшится, когда ему представят его юную невесту в соседней комнате; но она пока еще лишь ребенок-бегемот, хотя и быстро растет. Чрезвычайно прочные железные перила перед его помещениями необходимы для защиты от бросков, которые он иногда совершает на людей, которые ему не нравятся. Посмотрите на этот огромный рот, открытый в шутку, чтобы принять лакомства! Что для него булочка или печенье? В эту огромную глотку ежедневно отправляется сто фунтов корма. Поистине, у дракона из Уонтли не было такой глотки.

Жирафы в соседнем помещении находятся в садах так давно, что их уже не считают редкостью; но следует помнить, что четыре особи, полученные в 1835 году из Кордофана агентом общества, были, как и бегемот, первыми, выставленными в Европе со времен Древнего Рима. Из них осталась только одна самка; но очень многие были выведены в садах и продолжали оставаться в отличном здравии. В данный момент трое их потомков размещены в помещении, в которое мы входим. Самый лучший, самец, — благородный зверь, достигающий почти семнадцати футов в высоту. Когда он выходит в вольер, высоко, где деревья защищены досками, он все же умудряется пастись, как в своих африканских лесах, и именно тогда посетитель видит всю красоту зверя, которая теряется в помещении. Жираф, несмотря на свой кроткий и меланхоличный вид, который сильно напоминает нам верблюда, все же свирепо сражается со своими сородичами в определенные времена года. Два самца однажды сражались здесь так яростно, что рог одного из них был буквально вогнан в голову другого. Их метод борьбы очень своеобразен: вытягивая передние и задние ноги, как у лошадки-качалки, они используют свои головы, как кузнец кувалду, и, раскачивая позвоночник таким образом, что, казалось бы, можно его сломать, они обрушивают всю силу рогов на череп своего противника. Удар чрезвычайно силен, и принимаются все меры предосторожности, чтобы предотвратить эти конфликты.

Проходя по узкому коридору, в котором содержатся страусы, мы достигаем, наконец, последнего обитателя сада и, возможно, самого любопытного существа, которое в нем есть. Если смотритель окажется рядом, он откроет дверь ящика, в котором оно живет, и выведет для нас озадаченного на вид аптерикса — высшего представителя, по мнению профессора Оуэна, теплокровного класса животных, живших в Новой Зеландии до появления человека. Странными и хаотичными, как и большинство живых существ, привезенных из Австралии и прилегающих островов, выглядит это создание, безусловно, самое странное из класса птиц, и, как мы полагаем, единственное, когда-либо виденное вне Новой Зеландии. Когда оно тщетно забегает в углы и пытается спрятаться от дневного света, мы замечаем, что оно бескрылое и бесхвостое; оно выглядит, короче говоря, как еж, посаженный на низкие, но мощные ноги страуса, в то время как его длинный клюв, который кажется позаимствованным у аиста, используется, когда птица наклоняется вперед, для опоры, точно так же, как старик использует палку. Это странное существо, по-видимому, занимает среди пернатых двуногих Полинезии положение, параллельное новозеландскому утконосу (Ornithorhynchus paradoxicus) — который обладает клювом и перепончатыми лапами утки с когтями сухопутного животного — среди четвероногих. Мистер Гулд отмечает, что природа предоставляет соответствующую растительность для каждого класса животной жизни. Наша всеобщая мать, кажется, подобрала свою флору к своей фауне в этой части земного шара; по крайней мере, парадоксальные существа, о которых мы упомянули, кажутся в счастливом согласии с австралийской растительностью, где косточки растут снаружи вишен, а грушевидные плоды свисают с ветки своими узкими концами вниз! Аптерикс ведет исключительно ночной образ жизни, преследуя свою добычу в земле скорее по запаху, чем по зрению; чтобы позволить ему это делать, обонятельные отверстия расположены вблизи кончика клюва. Таким образом, птица чует червя, которым питается, глубоко под поверхностью земли. Мы не должны рассматривать аптерикса как исключительное существо, а скорее как тип большого класса птиц, характерных для островов Новой Зеландии, которые были уничтожены, подобно додо на Маврикии, после прибытия человека. Профессор Оуэн задолго до того, как аптерикс прибыл в Англию, заявил, что единственная кость, найденная в каком-то новозеландском водотоке, принадлежала бескрылой, бесхвостой птице, которая достигала по меньшей мере двенадцати футов в высоту. [9] Эта научная догадка недавно превратилась в уверенность благодаря обнаружению ряда костей, которые доказывают, что несколько видов моа когда-то бродили среди покрытых папоротником островов, усеивающих яркий полинезийский океан. Эти кости были найдены вперемешку с костями аптерикса, который таким образом оказывается связанным с расой таинственных существ, которые, как предполагается, давно исчезли, хотя и существует рассказ — американский, правда, — о том, как англичанин наткнулся на динорниса во время его ночных прогулок и бежал от него с таким ужасом, словно это был грифон древности.

Наша прогулка по садам позволила нам лишь бегло взглянуть на некоторых из 1300 млекопитающих, птиц и рептилий, находящихся там в настоящее время; но долг зоолога — подробно остановиться на каждом. Для таких людей эти сады в течение последних двадцати шести лет были настоящим источником информации. За это время грандиозная процессия животной жизни, дикой и необузданной, пронеслась через них и по большей части отправилась в ту «страну, откуда не возвращается ни один путник». Давайте перечислим их и пропустим перед собой:—

Quadrumana
 
1,069
Carnivora
 
1,409
Rodentia
 
1,025
Pachydermata
 
204
Ruminantia
 
1,098
Marsupialia
 
219
Reptilia
 
1,861
Aves
 
7,320
—составляя в общей сложности 14 205. Из этого большого числа многие любопытные животные, несомненно, не оставили следа; но благодаря заботе Совета ни один редкий экземпляр не умер, по крайней мере в течение этих пяти лет, не посидев предварительно для своего портрета. Первая часть ценной коллекции цветных рисунков, выполненных неподражаемым карандашом мистера Вольфа, в сопровождении описания из-под пера покойного мистера Митчелла, редактора работы, опубликована под названием «Зоологические эскизы и т. д.», а остальные вскоре последуют. Работа, когда она будет завершена, станет уникальной в анналах зоологии как по чрезвычайной красоте рисунков, о которых можно сказать, что они дагерротипируют объекты в их самых характерных позах, так и по характеру текста, который доказывает, что редактор писал с натуры.

Эта великолепная коллекция была собрана благодаря подаркам, покупкам, разведению и обменам. Однако из 14 205 экземпляров, которые находились во владении общества, едва ли десятая часть была куплена. Королева, в частности, была очень щедра на свои подарки, и поток варварских подношений в виде львов, тигров, леопардов и т. д., который постоянно течет от тропических принцев к прекрасной Главе нации, изливается в эти сады. Ее Величество, очевидно, не обращает внимания на суеверие, когда-то распространенное среди народа, что династия находится в безопасности лишь до тех пор, пока львы процветают в королевской крепости. На самом деле, сады удобны как для нашей милостивой монархини, так и для ее подданных; ибо дикие животные — неудобные вещи для содержания в своих задних дворах. Нельзя также упускать из виду размножение, которое имело место в садах; до такой степени, действительно, увеличилось поголовье, что ежегодно совершаются продажи на крупную сумму. Система обменов, существующая между различными британскими и континентальными обществами, помогает снабжать сад недостающими экземплярами взамен дубликатов. Очень редкие и, следовательно, дорогие животные обычно покупаются. Так, первый носорог стоил 1000 фунтов стерлингов; четыре жирафа — 700 фунтов стерлингов, а их перевозка — дополнительные 700 фунтов стерлингов. Слон с детенышем были куплены в 1851 году за 800 фунтов стерлингов; а бегемот, хотя и был подарком, обошелся в доставке и размещении не менее чем в 1000 фунтов стерлингов — сумма, которую он более чем окупил в знаменитый сезон Выставки, когда доходы были на 10 000 фунтов стерлингов выше, чем в предыдущем году. Лев Альберт был куплен за 140 фунтов стерлингов; тигр в 1852 году — за 200 фунтов стерлингов. Ценность некоторых мелких птиц, однако, покажется более поразительной: так, пара черношеих лебедей была куплена за 80 фунтов стерлингов (их сейчас можно увидеть в пруду с тремя островами); пара венценосных голубей и два малео — 60 фунтов стерлингов; пара викторианских голубей — 35 фунтов стерлингов; четыре мандаринки — 70 фунтов стерлингов. Большинство этих редких птиц (сейчас в большом вольере) прибыли из коллекции Ноусли, на распродаже которой в 1851 году были сделаны покупки на сумму 985 фунтов стерлингов. Однако по этим ценам было бы невозможно судить о нынешней стоимости животных. Возьмем, к примеру, носорога: первый экземпляр стоил 1000 фунтов стерлингов; второй, такой же прекрасный зверь, — всего 350 фунтов стерлингов. Львы варьируются опять же от 40 до 180 фунтов стерлингов, а тигры — от 40 до 200 фунтов стерлингов. Цена обычно определяется состоянием рынка диких зверей и внутренней редкостью существа. Первое появление в Европе, конечно, способно привлечь публику и поэтому находится на высшей ценовой отметке; но удивительно, как спрос рождает предложение. Пусть любое редкое животное соберет толпу в садах, и через двенадцать месяцев множество его собратьев обычно будет на рынке. Невежество, проявляемое некоторыми людьми относительно стоимости хорошо известных объектов, просто поразительно. Мы уже говорили о капитане морского судна, который потребовал 600 фунтов стерлингов за пару питонов, а в итоге взял 40 фунтов стерлингов! В другом случае американец предложил обществу медведя гризли за 2000 фунтов стерлингов с доставкой в Соединенные Штаты; и, что еще смешнее, умирающий морж, которого девять недель кормили свининой и мукой, был предложен за пустяковую сумму в 700 фунтов стерлингов!

Мы могли бы продолжать умножать до тошноты примеры такого рода, но должны завершить каталог абсурдов, заявив, что существует твердая вера со стороны многих людей, что именно Зоологическое общество предложило крупное вознаграждение, о котором все слышали, за черепахового кота. «Единственный известный в мире» был предложен, соответственно, по чрезвычайно низкой цене в 250 фунтов стерлингов. Однажды было получено сообщение от некоего важного лица из Тюрингии с просьбой сообщить сумму предложенного приза, которую он собирался востребовать. Вскоре за этим последовало письмо от другого лица, явно написанное в ярости, предостерегающее общество от выдачи приза предыдущему автору, так как он не был заводчиком кота, а лишь пытался купить его дешевле его стоимости, «в чем он никогда не преуспеет, пока жив настоящий заводчик». Чтобы предотвратить дальнейшие обращения от имени владельцев этого уникального животного, мы можем также заявить, что черепаховых котов можно найти во многих местах.

Мы сказали, что стоимость животных зависит от состояния рынка диких зверей. «Рынок диких зверей!» — восклицает читатель; «и где же он может быть?» Каждый знает, что Лондон может предоставить что угодно за деньги; и если какой-нибудь леди или джентльмену нужны львы или тигры, есть торговцы на Рэтклифф-Хайвей и в прилегающих районах, у которых они есть на месте и которые продадут их по первому требованию. Они «говорят о львах так же фамильярно, как дамы о щенках»; и джентльмен, который недавно купил медведя у одного из них, сообщил нам, что продавец хладнокровно предложил ему забрать его домой в кэбе! Нам однажды довелось посетить заведение одного из таких торговцев, и нас провели по лестнице на чердак, где, услышав стук и заметив поднимающееся движение в люке, мы поинтересовались причиной, что вызвало сухой ответ, что это всего лишь три льва играют в ящике внизу. Хотя этим людям обычно удается содержать свой живой товар удовлетворительным образом, несчастные случаи случаются даже в самых благоустроенных хранилищах львов. Торговец дикими зверями, например, сообщил нам, что однажды ночью его разбудила жена, которая обратила его внимание на шум на заднем дворе, куда он накануне вечером поместил двух львов. Высунув голову из окна — его комната была на первом этаже, — он увидел львов на свободе, и они, положив лапы на подоконник, мрачно смотрели на него. Хороший кнут и решительный вид вернули Лео в клетку без дальнейших хлопот. В другом случае этот же человек, услышав шум в своих задних помещениях, к своему ужасу обнаружил, что слон своим хоботом-отмычкой выпустил гиену и нильгау из их клеток и был занят развязыванием креплений вольера, полного львов! Тот же решительный дух, однако, вскоре восстановил порядок. Любители не всегда обладают таким же мужеством или самообладанием, и они немедленно прибегают к помощи садовых работников, чтобы выбраться из своих трудностей, как домовладелец послал бы в полицейский участок, обнаружив грабителя, спрятавшегося в своем погребе. Однажды джентльмен, предложивший садам гремучую змею с потомством по высокой цене, внезапно послал за управляющим, чтобы умолять о немедленной помощи, так как упомянутая змея с десятком ядовитых отпрысков сбежала из своего ящика и разбрелась по его детской. Владелец, чтобы избежать худших потерь, был только рад избавиться от своих гостей при любых денежных жертвах.

Мы не можем завершить наш обзор, не коснувшись стоимости провианта. Забитые животные, предназначенные для хищников, как мы уже упоминали, стоили в 1854 году не менее 1367 фунтов стерлингов 19 шиллингов 5 пенсов. Если мы пройдемся по другим статьям расходов на питание, мы дадим некоторое представление о расходах и разнообразии банкета, за который животные ежедневно садились в течение того года. Так, мы видим, что сено составляет 912 фунтов стерлингов 14 шиллингов; зерно, семена и т. д. — 700 фунтов стерлингов 8 шиллингов 8 пенсов; хлеб, булочки и т. д. (для обезьян) — 150 фунтов стерлингов 16 шиллингов 8 пенсов; яйца — 87 фунтов стерлингов 4 шиллинга 1 пенс (главным образом для муравьеда); молоко — 69 фунтов стерлингов 6 шиллингов 2 пенса; кормовая свекла, морковь и репа — 22 фунта стерлингов 6 шиллингов; собачье печенье — 135 фунтов стерлингов 19 шиллингов 10 пенсов (главным образом для медведей, волков и собак); рыба (для выдр, тюленей, пеликанов и т. д.) — 214 фунтов стерлингов 8 шиллингов 8 пенсов; зеленая вика — 23 фунта стерлингов 16 шиллингов 8 пенсов; кролики и голуби (для змей) — 33 фунта стерлингов 13 шиллингов 2 пенса; рис и жмых — 66 фунтов стерлингов 15 шиллингов; прочее, включая фрукты, овощи, кузнечиков, змей, мучных червей, инжир, сахар и т. д. (главным образом для птиц) — 157 фунтов стерлингов 1 шиллинг 11 пенсов: составляя в общей сложности 3942 фунта стерлингов 8 шиллингов 3 пенса; значительное увеличение по сравнению со счетом за питание 1853 года, которое было вызвано исключительно ростом цен.

Степень совершенства, которой достигли сады, естественно, привела к привлечению повышенного внимания публики к ним. Нам достаточно сравнить, например, количество людей, вошедших в 1848 году — первом, в котором начала действовать более либеральная система управления, — с теми, кто прошел в 1854 году, чтобы увидеть, что заведение процветает под эгидой нового руководства; ибо если в первом году через турникеты прошло всего 142 456 человек, то во втором число возросло до 407 676. Интересно отметить, что, хотя за этот промежуток времени произошло увеличение на полные 100 процентов числа привилегированных и обычных посетителей, платящих шиллинг, все же снижение платы за вход до шести пенсов по понедельникам и праздникам было главной причиной постепенного притока посетителей — в 1848 году было зафиксировано всего 60 566 посещений этих праздных людей и рабочих, против 196 278 в 1854 году. Здесь мы имеем увеличение на 135 712 человек, многие из которых, несомненно, были спасены, по крайней мере в эти дни, от соблазнов питейных заведений. При всем этом потоке жизни — большая часть которого, несомненно, принадлежит к рабочему классу — садам не было нанесено ни малейшего ущерба. Может быть, пара цветков и была сорвана, но не тем классом англичан, которых когда-то считали слишком грубыми, чтобы допускать их без присмотра на любую публичную выставку. Каждый год, проходящий над нашими головами, доказывает, что подобные зрелища являются великолепными примерами метода обучения, введенного Беллом и Ланкастером; что они дают знания такого рода, которые никогда не забываются и которые облагораживают в то же время, что и восхищают.

 
 

КРЫСЫ.

Босуэлл рассказывает, что остроумцы, собравшиеся в доме сэра Джошуа Рейнольдса, чтобы послушать поэму Грейнджера о «Сахарном тростнике», прочитанную в рукописи, разразились смехом, когда после множества напыщенных белых стихов новый абзац начался с призыва—

«Теперь, Муза, давай воспоем крыс».

Но если для барда это низкая тема, то для натуралиста они — интересный предмет, для земледельца — тревожный, а для всех остальных — имеющий некоторое значение. Хотя было нелегко окружить их ореолом поэзии и возвысить до эпического достоинства — трудность, которая никоим образом не была преодолена тем, что их назвали, как это сделал впоследствии Грейнджер, «усатой расой паразитов», — все же не было ничего, с чем они имели бы более серьезную практическую связь, чем «сахарный тростник». Подсчитано, что на Ямайке они потребляли двадцатую часть всего урожая, а на одной плантации за год было уничтожено 30 000. На самом деле, крысы для земли — то же, что воробьи для воздуха: они присутствуют повсюду. В отличие от своих пернатых аналогов, мы редко видим их и, следовательно, имеем слабое представление о той щедрости, с которой они распределены по каждой части обитаемого земного шара. Они кишат мириадами в огромной сети канализационных систем под нашими ногами и через наши домовые стоки имеют свободный доступ к нашим подвалам, под которыми они роют норы; в стенах они создают серию скрытых проходов; они бродят под полами и крышами и таким образом обосновываются над нами, под нами и рядом с нами. На отдаленных островах Тихого океана они также изобилуют и иногда являются единственными обитателями. Но мы не будем пытаться написать всеобщую историю крысы. Достаточно, если мы расскажем о его делах в Великобритании.

В Англии есть два вида сухопутных крыс — старая английская черная крыса и норвежская или коричневая крыса. По словам мистера Уотертона, черная крыса является коренным и надлежащим обитателем острова; коричневая крыса — не только пришелец и истребитель, но и крыса-виг — сочетание, которое он считает совершенно последовательным. В своих очаровательных эссе по естественной истории он говорит—

«Хотя я не знаю, есть ли в зоологических архивах этой страны какие-либо записи, указывающие нам точное время, когда этот ненасытный и озорной маленький зверь впервые появился среди нас, все же в этой части страны (Йоркшир) существует предание, что он действительно прибыл на том же корабле, который доставил новую династию к этим берегам. Мой отец, который был полевым натуралистом первого порядка, всегда был уверен в этом пункте и твердо утверждал, что он действительно сопровождал Ганноверский дом в его эмиграции из Германии в Англию».

Дав таким образом «маленькому зверю» дурную славу, он упорно преследует его на протяжении двух томов своих эссе; более того, из-за его виггизма он является единственным диким животным, навсегда изгнанным из Уотертон-Холла, этого счастливого дома для всех других птиц небесных и зверей полевых, против которых егеря ведут войну как против вредителей. В издании Кювье, подготовленном Карпентером, однако, приводится описание коричневой крысы, или сурмулота, которое, если оно верно, полностью опровергает этот красивый рассказ о его появлении. Нам говорят, что он изначально пришел из Персии, где живет в норах, и что он не отправлялся в свои путешествия до 1727 года, когда землетрясение побудило его переплыть Волгу и войти в Европу через Астрахань. [10] Как только он ступил на английскую землю, он, несомненно, обошелся со своим более слабым братом и предшественником, черной крысой, почти так же, как с династией Стюартов обошелся Ганноверский дом. Хотя черная крыса сама по себе не была узурпатором, а скорее эмигрантом, который завладел незанятой территорией, ее правление также, по мнению некоторых, было современным более ранней смене королевской линии Англии, ибо утверждается, что она прибыла в свите Завоевателя. Она до сих пор изобилует в Нормандии, и по сей день известна в Уэльсе под названием Llyoden Ffancon — французская мышь.

Крысы не являются исключением из закона, который, по словам Вордсворта, преобладает среди «всех тварей вод и полей».

«Старое доброе правило, / Достаточно им — простой план, / Что брать должны те, у кого есть сила, / И удерживать должны те, кто может».

Но черная крыса удержала больше, чем принято думать. Мистер Уотертон ошибается, когда принимает популярное мнение о том, что старая английская порода, пришедшая с Завоевателем, почти полностью уничтожена своим коричневым кузеном. Первый пришелец был уничтожен последующим захватчиком не больше, чем кельт уничтожен триумфальным саксом. Как мы находим, что первые все еще удерживают свои позиции в Корнуолле, Уэльсе и высокогорьях Шотландии, так мы находим, что черная крыса процветает в определенных местностях. В окрестностях Тауэра, на пивоварне Уитбреда и на сахарных заводах Уайтчепела она все еще держится, и горе любому коричневому нарушителю, который осмелится проникнуть в ее пределы. Более слабое животное усвоило, что в единстве — сила, и, действуя массами, они атакуют своего могущественного врага так же бесстрашно, как стая ласточек атакует ястреба; но если равное количество особей двух пород поместить вместе в клетку без еды, велика вероятность, что все черные крысы исчезнут до утра, и, даже будучи хорошо накормленными, коричневые Бробдингнеги неизменно съедают длинные и нежные уши своих маленьких собратьев, точно так же, как гурман после сытной трапезы развлекает свой аппетит вафлей.

Быстрое распространение крыс объясняется бесстрашием, с которым они следуют за человеком и его провиантом, куда бы он ни отправился. Едва ли корабль покидает порт для дальнего плавания, как он принимает на борт свой комплект крыс так же регулярно, как и пассажиров, и таким образом разрушительное маленькое животное не только распространилось по всему земному шару, но, подобно предприимчивому путешественнику, постоянно переходит из одной страны в другую. Колония четвероногих грабителей, которая отправляется бесплатно, совершает, например, рейс в Калькутту, откуда многие из них снова отправятся в море и высадятся, возможно, на каком-нибудь необитаемом острове, где судно могло остановиться за водой. Таким образом, многие седые старые странники совершили кругосветное плавание чаще, чем капитан Кук, и ступали своими лапами на двадцать разных берегов. Крысолов Ост-Индской компании часто уничтожал до пятисот особей на корабле, только что прибывшем из Калькутты. Настоящая корабельная крыса — более нежное животное, чем коричневая крыса, и имеет такое сильное сходство со старой норманнской породой, что мы не можем не думать, что они тесно связаны. Те же тонкие большие уши, острый нос, длинный хвост, темная шерсть и малый размер характеризуют обеих, и такая же антипатия существует между ними и норвежским видом. Совсем не редкость найти отдельные колонии двух видов на одном корабле — одна ограничивается носовой частью, другая — кормовой частью судна. Такое же расположение часто принимается на складах морских портов, причем корабельные крысы обычно располагаются как можно ближе к воде, а сухопутные — в более внутренних частях здания.

Когда крысы однажды нашли путь на корабль, они в безопасности, пока груз на борту, при условии, что они могут обеспечить главное необходимое — воду. Если она хорошо охраняется, они прибегают к необычайным ухищрениям, чтобы добыть ее. В дождливую ночь они выходят на палубу, чтобы попить, и даже поднимаются по такелажу, чтобы слизать влагу, которая скапливается в складках парусов. Когда они доведены до крайности, они атакуют спиртные бочки и напиваются до такой степени, что не могут дойти домой. Сухопутная крыса будет, подобным же образом, грызть металлические трубки, которые в питейных заведениях ведут от склада спиртного к крану, и столь же общительна в этих случаях, как и ее морской родственник. Вся раса имеет острый слух на бегущую жидкость, и они постоянно прогрызают свинцовые трубы и, к своему великому изумлению, получают в результате душ. Без сомнения, именно трудность получения воды заставляет их во многих случаях покидать корабль, как только он касается берега. В таких случаях они, если возможно, добираются до суши сухими, что обычно совершают, проходя гуськом по швартовому канату, хотя, если другого прохода для них не предусмотрено, они не колеблясь поплывут. Таким образом они проникают на корабли с берега, и так хорошо известны морякам их захватнические привычки, что принято при входе в порт заделывать клюзы или же пропускать швартовый канат через метлу, выступающие прутья которой эффективно останавливают проникновение этих морских четвероногих. Их заселение небольших островов, где размножаются птицы, неизменно заканчивается тем, что они изгоняют пернатых обитателей, ибо они разоряют гнезда, поедая яйца и птенцов. Тупики были вынуждены таким образом покинуть остров Паффинс у побережья Карнарвона.

Корабельную крысу не следует путать с водяной крысой, которая является совершенно другим видом. Последняя разделяет привычки бобра и несколько похожа на него внешне. Она обладает такой же тупой головой и длинной шерстью, в которой скрыты ее крошечные уши. Она живет в норах на берегах рек, которые строит с выходом на сушу и в воду, чтобы обезопасить себя от разрушения при внезапном подъеме уровня воды. Это животное питается исключительно растительной пищей, которую время от времени ищет на некотором расстоянии от берега, и мы подозреваем, что именно к нему могут быть прослежены многие опустошения во фруктовых и овощных садах, за которые винят бедных воробьев. Мы видели, как водяные крысы пересекают широкий луг, взбираются на стебли карликовой фасоли и, отделив стручки зубами, лущат их содержимое самым мастерским образом. Они взбираются на виноградные лозы и питаются виноградом; а друг сообщил нам, что однажды видел, как водяная крыса поднялась по лестнице, прислоненной к сливовому дереву, и атаковала плоды. Если сад находится рядом с местами обитания водяных крыс, необходимо внимательно следить за норами под стенами, ибо они будут рыть под фундаментом со всей энергией саперов и минеров. С такой хитростью они прокладывают свои ходы, что могут подняться под поленницей, кучей камней или любым другим объектом, который скроет проход, через который они получают доступ. Водяная крыса, однако, является редким животным по сравнению со своим двоюродным братом, обыкновенной коричневой или норвежской крысой, которая также, как говорит лорд Бэкон об муравье, «хитрая штука в саду». Они выбирают, по словам Коббетта, лучшее из десерта — дыни, клубнику, виноград и фрукты со стен; и хотя они лишь пробуют каждый, это, как он замечает, не очень приятно — есть после них. Не так много лет назад они существовали миллионами в стоках и канализациях мегаполиса. Несколько причин действовали на уменьшение их численности, а в некоторых частях города почти полностью истребили их. Во-первых, метод промывки канализации, недавно принятый, чрезвычайно губителен для них. Когда шлюзы открываются, они должны уходить вместе с потоком воды, и их можно увидеть сотнями выбрасываемыми из устьев водопропускных труб в Темзу. Тот факт, что крысы стоят три шиллинга за дюжину для спортивных целей, доказывает, однако, самый верный способ их уничтожения, ибо это обеспечивает их непрерывное преследование великим охотником — человеком. Подземный город канализации становится одним огромным охотничьим угодьем, в котором люди регулярно зарабатывают на жизнь, ловя их. Перед входом в подземный мир сообщники обычно планируют, какими маршрутами они пойдут и в какой точке встретятся, возможно, с идеей загнать свою добычу к центральному месту. Они идут парами, каждый человек несет зажженную свечу с жестяным отражателем, мешок, сито и лопату; лопата и сито используются для исследования любого отложения, которое обещает содержать какой-либо предмет ценности. В тот момент, когда крыса видит свет, она бежит вдоль сторон стока чуть выше линии сточных вод; люди следуют за ней и быстро настигают запыхавшееся животное, которое, как только обнаруживает, что преследователи настигают его, издает пронзительный писк, посреди которого его хватают голой рукой за уши и помещают в мешок. Таким образом, дюжина иногда может быть захвачена за столько же минут. Будучи загнанными в тупик в конце глухого стока, они часто бросаются на сапоги своих преследователей самым решительным образом.

Любимое убежище крысы — тот участок домового стока, который под прямым углом выходит в главный канализационный коллектор. Здесь она сидит, словно часовой, и в безопасности наблюдает своими зоркими, но изумленными глазами за необычным призраком, бегущим с фонарем. Примечателен тот факт, что в большинстве домовых стоков без затворов обитают свои собственные крысы, и горе тому пришельцу, который осмелится посягнуть на их владения. Таким образом, крысу, как и кошку, можно отнести к домашним животным, которые выполняют роль своего рода «превентивной кошки», не пуская в наши подвалы целое подземное сообщество паразитов, которые в противном случае чувствовали бы себя там как дома.

Эти паразиты скапливаются гуще всего вблизи скотобоен, или, иными словами, там, где в изобилии имеется пища. Их часто находят сидящими группами на выступе, образованном обратным сводом канализационных труб. Будучи санитарами стоков, они, несомненно, приносят пользу, но это слабое утешение по сравнению с тем вредом, который они причиняют, разрушая кирпичную кладку канализации — они роют норы во всех направлениях, создавая тем самым боковые выгребные ямы, содержимое которых просачивается в почву и фильтруется в колодцы. Более того, при проведении этих земляных работ они неизменно переносят землю в главные коллекторы, создавая препятствия для потока воды. Скопления земли, нарытой их лапами, приходится регулярно удалять с помощью небольших вагонеток, сконструированных для этой цели; если бы эта мера предосторожности не принималась, они за несколько лет полностью разрушили бы обширную систему подземных водоводов, которые были с таким трудом построены ценой миллионов. Только трубчатые стоки с гладкими стенками, которые не поддаются зубам крыс, сдерживают их; более того, быстрое течение воды в узких каналах не позволяет им даже удержаться в них. В отместку за то, что их так обходят, они во многих случаях полностью разрушали недавно проложенные трубопроводы, подкапываясь под них и заставляя их проседать и расходиться в стыках.

Во Франции канализационные службы ежегодно проводят охотничьи состязания, во время которых происходит массовый отлов крыс; эти животные не предназначены для того, чтобы служить забавой для «любителей» под чутким руководством собаки по кличке «Билли»; напротив, наши соседи слишком уважают целостность их шкурок. Нам сообщают, что в Париже была создана компания по принципу Компании Гудзонова залива для скупки всех крыс в стране ради их меха. Мягкий ворс выделанной шкурки обладает прекрасной текстурой, по нежности значительно превосходящей бобровую, и шляпники, следовательно, используют его в качестве заменителя. Шкурка идет на изготовление больших пальцев для лучших перчаток, так как ее эластичность и текстура делают ее предпочтительнее козлиной.

Паран-Дюшатле собрал несколько сведений о крысах, которые в его время кишели на живодернях в Монфоконе. Привлеченные обилием животной пищи, они размножились настолько невероятно, что окрестные жители, услышав о намерении правительства закрыть эти заведения, охватил страх, как бы паразиты, лишившись своей кормушки, не распространились по округе и, подобно стае саранчи, не поглотили все вокруг. Паникеры, возможно, даже опасались, что их постигнет та же участь, что и архиепископа Майнцского, который, если верить старым хроникам, укрылся в башне на одном из островов Рейна, чтобы спастись от полчищ этих существ, жаждавших его плоти, и которые, упорно преследуя его в убежище, в конце концов сумели его сожрать. Отчет комиссии, созданной для расследования обстоятельств дела в Монфоконе, показал, что опасения серьезного ущерба были отнюдь не беспочвенны.

«Если туши павших лошадей бросить днем в угол, то на следующее утро от них останутся лишь кости. Старый владелец одной из скотобоен имел участок земли, полностью окруженный стенами, с отверстиями, достаточными лишь для входа и выхода крыс. Внутри этого ограждения он оставлял туши двух-трех лошадей; а когда наступала ночь, он тихо приходил со своими рабочими, затыкал отверстия, а затем входил в загон с палкой в одной руке и зажженным факелом в другой. Животные покрывали землю так густо, что удар, нанесенный в любом месте, достигал цели. Повторяя этот процесс через каждые несколько дней, он убивал 16 050 крыс за один месяц и 2 650 за одну ночь. Они подкопались под все стены и здания в округе; и только благодаря таким мерам предосторожности, как обкладывание фундамента дома, примыкающего к заведению, битыми стеклянными бутылками, владельцу удается его сохранить. Все соседние поля изрыты ими; и нередко земля проседает, обнажая эти подземные ходы. В сильные морозы, когда невозможно разрезать лошадиные туши, а куски мяса становятся почти слишком твердыми для крыс, они проникают внутрь тела и пожирают мясо изнутри, так что, когда наступает оттепель, рабочие находят под кожей лишь скелет, очищенный от плоти лучше, чем если бы это сделал самый искусный хирург. Их свирепость, как и их прожорливость, превосходит все, что можно себе представить. М. Мажанди поместил дюжину крыс в ящик, чтобы провести несколько экспериментов; когда он вернулся домой и открыл ящик, в нем осталось только три; они сожрали остальных, оставив лишь их кости и хвосты».

Нам сообщили, что эти крысы регулярно маршировали отрядами в поисках воды в сумерках, и что их часто встречали идущими гуськом вдоль стен, окаймлявших дорогу к водопою. Поскольку тротуары в Париже нависают над сточными канавами, крысы пользуются этим крытым путем, чтобы безопасно перебираться с улицы на улицу. Их миграционные привычки хорошо известны, и в каждом районе есть свои истории об их путешествиях. Мистер Джесси приводит анекдот, рассказанный ему одним священником из Сассекса, который склонен доказывать, что старая английская крыса, по крайней мере, проявляет заботу и внимание к своим старшим во время марша, достойные человеческой филантропии. «Гуляя однажды вечером по лугам, он заметил большое количество крыс, мигрирующих с одного места на другое. Он стоял совершенно неподвижно, и вся процессия прошла мимо него. Однако его изумление было велико, когда он увидел среди них старую слепую крысу, которая держала в зубах один конец палочки, в то время как другая крыса держалась за другой конец, и таким образом вела своего слепого спутника». Подобный случай наблюдал в 1757 году мистер Пердью, помощник хирурга на борту корабля «Ланкастер». Лежа без сна однажды вечером в своей койке, он увидел, как вошла крыса, осторожно огляделась и удалилась. Вскоре она вернулась, ведя за ухо вторую крысу, которая, по-видимому, была слепой. Вскоре к ним присоединилась третья крыса, которая помогла первому проводнику подбирать кусочки сухарей и класть их перед их немощным родителем, как предполагалось, слепым старым патриархом. Только когда их мучает голод, они, кажется, теряют чувство товарищества и начинают пожирать друг друга.

Сообразительность крысы в поисках пищи настолько велика, что мы почти удивляемся малому объему ее мозгового развития. Действительно, она настолько хитра и порой действует с такой человеческой изобретательностью, что совершенно правдивые рассказы иногда воспринимаются как чистые вымыслы. Невероятной, как может показаться, история о том, как они крадут куриные яйца, когда один товарищ ложится на спину и крепко прижимает яйцо передними лапами, а его соратники тащат его за хвост, у нас нет оснований не верить, зная, что они могут переносить яйца с первого этажа на самый верх дома, поднимая их со ступеньки на ступеньку: первая крыса подталкивает их задними лапами, а вторая подхватывает передними. Они извлекают хлопок из флакона с флорентийским маслом, окуная в него свои длинные хвосты и повторяя маневр до тех пор, пока не выпьют все до капли. Мы находили куски сахара в глубоких ящиках на расстоянии тридцати футов от места, где была совершена мелкая кража; а один наш друг видел, как крыса запрыгнула на стол, на котором стоял барабан с инжиром, и сразу же опрокинула его, рассыпав содержимое на пол, где два десятка ее ожидающих собратьев сидели в ожидании добычи. Ее инстинкт не менее ярко проявляется в выборе подходящей пищи. Она атакует ту часть слоновых бивней, которая богата животным жиром, предпочитая ее той, что содержит фосфат кальция; и изгрызенная крысами слоновая кость отбирается токарями как подходящая для бильярдных шаров и других изделий, где требуются качества эластичности и прозрачности. Таким образом, след от зубов этого маленького животного служит отличительным знаком качества драгоценного материала, используемого в декоративном искусстве. Крыса не ограничивается инертными веществами: когда она испытывает острый недостаток пищи, она нападает на все, что слабее ее. Лягушки, как говорит Голдсмит, были завезены в Ирландию за значительное время до появления коричневой крысы и размножились в изобилии, но этот неутомимый охотник преследовал их на болотах и начисто истребил на Изумрудном острове. Она не стесняется нападать на домашнюю птицу; хотя крыса, попытавшаяся схватить цыпленка бойцовой курицы, была убита матерью клювом и шпорами в течение двенадцати минут. Курица схватила ее за шею, сильно потрясла, выклевала глаз и ясно показала, что птица в схватке будет сильнее, если только она будет столь же отважна. Количество молодых утят, уничтоженных крысами в Зоологическом саду, заставило окружить пруды проволочным ограждением, которое на полпути вверх имеет трубку из проволочной сетки, круг которой не замкнут на несколько дюймов в нижней части, и крыса, не в силах ползти по вогнутой крыше, преграждающей ей путь, вынуждена возвращаться ни с чем.

Крысы долгое время были бичом этих садов, привлеченные наличием огромного количества пищи. Решетка под одним из вольеров тигров прогрызена этим ловким грабителем, который так же легко справляется с медной проволокой, как и со свинцовыми трубами. Сразу после постройки нового обезьянника они захватили его и прогрызли полы во всех направлениях, чтобы добраться до хлеба бедняги Джако. Были приняты энергичные меры, чтобы изгнать их; полы были залиты бетоном, а открытая крыша заделана потолком; но они быстро прогрызли штукатурку последнего, что можно увидеть по дырам и по сей день. Они рыли норы в старом вольере вомбата, пока земля не стала совсем трухлявой; и они до сих пор разгуливают по вольеру носорога и бегают по его непробиваемой шкуре. Только постоянная охота с терьерами позволяет сдерживать их численность; часто за две недели уничтожается до сотни особей, а их туши отдаются стервятникам и орлам. Многие из них днем ищут более надежное убежище. Их часто видели по вечерам плавающими стаями через канал, чтобы кормиться в садах всю ночь, а утром они возвращались в свои постоянные квартиры тем же путем.

Владельцы складов зерна на берегах Темзы вынуждены принимать самые строгие меры предосторожности против проникновения этих хищников; в противном случае они бы хлынули мириадами из канализации и прибрежных помещений, и, поскольку они, несомненно, имеют привычку сообщать своим друзьям о местонахождении любых необычных запасов, их число увеличивалось бы день ото дня по мере распространения добрых вестей по «крысиной стране». Чтобы отразить их посягательства, деревянные полы и нижние части дверей амбаров обиты листовым железом, а фундаменты иногда закладываются в бетон, смешанный со стеклом — материалы, слишком твердые даже для их зубов.

Сельские крысы летом уходят в поля и наносят огромный ущерб стоящим хлебам. Они отгрызают колосья пшеницы и уносят их в свои норы и ходы, где были найдены большие запасы, припрятанные с предусмотрительностью сони. Фермеры часто ломают голову, пытаясь объяснить присутствие крыс в пшеничных скирдах, которые были установлены на самых хитроумных подставках. Дело в том, что этих животных забрасывают вместе со снопами в скирду, где они размножаются в свое удовольствие, и часто до такой степени, что скирда, кажущаяся снаружи добротной, представляет собой не что иное, как огромный «крысиный пирог».

Склонность крысы грызть нельзя приписывать исключительно безрассудному стремлению преодолевать препятствия. Непрерывное действие ее зубов — это не времяпрепровождение, а необходимость ее существования. Автор интересной статьи о крысах в журнале «Bentley’s Miscellany» так ясно объяснил стоматологию этого племени, что мы приводим его описание:

«Крыса обладает грозным оружием в виде четырех маленьких, длинных и очень острых зубов, два из которых находятся в верхней, а два — в нижней челюсти. Они имеют форму клина и благодаря следующему удивительному устройству природы всегда имеют тонкую, острую режущую кромку. При внимательном рассмотрении мы обнаруживаем, что внутренняя часть состоит из мягкого, похожего на слоновую кость состава, который легко стирается, тогда как внешняя часть состоит из стекловидной эмали, которая чрезвычайно тверда. Верхние зубы работают точно по нижним, так что центры противолежащих зубов встречаются точно в процессе грызения; мягкая часть постоянно стирается, в то время как твердая сохраняет острую, долотообразную кромку; в то же время зубы растут от корня, так что по мере их стирания появляется свежий запас. Следствием этого устройства является то, что если один из зубов удален, случайно или намеренно, противолежащий зуб будет продолжать расти вверх, и, поскольку нет ничего, что могло бы его сточить, он будет выступать изо рта и загибаться сам на себя; или, если это нижний зуб, он даже вопьется в череп сверху. В музее Королевского колледжа хирургов есть препарат, который хорошо иллюстрирует этот факт. Это резец крысы, который по вышеуказанной причине увеличил свой рост вверх до такой степени, что образовал полный круг и сегмент другого; его диаметр достаточно велик, чтобы пропустить палец среднего размера. Он сопровождается следующей запиской, адресованной испанским священником сэру Дж. Бэнксу, который передал его в музей: «Посылаю вам необычный зуб крысы. Поверьте, он был найден в саду Назарета (к ордену которого я принадлежу). Я присутствовал, когда животное было убито, и взял зуб; я не знаю его свойств, и туземцы их не обнаружили».

Мы однажды видели только что убитую крысу, с которой произошла такая неприятность. Зуб, который был верхним, в этом случае также образовал полный круг, и острие при закручивании прошло сквозь губу животного. Таким образом, непрерывная работа резцов крысы о какой-либо твердый предмет необходима для того, чтобы сдерживать их рост, и если бы она не грызла ради пропитания, ей пришлось бы грызть, чтобы ее челюсть постепенно не заблокировалась из-за их быстрого развития.

Разрушительная природа крысы, необычайная манера, с которой она размножается, и ее постоянное присутствие — ибо там, где есть щель, которую она может заполнить, и пища, которую она может съесть, там она будет, несмотря на то, что длинная череда ее предков была один за другим уничтожена на этом месте — требует некоторого противодействующего влияния, чтобы удерживать ее в должных пределах. Это достигается тем, что она становится добычей охотничьих животных и рептилий, начиная с человека и спускаясь по цепи организованной жизни до скользящей змеи. Бедная крыса, хотя она, несомненно, приносит пользу как санитар и должна иметь свое предназначение в выполнении какой-то важной цели творения, нигде не находит расположения: рука каждого человека, почти каждая кошачья лапа и многие птичьи клювы направлены против нее. Мир думает о ней, как о мальчике-нищем в «Оливере Твисте»: «Бейте его сильнее; у него нет друзей». Живя среди тревог, можно было бы предположить, что она ведет беспокойное и нервное существование. Но это совсем не так. Тот же Промысел, который наделил ее зубами, подходящими для работы, которую они должны выполнять, наделил ее чувствами, соответствующими ее доле; и ни одно животное, если наблюдать за ним издалека, не кажется более счастливым и довольным. В опасности она сохраняет удивительное присутствие духа и действует по принципу, что пока есть жизнь, есть надежда. Ее хитрость в таких случаях часто поразительна и свидетельствует о недюжинной способности к рассуждению:

«Путешественник на Цейлоне, — говорит миссис Ли в своих занимательных «Анекдотах о животных», — увидел, как его собаки набросились на крысу, и, заставив их отпустить ее, он поднял ее за хвост, в то время как собаки все время прыгали вокруг. Он принес ее в свою столовую, чтобы рассмотреть при свете лампы, и в течение всего этого времени она оставалась как мертвая — конечности висели, и ни один мускул не дрогнул. Через пять минут он бросил ее собакам, которые все еще были в состоянии сильного возбуждения, и, к изумлению всех присутствующих, она внезапно вскочила на ноги и убежала так быстро, что сбила с толку всех своих преследователей».

Сообразительность крысы в уклонении от опасности не меньше, чем ее хитрость в обращении с ней, когда она наступает. Один джентльмен, как рассказывает мистер Джесси, который кормил своих легавых, наблюдал через отверстие в двери, как множество крыс ели из корыта вместе с его собаками, которые не пытались их трогать. Решив застрелить незваных гостей, на следующий день он положил еду, но не пустил собак. Ни одна крыса не пришла отведать. Он видел, как они выглядывали из своих нор, но они были слишком хорошо знакомы с человеческой натурой, чтобы рискнуть выйти без защиты своих собачьих охранников. Через полчаса легавых впустили, и крысы немедленно присоединились к своим хозяевам и пообедали с ними, как обычно. Если дело доходит до худшего и крысу загоняют в угол, она будет сражаться с удивительной решимостью. Известно, что крупная канализационная крыса на мгновение приводила в замешательство самого храброго бультерьера, приближаясь к нему с поднятым хвостом и нанося раны самого отчаянного характера. Укус любой крысы серьезен, а укус канализационной крысы настолько опасен, что хозяева редко позволяют своим ценным собакам драться с ними. Мусор, на котором они живут, отравляет их зубы и делает раны, которые они наносят, смертельными. Даже со своим великим естественным врагом и превосходящим противником, хорьком, она иногда берет верх благодаря своей стойкой храбрости и превосходству в тактике. Мистер Джесси описывает подобную стычку, обстоятельства которой были рассказаны ему одним врачом в Кингстоне:

«Будучи крайне удивлен тем, что хорек, животное с такими медленными локомоторными способностями, может быть столь разрушительным для крысиного племени, он решил вывести обоих этих животных на арену, чтобы судить об их соответствующих силах; и, выбрав крупную и взрослую крысу-самца, а также столь же сильного хорька-самца, который привык охотиться на крыс, мой друг в сопровождении сына выпустил этих двух животных в комнату без мебели, в которой было только одно окно. Сразу после освобождения крыса обежала комнату, как будто ища выход. Не найдя способа спастись, она издала пронзительный визг и с самой решительной быстротой заняла позицию прямо под светом, получив тем самым над своим противником (пользуясь языком других дуэлянтов) преимущество солнца. Хорек теперь поднял голову, понюхал воздух и бесстрашно начал пробираться к тому месту, где запах его добычи был сильнее всего, повернувшись лицом к свету и готовясь с жадностью схватить свою добычу. Однако, как только он приблизился на два фута к своему бдительному врагу, крыса, снова издав громкий крик, бросилась на него с яростью и нанесла тяжелую рану в голову и шею, что вскоре стало видно по крови, которая потекла из нее; хорек, казалось, был удивлен атакой и отступил с явным замешательством; в то время как крыса, вместо того чтобы развить полученное преимущество, мгновенно отступила на свою прежнюю позицию под окном. Хорек вскоре оправился от полученного шока и, подняв голову, снова вступил в бой. Эта вторая встреча во всем своем ходе и результатах была точным повторением предыдущей — с тем исключением, что при броске крысы в бой хорек казался более собранным и явно проявлял склонность крепко ухватить своего врага; сила крысы, однако, была очень велика, и ей снова удалось не только избежать смертельных объятий хорька, но и нанести еще одну тяжелую рану в его шею и голову. Крыса во второй раз вернулась в свое убежище под окном, и хорек казался менее склонным возобновлять конфликт. Эти атаки возобновлялись с интервалами почти в два часа, и все заканчивались неудачей хорька, который явно сражался в невыгодном положении, так как свет падал прямо ему в глаза всякий раз, когда он приближался к крысе, которая мудро держалась своей позиции и ни на мгновение не упускала из виду преимущество, которое она получила. Чтобы доказать, зависел ли выбор этой позиции от случайности, мой друг сумел вытеснить крысу и занял ее место под окном; но в тот момент, когда хорек попытался приблизиться, крыса, явно осознавая преимущество, которое она потеряла, попыталась проползти между ног моего друга, тем самым теряя свой естественный страх перед человеком перед лицом опасности, которая ждала ее от более смертоносного врага».

Вытесненная со своей оборонительной позиции, крыса продолжала свои атаки, но с явной потерей мужества, и хорек в конечном итоге вступил в смертельную схватку со своим хитрым противником. Подобную битву наблюдал один друг, с той разницей, что крыса, не будучи потревоженной в своей выгодной позиции по отношению к свету, в конце концов отбилась от хорька, который был буквально искусан в клочья по голове и морде. Повторение такого же поведения вторым животным показывает, что этот особый вид хитрости является общей способностью племени. Главное превосходство хорька заключается в том, что он удерживает свою добычу, как только вцепится в нее, высасывая при этом ее жизненную кровь; тогда как крыса сражается серией одиночных укусов, которые ранят, но не уничтожают. Змея побеждает своим ядом. Миссис Ли рассказывает подробности боя в Африке, в котором крыса и змея неоднократно сходились и кусали друг друга, расходясь после каждой атаки и собираясь с силами для нового нападения. Наконец крыса упала, пустила пену изо рта, сильно раздулась и умерла через несколько минут.

Если она может быть свирепой, когда того требует самозащита, у нее бывают и более мягкие моменты, в которые она проявляет доверие к человеку, почти такое же сильное, как то, что проявляют собака или кошка. Старая слепая крыса, на чьей голове собрались снега многих зим, имела обыкновение сидеть у нашего кухонного очага с таким же довольным видом, как и ее враг, кошка; и она стала такой любимицей у слуг, что ей никогда не позволяли мешать. Она, к несчастью, стала жертвой внезапного прыжка чужой кошки. Внимательное наблюдение за этими животными полностью побеждает антипатию, которую к ним питают. Их острые и красивые головы, их яркие глаза, их умный взгляд, их гладкие шкурки — полная противоположность отвратительному; и есть несомненная привлекательность в том, как красиво они сидят, облизывая лапки и умывая мордочки — занятие, которому они посвящают значительную часть своего времени. Автор статьи о крысах в «Bentley’s Miscellany» рассказывает анекдот о ручной крысе, который показывает, что она способна служить своему хозяину, а также вести пассивное существование под его защитой. Животное принадлежало водителю лондонского омнибуса, который поймал его, когда тот перевозил сено. Его пощадили, потому что ему повезло быть пегим, он стал удивительно ручным и привязался к детям. По ночам он проявлял чувство наслаждения безопасностью и теплом, вытягиваясь во весь рост на коврике перед камином; а в холодные ночи, после того как огонь гас, он забирался в постель к своему хозяину. Днем, однако, его владелец использовал его. По команде «Иди сюда, Айки» он запрыгивал в просторный карман пальто, из которого его переносили в багажник омнибуса. Здесь его обязанностью было охранять обед водителя; и если кто-то пытался посягнуть на него, крыса бросалась на них из соломы. Было только одно блюдо, защитником которого он был неэффективным. Он никогда не мог устоять перед сливовым пудингом; и хотя он отгонял всех других незваных гостей, он сам съедал его досыта. Это отнюдь не исключительные примеры дружелюбной стороны крысиной натуры при добром обращении со стороны человека, и мы могли бы заполнить страницы подобными рассказами. Но, кажется, помимо других своих достоинств, он обладает драматическим гением. Мы слышали о военных блохах, мы видели, как Джако исполняет свое жалкое подражание человечеству на вершине шарманки; но кто когда-либо слышал о склонности крысы к трагедии? Тем не менее, бельгийская газета недавно опубликовала отчет о театральном представлении труппы крыс, что дает нам более высокое представление об их интеллектуальной природе, чем все остальное, что о них записано. Эта новая компания актеров была одета в одежду мужчин и женщин, ходила на задних лапах и с комической точностью имитировала многие обычные сценические эффекты. Только в одном они были неуправляемы. Подобно молодой леди из басни, которая превратилась в кошку, как только появилась мышь, они забывали свои роли, свою аудиторию и своего менеджера при виде яств, которые были представлены по ходу пьесы; и, опускаясь на все четыре лапы, принимались за еду с природной прожорливостью своей расы. Представление завершилось тем, что они в триумфе повесили своего врага — кошку — и танцевали вокруг ее тела.

У крысы, как мы уже сказали, много врагов: ласка, хорек, выдра, собака, кошка и змея безжалостно охотятся на нее по всему миру. Человек, однако, является ее самым неумолимым и разрушительным врагом. В некоторых местах ее убивают ради еды, как в Китае, где сушеные разрезанные крысы продаются как лакомство. Тряпичники Парижа питаются ими без колебаний. Не является чем-то совершенно забытым «крысиный пирог» и в нашей собственной стране. Цыгане продолжают есть тех, что пойманы в скирдах и амбарах, а один выдающийся хирург нашего времени часто подавал их к своему столу. Они питаются в основном зерном; и только отвратительная идея, которая привязывается к этому животному в любой форме, заставляет отвергать его того же человека, который считает омара, краба и креветку деликатесом, хотя он знает, что они являются санитарами моря. В военно-морском флоте не всегда были такими разборчивыми. Один старый капитан на службе Ее Величества сообщает нам, что однажды, при возвращении из Индии, судно было заражено крысами, которые нанесли большой урон запасам сухарей. Джек, чтобы компенсировать свои потерянные провизии, велел всех пойманных вредителей класть в пироги и считал их необычайным деликатесом. При осаде Мальты, когда французы были в тяжелом положении, крысы стоили по доллару за штуку; но изголодавшийся гарнизон отметил свое понимание превосходства тех, что питались деликатесами, предлагая двойную цену за каждую, пойманную в амбаре. Человек направляет свою враждебность против крысы, однако, главным образом потому, что считает ее вредителем; и джин, яд, холодное железо и чаша — мрачная альтернатива — соответственно предлагаются ей. С первым ее не так легко поймать, и она никогда не войдет в ловушку или не коснется капкана, в котором кто-либо из ее сородичей уже побывал. Яд — более эффективный метод, но он не всегда безопасен. Крысы, которых обманом заставили отведать мышьяк, немедленно направляются к воде, чтобы утолить свою невыносимую жажду, и, хотя они обычно уходят из дома, они могут в своей агонии прибегнуть к домашней цистерне и остаться там, чтобы загрязнить ее. Писатель, который называет себя «Дядя Джеймс» и который, по причине, которая вскоре станет ясна, чрезвычайно стремится внушить публике веру в то, что лучший способ избавиться от крыс — это охотиться на них с терьерами, утверждает, что один молочный фермер в Лимерике отравил своих телят и свиней, давая им снятое молоко, из которого пили крысы, находясь под муками, вызванными мышьяком. Один из способов очистить от них дом — это либо опалить шерсть пойманной крысы, либо окунуть ее заднюю часть в деготь, а затем отпустить, после чего все сообщество на время удалится. Но это лишь временная мера, а в промежутке преступники остаются размножаться и, возможно, перенесут свои разрушения в другую часть владений, где они столь же вредны. То же возражение относится к средству измельчения обычного чернокорня, когда он собран в полном соку, и раскладывания его в местах их обитания. Они уходят лишь для того, чтобы вернуться. Немцы превращают саму крысу в полицейского, чтобы предупредить своих собратьев-грабителей. Доктор Шоу в своей «Общей зоологии» утверждает, что джентльмен, путешествовавший по Мекленбургу около тридцати лет назад, видел на почтовой станции крысу с колокольчиком на шее, который, как заверил его хозяин, отпугнул всех «усатых паразитов», которые ранее кишели в этом месте. Мистер Нил говорит, что в Бангкоке, сиамской столице, люди имеют обыкновение держать ручных крыс, которые ходят по комнате и ползают по ногам обитателей, которые ласкают их, как собаку. Их ловят молодыми, и, достигая чудовищных размеров благодаря хорошему питанию, они занимают место наших кошек и полностью освобождают дом от своих сородичей. Но самым эффективным и в конечном итоге самым дешевым средством является опытный крысолов. Какой бы хитрой ни становилась опытная старая крыса, она неизменно оказывается в тупике, когда человек честно играет с ней в игру мастерства. Хорошо обученный профессор этого искусства, который по долгой привычке стал знаком с повадками и тактикой своего противника, его надеждами и страхами, его пристрастиями и антипатиями, очистит дом или фермерский двор, где новичок лишь поймает несколько неосторожных авантюристов и насторожит остальных. Большинство людей, к счастью для себя, имеют другое занятие, и регулярный практик мог бы справедливо обратиться к любителю почти теми же словами, которые музыкант использовал по отношению к Фридриху Великому, когда королевский флейтист ожидал комплиментов по поводу своего исполнения: «Для Вашего Величества было бы дискредитацией играть так же хорошо, как я».

«Дядя Джеймс», однако, придерживается иного мнения. Этот автор считает, что каждый человек должен быть сам себе крысоловом, что, как он очевидно полагает, является самым облагораживающим, достойным и увлекательным призванием под солнцем, поскольку он считает самих крыс вопиющим злом дня, уступающим в его оценке только великой несправедливости старого хлебного закона. Действительно, мы не можем понять из его собственных предпосылок, как это зло может быть вторым после любого великого разрушительного принципа, включая землетрясения. Он берет одну пару крыс и удовлетворительно доказывает, что через три года, если их не беспокоить, у них будет тринадцать пометов по восемь штук в каждом, и что молодые начнут плодиться снова в возрасте шести месяцев; по этому расчету он увеличивает первоначальную пару в конце трех лет до шестисот пятидесяти шести тысяч восьмисот восьми. Подсчитав, что десять крыс съедают за один день столько же, сколько человек, что, как мы думаем, скорее занижено, чем завышено, потребление этих крыс было бы равно «потреблению шестидесяти четырех тысяч шестисот восьми человек круглый год, и еще останется восемь крыс в год». Теперь, если пара крыс могла вызвать такое опустошение через три года после того, как первоначальная пара вышла из ковчега, как же вышло, что потомки мириад, которые веками сосуществовали среди нас, не съели землю и все, что ее наполняет? Дядя Джеймс удобно забывает, что животные не размножаются в соответствии с арифметической прогрессией, а просто пропорционально пище, предоставленной им. Однако от него не следует ожидать большей мудрости, чем от Мальтуса по вопросу о размножении животных, и у него есть дополнительный стимул к ошибке, заключающийся в том, что он явно раздувает свои ужасы ради корыстной цели. Нет никаких сомнений в том, что у него есть несколько породистых терьеров на продажу, и отсюда следующая панацея от всех бед, которые терзают общество.

«Собака, чтобы быть по-настоящему полезной, должна весить от шести до тринадцати фунтов; свыше этого они становятся слишком неуклюжими. Я бы также рекомендовал, превыше всех остальных, лондонского терьера-крысолова: он тверд как сталь, храбр как лев и красив как скаковая лошадь! — [Дядя Джеймс, конечно, лондонец.] Пусть фермеры в каждом приходе соберутся и примут резолюции, призывающие своих представителей в парламенте отменить налог на собак-крысоловов. Пусть они разработают планы по приобретению нескольких породистых терьеров и хорьков и распространят молодых среди своих людей. Пусть будет предложена награда за каждую голову мертвой крысы, и пусть в каждом приходе будет назначен один человек, ответственный за выплату за них. Крысы ценны как удобрение; пусть в каждой местности будет яма, и пусть этот человек каждую неделю вывешивает объявление в каком-нибудь видном месте о количестве убитых крыс и о том, кем они были убиты. Тогда каков будет результат? Что ж, среди сельских жителей возникнет дух соперничества, и они будут обыскивать каждую нору и каждый уголок в поисках крыс. Таким образом, в них войдет тон бодрого предпринимательства, активности и веселья, «с запасом для разговоров»; и вместо той пресмыкающейся, угрюмой монотонности, которая характеризует их общую походку и манеры, они будут встречать своих работодателей и идти на работу радостными шагами и с улыбающимися лицами».

Грядущий человек, которого так долго ждали, — это, по-видимому, крысолов. Вот вам и приумноженное удобрение, улучшенное сельское хозяйство, сбереженное продовольствие, улыбающееся, просвещенное и разговорчивое крестьянство — и все это результат крысоловства. Но одна трудность была упущена из виду. Когда все население превратится в крысоловов, крысы вскоре должны, подобно додо, вымереть. На некоторое время мы станем страной-экспортером, но этот ресурс в конце концов должен иссякнуть, и слава Англии угаснет вместе с ее крысами. Тогда снова у нас будет угрюмое, молчаливое, недовольное крестьянство; «их запас для разговоров» будет исчерпан, или, в лучшем случае, сельские жители будут вынуждены со вздохом вспоминать о золотом веке, который никогда не вернется, когда страна наслаждалась невыразимым благословением крысоловства. Короче говоря, мы боимся, что Дядя Джеймс был настолько исключительно предан науке крысоловства, что пренебрег развитием низшего искусства рассуждения; но, заинтересованными, как мы подозреваем, мы присоединяемся к его восхвалению достоинств терьера. Скорость, с которой ловкая собака избавит своих жертв от страданий, такова, что терьер весом не более четырех фунтов убил четыреста крыс в течение двух часов. По этому мы можем оценить разрушение, нанесенное расе этим ловким животным, «твердым как сталь, храбрым как лев и красивым как скаковая лошадь». За последние двадцать лет возник обычай наблюдать, как эти собаки травят крыс в яме, и существуют частные арены такого рода, где наши прекрасные соотечественницы, опираясь на мягкий круг, с восхищением наблюдают за ловкостью терьеров своих мужей или братьев. «Дядя Джеймс» мог бы похвалить их вкус и подумать, что спорт рассчитан на то, чтобы снабдить их «запасом для разговоров и духом бодрого предпринимательства и веселья»; но если бы факты не доказали обратное, мы бы предположили, что в Великобритании не нашлось бы образованного человека, который не был бы шокирован этой новой склонностью английских леди.

 
 

ПСИХИАТРИЧЕСКИЕ БОЛЬНИЦЫ.

Гораций Уолпол, чье перо так глубоко запечатлело социальные характеристики его эпохи, описывая своему другу Манну ужасы, вызванные толпой лорда Джорджа Гордона, говорит: «они угрожают выпустить львов из Тауэра, а сумасшедших из Бедлама». В этой короткой фразе мы имеем ясное представление о мнении, которое наши предки имели о душевнобольных — мнение, которое картины камер сумасшедшего дома Хогарта запечатлели в народном сознании по сей день. И, по правде говоря, прошло не пятьдесят лет с тех пор, как положение вещей, которое сейчас существует только в воображении невежд, было как общим, так и одобряемым. Интерьер Бедлама того времени мог бы представить картины более ужасные, чем те, что когда-либо задумывал Хогарт. Однако не в наших целях останавливаться на этих ужасах прошлых дней. Благодаря усилиям покойного Сэмюэля Тьюка из Йорка, Гарднера Хилла, Чарльзворта, Уинслоу и Конолли из Лондона старый метод лечения с его кнутами, цепями и кандалами ушел навсегда; и в качестве истинной эмблемы революции, которая произошла, мы можем упомянуть, что несколько лет назад один управляющий, проходя через прачечную Бедлама, заметил наручники, которые были превращены одной из женщин в подставку для утюга!

Несмотря на улучшения в положении душевнобольных, многие среди высших и почти все среди низших классов до сих пор смотрят на окружную больницу как на «шкаф Синей Бороды» в округе. Эти необоснованные идеи действуют как мощное препятствие для успешного лечения безумия, ибо, поскольку подавляющее большинство излечений достигается в течение трех месяцев после первоначального приступа, все, что удерживает друзей пациента от того, чтобы поставить его под режим в самый ранний момент, вероятно, обеспечивает закрепление болезни. Мы можем хорошо представить себе неопределенный трепет и душевную скорбь, с которыми несчастные существа, пораженные в уме, входят в ворота обители, в которой, как предполагается, они преданы заключению, худшему, чем смерть; но настолько ошибочно это впечатление, что чувства отчаяния почти немедленно сменяются воодушевляющими проблесками надежды. Яростный маньяк, который прибывает в Колни-Хэтч или Хэнвелл в тележке или на ручной тачке, связанный веревками, как неистовое животное, ужас своих друзей и самого себя, как только оказывается внутри здания, которое воображение наделяет такими ужасами, наполовину избавляется от своих страданий. Веревки перерезаны, он снова стоит свободный от ограничений, к нему обращаются с добрыми словами, его успокаивают ванной, и, если он все еще буйный, мягкая комната, которая не предлагает никакого раздражающего механического или личного сопротивления, успокаивает его ярость, и сон, который так долго был чужд ему, посещает его в первую ночь, которую он проводит в страшной больнице. Одна пожилая леди — пациентка с рецидивом, чьи серебряные локоны в беспорядке свисали на плечи, — когда мы посещали Хэнвелл, ждала в кэбе в состоянии сильнейшего возбуждения. Как только ее приняли и она узнала лица медсестер, которые раньше были добры к ней, все ее лицо изменилось. «Что, вы, Берк и Томсон, снова здесь!» — воскликнула она, радуясь возобновлению прежней дружбы; и, мирно устроившись в палате, она выглядела такой же спокойной, как у собственного камина.

Были не только оставлены старые методы лечения, но и внесены многие изменения, чтобы сделать дома для душевнобольных менее отталкивающими для глаз. Тысячи фунтов были потрачены на замену похожих на темницы проемов (часто без стекла) окнами с легкими рамами, не затемненными мрачными решетками; решетки были удалены с каминов; и чтобы все остальные ассоциации гармонировали с улучшенным видом здания, суровый титул «смотритель» уступил место «сопровождающему», а сумасшедший дом стал больницей. В старом плане все лечение, казалось, состояло в том, чтобы изолировать пациента от всего, что делает жизнь сладкой, и насильственно вырвать его из всех условий, которые ранее окружали его; новая идея состоит в том, чтобы привнести в стены как можно больше внешнего мира. Здесь ремесленник находит работу в различных промыслах, сельскохозяйственный рабочий возобновляет свое общение с почвой, а женщина берется за иголку или занимается привычными делами в прачечной или на кухне. Развлечения занимают свое место, и те, кто путешествует поездом Great Western по зимним вечерам, удивляются, видя огни, струящиеся из большого зала Хэнвелла, и слыша, возможно, звуки музыки. Они исходят из бального зала заведения! Вместо темной темницы, оков и ударов, которые когда-то добавляли внешнее горе к внутреннему, обитатели осознают поэтическую картину Грея —

«С античным Спортом и голубоглазыми Удовольствиями, / Легко прыгая в игривых мерах; / Теперь преследуя, теперь отступая, / Теперь в кружащихся отрядах они встречаются: / Под бодрые ноты в такт бьющиеся / Сверкают их многомерцающие ноги».

Психическое расстройство не обязательно является проклятием психического наслаждения. Есть много сладостей, которыми его горечь может быть разбавлена и уменьшена, хотя наши предки были настолько невежественны в этом факте, что верили, будто лучшее, что можно сделать для расстроенного ума, — это подлить уксус к желчи.

Доктор Конолли в своем недавно опубликованном томе «Лечение душевнобольных без механических ограничений» смотрит на изгнание смирительной рубашки с законной гордостью, ибо ему мы обязаны отменой последнего механического средства принуждения временного насилия; но мы не можем разделить его страх, что эгоизм и невежество человеческой природы когда-либо смогут восстановить мрачное правление, которое наконец было доведено до конца. Мы не можем вернуться к дням путов и наручников, цепей и ударов, так же как мы не можем вернуться к дням дыбы и тисков. У нас могут быть, это правда, прискорбные разоблачения, такие как те, что произошли в Бедламе в 1851 году, но глубина общественного возмущения и быстрота, с которой нарушения были исправлены, сами по себе являются доказательством того, что общественное мнение окажется корректором случайных злоупотреблений. Мы также не можем, из-за надуманного опасения возврата к устаревшим практикам, присоединиться к фанатизму, который запрещает использование смирительной рубашки как средства принуждения при любых обстоятельствах. Нет сомнений в том, что лечение, которое требует ее частого использования, является плохим; но отрицать, что существуют случаи, требующие ее ограничений, означало бы отрицать свидетельство наших чувств. Мистер Уилкс, бывший медицинский сотрудник окружной психиатрической больницы Стаффорда, а ныне комиссар по делам душевнобольных, в ответ на серию вопросов, выпущенных Комиссарами по делам душевнобольных по этому предмету, делает следующие замечания:

«При всей готовности выступать за отказ от ограничений в максимально возможной степени, я вынужден признать, что результат моего опыта в этой больнице до настоящего времени приводит меня к выводу, что могут возникнуть случаи, в которых их временное применение может быть как необходимым, так и оправданным. Помимо эпизодического использования некоторых средств фиксации рук при кормлении пациентов с помощью желудочного зонда, более длительное использование ограничений было необходимо в двух случаях, которые произошли несколько лет назад. Один из них был человеком с настолько решительной суицидальной склонностью, что не в одном случае он почти осуществил свою цель, пытаясь биться головой и лицом о стены, бросаться со столов и стульев и засовывать ложки и другие предметы в горло. Когда его впервые приняли, его не подозревали в наличии суицидальной склонности, и в течение нескольких недель он ее не проявлял; в качестве меры предосторожности он спал в мягкой комнате, и однажды ночью он так сильно разбил себе голову жестяным сосудом, что его нашли почти мертвым от потери крови, и его жизнь впоследствии была в большой опасности из-за обширного омертвения кожи головы. В этом случае было абсолютно необходимо зафиксировать руки, чтобы удержать любые повязки на голове, и после того, как раны зажили, а фиксация рук была прекращена, он носил толстую мягкую шапку в течение многих месяцев. Несколько лет спустя он откусил себе оба мизинца; и хотя суицидальная склонность в значительной степени утихла, он все еще временами очень возбужден, но не требует никаких ограничений. Второй случай был случаем острого маньяка. Мощный молодой человек отказывался от всей пищи под впечатлением, что она отравлена, и воображал, что каждый, кто приближался к нему, намеревался убить его. Всякое побуждение заставить его принять пищу было тщетным, и хотя достаточный отряд сопровождающих под моим собственным наблюдением пытался сделать то, что было необходимо для него, он получил столько ушибов, удерживая его в его борьбе напасть на сопровождающих, когда было настоятельно необходимо, чтобы пища была введена в желудок, что я решил зафиксировать его руки, и тогда и пища, и лекарства были легко введены. Результат, безусловно, оправдал примененные средства, так как возбуждение утихло, и он вскоре выздоровел».

Столь много можно сказать об опыте медицинского работника государственной лечебницы; теперь же давайте выслушаем свидетельство доктора Форбса Уинслоу, чей опыт работы в частной лечебнице «Сассекс-хаус» в Хаммерсмите, пожалуй, столь же велик, как и у любого другого человека, поскольку он в течение десяти лет жил со своей семьей в самом центре среди своих пациентов и никто не превзошел его в просвещенном и мягком обращении с душевнобольными.

«Пациенты, — говорит он в своем отчете уполномоченным, — часто выражали желание, чтобы к ним применяли меры физического стеснения, если я, по своему усмотрению, сочту, что они, будучи в состоянии сильного возбуждения, могут совершить открытые акты насилия и представлять опасность для себя и окружающих. В подобных случаях меры физического стеснения могут на короткий срок применяться не только без вреда, но и с несомненной пользой в качестве лечебного процесса. В моей практике встречалось несколько примеров, подтверждающих этот факт. Я видел случаи, когда невозможно было накормить пациента или дать ему лекарство, не прибегая к стеснению. В таких ситуациях, если бы я отказался от всякой мысли об излечении и смог бы примириться со своей совестью, позволив болезни идти своим чередом, и разрешил бы пациенту существовать на минимальном количестве пищи, не принимая лекарств, то от всякого стеснения можно было бы легко отказаться; но, считая излечение моего пациента важнее любых других соображений, я без колебаний выбрал гуманный и правильный способ действий».

В одном случае, ставшем нам известным, пациент вообразил, что слова «если глаз твой соблазняет тебя, вырви его» следует понимать буквально, и после нескольких попыток исполнить это повеление преуспел в том, что лишил себя зрения на одном глазу. Такие случаи редки, но врач должен быть всегда готов к ним, вместо того чтобы сложить руки и беспомощно наблюдать за совершающимся увечьем из трусливого страха перед криками сторонников отказа от стеснения. Смирительная рубашка, безусловно, подвержена злоупотреблениям, но в меньшей степени, чем мягкая комната, которая в руках нерадивых санитаров может превратиться в жестокое средство принуждения.

Существует еще огромное количество ограничений, которые почти столь же раздражают, если не вызывают столь сильного осуждения, как приспособления, связывающие конечности самоубийц или буйных больных. Ограничение — понятие относительное. Смирительная рубашка — это самая узкая зона заточения, а мягкая комната — лишь немногим шире. Следом за ними идет запертая галерея для определенного класса больных, затем высокая стена, окружающая всю общину умалишенных; и, наконец, этот воздушный барьер — «честное слово» для тех, кому можно доверить выход за пределы лечебницы. Мы убеждены, что усилия филантропов не прекратятся до тех пор, пока все методы заточения, вплоть до «честного слова», не будут устранены или, по крайней мере, настолько замаскированы, чтобы не оказывать своего нынешнего раздражающего воздействия на обитателей. До тех пор, пока главная идея, связанная с этими учреждениями, заключается в том, что они являются местами для содержания душевнобольных, до тех пор, возможно, будут сохраняться и меры по предотвращению побегов; но когда их станут рассматривать просто как больницы для лечения душевных болезней, мы станем свидетелями отказа от многих мер, которые столь же варварски и неэффективны, как и жестокости, практиковавшиеся в прошлом столетии. Лечебницы, где ограничения наиболее строги, — это именно те, из которых умудряется сбежать наибольшее число пациентов; тогда как там, где всякого рода ограничения отменены, как, например, в колонии для бедных душевнобольных в Геле в Бельгии, лишь немногие когда-либо пытаются бежать.

В прежние времена публику допускали прогуливаться по Бедламу за плату в два пенса. Автор в газете «Уорлд» приводит рассказ о посещении лечебницы на пасхальной неделе 1753 года, когда он обнаружил там сотню гуляк, которым «позволялось без присмотра бегать, бесчинствуя, по палатам и потешаться над несчастными обитателями». Романист Ричардсон несколькими годами ранее изобразил эту сцену, приняв облик молодой леди из провинции, описывающей своим друзьям достопримечательности Лондона.

«Сегодня после обеда я была со своими кузенами, чтобы удовлетворить странное любопытство, которое испытывают многие люди, желающие увидеть Бетлем, или больницу Бедлам. Более тягостного зрелища мои глаза никогда не видели. Я испытала шок, увидев покойного вежливого и изобретательного мистера —— в одной из этих горестных камер. Как только я приложила лицо к решетке, он вскочил с кровати и с пугающим пылом позвал меня войти в его комнату. Удивление сильно подействовало на меня, и, поскольку мое замешательство было замечено толпой незнакомцев, я тут же услышала шепот, что я его возлюбленная и причина его несчастья. Мой кузен заверил меня, что подобные фантазии часто случаются в таких случаях; но этот случай привлек ко мне столько глаз, что я была вынуждена вскоре покинуть это место. Я была в большом затруднении, пытаясь объяснить поведение большинства людей, которые смотрели на этих несчастных существ. Вместо участия, которое, как мне кажется, неизбежно при виде такого зрелища, на их лицах проступало некое веселье, а болезненные фантазии несчастных пациентов вызывали смех и громкий хохот у бездумных слушателей; и многие отвратительные ревы и дикие движения других казались им столь же занимательными. Более того, некоторые из них, среди которых, к моему сожалению, было несколько представительниц моего пола, вели себя настолько постыдно бесчеловечно, что пытались довести пациентов до ярости, чтобы потешиться».

Считаясь опустившимися до уровня зверей, с ними и обращались как с дикими зверями. Подобно им, их запирали в логовах, устланных соломой, выставляли напоказ за деньги и заставляли рычать и реветь на потеху зрителям, заплатившим за вход. Неудивительно, что Бедлам стал словом, внушающим страх; неудивительно, что в народном представлении дурная слава веков до сих пор тяготеет над его стенами, и что незнакомец, движимый любопытством пройти под тенью его купола, входит туда с тошнотворным трепетом. Но теперь, вместо воющего сумасшедшего дома, который могло нарисовать его воображение, он видит опрятные галереи, заполненные спокойными людьми. Сцены жизнерадостности и довольства предстают перед взором посетителя, когда его проводят по хорошо освещенным коридорам, из которых исчезли старые прутья и решетки. Он останавливается, удивленный и восхищенный, чтобы посмотреть на гравюры картин Ландсира на стенах или полюбоваться бюстами на кронштейнах; он видит спокойных людей, прогуливающихся вокруг него, или наблюдает, как они кормят птиц, которыми изобилуют вольеры, устроенные в глубине широких окон. Действительно, домашние животные, такие как кролики, белки и т. д., вместе с зелеными папоротниками делают отделения выздоравливающих этой больницы более жизнерадостными, чем любые другие, которые мы видели в подобных учреждениях. Периодически монотонность длинных коридоров нарушается просторными комнатами, устланными коврами и обставленными как жилища высшего класса. Если мы пройдем по женской половине больницы, то найдем комнаты, занятые двумя десятками занятых работниц, большинство из которых кажутся благородными дамами. Всякого рода рукоделие делит их внимание с молодой леди, которая вслух читает «Дэвида Копперфильда» или «Дреда»; в то время как у камина, возможно, пожилая дама с серебряными волосами придает сцене оттенок домашнего уюта, который мы меньше всего ожидали встретить в этих стенах. Проходя по мужской половине, вместо мастерской мы находим библиотеку, в которой пациенты, полулежа на диванах или развалившись в креслах вокруг камина, коротают часы за книгами или «Иллюстрированными новостями». Многие ученые, серебряная струна мозга которых на мгновение звучит не в такт, находят здесь благоприятную атмосферу и такие материалы для занятий, которые они часто не могли получить вне стен лечебницы; и здесь многие художники, священнослужители, офицеры и опустившиеся джентльмены встречаются для светской беседы, о существовании которой мир и не подозревает в Бедламе.

В стены Бедлама не принимают больных, чье состояние длится более двенадцати месяцев, и лишь девяноста лицам, называемым неизлечимыми, разрешается оставаться сверх этого срока. Эти правила исключают идиотов и эпилептиков, которые составляют столь тягостные группы в других учреждениях, а протекция, необходимая для получения доступа в эту щедро наделенную средствами благотворительную организацию, обеспечивает в то же время гораздо более высокий класс обитателей. Священнослужители, барристеры, гувернантки, литераторы, художники, а также офицеры армии и флота составляют основной контингент. Представители низших сословий также присутствуют, но преобладает образованный элемент, и уровень одежды и манер значительно выше того, что можно встретить в переполненных нищими окружных лечебницах. В первый понедельник каждого месяца проводится бал, и общество, собирающееся в хрустальном зале в дальнем конце южного крыла, не посрамило бы своим поведением и внешним видом любое здравомыслящее и благовоспитанное сообщество. Полька, вальс и мазурка, исполняемые с грацией и легкостью, свидетельствуют о социальном положении собравшихся; и многие прохожие, видящие темные силуэты танцоров, когда они кружатся на фоне света, поражаются празднествам обитателей. В летние вечера просторные дворы переполнены пациентами, которые не мрачно ходят между четырьмя унылыми стенами, где даже воздух кажется ограниченным, а наслаждаются игрой в боул-грин или кегельбан. Сад под рукой для тех, кто любит ухаживать за цветами. Когда мы сравниваем состояние Бетлема пятидесятилетней давности с сегодняшним Бетлемом, мы сразу видим, какая пропасть была преодолена за полвека — пропасть, по одну сторону которой мы видим человека, подобного демону, пытающего своих несчастных собратьев, а по другую — подобного ангелу-хранителю, исполняющему всемогущий закон любви. Может ли это быть тот же самый Бетлем, где в 1808 году мистер Вестертон, мистер Калверт и мистер Уэйкфилд видели десять пациенток в женской галерее, каждая из которых была прикована одной рукой или ногой к стене цепью такой длины, что позволяла им лишь стоять у своей скамьи, и одетых в грязное одеяло, наброшенное подобно пончо на их обнаженные тела? Может ли это быть то же самое учреждение, в котором бедный Норрис, подобно свирепой гончей в конуре, был удостоен длинной цепи, проходившей через стену в соседнюю комнату, и которая, позволяя ему немного больше свободы, давала возможность смотрителю подтягивать его к стене камеры, когда возникала необходимость приблизиться к нему? Но это послабление длилось недолго, и со страниц Эскироля мы узнаем об адских пытках, которым его подвергли в конечном итоге.

«Крепкое железное кольцо было заклепано вокруг его шеи, от которого короткая цепь шла к кольцу, сделанному так, чтобы скользить вверх или вниз по вертикальному массивному железному стержню высотой более шести футов, вделанному в стену. Вокруг его тела был заклепан прочный железный обруч шириной около двух дюймов; с каждой стороны обруча был круговой выступ, который, будучи прикрепленным к каждой из его рук и охватывающим их, приковывал их вплотную к бокам».

В этом положении, в котором он мог только стоять прямо или лежать на спине, он прожил двенадцать лет! Но, пожалуй, ни в чем контраст между прошлым и настоящим не проявляется более очевидно, чем в двух картинах, представленных доктором Худом, штатным врачом, из истории болезни больницы Бетлем, которые сразу показывают разницу в лечении и различные результаты, которые его сопровождали.

“A. F., admitted into the Hospital, February 6, 1808, aged 34. This
woman was born at Derby. At the age of 20 she came to London to seek
for service, but she soon lost her character. The natural violence of
her disposition was increased by her intemperance. She was the most
turbulent of all the females that disturb the night about Fleet
Market, and has been repeatedly flogged at Bridewell for her extreme
violence and disorder. She became at length the horror of the
watchmen, for punishing and imprisonment had no effect in checking her
career. She was known to her companions by the name of ‘Ginger.’ In
one of her paroxysms of rage she attacked the windows of the Mansion
House, and on her examination before the Lord Mayor, it appeared that
her violent disposition had gradually passed into a state of complete
madness. Under these circumstances she was sent, February 6th, 1808,
to the Hospital, and placed on the curable establishment. At the
expiration of twelve months, her lunacy continuing, she was admitted
on the incurable list. There is no record of the manner in which she
conducted herself during the first year, but it appears that she was
chained to her bed of straw for eight years without any covering or
apparel. So long as she continued thus coerced the violence
continued. The last entry is ‘coercion still makes her ferocious, but
when left at liberty she is not in the least degree dangerous.’”
“M. C., admitted into this Hospital, Sept. 30, 1853, in a state of
violent raging excitement, depending upon acute mania. She had been in
this state three days previous to her admission, and had wandered
about the streets in a comparatively naked state, under the excitement
of religious enthusiasm. She was a powerful, muscular woman; and to
bring her to the Hospital it was necessary to impose upon her the
restraint of a strait-jacket. She screamed violently all the way to
the Hospital, and used the most threatening language, refusing to
listen to anything that was said to her, but when tired of
vociferating, contented herself with kicking and spitting at those
within her reach. On admission, the mechanical restraint was removed;
she was ordered a warm bath, and two grains of the acetate of morphia,
and afterwards placed in a bed in a padded room. She continued noisy
for an hour or two, and then became quieter; but the attendant, who
looked at her every half-hour, always found her sleepless. The
following day she continued tranquil, but when addressed, responded
with an oath. She was ordered one grain and a half of acetate of
morphia. The third day she continued quiet and sullen, but permitted
the nurse to dress her and place her in a chair in the day-room with
the other patients. The following day (the fourth) she continued
tranquil and rational, rather shrinking from conversation; and being a
little feverish, was ordered ‘henbane,’ with a saline. From that day
she speedily became convalescent, and was discharged cured, November
11, 1853, having been a patient in the Hospital forty-two days.”
Столь по-разному откликается расстроенная природа на обращение, в зависимости от духа, в котором оно сделано. Однако у каждой медали есть оборотная сторона, и «скелеты в шкафу» Бетлема — это отделения для душевнобольных преступников мужского пола. Эти логова, ибо мы не можем назвать их иначе, являются единственными оставшимися представителями старого Бедлама. Они состоят из мрачных сводчатых коридоров, слабо освещенных с обоих концов единственным окном с двойными решетками и разделенных посередине решетками, больше похожими на те, что ограждают свирепых хищников в Зоологическом саду, чем на что-либо другое, виденное нами где-либо еще для содержания страждущего человечества. Здесь пятьдесят душевнобольных мужчин содержатся вместе без учета их прежнего социального или морального положения. Так, несчастный священнослужитель, преподобный Хью Уиллоуби, который два года назад выстрелил из пистолета в судью в Центральном уголовном суде, содержится вместе с плебейским исполнителем какого-нибудь ужасного убийства. Бок о бок с несчастным капитаном Джонсоном с корабля «Тори», который в припадке необычайного возбуждения во время мятежа на борту своего судна зарубил нескольких членов экипажа, но теперь совершенно здоров, сидит, возможно, негодяй, хладнокровно убивший надзирателя в Колдбат-Филдс — злодей, признанный сумасшедшим сердобольными присяжными, которые уклонились от ответственности за его повешение. Здесь также бедный Дад, художник, убивший своего отца во время внезапного приступа безумия, вынужден плести свои тонкие фантазии на холсте среди самых отвратительных разговоров и самого грубого поведения. Те, кто утверждает, что со всеми душевнобольными преступниками следует обращаться одинаково, не учитывают огромную разницу между складом ума опустившегося негодяя, прожившего жизнь в злодействе, и джентльмена, совершившего случайное преступление. По мере того как первый приближается к здравомыслию, грубые наклонности, которые раннее воспитание в пороке и распутстве выгравировало на его натуре, выступают с особой силой, в то время как хорошее воспитание, естественное для второго и лишь временно затменное в нем, вновь берет верх. Более того, нет ничего более верного, чем то, что прежние привычки и манеры душевнобольного в значительной степени остаются незатронутыми его прискорбным недугом, даже когда он находится в самом разгаре. Позор такого совместного заточения грубых и нежных, добродетельных и падших лежит целиком на плечах министра внутренних дел. Управляющие больницами, медицинские работники и уполномоченные по делам душевнобольных снова и снова протестовали против этого вопиющего факта, и, к нашему национальному стыду, протестовали напрасно. Предлагается построить специальную лечебницу для всех государственных душевнобольных, которые сейчас распределены по окружным лечебницам, больницам, лицензированным домам, работным домам и тюрьмам в количестве 591 человека, и это долг, который, как мы надеемся, не будет дольше откладываться. Почти нет сомнений в том, что присутствие этих запятнанных преступлением лиц глубоко ощущается невинными душевнобольными и что их выздоровление замедляется возмущением, вызванным их унизительным соседством с изгоями общества. Строительство лечебницы для преступников в крупном масштабе заставило бы как улучшить систему классификации, так и потребовало бы некоторого решения трудного вопроса: что делать с пациентами-преступниками, которые выздоровели? По крайней мере, один класс случаев, как указал доктор Тайлер Смит, не оставляет места для сомнений. Женщины, совершившие правонарушения под влиянием бреда, сопровождающего послеродовую лихорадку, и которые, выздоровев, вышли из детородного возраста, должны быть немедленно освобождены. Они больше не подвержены рецидивам душевного расстройства, и держать их в заключении пожизненно — значит рассматривать прошлое несчастье как неискупимое преступление. Ничто не может быть более жестоким, несправедливым и лишенным смысла.

Предлагается перенести больницу Бетлем за город под предлогом того, что в Сент-Джордж-Филдс невозможно получить достаточное количество земли для нужд обитателей. Если под этим подразумевается, что в Сент-Джордж-Филдс нельзя заниматься сельским хозяйством, то мы радуемся этому факту. Здравомыслящий человек, привыкший к оживленной сцене большого города, был бы несчастен, если бы был осужден провести остаток своих дней среди тишины полей, а душевнобольной по большей части остается под тем же влиянием прежних привычек. Мысль о том, что его способности повсеместно расстроены, все восприятия разрушены, все вкусы стерты, а все симпатии угасли, является одним из самых грубых заблуждений, которые могут существовать. Также и лучший класс пациентов (такие, как обитатели Бетлема) не нуждается в тяжелых физических нагрузках, которые необходимы для поддержания здоровья сельскохозяйственного бедняка. Они находят гораздо больше отдыха в прогулках по улицам в окрестностях лечебницы под присмотром сопровождающего, чем в хождении по вспаханным полям или в занятиях ручным трудом. К этому мы должны добавить, что безумие часто является внезапным припадком, что люди сходят с ума прямо на улицах; что, короче говоря, существуют ужасные несчастные случаи с разумом, как и с телом, которые требуют немедленного внимания психиатра. По одной этой причине любую лечебницу для душевнобольных не следует переносить за город, как и любую обычную больницу. Но, помимо этого обстоятельства, мы повторяем, что Бетлем, находящийся в пределах досягаемости друзей и в гуле оживленного мира, проблески которого пациенты могут уловить из бойниц своего убежища и в который им иногда разрешается выходить, расположен гораздо лучше для целей лечения, чем в любом сельском районе, как бы хорошо он ни был обеспечен средствами для ведения сельскохозяйственных работ. В настоящее время обитатели время от времени наслаждаются всеми достопримечательностями метрополии. «Мужчины-пациенты в прошлом году, — говорит доктор Худ, штатный врач, — которые не были готовы к выписке, получили разрешение провести день в Кью; в другой день они отправились на пароходе в Нор; и, ведя себя хорошо под присмотром внимательных сопровождающих, посетили многие публичные выставки — Национальную галерею, Хрустальный дворец, Мальборо-хаус, Зоологический сад, выставку скота в Смитфилде и т. д.». Кто может сомневаться в том, что люди, привыкшие к таким зрелищам и звукам, бесконечно предпочли бы их удовольствиям прогулок между живыми изгородями, прополке сорняков или выкапыванию картофеля? Кто может сомневаться в том, что эти небольшие экскурсии ограниченных стенами обитателей в жизнерадостную жизнь внешнего мира являются огромным преимуществом для медленно восстанавливающегося мозга и представляют собой именно ту желательную переходную подготовку, необходимую для их безопасного возвращения к неограниченной свободе? Фактически, при старой системе, когда выздоравливающих пациентов, которые месяцами содержались в тюрьмоподобных камерах, ощетинившихся решетками, подводили к воротам и внезапно возвращали к неограниченной свободе, эффект контраста часто был настолько велик, что они пускались бежать в припадке возбуждения и часто через несколько дней возвращались обратно, доведенные слишком резким освобождением до своего прежнего состояния. Возможно, было бы неплохо добавить к Бетлему небольшое сельское учреждение, соответствующее филиалам зарубежных лечебниц для душевнобольных; но это должно быть строго придатком, куда пациентов следует отправлять на короткое время для смены воздуха и обстановки, точно так же, как весь мир время от времени совершает поездку за город, чтобы освежить утомленный глаз видом зеленых деревьев и полей и вылечить ту моральную цингу, приобретенную от постоянного созерцания мрачных перспектив почерневшего кирпича, которые составляют городские виды.

Для наиболее полного развития преобладающей системы лечения душевнобольных мы должны обратиться к Колни-Хатч и Хэнвеллу, двум великим лечебницам для душевнобольных графства Мидлсекс. Первая, расположенная на Большой Северной железной дороге, всего в шести милях от метрополии, является крупнейшим и, возможно, самым внушительным нестоличным зданием такого рода в Европе. В этом учреждении, построенном за последние шесть лет, мы можем изучить достоинства и недостатки современных лечебниц. Содержа в своих стенах население, включая офицеров и сопровождающих, в 1380 человек, что равно населению наших крупнейших деревень, и представляя собой вид города, чьи палаты и переходы в совокупности составляют длину в шесть миль, именно здесь мы найдем наиболее полную систему организации и, если можно так выразиться, официальной рутины. Огромная сумма денег, затраченная на Колни-Хатч, которая уже достигла 270 000 фунтов стерлингов, готовит нас к почти дворцовому характеру его фасада. Его фасад длиной почти в треть мили прерывается через равные промежутки итальянскими кампанилами и куполами; и весь внешний вид здания заставляет посетителя ожидать интерьера соразмерных претензий. Однако как только он переступает порог, сцена меняется. Проходя по коридору, который тянется от одного конца здания до другого, он подавлен мраком; слабый свет, проникающий через окна-бойницы, поглощается чернильно-черным асфальтовым покрытием, и в сочетании с низкими сводами потолка создает удушливое чувство и ощущение заточения, как в тюрьме. Лестницы едва ли лучше, чем в работном доме; штукатурки нет, а слой краски или побелки даже не скрывает неровную поверхность кирпичной кладки. В палатах существует подобное положение вещей: они, несомненно, просторны и наполнены воздухом, но в них нет ничего, что вызывало бы человеческий интерес. Более четверти миллиона было растрачено главным образом на внешний вид этого здания; но ни шестипенсовика нельзя было выделить, чтобы украсить стены внутри картиной, бюстом или даже самым обычным деревенским декором. Это порок, который пронизывает большинство недавно построенных окружных лечебниц. Приезжие судьи, несомненно, полагают, что было бы излишним и даже вредным излишеством беспокоиться о том, чтобы радовать глаз или развлекать мозг душевнобольного; но это великое заблуждение, как знает каждый, кто понимает, насколько остро чувствительны умы большинства душевнобольных.

«Каменные стены не делают тюрьму, / И железные прутья — клетку»,

поет изящный Лавлейс; но следует помнить, что у душевнобольного нет божественной Алтеи, о которой можно было бы размышлять в его доме заключения, и у большинства душевнобольных нет здоровых крыльев, с помощью которых их умы могли бы вырваться за пределы уныния настоящего. Чтобы отвлечь их от овладевшего ими демона, следует использовать всю изобретательность филантропии; но эта истина была упущена из виду как здесь, так и в Хэнвелле; и мы теряемся в изумлении, когда размышляем о глупости расточения сотен тысяч на внешнее украшение, в то время как украшения, обычные среди беднейших рабочих, отказываются обитателям, для которых были понесены все эти расходы. Нет более трогательного зрелища в Колни-Хатч, чем заметить, как женщины-душевнобольные пытались разнообразить монотонный вид своих похожих на кельи спален тряпичными куклами, кусочками ракушек, фарфора или яркой ткани, симметрично расставленными в свете подоконника. Любовь к украшениям, кажется, живет в них, когда всякая другая умственная сила утрачена; и они разбрасывают вокруг себя яркие цвета без всякого смысла, но с таким же удовольствием, как шалашник в Зоологическом саду украшает свой игровой шалаш. Тюремная одежда мужчин-пациентов соответствует пустынным стенам. Бесконечно удручает даже посетителя видеть только тусклые серые одежды; и сами душевнобольные чувствуют себя униженными униформой, предназначенной для тюремного сидельца. Медицинские работники как этой лечебницы, так и Хэнвелла глубоко впечатлены ее вредным воздействием, и они давно осуждают ее. К счастью, система ограничена мужчинами, не из-за какого-либо благожелательного чувства к женщинам, а просто потому, что ткани для платьев одного и того же рисунка нельзя приобрести в достаточном количестве, чтобы одеть всю общину. Среди здравомыслящих самоуважение повышается наличием приличной одежды, и душевнобольной часто еще более восприимчив к их влиянию. Один строптивый пациент в Колни-Хатч имел привычку разрывать свою одежду в клочья. Мистер Тайерман, один из медицинских работников, приказал одеть его в совершенно новый костюм. Бедняга, портной по профессии, либо из профессиональной оценки стоимости своих новых одежд, либо будучи тронутым этим знаком внимания, уважал их целостность и с того момента быстро пошел на поправку. Перед тем как покинуть лечебницу, он заявил, что обязан своим выздоровлением хорошему эффекту, произведенному на его разум тем, что ему доверили этот новый костюм одежды. В Хэнвелле пациентов, которые уничтожают свои платья, одевают в прочные парусиновые одежды, обшитые кожей и застегнутые на висячие замки. Этот план принят в некоторых других лечебницах для душевнобольных; но он всегда выглядит отталкивающе.

Мы полагаем, что только в столичных окружных лечебницах, которые должны быть образцовыми учреждениями, сохраняется серая тюремная одежда. В большинстве окружных лечебниц используется местная рабочая блуза, и пациент передвигается, ничем не отличаясь от остального населения каким-либо отталкивающим знаком. Во Франции и Бельгии дела обстоят еще лучше. Доктор Вебстер в своих заметках о зарубежных лечебницах для душевнобольных, опубликованных в «Психологическом журнале медицины», говорит о ярких головных уборах и пестрых шалях, используемых во Франции, как о придающих жизнерадостный вид собранным обитателям. Ничего меньшего нельзя было ожидать от известного нрава народа, о котором было сказано, что если бы кто-нибудь из них был брошен голым в море, он бы вышел оттуда одетым с головы до ног, со шпагой, париком и кружевами в придачу. В данном вопросе они оказались мудрее в своем поколении, чем мы; и мы можем представить, с каким удивлением они узнали бы, что в Хэнвелле, самом знаменитом английском учреждении для лечения душевнобольных, пациентов награждают за хорошее поведение, позволяя им носить модный жилет. Этот факт сам по себе показывает отвращение к тюремному одеянию и необходимость отказа от него. Но тот же наблюдательный комитет, который инспектирует окружную тюрьму, управляет и лечебницей, и мы с сожалением должны сказать, что они позволяют внедрять организацию первой в последнюю.

Несмотря на эти недостатки, прогресс, достигнутый за последние двадцать лет, огромен. Прогулка по палатам и мастерским Колни-Хатч докажет, что с душевнобольным наконец-то обращаются так, как будто он обладает человеческими чувствами и желаниями и способен во многих отношениях вести себя как разумное существо. Все крупные лечебницы обладают преимуществом перед меньшими в своей большей способности классифицировать своих обитателей. Палаты и коридоры Колни-Хатч и Хэнвелла настолько обширны, что их можно сравнить с разными улицами, населенными отдельными классами. Обычно отделения называют в соответствии с психическим состоянием содержащихся в них пациентов. Так, в большинстве лечебниц у нас есть отделение для строптивых, отделение для эпилептиков, отделение для паралитиков, отделение для неопрятных пациентов и отделение для выздоравливающих. В Колни-Хатч считается лучше использовать вместо этого номера, так как пациенты вскоре знакомятся с названием класса, к которому они принадлежат, и часто ведут себя в соответствии с ним. Так, душевнобольной, обнаружив себя в отделении для строптивых, иногда будет играть отведенную ему роль, хотя в противном случае он был бы миролюбив. Порок классификации заключается в том, что она разделяет население лечебницы на множество ментальных каст, что в некоторой степени препятствует тому легкому переходу от безумия к здравомыслию, который желательно поддерживать. Однако при выборе из трудностей нет сомнений в том, что эти разделения в лечебницах для душевнобольных, как они построены в настоящее время, представляют собой наиболее удобный, а также лучший способ лечения душевнобольных, и ошибки, которым он подвержен, могут быть во все времена устранены тщательным надзором медицинских работников.

Ничто не поражает посетителя больше, чем забота о парализованных и слабоумных пациентах, которые составляют столь большой процент обитателей окружных лечебниц. В большинстве случаев спальные помещения этих бедных созданий в Колни-Хатч и Хэнвелле обиты мягким материалом по грудь, чтобы они не могли повредить себя о стены во время приступов судорог в постели; и была изобретена подушка, идеально проницаемая для воздуха, на которой они могут лежать лицом вниз во время приступа, без риска удушья. В крайних случаях даже пол обивается мягким материалом, чтобы страдалец непроизвольно не бросился на него. Прикованный к постели паралитик лежит на водяном матрасе, и за ним ухаживают день и ночь так же заботливо, как за беспомощным младенцем. Мерило заботы, которая преобладает в лечебнице, можно найти в состоянии людей, которые не могут помочь себе сами. Там, где начинаются трудности, начинается и небрежность в плохо управляемом учреждении. Нигде облегчение человеческих страданий не кажется более необходимым, чем в случае с идиотами и паралитиками. Из всех отделений в Колни-Хатч эти — самые удручающие. Невозможно созерцать комнату, полную существ, двигающихся на своих сиденьях с монотонным действием, подобно стае обезьян, или, когда парализованы их нижние конечности, видеть, как они волочат себя, подобно тюленям, по полу с помощью рук, не будучи подавленным чувством того ужасного состояния, до которого может быть доведен человек, когда разум разрушен, а нервная система больна. Только в этих отделениях и в отделении для строптивых в обычных случаях незнакомец обнаружил бы, что находится среди душевнобольных. Сообщается, что одна леди, после того как ее провели по большой лечебнице знаменитого Эскироля, спросила: «Но где же сумасшедшие?» Все бесконечно тонко нюансированные стадии безумия, которые лежат между психическим здоровьем, дикой яростью и хроническим слабоумием, в народном представлении сливаются в образе буйного маньяка. Тем не менее, случайному посетителю редко приходится видеть сцены насилия в лечебнице для душевнобольных. Те, кто склонен к озорству, приучены концентрировать свою неприязнь на медицинских работниках и сопровождающих, а не на своих собратьях-пациентах. Матрона лечебницы Хэнвелл в своем отчете за 1856 год так говорит об одной из душевнобольных преступниц, которая принадлежит к этому строптивому классу:—

«Она редко вмешивается в дела других пациентов, офицеры и сопровождающие являются особыми объектами ее яростных попыток, и ее способ нападения своеобразен; обычно в ее манерах или внешности нет ничего, что указывало бы на озорство, и, возможно, она ранее спокойно разговаривала с человеком, на которого — подождав, пока та повернется спиной; ибо пока лицо обращено к ней, человек в безопасности — она бросается с быстротой и скоростью тигрицы, вцепляясь руками в волосы и мгновенно сбивая свою жертву с ног. Если ее немедленно не оттащить, голову несчастного человека неоднократно ударяют о пол; и до сих пор было невозможно отделить руку этой пациентки, не вырвав при этом количество волос из головы страдальца».

Приезжие магистраты также крайне неприятны пациентам; и их проход через палату обычно оставляет после себя след возбуждения, который часто порождает вспышки, не утихающие в течение нескольких часов. В целом, однако, примечательно, как мало насилия пытаются совершить душевнобольные. В Колни-Хатч с его 1250 пациентами в год происходит гораздо меньше личных нападений, чем в любой деревне, содержащей половину этого числа жителей. Тем не менее, меры предосторожности всегда необходимы; и сопровождающие, благодаря долгому наблюдению, обычно предупреждены, а следовательно, и вооружены. Специальные меры принимаются для тех лиц, которые имеют необычную склонность причинять вред себе или своим товарищам. Склонные к самоубийству всегда помещаются на ночь в общие спальни с другими пациентами, что является мерой, эффективно предотвращающей любые попытки самоубийства; в то время как те, кто имеет склонность к совершению убийства, обеспечиваются отдельными камерами. В настоящий момент в Колни-Хатч находится человек, который страдает заблуждением, что он может обрести свободу, только убив одного из смотрителей, и в соответствии с этой идеей он уже предпринял несколько покушений на их жизнь. Прискорбная смерть произошла в Хэнвелле в позапрошлом году из-за небрежности со стороны сопровождающего, не проследившего за тем, чтобы пациент с гомицидальными наклонностями был должным образом заперт в своем помещении на ночь.

«12 апреля пациенты палаты № 7 (в количестве двадцати пяти человек), поужинав, ложились спать в четверть девятого вечера — все они, будучи в той или иной степени строптивыми, имеют по отдельной спальне. Сопровождающий, укладывая их спать, по неосторожности запер двоих (Б. и В.) в одной комнате; он заявил, что, заметив дневную одежду всех снаружи их дверей, он предположил, что пациенты находятся в своих комнатах, и поэтому не принял меры предосторожности заглянуть в них. Комната № 19 была той, которую обычно занимал В., человек с исключительно чистоплотными привычками, с мягким выражением лица, но очень вспыльчивый, склонный внезапно и без провокации ударить любого человека в пределах досягаемости; он делал это так часто, что ему не разрешалось сидеть рядом с другими пациентами даже во время еды, а он принимал пищу отдельно от них за боковым столом. Б., чья комната была № 10, прямо напротив № 19, был временами вспыльчив, всегда неряшлив в своих привычках и разрушителен по отношению к одежде. Предполагается, что этот человек вошел в комнату № 19 по ошибке и что его присутствие там привело в действие гомицидальную склонность другого. Что известно, так это то, что ночной сопровождающий, когда он посетил палату в половине одиннадцатого вечера и пошел, как обычно, в комнату № 10, обнаружил ее пустой, а одежду пациента — снаружи двери; затем, услышав шум в комнате 19, он открыл дверь и увидел Б., растянувшегося во весь рост на спине на полу, обнаженного и совершенно мертвого. В. вышел из комнаты в одной рубашке, как только дверь была открыта, и, указывая на Б., сказал: «Этот малый не дает мне спать». Вокруг шеи Б. был след, как будто от веревки, которая вызвала удушение, а также след сильного удара по верхней части носа и синяк на груди: постельное белье было в большом беспорядке; среди него были найдены рубашка и фланель Б.; один рукав первой был скручен как веревка, как будто В. задушил Б. ею».

Максимальная предосторожность не всегда гарантирует безопасность, ибо пациенты, считающиеся совершенно безобидными, время от времени совершают самые ужасные акты. Чернокожий мужчина, мясник, который много лет находился в американской лечебнице и никогда не проявлял никакой агрессии, однажды ночью спрятал нож и убедил другого пациента войти в его камеру. Когда его товарищ лег, он перерезал ему горло, разделал его на части и разложил куски по своей камере, как привык раскладывать мясо в своей лавке. Затем он предложил свои ужасные товары своим собратьям-душевнобольным, разнося те части, которые они желали, тем, кто был прикован цепями. Смотритель, услышав шум, осмотрел камеры и обнаружил, что одного человека не хватает; на вопрос чернокожему мяснику, не видел ли он его, тот спокойно ответил: «Он продал последнюю часть!» Даже те, у кого есть, казалось бы, безобидные заблуждения, иногда, если им помешать, совершают неожиданные злодеяния. Не так много лет назад перед мистером комиссаром Уинслоу проводилось дознание по делу молодого джентльмена, который путешествовал на значительные расстояния, чтобы увидеть ветряную мельницу, и сидел, наблюдая за ней днями. Его друзья, чтобы положить конец его абсурдной склонности, переехали в место, где не было мельниц. Юноша, чтобы противодействовать замыслу, убил ребенка в лесу, изувечив его конечности ужасным образом, в надежде, что его переведут в качестве наказания в место, откуда можно было бы видеть мельницу.

Праздность, пожалуй, является большим проклятием для большинства душевнобольных, чем для здравомыслящих людей. Занятость отвлекает разум от его недуга. Колни-Хатч и Хэнвелл, благодаря своей населенности и тому факту, что они заполнены преимущественно столичными душевнобольными, представляют собой замечательные примеры нового метода использования пациентов в тех ремеслах, которыми они привыкли заниматься, будучи здоровыми. Поскольку ряды мастерских в Колни-Хатч являются наиболее обширными, мы возьмем наше описание из этого учреждения. Из мужчин-пациентов только 245 из среднего числа 514, находившихся в доме в течение 1855 года, были заняты трудом вообще, остальные состояли из буйных маньяков и тех, кто страдал параличом, эпилепсией и идиотией, никто из которых не способен взяться за какую-либо работу. Шестьдесят пять человек были распределены по садам, участкам и фермам, оставляя 180 человек для распределения по мастерским и различным службам лечебницы. Отдел портных — самый обширный. Во время нашего визита там было по крайней мере два десятка сидящих по-турецки душевнобольных, кроящих и шьющих серые платья для обитателей или ремонтирующих старую одежду, причем их поведение ничем не отличалось от поведения здравомыслящих подмастерьев. Сапожников насчитывалось дюжина, каждый человек держал свой короткий нож. Те, кто не привык к душевнобольным, найдут нервным занятием пробираться среди стольких вооруженных сумасшедших и пожелают себе поскорее выбраться из этого, казалось бы, опасного собрания. И все же, по правде говоря, их следует бояться не больше, чем любого подобного числа здравомыслящих рабочих, поскольку склонные к убийству тщательно исключены. Плотники весело строгали среди своей стружки в соседнем помещении, используя время от времени долото, желобок и пилу в полной свободе. Многие возбудимые пациенты были помещены в эти мастерские без какого-либо плохого результата; и даже те, кто склонен к озорству, когда их подозревают, становились спокойными, когда им доверяли режущие инструменты самого грозного описания. Чем больше доверия оказывается большинству душевнобольных, тем больше это способствует обеспечению хорошего поведения. Из других ремесленников в различных отделах мы можем упомянуть маляров, обойщиков, пекарей, мясников, пивоваров и бондарей; в то время как еще большее число занято на кухне и в столовой или в качестве помощников в коридорах и палатах. Услуги всех этих душевнобольных ремесленников и рабочих были оценены в прошлом году в 1059 фунтов 3 шиллинга.

Насколько это возможно, мужчины работают по тем профессиям, которыми они занимались ранее; но есть много пациентов, чей квалифицированный труд не может быть использован в этом сравнительно замкнутом сообществе; такие, например, как изготовители линеек, ювелиры, резчики китового уса, маляры карет, сусальщики, резчики по булю, изготовители восковых кукол и еще два десятка других разнородных ремесленников, которых можно найти только в большом мегаполисе. Эти лица занимаются работой, наиболее подходящей для них, и таким образом многие из них покидают лечебницу, будучи квалифицированными в двух ремеслах. Столь же эффективна занятость на ферме, которая содержит семьдесят шесть акров пастбищных и пахотных земель, в основном посвященных разведению и содержанию скота. На 1 января 1856 года там было 28 коров, 1 бык, 2 теленка, 152 свиньи, 40 овец, 7 лошадей и т. д. Уход за этими животными, обработка полей и тридцати одного акра декоративных участков, доение коров, убой мяса и производство масла обеспечивают разнообразную и здоровую занятость для шестидесяти пяти земледельцев. Некоторые люди, которые никогда раньше не держали в руках лопату, здесь берутся за работу весело и с желанием, и полировщик по дереву, методистский священник, школьный учитель или писарь могут быть замечены копающими картофельное поле; или корабельный плотник, шорник, извозчик, угольщик и органист, усердно занятые наполнением телеги с навозом. Они, правда, были бы лучше заняты на работах, более соответствующих их прежним привычкам; но их нельзя найти для них, и труд любого рода предпочтительнее праздности. На женской половине дома промышленность используется как средство лечения в еще большей степени. Из 503 способных к труду 270 работают швеями, 7 заняты на кухне, 72 стирают, гладят и крахмалят в прачечной, 125 помогают в палатах, а 29 посещают школу и заняты иным образом. Общая стоимость женского труда в доме оценивается в 500 фунтов стерлингов в год.

Колни-Хатч не так широко вовлечен в промышленную и сельскохозяйственную деятельность, как лечебница Норт-энд-Ист-Райдинг, куда пациенты поступают из смешанного промышленного и сельскохозяйственного населения, и продукция их полей и мастерских гораздо больше, чем та, которую можно было бы получить от изнуренных столичных пациентов. Душевнобольные не только выращивают овощи, но и доставляют их к воротам лечебницы и продают публике. Результат дает доказательство того, что мы считаем установленным принципом: хронические случаи безумия значительно выигрывают от как можно большего общения с более здравомыслящей частью общества.

В соответствии с мнением, что занятия душевнобольных должны быть похожи на их занятия в прежние времена, южное крыло больницы Хаслар отведено офицерам, морякам и морским пехотинцам флота ее Величества, страдающим безумием. Из каждого окна здания открывается прекрасный вид на Спитхед и остров Уайт, и здесь старые «морские волки» могут сидеть и наблюдать за великолепной панорамой, заполненной судами и активной той морской жизнью, которая вызывает в их умах так много счастливых ассоциаций. Они формируют рыболовные группы, делают сети и отправляются на прогулки на гребных и парусных судах. «Лодка сумасшедших» с восемью веслами, управляемая пациентами и направляемая сопровождающим, хорошо известна морякам на Соленте, и их считают настолько безобидными, что молодые леди часто сопровождают их в поездках на остров Уайт, безоговорочно доверяя их морскому мастерству и вежливости.

Умственный труд как средство лечения не получил широкого распространения в Англии; большинство лечебниц имеют свои библиотеки, в которых всегда можно найти внимательных читателей, но обитатели редко пытаются создать развлечение или наставление для своих собратьев. Существует одно яркое исключение из этого правила в Королевской лечебнице Мюррея в Перте. Это учреждение под руководством доктора Лодера Линдсея кажется самим центром интеллектуальной активности. Программа зимней сессии 1856-7 годов читается скорее как проспект Атенеума какого-нибудь большого города, чем как меню для лечебницы для душевнобольных. Знаменитые профессора отражают в ее лекционном зале философию и науку внешнего мира, и их выбор предметов не был бы отвергнут комитетом Лондонского научного института.

 
Lecturer.
Subject.
1.
Professor Blackie, University of Edinburgh.
Beauty.
2.
Hugh Barclay, Esq., LL.D., Sheriff-Substitute of Perthshire.
Authenticity of Ossian’s Poems.
3.
Thomas Miller, Esq., LL.D., Rector of Perth Academy.
Chemical Affinity.
4.
George Lawson, Esq., Demonstrator of Botanical Histology,

University of Edinburgh.
Vital Phenomena of Vegetation.
5.
Rev. Dr. Crombie, of Scone, late Moderator of General

Assembly.
Winter: its lessons and associations.
6.
Rev. John Anderson, Kinnoull.
Sketches from the History of Ancient Nations.
7.
Rev. Wm. Murdoch, Kinnoull.
Education: its aims and uses.
8.
Dr. Browne, Crichton Royal Institution, Dumfries.
The Genesis of Thought.
9.
Dr. Fairless, Crieff.
Electricity: its phenomena and applications.
10.
Dr. Stirling, Perth.
Natural History of Man.
11.
Alex. Corall, Esq., Montrose.
Natural History of Zoophytes.
12.
Thomas R. Marshall, Esq., Edinburgh.
Art: in its applications to common life.
Эти научные и философские изложения посещаются всеми пациентами высшего класса. У бедняков есть отдельный набор лекций и занятий, большая часть которых читается и проводится самими обитателями. Гальванизм, Кровь, Время, Экономическая ботаника — вот лишь некоторые из предметов, которые расстроенные умы лечебницы в Перте готовы слушать в разъяснении. Активность этого места не останавливается на этом: камерные концерты, в которых выступают пациенты; грандиозные концерты, в которых приглашенные артисты извне являются главными звездами; и театральные представления, в которых разные персонажи исполняются «штатными актерами», — вот лишь некоторые из ресурсов, которые использовались для развлечения и заинтересованности обитателей в течение прошедших зимних месяцев. Партер, полный душевнобольных, смотрящих «Бокса и Кокса» в исполнении своих собратьев, — любопытный предмет для созерцания. Не довольствуясь этими усилиями, они, кажется, думают, что они ничто, если не критичны, и поэтому они основали журнал, в котором рецензируют свои собственные выступления. Первый номер «Эксельсиора» сейчас перед нами, в котором мы находим поэзию, новости и критику музыки и современной литературы; и тот, кто читает с мыслью найти что-то странное в этом произведении, самым решительным образом ошибется; ибо никто не смог бы догадаться, что у печатника, издателя и автора «не все дома». Балы и светские беседы составляют основу более легких развлечений этого необычного сообщества, в то время как более атлетические игры: бег, прыжки, бег с препятствиями, горские танцы, толкание камня, прыжки через планку и поднятие тяжестей — преследуются с таким успехом, что душевнобольные с гордостью хвастаются, что они победили некоторых призеров внешнего мира.

Можно было бы предположить, что интеллектуальное стремление — это не то лекарство, которое следует предлагать больному мозгу; но доктор Линдсей сообщает нам, что в подавляющем большинстве случаев от этого метода лечения проистекают наилучшие результаты и что достигается высокий процент выздоровлений. Те пациенты, которым повредило бы стимулирование их способностей, отстраняются врачом от их чрезмерного упражнения, а другие, должно быть, слишком запущены или слишком необразованны, чтобы быть способными к таким занятиям. Удивление тем, что душевнобольные могут быть восприимчивы к здоровым умственным усилиям, возникает из-за обычного забывания того, что многие умы слегка затронуты или расстроены только по определенным пунктам. Когда Нэт Ли был в Бедламе, он сказал, что очень трудно писать как сумасшедший и очень легко писать как дурак. Работы дураков более объемны, чем работы сумасшедших, потому что дураков больше, чем душевнобольных; но те, кто полностью безумен, настолько далеки от того, чтобы испытывать трудности в письме в своем собственном характере, что они не могут писать ни в каком другом. Однако, поскольку многие, кто не совсем в своем уме, не являются более исключительно сумасшедшими, чем люди, которые не абсолютно мудры, являются полностью глупыми, легко увидеть, что они все еще могут быть способны на многие полезные умственные усилия. В наши дни бедный Кристофер Смарт не был бы лишен пера и чернил и вынужден выдавливать свою длинную поэму о «Давиде» ключом на панелях своей камеры; и, возможно, следующая эпиграмма, которую женщина в Бедламе написала на аргумент Мартина Мадана в пользу многоженства, не передавалась бы из рук в руки как феномен, вызывающий удивление:—

«Если Джон женится на Мэри, и только на Мэри, / Это хороший брак между Мэри и Джоном: / Но если Джон женится на многих женах, какие удары и какие царапины! / Это уже не брак, а связка спичек».

Во Франции, и, как мы полагаем, в некоторых других континентальных странах, принято использовать труд душевнобольных на частных фермах, окружающих лечебницу. Этот план в старые времена практиковался в Англии; но, по-видимому, он ушел вместе с древней системой принуждения. Когда совершаются радикальные революции, хорошие идеи иногда погибают вместе с плохими; и мы не можем не думать, что отказ от этого метода упражнения душевнобольных был ошибкой и что возвращение к старой практике при надлежащем регулировании было бы выгодно как работодателю, так и работнику. Никогда мы не должны упускать из виду мудрость освобождения пациента, насколько это возможно, от общества его собратьев и помещения его, насколько в наших силах, в те же свободные условия, которыми он наслаждался в дни своего здравомыслия.

В Колней-Хэтч, как и в Хэнвелле, и, по правде говоря, во всех других государственных лечебницах, мужчины и женщины занимают отдельные части здания и могут находиться вместе лишь по особым случаям. Это противоестественное устройство, несомненно, возникло из-за внедрения в лечебницах тюремной и работной систем управления; ибо, конечно, ничто не может сделать жизнь пациента более тоскливой, чем осознание того, что его старательно ограждают от общества другой половины человечества. Сторонники раздельного содержания утверждают, что смешение полов среди душевнобольных привело бы к периодическим нарушениям порядка; но ничто не может быть несправедливее, чем лишать большинство преимуществ, которые принесло бы частое социальное общение, из-за эротических наклонностей немногих. Поэтому мы с удовольствием наблюдаем за попытками уподобить общение душевнобольных общению здоровых людей в Хэнвелле, Колней-Хэтч и других лечебницах. Самой интересной особенностью первого из этих заведений является бал, который проходит каждый понедельник вечером. Вскоре после шести часов красивый актовый зал, ярко освещенный газом, становится центром притяжения для всех обитателей, мужчин и женщин, которые считаются достаточно здоровыми, чтобы предаться праздничному настроению. Во время нашего визита там присутствовало около 200 пациентов, а также несколько гостей и многие из служителей. На возвышении оркестра пять музыкантов, трое из которых были душевнобольными, вскоре заиграли веселую польку, и комната мгновенно ожила танцующими. В ходе этого развлечения мы не увидели ничего гротескного или странного. Если бы мужчины были одеты иначе, было бы невозможно догадаться, что мы находимся среди компании душевнобольных, простого сброда из приходских работных домов; но тюремная униформа унылого серого цвета создавала невыгодный контраст с более яркими и разнообразными костюмами в Вифлеемской больнице и казалась фальшивой нотой в общей гармонии сцены. В углах комнаты игроки в вист, состоящие в основном из пожилых обитателей, были увлечены своей игрой; не было произнесено ни слова вслух, не было сделано ни одного жеста, который дискредитировал бы любое подобное собрание здоровых людей; и все же ни один пациент не был свободен от какой-либо странной галлюцинации или болезненного импульса. Среди самых веселых танцоров в «Сэре Роджере де Коверли» был человек, который считал себя нашим Спасителем и носил в волосах шип в подражание терновому венцу; а одним из самых увлеченных игроков в вист была пожилая дама, которая, пока ее партнер сдавал карты, конфиденциально заверила нас, что она мертва уже три года, и попросила в качестве одолжения, чтобы мы использовали наше влияние на хирурга, дабы убедить его отсечь ей голову. Посреди таких странных заблуждений было любопытно заметить, как рационально те, кто стал их жертвами, наслаждаются собой; и невозможно отрицать, что такие встречи в высшей степени способствуют тому, чтобы ум не зацикливался болезненно на своих собственных нездоровых порождениях. Обнаружено, что слишком длительное и частое повторение балов несколько снижает интерес к ним — зло, предусмотренное в Хэнвелле ограничением отведенного на них времени. Ровно в девять часов, даже в разгар танца, раздается пронзительный сигнал, и все собрание, подобно Золушкам, мгновенно расходится, и компания спешит в свои спальни. Эти еженедельные балы еще не были введены в Колней-Хэтч. Однако в последнее время было сделано движение в сторону ограниченного общения между полами путем разрешения им обедать вместе. Из 500 пациентов, собирающихся в просторном обеденном зале, 200 — женщины и 300 — мужчины. Сцена, когда женщины впервые появились там, описывается как нечто примечательное; мужчины встали в едином порыве, по-видимому, безмерно обрадованные, и присутствие слабого пола не только способствовало нарушению прежней монотонности, но и поддерживало в собрании порядок и хорошее настроение. До этой счастливой встречи случались вспышки у некоторых из наиболее возбужденных пациентов; но теперь, когда кто-то из мужчин склонен к капризам или недовольству, женщины превращают это в шутку, и они немедленно умолкают. Пока что двум полам не разрешается сидеть за одним столом, они располагаются на противоположных сторонах комнаты. Гораздо лучшим планом было бы рассадить их на разных сторонах длинных столов; но поскольку многие лица, облеченные властью, не доверяющие человеческой природе, возражают против этого естественного устройства, новаторы должны пока довольствоваться нынешней несовершенной уступкой. Когда впервые было предложено установить бильярдный стол в Вифлеемской больнице, план был отвергнут большинством в две трети управляющих на том основании, что игроки будут драться друг с другом киями и шарами, и вместо этого было разрешено багатель как своего рода полумера. Поскольку пациенты использовали шары по их прямому назначению, а булава не превратилась в наступательное оружие, бильярдный стол был наконец с неохотой установлен. То же самое, несомненно, произойдет и в отношении обеденных порядков в Колней-Хэтч; и мы надеемся, что вскоре душевнобольные мужчины и женщины будут обмениваться любезностями через стол, а не через всю комнату.

В часовнях почти всех крупных лечебниц для душевнобольных более спокойные обитатели привыкли встречаться на ежедневных утренних и вечерних службах. В просторных часовнях Хэнвелла и Колней-Хэтч посещаемость в будние дни, как и в субботу, гораздо лучше, чем можно найти среди такого же количества людей вне стен заведения: в среднем 250 человек посещают службы в будни и 500 — по воскресеньям. Мы не предполагаем, что душевнобольной более религиозен, чем здоровый, но скука, которая в определенной степени все еще сопутствует лечебнице, делает любую форму собрания приятной; и поскольку поход в часовню — это «хоть какое-то занятие», многие обитатели откликаются на призыв, хотя могли бы остаться дома, если бы были на свободе. Тем не менее поведение этого прихода является в высшей степени образцовым. «Сердечность, — говорит капеллан в своем отчете за 1856 год, — с которой они присоединяются к ответам и псалмопению, очень обнадеживает, в то время как их тихое, упорядоченное поведение — молитва, возносимая многими при входе в часовню, регулярность, с которой они все преклоняют колени или садятся в соответствии с порядком службы — думаю, если бы это было увидено повсеместно, заставило бы покраснеть многие из наших приходских общин». Время от времени эпилептик может потревожить часовню своим тяжелым падением; но поскольку те, кто страдает этим недугом, располагаются у дверей, прерывание длится лишь мгновение. Капеллан Колней-Хэтч обучил двенадцать пациентов-мужчин и женщин церковной музыке и псалмопению. Хоровое пение исполняется хорошо и в сочетании с органом оказывает заметное успокаивающее действие на более буйных пациентов и радует всех. Таинство причастия не возбраняется тем, кто достоин его принять, и нельзя увидеть более трогательной сцены, чем та, что предстает в часовне, когда два десятка причастников, пусть даже с расстроенным умом, смиренно преклоняют колени, и

«Испивают чашу винограда Господня».

Игры на свежем воздухе для душевнобольных во многом зависят от размеров территории, прилегающей к лечебнице. Там, где она обширна, как в Колней-Хэтч, крикет является любимым летним развлечением; кегельбан, площадка для игры в шары и корт для игры в мяч (fives-court) есть в большинстве окружных лечебниц. В Америке, где женщины перенимают более мужские привычки, чем в Англии, душевнобольные женщины играют матчи на площадке для игры в шары; а во Франции гимнастические упражнения используются для тренировки обоих полов, и, как мы полагаем, их можно с пользой внедрить в английские лечебницы. Идиотов и тех, кто не способен на большие усилия, можно увидеть на прогулочных дворах, наслаждающихся монотонным качающимся движением машины, известной в быту под названием «детская яхта», которая представляет собой не что иное, как лошадку-качалку, из которой по особому желанию убрали саму лошадь. В дополнение к этим средствам отвлечения ума пациентов, два-три раза в неделю организуются прогулки под присмотром сотрудников заведения. Во время сезона заготовки сена принято позволять обитателям лечебниц, при которых есть фермы, выходить в поля, чтобы помогать граблями и вилами. Это разрешение всегда воспринимается как большое удовольствие, и его влияние на пациентов — самое благотворное, особенно если место их временной работы не позволяет видеть лечебницу и ее утомительные стены. Здесь на несколько часов они, кажется, обретают свободу и радость юных лет. Врач в таких случаях может прочитать в их «благодарных глазах», что мы в настоящее время дошли только до середины пути к отказу от принуждения. Отдельным пациентам, опять же, разрешается покидать государственные лечебницы на один день для посещения друзей под присмотром медсестры; а некоторым, кто почти выздоровел, разрешается уходить и возвращаться самостоятельно. В Колней-Хэтч и Хэнвелле, и, как мы полагаем, в большинстве лечебниц Англии, принято предоставлять пациентам определенный испытательный срок среди друзей, чтобы проверить их готовность к выписке в качестве излечившихся; короче говоря, давать им своего рода «увольнительные билеты» для ума. Это замечательный план, поскольку он обеспечивает пациенту полную свободу, в то же время позволяя ему держать себя в руках, зная, что, поскольку он не освобожден безоговорочно, любой признак возвращающегося безумия повлечет за собой немедленный возврат в лечебницу.

Питание в государственных лечебницах обильное, а качество — превосходное. Хэнвелл, пожалуй, можно считать образцовым заведением в этом отношении. В других лечебницах шутят, что одного человека там ежедневно годами угощают цыпленком и вином. Даже прихоти пациентов время от времени удовлетворяются за определенную плату. В Хэнвелле есть пожилая дама, которая верит, что все заведение является ее частной собственностью; и однажды она пожаловалась главному врачу, что, несмотря на все расходы, которые она несет на содержание территории и теплиц, она никогда не может получить винограда. На следующий день ей преподнесли гроздь, купленную, чтобы унять ее сетования. Этот метод лечения «потаканием», как его называют в других лечебницах, очень поддерживается старшей надзирательницей — особой, которая, кажется, обладает такой же властью, как и медицинские сотрудники. В своем отчете за 1856 год она так отзывается о пациентке, которая умерла в течение прошлого года:

«Она много лет работала в прачечной и всегда воображала, что ее должны перевести в другое место — что в понедельник утром к воротам приедет фургон за ней и ее имуществом. Соответственно, каждое утро понедельника в течение всего года, в 10 часов, ее провожали к воротам, одетую в цветной платок, приколотый к чепцу вместо шляпки, и с небольшим свертком (ее «имуществом») самого разного содержания — наперстки, обрывки тесьмы, полированные кости, камешки, кусочки гладкого угля и т. д. Фургон никогда не оказывался ожидающим, и Мэри, не выказывая никакого разочарования, весело возвращалась в прачечную, говоря управляющей, что «фургон обязательно приедет в следующий понедельник, но ей не стоит терять время, поэтому она будет работать всю эту неделю».

Во многих лечебницах такой метод лечения считается способствующим подпитке первоначального заблуждения; но здесь, опять же, суждение врача должно быть единственным определяющим фактором для выбора курса действий в каждом отдельном случае. У пациентов, страдающих от сильного возбуждения, противодействие галлюцинации, какой бы абсурдной она ни была, лишь подлило бы масла в огонь. Опять же, в хроническом случае, подобном случаю прачки, безобидной прихоти бедной женщины можно не только потакать безнаказанно, но это служит для обновления ее запаса бодрости неделя за неделей.

Колония душевнобольных в Геле, расположенная в двенадцати милях к югу от Тюрнхаута в Бельгии, посреди обширного невозделанного плато, состоящего из пустошей и песка, называемого Кампин, представляет собой необычайный пример превосходных преимуществ современного способа обращения с душевнобольными. До эпохи железных дорог это место было настолько в стороне от обычных путей мира, что лишь немногие, даже из тех, кто интересовался лечением душевнобольных, знали о его существовании. Здесь мы обнаруживаем, подобно мухе в янтаре, положение вещей, которое почти не менялось в течение двенадцати сотен лет. Здесь мы видим последние остатки священнического лечения безумия в сочетании с системой отсутствия принуждения, которая, безусловно, существовала задолго до того, как этот термин был услышан в Англии и Франции. Гел обязан своим происхождением чуду. Святая Димфна, дочь ирландского короля, приняла мученическую смерть в этом месте от руки своего отца в шестом веке. Так велика была ее слава как покровительницы душевнобольных, что ее святыня, воздвигнутая в посвященной ей церкви, быстро стала местом паломничества тех, кто отправлялся сюда в надежде излечиться от безумия или предотвратить его наступление. Ее изящно изваянная гробница содержит среди прочих барельефов один, на котором дьявол наблюдается выходящим из головы душевнобольной женщины, в то время как священники и монахини возносят молитвы, а поблизости другой закованный в цепи маньяк, кажется, с нетерпением ожидает своей очереди на избавление от демона. Идея, тщательно внушаемая священниками, что безумие означает не что иное, как одержимость дьяволом, давно была изгнана из других земель. Здесь, однако, она процветала много веков, и церемония проползания под гробницей существует так долго, что руки и колени преданных стерли мостовую. Этот акт до сих пор время от времени совершается посреди сцены, в которой суеверие и ужас сочетаются таким образом, что могут излечить любого душевнобольного, если для избавления от недуга требовались лишь глубокие ментальные впечатления. Но что гораздо более интересно и удивительно для тех, кто привык к болтам и засовам, замкам, решеткам и высоким стенам переполненных европейских лечебниц, так это почти полная свобода, предоставленная душевнобольным, проживающим в городе Гел и его соседних деревушках, в количестве 800 человек, или одна десятая всего района. Никакого дворцового здания, подобного тем, что мы встречаем почти в каждом графстве Англии, здесь не увидеть. Маленькая армия нищих и других пациентов, собранных со всей поверхности Бельгии, вместо того чтобы быть запертой в одном гигантском заведении, в котором все идеи о жизни сливаются в железную рутину огромного работного дома, распределена по пятистам различным жилищам, триста из которых — коттеджи или небольшие фермерские дома, в которых рассеяны более буйные и бедные классы, а остальные двести расположены в городе Гел и предназначены для более спокойных душевнобольных и тех, кто способен платить более щедро за свое лечение. В этих жилищах страдальцы находятся под присмотром хозяина и хозяйки; под одной крышей никогда не проживает более трех человек, а обычно не более одного. Душевнобольной разделяет обычную жизнь семьи; его занятия и работа — их, его маленькие заботы и радости такие же, как у них. Он выходит в поля работать, как в обычной жизни; никакие суровые стены не заключают его вечно в тюрьму и не заставляют желать перепрыгнуть через них, как Расселас желал сбежать даже из Счастливой Долины. Если не считается подходящим для него работать плугом или лопатой, он остается дома, присматривает за детьми, подрезает деревья в саду и следит за похлебкой на огне; или, если это женщина, занимается обычными домашними делами. Душевнобольные, как можно предположить, не оставлены на усмотрение милости хозяина и хозяйки. Существует строгая система надзора, несколько аналогичная системе уполномоченных по делам душевнобольных и мировых судей Англии. Вся страна разделена на четыре округа, в каждом из которых есть главный опекун и врач, которому поручено медицинское обслуживание каждого обитателя, принадлежащего к этому разделу. Кроме того, есть один врач-консультант и один инспектирующий врач для всей общины. Общее управление колонией возложено на восемь человек, которые применяют свод законов, специально разработанный для нее. Бургомистр Гела председательствует в этом управляющем комитете, в обязанности которого входит распределение пациентов по различным жилищам, наблюдение за их лечением, а также их прием или выписка. Ежегодно назначается выездной комиссар, который инспектирует жилища различных хозяев и следит за тем, чтобы пациенты были должным образом обеспечены заботой. Надзор за душевнобольными почти полностью ложится на хозяйку, мужчина редко вмешивается, если только его не призывают усмирить беспокойного пациента. Жители Гела, с давних пор занимающиеся лечением душевнобольных, как говорят, приобрели необычайный такт в их управлении, что, как отмечает доктор Вебстер, можно считать проявлением весьма разумного сочетания «мягкости и силы». Хотя инструменты принуждения, такие как смирительная рубашка и длинный кожаный ремень ниже ноги, чтобы помешать пациентам убежать, время от времени используются, секционный врач должен быть немедленно проинформирован об их применении, и их использование не может быть продолжено без его санкции. Они требуются так редко, что доктор Вебстер обнаружил меньше принуждения в этой колонии, не ограниченной стенами, чем в лечебнице в Маревиле во Франции, содержащей такое же количество душевнобольных. И все же побегов было меньше, чем из строго охраняемой, изобилующей принуждением тюрьмы: всего одиннадцать человек бежали из Гела в течение прошлого года и девятнадцать из Маревиля. Здесь также, следует заметить, нет разделения полов. Душевнобольные живут жизнью других обитателей, и мужчины и женщины общаются в одном домашнем хозяйстве. Если мы сравним эффекты этого простого лечения с эффектами самых дорогих из наших собственных лечебниц, мы вынуждены признать, что баланс в пользу Гела, где, несмотря на свободный прием хронических случаев, свыше двадцати двух процентов излечений происходит ежегодно, в то время как в Хэнвелле и Колней-Хэтч излечения никогда не превышают пятнадцати процентов. Никакое честное сравнение не может быть проведено между расходами на душу в Геле и в наших английских заведениях, поскольку жизнь в Бельгии намного дешевле; но мы можем констатировать, что средняя стоимость питания и проживания для каждого нищего в колонии составляет 10 фунтов стерлингов в год, или ровно ту сумму, которая взимается только за проживание в наших окружных лечебницах.

План, к которому мы медленно продвигались в течение последнего полувека, мы надеемся, вскоре будет более строго соблюдаться. Его испытание уже в некоторой степени проводится в окрестностях существующих лечебниц и могло бы с огромной выгодой заменить преобладающий обычай строительства новых крыльев и перенаселения старых палат. Нынешняя система огромных зданий, которая разрушает индивидуальность обитателей и подавляет все их старые привычки и образы жизни, явно не одобряется комиссарами, как следует из языка, который они используют в своем десятом ежегодном отчете:

«У нас есть веские основания полагать, что пациенты получают прямую выгоду во многих отношениях от проживания в веселых, проветриваемых помещениях, отделенных от главного здания и связанных с должностными лицами, занимающимися промышленными занятиями. Осознание того, что он полезен и считается достойным доверия, неизбежно возникает в уме каждого пациента при переводе из обычных палат, где действуют определенные ограничения, в отделение, где он пользуется сравнительной степенью свободы; и это неизбежно способствует самоуважению и самоконтролю, а также оказывается весьма полезным для содействия восстановлению пациента. Как средство лечения мы считаем этот вид отдельного проживания чрезвычайно важным, составляющим, по сути, испытательную систему для выздоравливающих пациентов; дающим им большую свободу действий, расширенные физические упражнения, с возможностями для занятий; и таким образом порождающим уверенность в себе и становящимся не только отличными тестами на здравомыслие пациента, но и мощно действующим для содействия удовлетворительному излечению. Нехватка такого промежуточного места проживания всегда сильно ощущается; и часто случается, что пациент, только что оправившийся от приступа безумия и отправленный в мир прямо из большой лечебницы, оказывается настолько неподготовленным к испытаниям, с которыми ему приходится сталкиваться, из-за отсутствия предварительного использования своих умственных способностей, что вскоре случается рецидив, и возникает необходимость снова вернуть его в ее стены. Удобные комнаты, примыкающие к фермерским постройкам, в настоящее время строятся в лечебнице графства Сомерсет; и есть все основания полагать, что пациенты получат пользу от проживания в этих помещениях, которые одновременно обладают домашним характером и предоставляют все возможности для ведения сельскохозяйственных работ».

Нас сильно поражает, что комиссары были склонны создавать зло, которое они порицают, не протестуя против возведения гигантских лечебниц; но отрадно обнаружить, что идея дополнительных зданий, обладающих «домашним характером», овладела их умами и что они теперь насаждают ее в умах других со своим хорошо известным рвением и способностями. Лечебница Девона, среди прочих, приняла этот план; и ее опытный врач, доктор Бакнилл, редактор «Asylum Journal», дает важное свидетельство о больших преимуществах, которые можно извлечь из него.

«Я рекомендовал возведение недорогого здания, отделенного от нынешней лечебницы, но находящегося на ее территории, в качестве предпочтения расширению самой лечебницы. Мои причины для этой рекомендации заключаются в том, что такое здание предоставит полезную и важную перемену для пациентов, для которых желательна перемена обстановки из палат. Система размещения пациентов в отдельных зданиях, напоминающих по своей конструкции и устройству обычный английский дом, как было обнаружено, дает благотворные результаты в так называемых коттеджах, которыми в настоящее время обладает это учреждение. Эти коттеджи нравятся пациентам гораздо больше, чем палаты, и разрешение проживать в них очень желанно. Я также убежден, что такие вспомогательные здания могут быть возведены с гораздо меньшими затратами, чем те, которые потребовались бы при расширении и перестройке самой лечебницы. Я предлагаю, чтобы в новом здании пациенты готовили и стирали для себя сами».

«Эти коттеджи нравятся пациентам гораздо больше, чем палаты, и разрешение проживать в них очень желанно». В этих нескольких строках мы читаем осуждение огромных структур, подобных Колней-Хэтч, построенных внешне по образцу дворца, а внутренне — по образцу работного дома, в которых бедный душевнобольной лишь редко находит какой-либо объект человеческого интереса, где его свобода воли сведена к уровню свободы каторжника, а сам воздух небес, необходимый для его здоровья, выдается порциями через равные промежутки времени, когда с бесконечными запираниями и отпираниями служители отправляют группу людей в застойные и утомительные прогулочные дворы. Бесконечно лучше для душевнобольных была бы свобода и простота самого маленького коттеджа, чем формальная монотонность безрадостных палат; гораздо лучше, чтобы они, как предлагает доктор Бакнилл, готовили и стирали для себя сами, чем чтобы эти обязанности выполнялись оптом в паровой прачечной и на паровой кухне. Пациент, несомненно, чувствовал бы гораздо больший интерес к чистке собственного картофеля для горшка и к приготовлению собственного кусочка бекона, чем к получению их уже приготовленными. Долг врача — заинтересовать пациента его ежедневной работой, и нельзя предложить более эффективного метода достижения этого, чем поручить ему работать для самого себя.

Везде, где уже возведены большие лечебницы, пожалуй, нельзя предложить лучшего плана, чем строительство коттеджей-спутников, которые образовали бы своего рода дополнительный Гел к центральному заведению; но мы хотели бы увидеть эксперимент, проведенный в каком-нибудь новом районе, по воспроизведению в его целостности бельгийской системы. Колония Гел когда-то была пустыней, подобно стране, которая ее окружает; теперь же, благодаря счастливому применению труда душевнобольных нищих, это один из самых продуктивных районов Нижних стран. Нет ли у нас незанятых Дартмуров, на которых мы могли бы возвести коттеджи и обучить коттеджан принимать душевнобольных как членов семьи? Выполнение домашних обязанностей, общество хозяина и хозяйки и влияние детей сделали бы гораздо больше для восстановления расстроенного мозга душевнобольного — нищего или иного — чем вся организация лечебницы с ее ежедневной рутиной, протекающей с неумолимым монотонным движением машины и относящейся к своим обитателям скорее как к бессмысленным атомам, чем как к чувствующим существам, способным, пусть даже будучи безумными, проявлять интерес к вещам вокруг них и особенно чутким к удовольствию, когда с ними обращаются как с личностями, а не как с неразличимыми частями толпы. Дети имеют особое значение. Душевнобольные удивительно нежны к ним и интересуются всеми их действиями. В Геле принято посылать детей в поля, чтобы они провожали пациентов домой после их работы вечером; и мы узнаем от доктора Вебстера, что буйный сумасшедший, который не сдвинулся бы с места по приказу своего хозяина, позволит вести себя без единого слова ропота мальчишке, едва достающему ему до колена. Присутствие молодых в палате лечебницы, кажется, освещает ее, как солнечный луч. Любовь к детям действительно лежит в самом основании человеческого сердца, и мы не можем переоценить их благотворное влияние на мозг, который восстанавливается после ужасов безумия.

Одним из самых важных моментов в отношении душевнобольных нищих, как мы уже намекали, является как можно более быстрое их лечение. Нежелание самого душевнобольного быть перевезенным обычно крайне велико, и удивительно, какую изобретательность он часто проявляет, чтобы сорвать этот замысел. Саути рассказывает, что сумасшедший, которого везли из Рая в Бедлам, ночевал в Боро. Он подозревал, куда его везут, и, ухитрившись встать пораньше, чтобы ускользнуть от своего сопровождающего, отправился в Бедлам и сказал смотрителям, что собирается привести им пациента. «Но, — сказал он, — чтобы вести его охотно, его убедили, что я сумасшедший, и поэтому я приду как сумасшедший. Он будет очень буйным, когда вы схватите его, но вы должны надеть на него смирительную рубашку». Уловка полностью удалась. Душевнобольной вернулся домой, здоровый человек был заперт и, пока его не обменяли в конце четырех дней, оставался в своей смирительной рубашке, несомненно, проявив насилие, которое вполне оправдывало ее использование. Отвращение самого страдальца к тому, чтобы его забрали, совпадает с равным отвращением со стороны его родственников и друзей отправлять его из дома, и они не делают этого шага, пока безумие не становится невыносимым. Драгоценное время таким образом теряется в самом начале, и когда происходит перевозка, это чаще всего в работный дом. Здесь пациента обычно держат в течение оставшейся части излечимой стадии его недуга. Приходские власти обычно руководствуются сиюминутной заботой о карманах налогоплательщиков, а не заботой о благополучии душевнобольного; и, поскольку они могут содержать его в «доме» за три шиллинга в неделю — когда им пришлось бы платить девять, если бы они перевели его в окружную лечебницу, — в работном доме он остается до тех пор, пока не становится настолько грязным или хлопотным в своих привычках, что опекуны готовы заплатить разницу, чтобы избавиться от него. Первые несколько месяцев болезни, в узких пределах которых происходит полных 60 процентов выздоровлений, таким образом пускаются на ветер. Месяцы летят, и жертва переходит в класс неизлечимых. Это порождает второе зло. Поскольку потоки неизлечимых постоянно вливаются в лечебницы, они «забиваются» в течение нескольких лет и превращаются в дома для содержания безнадежных случаев. В это состояние уже приведены три четверти лечебниц, и усилия филантропической медицины заходят в тупик из-за недальновидности приходских властей, которые не учитывают, что ради экономии нескольких шиллингов на содержании Бетти Смит в первые недели ее безумия они превращают ее в хроническую обузу, видя, что она, вероятно, доживет до глубокой старости в лечебнице и вызовет у них окончательные расходы в сотни фунтов. На более быструю перевозку после вспышки расстройства мы должны возлагать надежды как на постоянное средство; но тем временем необходимо что-то сделать, чтобы избавить государственные лечебницы от мертвого груза безнадежных случаев, если мы серьезно намерены воспользоваться лечебными приспособлениями, которыми уже обладаем. Комиссары, по-видимому, склонны поддержать возведение отдельных лечебниц для тех, кто находится вне досягаемости медицинского искусства. Нам кажется, что более экономичным планом было бы распределить определенные палаты в различных работных домах для приема хронических случаев, а идиотов направлять только в специальные заведения. Таким образом, наши переполненные лечебницы быстро выправились бы и снова стали тем, чем они никогда не должны были перестать быть — больницами для излечения душевнобольных. В настоящее время мы поощряем сложную систему производства душевнобольных на всю жизнь. Хорошо известно, что излечения ранних случаев безумия по всей Англии составляют 45 процентов, а в Бедламе и больнице Святого Луки, где не принимают других, излечения составили 62 процента и 72 процента соответственно; тогда как в Колней-Хэтч, Хэнвелле и окружной лечебнице Суррея, трех великих вместилищах для сброда из столичных работных домов, средние показатели излечения не превышают 15 процентов. Если мы возьмем самые низкие средние показатели излечений, все равно остается разница в 30 процентов человеческих существ, которые погружаются в безрадостную ночь хронического слабоумия и идиотизма или прозябают остаток своей жизни в безнадежном ребячестве. Еще одним основанием для жалоб является то, что на главных врачей больших лечебниц возлагается степень канцелярской работы, которая совершенно несовместима с надлежащим выполнением их главной обязанности — выздоровлением их пациентов. Помимо рутинной работы по составлению ежедневных, квартальных и ежегодных отчетов, которая весьма значительна, у них гораздо больше работы в их строго профессиональном качестве, чем они могут выполнить. Три великие лечебницы близ столицы содержат свыше 3000 пациентов, или население зажиточного провинциального города; и их моральное и физическое воспитание доверено ровно шести медицинским работникам, или столько же, сколько найдется в больнице на сто коек! Излишне говорить, как мало внимания можно уделить каждому человеку и что более перспективные пациенты неизбежно должны быть поглощены морем безнадежных душевнобольных. Пока наши лечебницы остаются просто домами заключения, нехватка медицинского руководства не так заметна; но как только эти заведения будут возвращены к своим надлежащим функциям, мы предсказываем, что зло станет слишком вопиющим, чтобы продолжаться.

Во многих боро власти полностью уклонились от требований Акта парламента, касающихся их душевнобольных нищих, и не только пренебрегли возведением надлежащих лечебниц, но и годами сопротивлялись попыткам комиссаров принудить их выполнить свой долг. Во всех таких случаях душевнобольные не только страдают от бед, вытекающих из недостаточного ухода, но, когда их становится слишком много для размещения на месте, подвергаются системе «транспортировки», которая позорна не только для самих муниципальных властей, но и для века, допускающего ее. Верные своим экономическим инстинктам, опекуны бедных часто «отдают на откуп» своих душевнобольных нищих владельцу какой-нибудь частной лечебницы, совершенно не заботясь о расстоянии. Комиссары, справедливо возмущенные этой корыстной практикой, заявляют в одном из своих отчетов, что —

«В настоящее время большое количество этих пациентов отправляется в лицензированные дома далеко от своих домов, на расстояния (иногда превышающие, а часто едва ли не достигающие 100 миль), которые их родственники и друзья не в состоянии преодолеть. Сбережений трудящихся бедняков в большинстве случаев совершенно недостаточно, чтобы покрыть расходы на такие поездки, а их время (составляющее их средства к существованию) не может быть потрачено на эту цель. Следствием этого стало то, что бедный душевнобольной из боро слишком часто остается проводить значительную часть своей жизни, а в некоторых случаях и умирать, вдали от своего дома и без возможности кого-либо из своих ближайших родственников утешить его своим случайным присутствием. Визиты его приходских чиновников неизбежно поверхностны и нечасты, и он, по сути, брошен на милость незнакомцев, чье процветание зависит от прибыли, которую они извлекают из содержания его и других лиц его класса».

Это система, которая, мы уверены, столь же незаконна, сколь и бессердечна, и мы поражены тем, что группы англичан осмеливаются оскорблять страдания душевнобольных, наказывая таким образом их и их друзей за их недуг. Не так давно в Кэмбервелл-Хаус в Лондоне было двадцать пять душевнобольных нищих, присланных из Саутгемптона, на расстоянии восьмидесяти миль, хотя лечебница графства Хэмпшир расположена в шестнадцати милях от боро. Семнадцать человек были таким же образом изгнаны из Грейт-Ярмута в Хайбридж-Хаус близ Лондона, и их родственники, которым приходилось преодолевать 146 миль, чтобы увидеть их, проезжали в ходе своего путешествия лечебницы графств Норфолк и Эссекс, оба из которых имели много вакансий и охотно приняли бы их. Душевнобольные нищие Ипсуича, Кингс-Линна, Дувра, Кентербери, Портсмута и различных других боро таким же образом переводятся местными властями в некоторые из столичных лицензированных домов.

Чувства бедняков к своим страдающим родственникам часто бывают самыми глубокими, и эти жестокие разлуки с теми, кого они любят, причиняют им величайшее горе. В одном случае уроженец Ипсуича, слишком бедный, чтобы ехать по железной дороге, прошел до Лондона и обратно пешком, расстояние в 140 миль, с единственной целью навестить свою жену, которая была злонамеренно сослана в Пекхэм-Хаус в Лондоне. В других случаях родители так жалобно умоляли, чтобы их отвезли к детям, что комиссары предлагали оплатить расходы из приходских фондов, но власти, которые придумали первоначальное разбирательство, чтобы сэкономить два или три шиллинга на человека, конечно, не могли быть убеждены предоставить деньги на столь сентиментальную цель. Комиссары решительно отказывали в своей санкции на такие позорные сделки всякий раз, когда они становились известны им и попадали в их юрисдикцию — один пример из многих, доказывающий, что, как бы ни клеймили их местные власти как централизованную власть, они сослужили отличную службу, сдерживая местное невежество, эгоизм и бесчеловечность.

Если мы теперь обратимся к рассмотрению состояния частных лечебниц, мы найдем в них много того, что можно похвалить, а также осудить. Когда люди с репутацией, признанным мастерством и характером — такие как доктора Конолли, Форбс Уинслоу, Сазерленд и Манро из Лондона; доктора Хитч, Нобл, Ньюингтон, Фокс в провинции — управляют частными лечебницами, общественности не стоит опасаться, что пациентов принимают ненадлежащим образом, незаконно удерживают или жестоко и ненаучно лечат. Лицензированные дома в столичном округе, находящиеся непосредственно под контролем комиссаров по делам душевнобольных, числом сорок один, представляют, без сомнения, самые справедливые образцы этих заведений. Будучи в любой момент подверженными инспекции комиссаров и возглавляемые многими из самых выдающихся членов профессии, они обычно поддерживаются в состоянии высокой эффективности. Они в основном посвящены заботе о высших классах общества и предоставляют, пожалуй, наиболее близкий подход к совершенному методу лечения, будучи в большинстве случаев управляемыми по принципу частной семьи. Болты, засовы, высокие стены и мрачные прогулочные дворы государственной лечебницы либо неизвестны, либо так скрыты, что больше не раздражают восприимчивый ум душевнобольного. Неразумное разделение полов, как правило, не применяется. Скрупулезное внимание к одежде и всем формам светского общества предписывается как ради них самих, так и как метод заинтересовать пациентов в повседневной жизни общины. Когда мы вкусили гостеприимства одного из таких заведений, мы не смогли обнаружить ничего в лицах или внешности гостей, что было бы характерно для их состояния: беспокойный взгляд, бессвязная речь, внезапное движение головы необычной формы, которые наши предвзятые представления заставляли нас ожидать, — ничего этого не наблюдалось. Один человек, правда, был, которого мы мысленно сочли безусловно сумасшедшим. И все же, как ни странно, этот джентльмен был единственным здоровым человеком в комнате, помимо нас самих и главного врача; и при дальнейшем знакомстве, рассказав о наших неуместных подозрениях, он откровенно признался, что мысленно сделал нам такой же комплимент. Жаждущий взгляд любопытства, естественный для любознательных незнакомцев, был самым близким приближением в этой компании душевнобольных к внешнему виду безумия. Вот вам и «безошибочное» лицо душевнобольного! Не следует предполагать, что более буйным можно позволить такую социальную свободу даже в частных заведениях, или что безумие в столичном лицензированном доме отличается от того, что оно есть в государственной лечебнице; но мы без колебаний утверждаем, что в подавляющем большинстве случаев большая степень свободы и отсутствие каких-либо тюремных характеристик имеют несомненный эффект не только в успокоении ума пациента, но и в ускорении его выздоровления. Отсюда процент излечений в частной лечебнице высокого класса неизмеримо выше, чем в любом государственном заведении. Парк, игры на свежем воздухе, поездки в экипажах и верхом, бильярд, вист и вечерние приемы — все вносит свой вклад в восстановление расстроенного ума. Мы видели, как четыре или пять пациентов покидали двери одного из таких лицензированных столичных домов (заведение доктора Форбса Уинслоу, «Сассекс-Хаус», Хаммерсмит) и оставались снаружи часами без какого-либо сопровождающего, причем их честное слово было единственной связью, существующей между ними и лечебницей.

Состояние нескольких провинциальных лицензированных домов все еще вопиюще плохое и показывает, что старые идеи в отношении безумия не полностью устарели. Отчет комиссаров по делам душевнобольных за 1856 год повествует об обстоятельствах, которые возвращают нас к старым дням Бедлама. Так, в Хэнбери-Хаус комиссары обнаружили «одну молодую леди, привязанную тесьмяными браслетами к кожаному поясу; она также была привязана к своему стулу веревкой». Опять же, они обнаружили во время своего последнего визита в лечебницу Сэндфорд в декабре 1855 года «пациента, который только что умер, его тело демонстрировало язвы и обширные омертвения, возникающие, как мы думаем, из-за отсутствия водяных подушек или других надлежащих мер предосторожности. Комната имеет каменный или гипсовый пол и без огня». Однако обнадеживает тот факт, что, насколько дело касается личного принуждения, самые худшие из наших частных лечебниц намного превосходят некоторые из лучших государственных лечебниц Франции. Доктор Вебстер, наш великий авторитет по этому вопросу, приводит в «Психологическом журнале» доктора Уинслоу результаты, собранные во время его визитов в эти заведения в августе и сентябре 1850 года:

«Сорок душевнобольных мужчин из 1464 тогда проживавших находились в смирительных рубашках, некоторые также были ограничены иным образом, что давало одного человека в ограничении на каждые 33¼ мужских обитателя, или три на сто. Среди душевнобольных женщин, опять же, пропорция была несколько больше: 72 человека этого пола из общего числа 1902 проживающих пациентов находились под медицинским принуждением; таким образом, составляя одну женщину в ограничении на каждые 26⅓ обитателей, или по ставке 3,78 процента. В контрасте с этим отчетом относительно вышеупомянутых французских провинциальных лечебниц я теперь поместил бы официальное заявление о практике, проводимой в больнице Бедлам в тот же период. В этом заведении, где раньше смирительная рубашка с различными видами личного принуждения использовалась даже больше, чем по ту сторону Ла-Манша, ни один душевнобольной пациент среди среднего населения в 391 душевнобольного не находился под ограничением какого-либо описания в течение пяти недель, заканчивающихся 25 сентября, когда я впервые посетил это учреждение после своего возвращения с континента, и что охватывало все время, упомянутое в этом меморандуме».

Из этих любопытных фактов будет видно, что мы далеко впереди наших французских, и, мы можем также добавить, наших других континентальных соседей. Когда благодетельная мысль осенила великого Пинеля сбросить оковы с английского капитана, он издал ноту, которая отозвалась эхом по всей Европе, и бедные безумные пленники вышли из своих темниц, в которых они были так долго заточены, как узники выходят из своей тюрьмы под божественные звуки «Фиделио» Бетховена. Но когда этот огромный шаг был совершен, все еще оставалось огромное количество принуждения, едва ли менее вредного, чем старая тьма и цепи, и англичанам в основном принадлежит заслуга его отмены. И мы не остановимся на достигнутом. Наша вера, как и наша надежда, заключается в том, что прежде, чем пройдет еще одно поколение, последний след принуждения в виде мрачных прогулочных дворов и внешних стен, которые служат скорее для ранения духа, чем для порабощения конечностей, навсегда исчезнет среди нас и будет вспоминаться только вместе с путами и наручниками прошлого.

Некоторыми психологами было заявлено, что безумие растет и что его быстрое развитие в последние годы стало следствием повышенной активности национального ума. Это утверждение, безусловно, поразительно и рассчитано на то, чтобы привлечь внимание всех мыслящих людей. Правда ли, что цивилизация вызвала к жизни монстра, подобного тому, что потряс Франкенштейна? Является ли необходимостью прогресса то, что он всегда должен сопровождаться тем страшным черным всадником, который, подобно Отчаянию, сидит позади него? Означает ли умственное развитие усиление умственного распада? Если бы на эти вопросы был дан истинный утвердительный ответ, мы могли бы действительно вздыхать о золотом времени, когда

«Благородный дикарь бегал диким в лесах»,

ибо было бы ясно, что чем ближе человечество стремилось достичь божественного совершенства, тем больше оно деградировало к состоянию, низшему, чем у животного мира. Тщательное рассмотрение вопроса, однако, полностью отрицает такой вывод. Доктор Рэй из Соединенных Штатов, придерживаясь противоположного взгляда на дело, говорит:

«Если мы должным образом рассмотрим характеристики нашего времени, мы найдем там обильную причину для того факта, что безумие растет темпами, не имеющими аналогов ни в какой прежний период. На каждом последующем шаге, который вел к более высокой степени цивилизации; во всех средствах и приспособлениях для развития умственных ресурсов расы; во все расширяющемся круге объектов, рассчитанных на то, чтобы влиять на желание и побуждать к усилию, мы находим столько же дополнительных агентств для нагрузки умственных энергий и тем самым нарушения здорового равновесия, которое связывает способности вместе и ведет к гармоничному результату. Пресса и трибуна, железная дорога и прялка, паровой двигатель и телеграф, республиканские институты и социальные организации — это агентства, более мощные в подготовке ума к безумию, чем любые или все те пороки и случайности, которые оказывают более непосредственный и поразительный эффект».

Таково бремя истории всех тех психологов, которые верят, что безумие быстро настигает нас; но если «во все расширяющемся круге объектов, рассчитанных на то, чтобы влиять на желание и побуждать к усилию, мы находим столько же дополнительных агентств для нагрузки умственных энергий и тем самым нарушения здорового равновесия, которое связывает способности вместе», то должно казаться, что те классы общества, которые находятся в авангарде цивилизации, должны быть главными страдальцами. Банкиры, крупные спекулянты, купцы, инженеры, государственные деятели, философы и литераторы — те, кто работает мозгом, а не руками, — должны составлять наибольшую долю в предполагаемом росте безумия. Как обстоят дела на самом деле? В отчете комиссаров по делам душевнобольных за 1847 год мы находим, что общее число частных пациентов среднего и высшего классов, находившихся тогда в заключении в частных лечебницах, составляло 4649 человек. Теперь, если мы пропустим восемь лет и обратимся к отчету за 1855 год, мы обнаружим, что в заключении находилось только 4557 пациентов, или примерно на 96 меньше, несмотря на рост населения в этот период. Если мы сравним число душевнобольных нищих, находящихся в заключении в эти два разных периода, мы обнаружим совершенно иное положение вещей; ибо в 1847 году их было 9654 в наших государственных и частных лечебницах, тогда как в 1855 году их насчитывалось 15822. Другими словами, наши душевнобольные нищие, по-видимому, увеличились на 6170 человек за восемь лет, или более чем на 64 процента. Именно этот необычайный рост числа душевнобольных нищих в окружных лечебницах напугал некоторых психологов и заставил их поверить, что безумие выигрывает гонку у здорового интеллекта. Но эти цифры, если они что-то значат, доказывают, что не интеллект страны порождает безумие, а ее невежество, поскольку ни на минуту нельзя утверждать, что великие движения, происходящие сейчас в мире, исходят от трудящихся классов. Нам скажут, мы знаем, что происходит постоянный спуск пациентов из частных лечебниц в государственные; что профессионал и торговец, потратив средства своих друзей и семьи в течение года или двух в тщетной надежде на быстрое излечение, в конце концов неизбежно становится душевнобольным нищим, и что этот поток помогает увеличить число в окружном учреждении. Уделяя должное внимание этому объяснению — а те, кто знает государственные лечебницы, хорошо знают, как мал, сравнительно говоря, образованный элемент, — однако, поскольку тот же самый возмущающий элемент в расчетах присутствовал в оба периода, мы можем с уверенностью заключить, что цифры от этого существенно не меняются.

Еще более убедительное доказательство того, что умственный упадок проистекает скорее из умственной вялости, чем из умственной стимуляции, можно найти, сравнив долю душевнобольных в сельских и промышленных районах. Сэр Эндрю Халлидей, который разработал эту интересную проблему в 1828 году, выбрал в качестве двенадцати несельскохозяйственных графств Корнуолл, Чешир, Дерби, Дарем, Глостер, Ланкастер, Нортумберленд, Стаффорд, Сомерсет, Йорк (Уэст-Райдинг) и Уорик, население которых в то время составляло 4 493 194 человека, а общее число душевнобольных — 3 910 человек, или один на каждые 1 200. Его двенадцать сельскохозяйственных графств — Бедфорд, Беркшир, Бакс, Кембридж, Херефорд, Линкольн, Норфолк, Нортгемптон, Оксфорд, Ратленд, Саффолк и Уилтс — имели общую численность населения 2 012 979 человек и общее число душевнобольных 2 526 человек, что составляет пропорцию 1 душевнобольной на каждые 820 здоровых. Еще один значимый факт, который удалось выявить, заключается в том, что в то время как в промышленных графствах число идиотов было значительно меньше, чем душевнобольных, в сельских графствах идиотов по отношению к душевнобольным было 7 к 5! Таким образом, английские «Ходжи», которые ничего не знают о прогрессе интеллекта и совершенно не склонны к каким-либо размышлениям, поставляют в государственные психиатрические лечебницы гораздо больше пациентов, чем изнуренные трудом ремесленники Манчестера или Ливерпуля, которые живут на виду у всего мира и идут в ногу с прогрессом цивилизации, пусть даже и плетутся в его хвосте. Изоляция — большая причина умственного упадка, чем скопление людей; наши английские поля могут порождать кретинов так же обильно, как и высокогорные долины горных хребтов, куда редко ступает нога путешественника; в то же время, с другой стороны, в мастерской и на народном собрании: «Как железо точит железо, так человек изощряет лицо друга своего».

Если бы нам потребовались дальнейшие доказательства беспочвенности тревоги о том, что умственная деятельность разрушает национальный разум, мы нашли бы их в хорошо установленном факте, что доля душевнобольных среди женщин выше, чем среди мужчин. Можно также привести довод, что квакеры, которые гордятся своей степенностью, дают гораздо больше своей доли, но в этом странном результате, несомненно, во многом виновата их система браков внутри общины. Тем не менее остается фактом, что за период в восемь лет, с 1847 по 1855 год, в наших работных домах для душевнобольных произошел рост на 64 процента. Однако эти цифры дают не больше доказательств увеличения числа душевнобольных среди бедняков, чем рост числа уголовных приговоров после введения более мягкого кодекса законов и назначения новой полиции доказывает рост преступности. Как совершенно справедливо отмечают комиссары, медицинские работники в последние годы стали рассматривать безумие гораздо более всесторонне и научно, чем прежде; и многие формы этого заболевания теперь попадают под их опеку, которые ранее упускались из виду, когда никто не считался сумасшедшим, если только он не бредил или не был идиотом. Но главную причину увеличения числа душевнобольных в наших лечебницах следует приписать самому строительству этих лечебниц. За исключением трех или четырех валлийских графств и двух или трех на севере Англии, в Англии нет графства, которое не обладало бы каким-нибудь дворцовым зданием. Эти учреждения, в которых ограничение свободы, говоря в обычном понимании этого термина, неизвестно и в которых с пациентами всегда обращаются гуманно, очистили страну от популяции душевнобольных, которая ранее была рассеяна по деревням или работным домам, составив, по подсчетам комиссаров, более 10 500 человек — точно так же, как глубокие колодцы столичных пивоваров осушили на мили вокруг мелкие колодцы в окрестностях, где они расположены. По той же причине число душевнобольных бедняков в зарегистрированных больницах с 1847 года сократилось с 384 до 185, а в «лицензированных домах» — с 3 996 до 2 313. В целом мы можем с уверенностью предсказать, что, когда эти возмущающие факторы перестанут действовать, ежегодные отчеты комиссаров покажут, что, поскольку лечение безумия с каждым днем понимается все лучше, доля душевнобольных бедняков в наших государственных лечебницах, вместо того чтобы расти в пропорции, значительно превышающей рост общего населения, демонстрирует снижение. Уже есть признаки того, что поток возвращается к своему нормальному уровню; ибо в то время как душевнобольных всех классов в государственных лечебницах, лицензированных домах и Королевском госпитале в Хасларе было 20 493 в 1855 году, в 1856 году их число увеличилось лишь до 20 764, что составляет рост за двенадцать месяцев всего на 271 человека.

 
 

ЛОНДОНСКИЙ КОМИССАРИАТ.

Если бы ранним летним утром, прежде чем дым бесчисленных очагов сузил горизонт мегаполиса, наблюдатель поднялся на вершину собора Святого Павла и встал на балкон, чей позолоченный перила сверкают, как огненная кайма на вершине купола, он увидел бы спящим под своими ногами величайший лагерь людей, над которым когда-либо восходило солнце. Насколько он мог различить в утреннем свете, он увидел бы раскинувшуюся перед ним могучую карту мегаполиса; и если бы он мог подняться еще выше, он заметил бы поток жизни, переливающийся через край холмов, которые окружают бассейн, в котором он стоит.

В пространстве, охваченном его взором, лежали собранные воедино жилища двух с половиной миллионов его сородичей — но как тщетны цифры, чтобы передать представление о столь огромном множестве. Если бы Норвегия, простирающаяся от Ледовитого океана до южной оконечности Северного моря, созвала всех своих жителей на одно огромное собрание, их число едва ли превысило бы половину душ, находящихся в пределах лондонских списков смертности. Швейцария в своих тысячах долин не смогла бы собрать такую армию; и даже деятельная Голландия в своих заполненных мачтами гаванях, шумных городах и густонаселенных равнинах едва ли смогла бы превзойти плотно упакованные миллионы, находящиеся в пределах слышимости колокола у его ног. Пока наблюдатель взирал на эту необычайную перспективу, первое движение пробуждающегося города постепенно проникало бы в его уши. Грохот колес, лязг молотов, ясный звук человеческого голоса, все постепенно переходящее в смутный гул, возвестило бы, что могучий город снова пробуждается к дневному труду, а синие столбы дыма, поднимающиеся к небесам, — что близится утренняя трапеза. В такой момент в его уме естественно возникла бы мысль: каким образом снабжается продовольствием такое собрание? С помощью каких сложных колес движется весь механизм, благодаря которому два с половиной миллиона человеческих существ садятся день за днем за свои трапезы так же регулярно и спокойно, как если бы они составляли лишь небольшую веселую компанию у Лавгроува в летний полдень? Пока он размышлял о том, каким образом спрос и предложение столь огромного множества людей приходят в соответствие, так что каждый может получить именно то, что хочет, в точное время без потерь для себя или ущерба для общества, тонкие линии пара, четко очерченные на мгновение, по мере того как они продвигались одна за другой с горизонта и сходились к нему, указывали бы на прибытие великих комиссариатских поездов, груженных продуктами со всех частей этих островов и с соседнего континента. Если бы его глаз мог различить в дополнение тонкие нити той далеко раскинувшейся сети, которая делает Лондон самым чувствительным местом на земле, он смог бы охватить одним взглядом двух агентов — пар и электричество, — которые поддерживают точный баланс между потребностями и снабжением Лондона.

Если наш наблюдатель теперь спустится со своей головокружительной высоты и будет сопровождать нас среди оживленных мест скопления людей, мы попытаемся указать ему, откуда были получены те бесчисленные товары, которые он видел вливающимися в город, главные рынки, куда они направляются, и способ, которым они распределяются от дома к дому. Если бы в Лондоне, как в Париже, существовал окторуа, трудность нашей задачи ограничилась бы простым представлением официальных цифр, но, благодаря свободной политике, у нас нет таких средств для получения строго точных оценок, и поэтому мы должны довольствоваться результатами терпеливого исследования среди ведущих перевозчиков — железнодорожных компаний — при содействии другой информации, которую нам удалось получить. Ради удобства и последовательности давайте представим, что идет основной ежедневный прием пищи, и, согласно порядку подачи блюд, мы постараемся проследить различные съестные припасы до их источника — рыбу до ее моря, зверя до его пастбища, дикое животное до его логова, дичь до ее укрытия, а фрукты до их сада; указать, как они вылавливаются, откармливаются, упаковываются, собираются и доставляются к конечному пункту назначения — великому «красному коридору» лондонского человечества. Давайте начнем с рыбы и того непревзойденного рыбного рынка, который, как известно всему миру, возвышается у Лондонского моста.

Те, кто помнит старый Биллингсгейт с его разваливающейся пристанью и доком, наполовину забитым гнилью и устричными раковинами — грязным пережитком дней Елизаветы, — с удовольствием войдут на новый рынок мистера Баннинга. Через его итальянскую колоннаду видны мачты рыболовецких судов и коричневые пристани на противоположной стороне — приятная картина, которая мгновенно приковывает взгляд художника. Оживленная сцена внутри рынка в часы между пятью и семью утра — одно из чудес мегаполиса. Биллингсгейт — единственный оптовый рыбный рынок в Лондоне, и поэтому можно представить, насколько велик объем бизнеса, совершаемого в его стенах. Раньше девять десятых поставок приходило по реке, а то немногое, что приходило по суше, доставлялось с побережья с большими затратами в фургонах, запряженных четверкой лошадей. Теперь железные дороги день за днем вытесняют суда, а во многих случаях и пароходы; ибо с помощью своих железных рук Лондон, пока его миллионы спят, захватывает продукцию каждого моря, которое бьется о берега нашего острова, и прежде чем они проснутся, она сводится в фокус на этом центральном рынке. Таким образом, каждую ночь в сезон выносливые рыбаки Ярмута вылавливают сто тонн (12 081 тонну ежегодно), в основном сельди, которые с помощью Восточной железной дороги на следующее утро оказываются на Биллингсгейте. Юго-Западная железная дорога ежегодно доставляет с той же скоростью 4 000 тонн скумбрии и другой рыбы, собранной с южного побережья. Северо-Западная железная дорога собирает за ночь «улов» из Ирландии, Шотландии и северо-восточного побережья Англии и добавляет к рынку на Темз-стрит 3 578 тонн, в основном лосося, в то время как Великая Северная доставляет на рынок рано утром, а иногда и позже в течение дня, 3 248 тонн подобной морской продукции. Великая Западная доставляет урожай с побережий Корнуолла и Девоншира, в основном скумбрию и сардины, в количестве 1 560 тонн в год; а Брайтонская и Южно-Береговая железная дорога перевозит невероятное количество в 15 000 бушелей устриц, помимо 4 000 тонн другой рыбы. Почти половина поставок рыбы в Лондон, вместо того чтобы следовать старым утомительным путем вдоль побережья, в глубокой ночи мчится через всю страну на Биллингсгейт и, прежде чем крупные потребители в Тайбернии и Белгравии покинут свои постели, может быть замечена либо лежащей на мраморных плитах торговцев рыбой, либо проникающей на передвижной тележке уличного торговца в мрачные переулки и аллеи, населенные «Лондонским трудом и лондонскими бедняками». Эти колоссальные сборы из того, что Голдсмит мог бы справедливо назвать «рыбной пучиной», доставляются от конечных станций в пружинных фургонах, запряженных двумя, а иногда и четырьмя лошадьми. Лосось приходит в ящиках, сельдь в бочках, а все остальные виды рыбы в корзинах. Иногда до шестидесяти таких фургонов прибывают на узкую улицу, ведущую к рынку, в течение двух или трех часов, и сцена замешательства, вызванная их метанием среди тележек торговцев рыбой и тележек уличных торговцев, последних часто насчитывается более тысячи, почти так же велика, как в Смитфилде; ибо торговля рыбой, как и торговля живым скотом, давно переросла свой рынок: и Биллингсгейт, как и Смитфилд, задыхается от нехватки места. Пусть посетитель остерегается входить туда в хорошем пальто, ибо, как только он войдет в сукне, он выйдет в «чешуйчатой броне». На Биллингсгейте не вежливы, как знает весь мир, и «с вашего позволения» — это лишь прелюдия к тому, что вашу шляпу собьют с головы бушелем устриц или корзиной крабов. В ранние утренние часы торговля ведется в сравнительной тишине, ибо постоянные торговцы рыбой, которые имеют преимущество на рынке, ведут свои дела с небольшим беспокойством, но сердце голландского художника возрадовалось бы, увидев груды продукции дюжины различных морей, сверкающие серебром и блестящие цветом. Гигантские лососи, свежепойманные в заливах Шотландии или в продуктивных ирландских морях, барахтаются, когда ящики, в которых они путешествовали, вываливают их на прилавок. Множество нежной красной барабульки, которую Великая Западная железная дорога доставила из самого Корнуолла, чтобы подать свежей к привередливым вкусам Вест-Энда; корюшка, привезенная голландскими лодками, чья нежная кожа меняет оттенок, как опал, когда вы проходите мимо; пирамиды омаров, движущаяся масса злобных клешней и беспокойных усиков, свирепых от их недавнего похищения из какого-нибудь норвежского фьорда; большие кучи розовых креветок; тюрбо, которые недавно откормились на Доггер-банке, с их белыми животами, изогнутыми, как для какого-то огромного прыжка; и более скромная камбала и ерши с наших собственных судов — все это щедрое накопление образует смешанную сцену странных форм и ярких цветов, которую никто, у кого есть глаз для живописного, не может созерцать без интереса. И сцена не всегда является натюрмортом, ибо для посетителя не редкость увидеть вопящую группу мужчин, волочащих с помощью веревок через взволнованную толпу королевского осетра длиной в девять футов. Если наблюдатель теперь заглянет вниз через большое квадратное отверстие в мрачное пространство внизу, которое выглядит как трюм корабля, недавно поднятого из глубины, он увидит рынок моллюсков, где груды сине-черных мидий, трубачей и серых сердцевидок с желтизной придают месту отталкивающий вид грязи и слякоти. Здесь видно мало покупателей, и обычно это женщины, принадлежащие к классу уличных торговцев, ибо мужчины скорее презирают торговлю моллюсками. Этих странствующих торговок можно заметить бродящими от корзины к корзине, время от времени выковыривающими трубача из раковины большим пальцем, чтобы проверить партию, а затем переходящими к следующей.

Самым занятым среди занятых выглядит «боммери», или посредник, — иногда называемый перекупщиком. Сфера деятельности этого индивида — закупать рыбу по мере ее поступления на рынок и делить ее на партии, чтобы удовлетворить крупных и мелких покупателей, разделяя качества в зависимости от того, предназначены ли они для Сент-Джеймса или Сент-Джайлса. Эти достойные люди одно время широко практиковали перекупку на рынке, когда были уверены, исходя из состояния прилива, что в этот день не поступит никаких поставок рыбы, но теперь железная дорога разрушает их тактику, и полная неопределенность прибытий положила конец этой отрасли их бизнеса. После того как «торговля» была обеспечена и «постоянные» клиенты в саржевых фартуках загрузили свои легкие пружинные тележки, наступает, особенно в определенные рыбные сезоны, извержение покупателей совершенно иного характера — уличных торговцев. Это кочевое племя, которое тысячами бродит с рынка на рынок, выполняет важнейшую роль в распределении продовольствия. Они по большей части являются торговцами для бедных, и благодаря своей энергии и предприимчивости обеспечивают наши рабочие классы многими плодами как моря, так и земли, которые они никогда бы не попробовали, если бы не они. Около семи часов армия уличных торговцев, пеших и «ослиных», ибо большинство из них грохочет на тележках, запряженных этим полезным животным, начинает заметно менять весь оттенок и облик места. Молодые парни в куртках из фустиана и платках Белчера толпятся на рынке и берут на абордаж суда, «подшучивая», торгуясь, шутя и ругаясь — но никогда не сражаясь, ибо у уличного торговца в настоящее время слишком много дел, чтобы устраивать физические демонстрации. Среди самых нетерпеливых странствующих продавцов посетитель быстро выделяет иудейский нос. Евреи, которые очень сильны в этом районе из-за торговли сухофруктами, которая в основном находится в их руках, также широко торгуют рыбой. Более бедные члены братства закупают большую часть пресноводных поставок, таких как камбала, плотва, елец, фактически почти все, что поймано рыбаком из Уондсворта, чьи живописные лодки «боули», которые часто содержат и его семью, и его состояние, обычно можно увидеть пришвартованными в потоке между излучиной Баттерси и мостом Кью, массой коричневых сетей и умбровых навесов, освещенных ярко-красными шапками их владельцев, как раз такими, какими Констебль любил рисовать на передних планах своих пейзажей. Эта рыба, если не живая, должна по крайней мере сохранять судорожное подергивание плоти, которое остается сразу после смерти, иначе евреи не купят, по причинам, которые мы полагаем связанными с их религией, поскольку их главная торговля ведется среди богатых и бедных их собственного народа. Рыбаки из Уондсворта также поставляют всю белую рыбу, которая потребляется в Гринвиче и Блэкуолле: она ловится обычно между последним местом и Вулвичем ночью, и удивительно, что рыба, которая является одной из самых нежных, что у нас есть, должна процветать в одной из самых грязных частей самой грязной реки в Европе. Площадь рынка, как только появляются уличные торговцы, быстро разбивается на множество маленьких кружков, строго следящих за глазами индивидов, которые занимают позицию высоко над их головами на досках или подставках. Это продавцы, распродающие с аукциона рыбу, переданную им на комиссию. Некоторые из дилеров — люди с деньгами, и они могут выложить свои пятьдесят фунтов утром, перепродавая своим товарищам снова с прибылью. Более мелкие капиталисты объединяются по трое и четверо и таким образом умудряются получать свои товары по оптовым ценам. Активность рынка в основном зависит от времени года и количества рыбы. Энергия этих странников удивительна: они заглядывают на Биллингсгейт, и если поставки сокращаются, они немедленно отправляются в Ковент-Гарден, ибо они торгуют всем, и тележка, которую одним утром вы видите наполненной свежей сельдью, на следующее утро цветет сливами. Если, наоборот, большой груз кильки внезапно прибывает в Лондон, или если камбала оказывается необычайно обильной, об этом в невероятно короткий срок узнает весь город, и они стекаются на рынок тысячами; до пяти тысяч — обычная посещаемость в таких случаях. Эти уличные торговцы поглощают более трети всех поставок Биллингсгейта; кильки и свежей сельди они берут полностью две трети. Тюрбо и всю более дорогую рыбу они покупают экономно, но они покупают много, когда она случается дешевой, как в холерный год 1849-го, когда первоклассный лосось продавался за бесценок по четыре пенса за фунт! Если рынок вялый, а цены высокие, этот факт быстро становится известен, и крика «Нет судов у Ворот» достаточно, чтобы немедленно повернуть поток в сторону «Сада».

Пар, как мы уже намекали, произвел революцию в рыбной торговле и быстро сметает весь флот судов, движимых парусами, так же безжалостно, как железная дорога — дилижансы. Несколько лет назад все устрицы доставлялись по воде на Биллингсгейт; но некоторое время назад было обнаружено большое естественное ложе, называемое Ложем Среднего Канала, которое простирается на сорок миль между портами Шорхэм и Гавр, и, поскольку место для дноуглубительных работ было свободным для всех желающих, перед рыбаками открылось огромное поле богатства, тем более что из-за близости Брайтонской и Южно-Береговой железной дороги продукцию можно немедленно отправлять в город и избегать пошлин за измерение и других сборов, которым подлежит вся рыба, выгружаемая на рынке. Таким образом, морские устрицы оказываются в невыгодном положении, и различные компании, владеющие ими, справедливо жалуются на городское взыскание, которое ежегодно забирает из их карманов крупную сумму, помимо платы за переноску, которую оно влечет за собой для покупателей. Мистер Алстон, который, без сомнения, является крупнейшим ловцом устриц в мире, отправил за один год от 40 000 до 50 000 бушелей со своего промысла, Чини-Рок, близ Ширнесса, и заплатил 800 фунтов стерлингов за измерение. Вся торговля заплатила не менее 3 000 фунтов стерлингов, и это за услуги, которые их собственные люди могли бы выполнять так же хорошо, как и они сами, если бы не обычай, который принуждает людей с судов к безделью.

«Скатл-мауты», как их называют из-за их огромной раковины, не обращают внимания на сезон, и, следовательно, день устриц теперь в значительной степени потерял свое значение. 4 августа, правда, все еще остается днем открытия на Биллингсгейте, но поставки извне выбили ветер из его парусов. Только те, кто видел толпы, заполняющие все улицы, ведущие к рынку задолго до начала работы — шести часов утра, — могут понять рвение, проявлявшееся в прежние времена, чтобы получить устриц первого дня. Все это теперь ушло. В начале нынешнего года было не более восемнадцати судов, и, какими бы редкими ни были прибытия, покупатели не проявляли рвения. Устрицы Среднего Канала, которые таким образом нарушили старую торговлю, являются крупными и отнюдь не деликатными, такими как те, что приходят из Тенби, Джерси и т. д. — грубая рыба, которую едят грубые люди — устрицы третьего сорта, по сути, которые редко проникают в Вест-Энд, если только не для приготовления соуса. Настоящие «нативс» (местные устрицы) являются большими аристократами среди своих собратьев, чем когда-либо; спрос на них уже давно намного превышает предложение, и цена, следовательно, выросла. О рождении, происхождении и воспитании этой деликатной рыбы можно было бы рассказать любопытную историю. Предназначенная для привередливых вкусов, большое внимание и забота уделяются ее разведению. Завсегдатай Оперы, который прогуливается по ярко освещенному Хеймаркету ближе к полуночи и заходит в одну из закусочных, торгующих рыбой, которые выстроились вдоль его западной стороны, даже не подозревает об организации, работающей для того, чтобы позволить ему насладиться своей «натив». Большинство устриц, за исключением ложа Среднего Канала, регулярно культивируются различными компаниями, которые выращивают и ухаживают за ними в разных частях южного побережья и устья Темзы. Таких компаний девять, помимо частных лиц, которые владеют и работают на том, что можно было бы назвать морскими фермами, некоторые из которых имеют протяженность в мили. Во всех ложах есть определенное пространство, посвященное «нативс». В Бернеме, Эссекс, «спат», или оплодотворенная сперма, хранится в больших ямах и продается как молодь «натив», которая затем «закладывается» в ту часть различных лож, которая отведена для привилегированных устриц. Здесь молодые «нативс» остаются в течение трех лет, после чего их обычно доставляют на рынок. Настолько их образование в определенной степени оставлено на волю природы; но как только они попадают в руки владельцев рыбных магазинов, искусство вмешивается, чтобы довести их состояние до совершенства. Теперь они хранятся в больших неглубоких чанах, будучи тщательно уложенными нужными сторонами вверх, и ежедневно снабжаются овсянкой: процесс, который рассчитан скорее на откорм, чем на придание вкуса, и есть много тех, кто считает, что, подобно выставочному скоту, они не становятся лучше от перекармливания. «Нативс», упакованные в бочки, составляют один из продуктов питания, который в больших количествах отправляется из Лондона в сельскую местность, как знают все люди, которые много путешествуют в рождественское время и с удивлением замечают пирамиды устричных бочек, которые заполняют платформы всех конечных станций мегаполиса.

Сковороды Лондона круглый год снабжаются в основном камбалой траловыми лодками Баркинга, которых насчитывается более 150, принадлежащих различным компаниям. Они ловят рыбу в Северном море у побережий Йоркшира и Голландии, особенно на банках Силвер и Браун. Раньше суда доставляли свой улов на Биллингсгейт сами, но потеря времени была так велика, что в последнее время быстроходные куттеры стали использоваться для обслуживания рыболовецких судов и доставки их продукции на рынок, упакованной в лед. Таких великолепных судов, которые могут идти почти против ветра, насчитывается сорок; и общее число занятых моряков составляет не менее 2 000, большая часть которых были взяты мальчиками из работного дома и обучены этой отличной службой в первоклассных моряков. Любопытно проследить мелкие события мира до их конечных результатов. Гастроном, самодовольно улыбающийся, когда он снимает крышку и обнаруживает хорошо подрумяненную пару камбал, никогда бы не догадался, что они и им подобные являются непосредственной причиной счастливого превращения приходских тягот в правую руку нашей силы. Угри постоянно импортируются на Биллингсгейт голландскими лодками. Галлиоты никогда не швартуются вплотную к пристани, так как колодцы, в которых они привозят свою рыбу живой, заставляют их иметь слишком большую осадку, но они бросают якорь посреди потока, по двое или трое — их коричневые борта, плоские носы с высокими скулами, как у их навигаторов, и ярко-зеленые рули добавляют живописности реке. Большие жирные существа, привозимые ими, в основном снабжают дома, торгующие пирогами с угрями, и вносят большой вклад, как нам сообщают, в тот маслянистый вид супа, который люди, слишком голодные, чтобы быть любопытными, принимают за настоящий суп из бычьих хвостов и телячьих голов. Голландские лодки, однако, не ограничиваются угрями. Они торгуют тюрбо, камбалой и всеми видами плоской рыбы, такой как та, что водится на Доггер-банке, к большому позору нашего отечественного предпринимательства, пренебрегая, как мы это делаем, великолепным глубоководным районом для рыбной ловли у юго-западного побережья Ирландии, где треска и лосось встречаются в изобилии, в то время как те, кто хорошо знает западное побережье, заявляют, что в заливе Голуэй достаточно тюрбо, «чтобы снабжать всю Европу в течение следующих ста лет».

Мы полагаем, однако, что сейчас планируется начать работу в больших масштабах в этих водах, имея винтовые пароходы для сбора продукции и доставки ее в Милфорд-Хейвен живой в колодцах, откуда она будет поступать через Южно-Уэльскую и Великую Западную железные дороги на Биллингсгейт в течение двадцати четырех часов после того, как была поймана. Ценность винтовых пароходов, имеющих вместительные колодцы, была полностью проверена мистером Говардом из Мэннингтри, Эссекс, который установил двигатель и винт на одно из своих рыболовецких судов с колодцем. Едва ли хоть один омар из двадцати тысяч, помещенных живыми в лодку, был потерян, в то время как большое количество тех, что привозились на парусных судах, погибало. Лосось, треска и другая рыба доставляются живыми с тем же успехом на винтовых пароходах из Северного моря и побережья Шотландии. Пора бы найти какое-нибудь новое место вместо знаменитого Доггер-банка, который веками подвергался хищническому промыслу столь многих наций и снабжал столько поколений католиков и протестантов постной и праздничной пищей. Лучшим доказательством того, что его запасы истощаются, может служить тот факт, что, хотя этот район, считая Лонг-Банк и северо-западную отмель в его окрестностях, охватывает 11 800 квадратных миль, и что в хорошую погоду он облавливается лондонскими компаниями с помощью от пятнадцати до двадцати дюжин длинных лесок, простирающихся на десять или двенадцать миль и содержащих от 9 000 до 12 000 крючков, все же совсем не часто удается добыть даже четыре десятка рыб за ночь — бедность, которую можно лучше оценить, когда мы узнаем, что 600 рыб на 800 крючков — это улов для глубоководной рыбалки около Кинсейла.

Ближе к концу августа начинается великий сезон сельди. Ярмут — главный центр этой отрасли рыбной торговли. Каждую ночь, когда погода хорошая, рыбаки этого старого порта «забрасывают» более 300 квадратных миль сетей. Нептун в своих широких объятиях никогда не давал океану столь великолепного охвата. Продукция этого оптового выметания моря доставляется в город Восточной железной дорогой. Они прибывают на Биллингсгейт, упакованные в бочки и навалом, и количество, проданное за год, кажется почти баснословным, составляя более миллиарда. После промысла сельди морским урожаем, наиболее важным для бедных слоев Лондона, является килька, которая появляется примерно ко дню лорда-мэра, и существует популярное поверье, что первое блюдо всегда отправляется главному магистрату города. Если бы телеграф был проложен ко всем аллеям и дворам, факт большого прибытия этих маленьких существ на Биллингсгейт не стал бы известен низшим слоям быстрее, чем, каким-то таинственным процессом, это происходит в настоящее время. Мистер Голдхэм, клерк рынка, привыкший к внезапным нашествиям уличных торговцев, сообщает нам, что сцена на борту судов, груженных килькой, действительно пугающая. Люди висят густо, как морские водоросли, на такелаже, толпятся на палубах и роятся на каждом доступном дюйме досок, пока не возникает удивление, что весь этот крошечный флот не опрокидывается от тяжести. Причина этой давки в том, что уличные продавцы не купят, пока не увидят образец, и каждый, следовательно, пытается занять самую высокую точку, чтобы он мог заглянуть в трюм, в то время как человек ворочает кильку лопатой, серебряными ливнями. Сезон камбалы сменяет сезон кильки, с интервалом скумбрии, которая продолжается до конца мая, когда Шотландия и Ирландия начинают поставлять свой лосось на рынок. Но откуда берутся все омары? Любители этого вкуснейшего из племени ракообразных, вероятно, будут удивлены, узнав, что они в основном привозятся из Норвегии. Франция и Нормандские острова, Оркнейские и Шетландские острова, правда, вносят небольшой вклад в столичный рынок, но полные две трети неохотно, с большим щипанием и скручиванием, вытаскиваются из тысячи скалистых бухт, которые изрезали норвежское побережье. Они доставляются живыми на винтовом пароходе и судах, в корзинах, иногда в количестве до 20 000 за ночь, в Грейт-Гримсби, а оттуда переправляются в город Великой Северной железной дорогой — еще 10 000 прибывают, возможно, из пунктов на нашем собственном и французском побережье. Сражающиеся, извивающиеся, сине-черные массы доставляются, как только закупаются, в так называемые «варочные дома», которых насчитывается четыре, расположенные в Дак-лейн и Лав-лейн, недалеко от рынка; и здесь, за ничтожную сумму с двадцати штук, они меняют свои темные мундиры на алые. Их погружают в кипящий котел, вместе с корзиной, и через двадцать минут они готовы. Крабы готовятся в тех же заведениях, но их нервная система настолько остра, что они отбрасывают свои клешни в судорожной агонии, если их поместить живыми в горячую воду. Чтобы предотвратить это членовредительство, которое испортило бы их продажу, их сначала убивают введением иглы через голову. Торговля омарами в основном находится в руках одного продавца, мистера Сондерса с Темз-стрит, которому часто по утрам доставляют более 15 000 штук и который заставляет не менее 15 000 фунтов стерлингов в год течь в рыбные ладони норвежцев за этот единственный предмет торговли. Что касается общего объема поставок рыбы на лондонский рынок, мы заимствуем следующую оценку из очень умной книги мистера Мэйхью «Лондонский труд и лондонские бедняки». Цифры показались нам на первый взгляд настолько огромными, что мы с колебанием представили таблицу одному из крупнейших продавцов, который заверил нас, что это не преувеличение:—

Description of Fish.
No. of Fish.
Weight of Fish.
Wet Fish.
 
lbs.
Salmon and salmon trout (29,000 boxes, 14 fish per box)
406,000
3,480,000
Live cod (averaging 10 lbs. each)
400,000
4,000,000
Soles (averaging ¼ lb. each)
97,520,000
26,880,000
Whiting (averaging 6 oz. each)
17,920,000
6,720,000
Haddock (averaging 2 lbs. each)
2,470,000
5,040,000
Plaice (averaging 1 lb. each)
33,600,000
33,600,000
Mackerel (averaging 1 lb. each)
23,520,000
23,520,000
Fresh herrings (250,000 barrels, 700 fish per barrel)
175,000,000
42,000,000
Ditto in bulk
1,050,000,000
252,000,000
Sprats
..
4,000,000
Eels from Holland (principally), England, and Ireland

(6 fish per lb.)
9,797,760
1,505,280
127,680
Flounders (7,200 qrtns., 36 fish per qtn.)
259,200
43,200
Dabs (7,500 qrtns., 36 fish per qrtn.)
270,000
48,750
 
 
 
Dry Fish.
 
 
Barrelled cod (15,000 barrels, 40 fish per barrel)
750,000
4,200,000
Dried salt cod (5 lbs. each)
1,600,000
8,000,000
Smoked haddock (65,000 barrels, 300 fish per barrel)
19,500,000
10,920,000
Bloaters (265,000 baskets, 150 fish per basket)
147,000,000
10,600,000
Red herrings (100,000 barrels, 500 fish per barrel)
50,000,000
14,000,000
Dried sprats (9,600 large bundles, 30 fish per bundle)
288,000
96,000
 
 
 
Shell Fish.
 
 
Oysters
495,896,000
 
Lobsters (averaging 1 lb. each fish)
1,200,000
1,200,000
Crabs (averaging 1 lb. each fish)
600,000
600,000
Shrimps (324 to a pint)
498,428,648
 
Whelks (227 to half bushel)
4,943,200
 
Mussels (1,000 to half bushel)
50,400,000
 
Cockles (2,000 to half bushel)
67,392,000
 
Periwinkles (4,000 to half bushel)
304,000,000
 
А теперь о pièce de résistance (главном блюде).

Лондон всегда славился превосходством своего мяса, и его сыновья отдают ему должное; по крайней мере, стало всеобщим убеждением, что они потребляют его больше, в расчете на человека, чем любое другое городское население в мире. Именно филейная часть, свежая и румяная, висящая у дверей какого-нибудь Джиблетта или Слейтера в прошлом веке, вдохновила, мы подозреваем, песню, которая с тех пор волнует англичан в чужой стране: «Ростбиф старой Англии». Посетитель, привыкший к рынкам наших крупных провинциальных городов, несомненно, ожидал бы найти эмпориум торговли живым скотом для столь огромного населения внушительного размера. Иностранец, увидев великолепие наших доков — прочность и пролет наших мостов, — мог бы естественно ожидать национального проявления нашего величия на главном рынке, посвященном той британской говядине, которая является гордостью Джона Булля. То, что они видят на самом деле, если у них хватит смелости пробираться по любой из узких разваливающихся улиц, приближающихся к Смитфилду, которые великий пожар, к сожалению, пощадил, — это нерегулярное пространство, ограниченное грязными домами и рваными брандмауэрами снесенных жилищ, что придает ему вид места недавнего пожара — все пространство, включающее ровно шесть акров, пятнадцать перчей, включая дороги и общественные проезды. В эту узкую область, окруженную бойнями, требухами, домами для варки костей, домами для очистки кишок и т. д., бараньи отбивные, обрезки, седла, ноги, филе и круглые куски, которые украшают улыбающиеся столы нашей благородной имперской столицы в течение всего года, по большей части загонялись и ушибались на благо гражданской корпорации, установленной в Гилдхолле. Лучшее время — рано утром, скажем, в час или два «великого дня», как называют последний рынок перед Рождеством. По этому случаю не только пространство, рассчитанное на 4 100 быков и 30 000 овец, помимо телят и свиней, переполнено, но и подходы вокруг него переполнены живым скотом на многие сотни футов, и иногда видно, как скот блокирует проход вплоть до церкви Святого Сепулькра. Если незнакомец может пробраться сквозь толпу и с помощью какой-нибудь выгодной позиции или дверного порога умудриться подняться на несколько футов выше общего уровня, он видит перед собой в одном направлении, при тусклом красном свете сотен факелов, извивающуюся разноцветную массу, увенчанную скручивающимися рогами, некоторые рядами, привязанные к перилам, которые тянутся вдоль всей длины открытого пространства, некоторые собранные вместе в один борющийся узел. В другом квартале движущиеся факелы открывают ему время от времени, сквозь туманный свет, пару акров живой шерсти или руды свиных шкур. Если он осмелится войти в эту плотно сбитую и трудящуюся массу, он сможет более внимательно наблюдать причину всеобщего брожения среди зверей.

Погонщик со своим стрекалом загоняет скот в как можно более тесное пространство, а чуть дальше полдюжины мужчин предпринимают отчаянные усилия, чтобы затащить непокорных быков к перилам с помощью веревок. В возникшей свалке соскальзывание веревок часто ломает пальцы людей, которые проводят операцию, и вряд ли найдется погонщик на рынке, у которого не было бы сломано несколько пальцев. Овцы, сжатые в загоны, как инжир в бочку, лежат друг на друге, «и не подают знака»; свиньи, с другой стороны, кричат, прежде чем им причинят боль. Эта сцена, которая больше похожа на ужасный кошмар, чем на еженедельную выставку в цивилизованной стране, сопровождается лаем собак, мычанием скота, проклятиями людей и глухими ударами палок — шаривари звуков, которое нужно услышать, чтобы оценить. Шум постепенно стихает с двенадцати часов ночи, времени открытия, до его закрытия в 3 часа дня следующего дня; хотя в течение всего периода, по мере того как новые партии «возглавляются», продолжаются отдельные акты жестокости. Может ли вызвать удивление, что положение вещей, худшие детали которого мы опустили из-за боли, которую вызывают такие ужасы, иногда настолько повреждает скот, что, цитируя слова одного из свидетелей перед Смитфилдской комиссией, «скотовод не узнает своего собственного зверя через четыре дня после того, как он его покинул»? Само мясо страдает по качеству; ибо хорошо известно, что любой испуг или страсть влияют на кровь, а следовательно, и на плоть. Звери, подвергшиеся таким беспорядкам, часто зеленеют в течение двадцати четырех часов после смерти. Мистер Слейтер, известный мясник из Кенсингтона и Джермин-стрит, заявляет, что баранина часто настолько обезображена ударами и стрекалом, что ее невозможно продать для столов Вест-Энда. Многие из погонщиков, мы не сомневаемся, являются негодяями, но мы полагаем, что большая часть этой жестокости должна быть приписана самому рынку, который, учитывая огромное количество дел, которые нужно завершить по понедельникам и пятницам, абсурдно и позорно ограничен. Согласно официальному отчету, количество живого скота, выставленного в 1853 году, было —

Oxen.
 
Sheep.
 
Calves.
 
Pigs.
 
Total.
294,571
 
1,518,040
 
36,791
 
29,593
 
1,893,888
Но это далеко не дает истинного представления о полном количестве, доставленном в Лондон. Много скота прибывает в столицу, который никогда не входит на великий рынок. Например, мистер Слейтер, который забивает в неделю в среднем 200 овец и от 20 до 25 быков, говорит в своих показаниях перед Смитфилдской комиссией, что он покупает большую часть своего скота у скотоводов в Норфолке и Эссексе. Опять же, «городские» свиньи забиваются и отправляются прямо на мясной рынок, в то время как многих овец покупают из парков, где они были временно размещены, пока не найдут покупателя. Гораздо более правильную оценку стад и отар, которые ежегодно потребляются в Лондоне, можно получить из отчета о количестве, переданном различными железнодорожными линиями, составленного из официальных источников мистером Орманди, менеджером по перевозке скота Северо-Западной железной дороги. Из этой способной брошюры мы извлекаем следующую таблицу:—

 
Oxen.
Sheep.
Calves.
Pigs.
Total

for 1853.
By Eastern Counties
81,744
277,735
3,492
23,427
386,398
"L. & N. Western
70,435
248,445
5,113
24,287
348,280
"Great Northern
15,439
120,333
563
8,973
145,308
"Great Western
6,813
104,607
2,320
2,909
116,649
"L. & S. Western
4,885
100,960
1,781
516
108,142
"South Eastern
875
58,320
114
142
59,451
"L. & B. & S. Coast
863
13,690
117
54
14,724
"Sea from North of England and Scotland
14,662
11,141
421
3,672
29,896
"Sea from Ireland
2,311
3,472
21
5,476
11,280
Imported from the Continent
55,065
229,918
25,720
10,131
320,834
Driven in by road, and from the

neighbourhood of the metropolis

(obtained from the toll-gate lessees)
69,096
462,172
62,114
48,295
641,647
Total
322,188
1,630,793
101,776
127,852
2,182,609
Эти цифры показывают с первого взгляда, какую роль играет железная дорога в снабжении мегаполиса животной пищей и насколько ничтожно по сравнению с этим количество, которое добирается пешком. Линии Восточных графств, проникающие и монополизирующие богатые районы разведения и откорма Норфолка и Эссекса, привозят наибольшую долю. Многие из маленьких черных коров, которых туристы видят в Шотландии, карабкающимися по холмам, как кошки, приходят непосредственно из этих графств, будучи за несколько месяцев до этого отправленными туда со своего родного севера, чтобы одеть свои кости английской субстанцией. По той же линии мы получаем изрядную часть того великого иностранного вклада в наши кладовые, одна тень которого так напугала наших скотоводов несколько лет назад, в основном датский скот, который находит путь из Тоннинга в Лоустофт, маршрут, недавно открытый Северо-Европейской пароходной компанией. Северо-Западная железная дорога занимает второе место как перевозчик живого скота. Эта линия принимает вклады из Мидлендских графств и, через Ливерпуль, изобилие ирландского и шотландского скота. Великая Северная железная дорога, возможно, суждено превзойти обе по количеству продовольствия, которое она в конечном итоге вольет в Лондон, проходя, как она это делает, через северные районы разведения и принимая на своей оконечности стада, которые приходят из Абердина и его окрестностей.

Иностранные поставки в прошлом году крупного рогатого скота, овец, свиней и телят составляли более седьмой части от общего числа, отправленного в Лондон. Ежедневные записи в Таможенном управлении дают нам ценное указание на поля, из которых мы уже получили и можем в будущем ожидать получения еще больших добавок того, чего англичане сильно жаждут — хорошей говядины и баранины по умеренной цене. Прибытия пароходом в порт Лондона в 1853 году были следующими:—

From
Oxen.
Sheep.
Calves.
Pigs.
Total.
Holland
40,538
172,730
24,280
9,370
246,918
Denmark
9,487
7,515
60
..
17,062
Hanseatic Towns
4,366
37,443
1
632
42,442
Belgium
449
12,006
1,244
..
13,699
France
105
224
135
129
593
Portugal
100
..
..
..
100
Spain
17
..
..
..
17
Russia
3
..
..
..
3
Total
55,065
229,918
25,720
10,131
320,834
Голландия, Дания и Ганзейские города, как видно, были основными участниками. Более яркий пример влияния законодательства одной страны на изменение занятий народа другой нельзя было бы привести, чем то, как тариф сэра Роберта Пиля произвел революцию в характере датского и голландского фермерства. До 1844 года пастбища двух стран, особенно богатые болота Голландии, были почти исключительно посвящены молочным целям: отмена пошлины на живой скот в том году быстро ввела новое положение вещей. Фермеры начали разводить скот, и, следовательно, репа и кормовая свекла начали расползаться по полям, где когда-то доярка носила ведро для доения, так же постепенно, как один пейзаж сменяет другой в растворяющихся видах Политехникума. Мы получаем теперь из обеих стран отличную говядину, особенно из Ютландии, чьи мычащие стада раньше уходили в Гамбург — а кто не слышал о знаменитой гамбургской говядине? Мы можем ожидать со временем получать еще более прекрасное мясо из этого квартала, ибо датчане усердно улучшали свою породу, и аграрии, которые видели зверей, отправленных на последнюю выставку на Бейкер-стрит, признали, что они во всех отношениях равны нашим собственным шортгорнам. Приятно отметить, как мир готов следовать нашему примеру в вопросе разведения скота. Быки скупаются по баснословным ценам иностранцами, и особенно нашими кузенами по ту сторону Атлантики, с целью повышения уровня местного скота до британского стандарта. Американец, например, приобрел за 1 000 фунтов стерлингов знаменитого быка, выведенного графом Дьюси, хотя, к сожалению, животное сломало себе шею во время переезда. Другой благородный экземпляр был обеспечен, как мы слышали, для того же квартала за 600 фунтов стерлингов.

Поставки овец и ягнят в течение последних двадцати лет оставались почти на одном уровне; ибо в 1828 году на рынок было доставлено 1 412 032, а в 1849 году — всего 1 417 000, или только дополнительные 4 000 на 500 000 ртов, которые были добавлены к мегаполису между этими двумя периодами. То, что Лондон в последние годы отрекся от баранины, как наши непосредственные предки, по-видимому, сделали со свининой, отрицают свидетельства наших чувств. Как же тогда нам объяснить этот застой в отчетах Смитфилда? Тем фактом, что был найден новый канал в быстром росте рынка Ньюгейт, великого вместилища деревенского мяса, доставляемого в город железными дорогами. Те, кто помнит это место сорок лет назад, заявляют, что тогда там было не более двадцати продавцов, а сейчас их двести. Это огромное развитие обусловлено паром, который обещает дать Ньюгейту, по крайней мере в холодное время года, лидерство над Смитфилдом. Новый агент более чем в четыре раза увеличил площадь, из которой Лондон черпает свое мясо. Двадцать лет назад восемьдесят миль были самым дальним расстоянием, откуда когда-либо приходили туши; теперь Великая Северная и Северо-Западная железные дороги в зимние месяцы привозят сотни тонн с севера, вплоть до Абердина, в то время как некоторые доставляются из Гамбурга и Остенде. Деревенский убой со временем, мы не сомневаемся, избавит столицу от неприятностей, которые проистекают из этой ужасной торговли. Абердин, по сути, становится немногим более чем лондонской бойней. Стиль, в котором мясники этого места разделывают и упаковывают туши, не оставляет желать лучшего, и в течение года горы говядины, баранины, свинины и телятины прибывают на ночь после того, как они были забиты, в идеальном состоянии. Согласно отчетам, любезно пересланным нам различными железнодорожными компаниями, мы находим, что следующим был вес деревенского мяса по нижеуказанным линиям:—

 
 
Tons.
Eastern Counties
 
10,398
North-Western
 
4,602
Great Western
 
5,200
Great Northern
 
13,152[23]
South-Eastern
 
1,035
South-Western
 
2,000
Brighton and South Coast
 
100
 
36,487
Таким образом, не менее 36 487 тонн мяса ежегодно «выставляется» на рынках Ньюгейт и Лиденхолл. Поскольку шотландские лодки перевозят еще около 700 тонн, мы имеем по крайней мере 37 187 тонн деревенского мяса, доставленного в Лондон паром, и эти огромные вклады полностью независимы от количества, забитого в Смитфилде, которое, по оценкам, составляет в среднем еженедельно 1 000 быков, 3 000 овец и ягнят и 400 телят и свиней. Мы привели средний объем поставок; но в некоторых случаях количество значительно увеличивается. Линия Восточных графств в течение одной рождественской недели доставила в Ньюгейт около 1 000 тонн мяса; и вес, отправленный другими компаниями в тот же день, был бы пропорционально большим. Не менее сорока фургонов ожидали в одном случае, чтобы выгрузить свою говядину и баранину на рынок. И как вы думаете, читатель, какова площадь, на которой продается девять десятых этой массы мяса? Всего 2 руда 45 перчей, имеющие один въезд для экипажей, который варьируется от 14 до 18 футов в ширину, и четыре входа для пешеходов, самый широкий из которых составляет всего 16 футов 6 дюймов, а самый узкий — 5 футов 8 дюймов. Неудивительно, что, как нам сообщили более одного свидетеля перед Смитфилдской комиссией по расследованию, часто не хватает места, чтобы выставить мясо на продажу, и оно в результате гниет. Хотя мы приобрели славу практичного народа, нужно признать, что мы ведем многие из наших повседневных дел неуклюжим образом, когда не можем обеспечить удобные рынки для скоропортящихся товаров или даже выпустить омнибус, в который можно было бы сесть без усилия ловкости и смелости.

Мистер Джиблетт, известный мясник, ранее с Бонд-стрит, подсчитывает, что количество мяса, доставляемого железными дорогами в Ньюгейт, в три раза превышает количество, поставляемое лондонскими мясниками, которые ежегодно присылают 52 000 быков, 156 000 овец, 10 400 телят и 10 400 свиней. Принимая эту оценку и применяя ее также к рынку Лиденхолл, мы будем иметь на

 
Beasts.
Sheep.
Calves.
Pigs.
Newgate, meat
156,000
468,000
31,200
31,200
Leadenhall, ditto
5,200
41,600
..
..
 
161,200
509,600
31,200
31,200
Live stock brought to London
322,188
1,630,793
101,776
127,852
Total supply of live stock and meat to London
483,388
2,140,393
132,976
159,052
Мы убеждены, что это все еще ниже истины, ибо мы не включили деревенское мясо, проданное на рынках Фаррингдон и Уайтчепел. Общая стоимость этого огромного запаса плоти не может быть намного меньше четырнадцати миллионов ежегодно.

Эти цифры показывают, что сокращение поставок овец в Лондон объясняется исключительно тем, что теперь они прибывают в город уже в виде баранины. Ее привозят в гораздо больших объемах, чем говядину, поскольку она лучше сохраняется, ее легче перевозить, и она более выгодна для транспортировки из-за большей доли первосортных отрубов. Действительно, целые туши быков никогда не привозят, так как за грубые части, идущие на варку, пришлось бы платить ту же стоимость перевозки, что и за отборные «жарочные» куски. Следует помнить, что Ньюгейт — это прежде всего рынок Вест-Энда, и добрые две трети его мяса направляются именно в эту часть города. Соответственно, большая часть говядины, «выставляемой» здесь, состоит из филейных частей и ребер; кроме того, помимо целых туш овец, здесь имеется множество отдельных бараньих ног и седел. Это объясняет факт, озадачивший многих: как Лондону удается получать такое неисчислимое количество отбивных. Зайдите в любую часть метрополии, загляните в окна тысяч закусочных и кофеен на больших улицах, и в каждой из них вы увидите неизменное синее блюдо с полудюжиной сочных, аккуратно разделанных отбивных, украшенных веточкой петрушки. Чтобы оправдать такое количество, в Лондон должно поступать либо в четыре раза больше овец, чем мы имеем по отчетам, либо вместо обычного количества позвонков они должны обладать таким же их числом, как у огромного удава. Когда видишь колоссальные запасы седел, которые сельская местность выделяет городу, удивление проходит. «Иногда я нарезаю 100 седел на бараньи отбивные, чтобы снабжать закусочные», — говорит мистер Банистер с Треднидл-стрит.

Погода поддерживает тончайший баланс между Ньюгейтом и Смитфилдом. Зима — горячая пора для первого рынка, когда мясо можно перевозить на любые расстояния без опасения порчи. Как только наступает лето, наступает очередь Смитфилда; мясники в это время предпочитают покупать живой скот, чтобы забивать его в тот самый момент, когда он требуется. Иногда в жаркую погоду в ночь на пятницу в окрестностях Смитфилда забивают до 1200 голов крупного рогатого скота и от 12 000 до 15 000 овец для субботнего рынка. На железных дорогах принимаются все меры предосторожности, чтобы мясо оставалось свежим. Компания Eastern Counties предоставляет «педы» — ткани, вырезанные по форме туши или отруба, для использования своими клиентами, а иногда мясо доставляют с севера в ящиках. Когда, несмотря на все заботы, мясо оказывается испорченным, продавец, которому оно было отправлено, вызывает рыночного инспектора, который немедленно отправляет его на Коу-Кросс, где его сжигают на живодерне. Однако, по словам компетентного свидетеля — мистера Харпера, — любое количество плохого мяса можно сбыть в метрополии мясникам, живущим в бедных кварталах, которые подсовывают его беднякам по ночам. «Есть одна лавка, я полагаю, — говорит он, — которая делает 500 фунтов стерлингов в неделю на больном мясе. Эта фирма ведет крупную торговлю с заграницей. Торговля больным мясом вызывает большую тревогу, и все, что хоть отдаленно напоминает плоть, можно продать примерно по 1 пенни за фунт или 8 пенсов за стоун».

Если читатель еще не пресытился горами мяса, которые мы нагромоздили перед его глазами, позвольте нам попросить его внимания на несколько минут к дичи и домашней птице, которые мы подаем в надлежащем порядке. Лиденхолл и Ньюгейт, как известно всему миру, являются главными столичными складами для этого вида продовольствия, особенно первый, который получает, пожалуй, две трети от общего объема поставок. Количество дичи и диких птиц, отправляемых некоторым крупным торговцам, почти не поддается воображению. После нескольких удачных охот в Хайленде для одной фирмы не является чем-то необычным получить 5000 голов дичи, а на рынок часто привозят до 20 000–30 000 жаворонков. Все остальные виды пернатых, которые считаются пригодными в пищу, поступают в соразмерном изобилии. Если бы не крупные оптовики, многие веселые обеды были бы испорчены, ибо розничные торговцы птицей были бы совершенно неспособны выполнять постоянные и внезапные заказы для банкетов, которые проходят непрерывно. Добрые люди в Хрустальном дворце уже научились потреблять, помимо бесчисленного множества других продуктов, по 600 цыплят ежедневно; и по этому мы можем судить, насколько огромны потребности всей метрополии. Источники, из которых поступают дичь и птица, немногочисленны, чем можно было бы представить. Хайленд и Йоркшир присылают почти всю куропатку; а десятки дворян, членов парламента и других состоятельных или увлеченных спортсменов, которые в данный момент прочесывают вересковые пустоши и проходят ради своего удовольствия по двадцать пять миль в день, помогают поставлять этот деликатес лондонской публике по умеренной цене.

Фазаны и куропатки в основном поступают из Норфолка и Саффолка; бекасы — из болотистых низин Голландии, которая также обеспечивает весь наш запас чирков, свиязей и других видов дикой птицы, за исключением тех, что пойманы в «ловушки» Кембриджшира и Линкольншира. Из Остенде ежегодно в Лондон переправляется 600 000 домашних кроликов, которых разводят для этой цели на соседних песчаных дюнах. Мы обязаны Ирландии стаями ржанок, а перепелов привозят из Египта и юга Европы. В окнах большинства наших лавок птицеторговцев можно увидеть длинные деревянные ящики с узкой щелью, в которых этих последних птиц держат до тех пор, пока они не понадобятся для вертела. Не так давно более 17 000 штук прибыли в Лондон через Ливерпуль, куда их доставили из Кампаньи, близ Рима. Из 2 000 000 кур, которые каждый год находят свое место на наших лондонских столах напротив вареных языков, подавляющее большинство поступает из графств Суррей и Сассекс, где популярна порода доркинг. Ирландия также присылает много птицы. Не менее 1400 тонн цыплят, гусей и уток ежегодно доставляется в город по Большой Западной железной дороге, причем большая часть из них — из окрестностей Корка и Уотерфорда, откуда их отправляют морем в Бристоль. Лондонцы в последние годы привыкли видеть лавки, которые предлагают «продукты Запада Англии», такие как молодая свинина, птица, масло и густые сливки. Все эти деликатесы доставляются Большой Западной железной дорогой и являются в основном вкладом Сомерсетшира и Девоншира. Однако основная масса гусей, уток и индеек поступает из Норфолка, Кембриджа, Эссекса и Саффолка — четырех тучных графств, которые делают многое для снабжения лондонского продовольственного ведомства; только одна Восточная железная дорога доставила оттуда в прошлом году 22 462 тонны рыбы, мяса, птицы и хорошей красной сельди.

Голубями мы обязаны «нашему прекрасному врагу Франции», как называет ее сэр Филип Сидни, но теперь, как мы верим, нашему верному другу. Они поступают в основном из внутренних районов и отправляются на наш рынок из Булони и Кале. Мы едва ли осмелимся сказать, сколько яиц мы получаем из-за пролива. Мистер Мак-Каллох считает, что столица получает от 70 000 000 до 75 000 000 — число, которое, как мы думаем, должно быть значительно ниже реального, учитывая, что линия Брайтон-Саут-Кост ежегодно привозит 2600 тонн, продукцию Бельгии и Франции. В Бастони, в этой стране, есть ферма площадью 200 акров, полностью посвященная разведению птицы и производству яиц для снабжения Лондона.

Невозможно дать абсолютно точный отчет о количестве птицы, дичи и диких птиц, ежегодно поступающих на рынки Лиденхолл и Ньюгейт; но следующая оценка была передана нам торговцем, который имеет оборот в 100 000 фунтов стерлингов в год в этой торговле. Поскольку список не учитывает количество, которое идет напрямую розничному продавцу, ни тысячи штук, отправленных в качестве подарков, он должен быть меньше фактического потребления:—

Grouse
 
100,000
Partridges
 
125,000
Pheasants
 
70,000
Snipes
 
80,000
Wild Birds (mostly small)
 
150,000
Plovers
 
150,000
Quails
 
30,000
Larks
 
400,000
Widgeon
 
70,000
Teal
 
30,000
Wild Ducks
 
200,000
Pigeons
 
400,000
Domestic Fowls
 
2,000,000
Geese
 
100,000
Ducks
 
350,000
Turkeys
 
104,000
Hares
 
100,000
Rabbits
 
1,300,000
Total
 
5,759,000
Помимо битой дичи и дикой птицы, рынок Лиденхолл — это настоящий Ноев ковчег живых животных. Гуси, утки, лебеди, голуби и петухи сбивают вас с толку своим шумом. Вперемешку с этими птицами одного полета находятся ястребы, хорьки, собаки и кошки, передвигающиеся в своих плетеных клетках и почти доведенные до безумия близостью своей добычи. Большая часть живого скота предназначена либо для спортивных целей, либо для «содержания в качестве питомцев» и разведения, и не относится к продовольственному ведомству. Что касается битой дичи и птицы, то семь железных дорог доставляют в Лондон около 7871 тонны веса в течение года.

Прощаясь с птичьим двором, мы вспоминаем о молочном хозяйстве и о крупных предприятиях, необходимых для наполнения лондонских молочников. В настоящее время, насколько мы можем судить, в столичных и пригородных молочных хозяйствах насчитывается 20 000 коров, некоторые из которых насчитывают по 500 голов каждая. Даже эти гигантские предприятия иногда превосходили этот показатель, и один человек несколько лет назад владел 1500 дойными коровами — факт, опровергающий популярное суеверие, что, несмотря на многие попытки, ни один молочник не мог собрать более 999 голов. Ужасные опустошения плевропневмонии, которую многие считают заразной болезнью, излечили страсть к таким обширным стадам. Крупные молочные фермы метрополии в целом управляются превосходно, и коровы наслаждаются просторными сараями, но владельцам мелких хозяйств часто не хватает места, и животных иногда запирают в сараи, расположенные ярусами один над другим. Деревенская доярка смеется над невежеством, которое проявляет лондонец в сельских делах, когда гостит у ее хозяина, но она сама была бы в замешательстве, если бы ей сказали, что в столице коров кормят преимущественно пивной дробиной и доят их на втором этаже? Несколько лет назад мистер Рагг потряс город, который забыл Мэтью Брамбла, эсквайра, и «Новый путеводитель по Бату», описав тошнотворный процесс, который, как он утверждал, использовался хитрыми молочниками для фальсификации молока. Однако в этом описании было много преувеличений, и доктор Хасселл, чьи анализы различных продуктов питания в «Ланцете» широко известны, утверждает, что «железнохвостая корова» является главным агентом, используемым в мошенничестве, и что единственное красящее вещество, которое ему удалось обнаружить, — это аннато. Почти все сливки уходят в Вест-Энд; и один молочник, живущий в Ислингтоне, сообщил нам, что он зарабатывает 1200 фунтов стерлингов в год на торговле, которую он ведет этим единственным продуктом с фешенебельной частью города. При малейшем размышлении становится очевидно, что одни только лондонские и пригородные молочные фермы не могли бы снабжать метрополию. Если каждая из 20 000 коров дает в среднем двенадцать кварт в день, общая сумма составила бы всего 240 000 кварт. Если мы предположим, что это количество увеличивается за счет неисчерпаемой «железнохвостой коровы», о которой говорит доктор Хасселл, до 300 000 кварт, то норма на каждого человека из двух с четвертью миллионов населения составила бы немногим более четверти пинты. Это явно ниже потребностей чайного стола, детской и кухни, и мы не думаем, что сделаем завышенную оценку, если предположим, что ежедневно потребляется в полтора раза больше. Здесь снова железная дорога, которая в некоторых случаях доставляет молоко с расстояния до восьмидесяти миль, восполняет дефицит. Линия Eastern Counties в 1853 году доставила в Лондон 3 174 179 кварт, North-Western — 144 000 кварт, Great Western — 23 400 кварт, Brighton and South Coast — 100 тонн, а Great Northern, возможно, столько же, сколько North-Western. Молоко собирается у фермеров агентами в сельской местности, которые продают его молочникам, которых насчитывается 1347 человек, для распределения по городу. Со временем возможно, что городские молочные фермы могут полностью исчезнуть. Коровники, часто узкие и низкие, в густонаселенных районах не могут быть такими же здоровыми для животных, как более чистая атмосфера; и хотя эксперимент показал, что они превосходно процветают в стойлах, корм, который они получают в этих городских тюрьмах, вряд ли может быть таким же полезным, как тот, что обеспечивается зелеными пастбищами фермы. Молоко, которое приходит по железной дороге, однако, имеет тот недостаток, что оно не будет храниться почти так же долго, как местная продукция столичных молочных ферм. Различные компании построили вагоны, легко подвешенные на рессорах, но от сбивающего эффекта внезапных толчков полностью избавиться невозможно.

Из овощей и фруктов, которые привозятся на различные рынки столицы, но особенно в Ковент-Гарден, очень большое количество выращивается в непосредственной близости. С какой бы стороны путешественник по железной дороге ни приближался к Лондону, он замечает, что возделывание земли постепенно усиливается, пока он не доберется до тех пригородных резиденций, которые образуют передовые отряды метрополии. Поля уступают место садам без изгородей, в которых, выражаясь словами Вашингтона Ирвинга, «борозды кажутся законченными скорее карандашом, чем плугом». Акр за акром сверкает парниками, полосы зелени расчерчены близкими параллельными линиями по почве с математической точностью, перемежаясь кое-где участками, обрезанными по краям так остро, будто это куски зеленого сукна — это прославленные рыночные сады. Они в основном расположены на длинных ровных участках земли, которые когда-то должны были быть затоплены Темзой — таких как плоская аллювиальная почва, известная как Иерусалимский уровень, простирающаяся между Лондонским мостом и Гринвичем, — и земли вокруг Фулхэма, Баттерси, Челси, Патни и Брентфорда. Мистер Катхилл, который, пожалуй, является лучшим авторитетом в этом вопросе, оценивает, что 12 000 акров находятся под возделыванием для снабжения овощами и 5000 — для фруктовых деревьев. Это кажется недостаточной площадью для снабжения стольких ртов, но навоз и активное садоводство с помощью лопаты компенсируют недостаток пространства. Благодаря этим средствам с земли в течение года снимают четыре, а иногда и пять урожаев. Старомодный фермер, привыкший к ограничениям старомодных договоров аренды, уставился бы на такое заявление и спросил, как долго это продлится. Но его удивление было бы еще больше, если бы ему сказали, что после каждой очистки землю глубоко перекапывают, а ее силы восстанавливают нагрузкой навоза на каждые тридцать квадратных футов земли. В этом секрет великолепной отдачи, и это могло бы быть осуществлено только в окрестностях таких городов, как Лондон, где количество удобрений достаточно велико, чтобы сдерживать их цену. И здесь мы имеем поразительный пример взаимности города и деревни. Тот же фургон, который утром привозит груз капусты, через несколько часов возвращается обратно, наполненный навозом. Таким образом, поддерживается точный баланс, насколько это возможно, и навоз, вместо того чтобы оставаться гнить среди людей, вывозится, чтобы производить овощи. Как жаль, что мы не можем расширить эту систему и направить всю канализацию по дренажным трубам полностью в сельские районы, чтобы кормить землю, вместо того чтобы позволять ей, как мы это делаем, стекать в Темзу и загрязнять воду, используемую в наших жилищах.

Забота и внимание, уделяемые рыночными садоводами, невероятны для тех, кто этого не видел; каждый дюйм земли используется — возделывание ведется между фруктовыми деревьями; штурмовые отряды капусты и цветной капусты роятся до самых стволов яблонь; кусты малины окружены и отрезаны молодыми саженцами. Если вы увидите акр сельдерея, растущего на грядах, будьте уверены, что при внимательном осмотре вы обнаружите длинные ряды молодого горошка, пробирающегося вдоль борозд. Здесь процветает все, кроме сорняков, и вы можете пройти по участку в 150 акров, не обнаружив ни одного. Лучшие производители уделяют внимание качеству даже больше, чем количеству; и они нянчат свои растения, как детей. Посетитель иногда увидит, как «головки» акра цветной капусты одна за другой укутываются в свои собственные листья так же тщательно, как тревожная жена укутывает астматичного мужа в ноябрьскую ночь; и если пойдет дождь, служители бегут укрывать их так же быстро, как они укрывают зоологические экспонаты в Хрустальном дворце, когда начинают работать поливалки.

Насекомые и вредители также изгнаны так же строго, как из двора Оберона. До такой степени доведена бдительность, что, согласно автору в «Household Words», вредителей и грибки ищут с помощью микроскопа, мокриц истребляют с помощью бентамок, одетых в носки, чтобы предотвратить слишком сильное царапанье, а других разрушительных насекомых уничтожают с помощью партий жаб, купленных по цене шесть шиллингов за дюжину!

Постоянное расширение Лондона, однако, быстро посягает на все старые рыночные сады, и они вынуждены перемещаться дальше: таким образом, высокоинтенсивное земледелие, подобно зеленому сказочному кольцу, постепенно расширяет и увеличивает свой круг вокруг метрополии. Более грубые виды овощей лишь изредка выращиваются на этих ценных землях, а поступают в больших количествах со всех концов страны; а некоторые из отборных видов теперь выращиваются далеко в Девоншире и Корнуолле, где им благоприятствует климат. Было бы интересно получить достоверные данные о площади, отведенной под фрукты и овощи для лондонского рынка, но мы находим эту информацию недоступной. Мистер Катхилл подсчитал, что вокруг метрополии 200 акров занято выращиванием клубники и 5 акров засажено грибными грядками. Огурцы когда-то культивировались очень широко. Он видел до 14 акров под парниками в одном владении и знал, что 200 000 корнишонов срезали за утро для торговцев маринадами. Как ни странно, они отказывались хорошо расти вокруг Лондона с момента вспышки картофельной болезни. Катастрофическая эпидемия 1849 года, мы не сомневаемся, имела большое отношение к уменьшению поставок, ибо холера вскоре привела к результату, желаемому миссис Гэмп, «когда огурцы по три за два пенса», цены, вполне объясняющие нежелание земли производить их. Очень высокий уровень возделывания в столичных рыночных садах требует использования большого количества труда; и предполагается, что не менее 35 000 человек заняты в сфере наполнения овощных и десертных блюд метрополии. Эта оценка оставляет в стороне тех, кто находится в провинциях и на континенте, что, мы не сомневаемся, почти удвоило бы расчет и показало бы отряд мужчин и женщин, такой же большой, как вся британская армия. В Лондоне есть пять рынков, посвященных продаже фруктов — Ковент-Гарден, Спиталфилдс, Боро, Фаррингдон и Портман-маркет, — помимо огромного количества уличных ответвлений, таких как Клэр-маркет, на которых обычно стоят торговцы со своими тележками. Ковент-Гарден является не только их типом, но и делает почти столько же бизнеса, сколько все они вместе взятые, и по этой причине мы остановимся на нем, исключая остальные.

На рассвете утра посреди убогого Лондона сладкие деревенские ароматы приветствуют раннего прохожего, а прохладные сады и зеленые клубничные склоны кажутся всегда присутствующими в сознании.

Если те, кто ищет удовольствия в веселье, никогда не посещали рынок в его расцвете, пусть они отправятся туда в летнее утро и заметят, каким свежим покажется воздух и как полны жизни люди после томного вальса на Гросвенор-сквер. Центральная аллея «Сада», как его называют уличные торговцы, — одно из самых красивых мест для прогулок в городе; и, будь то случайно или намеренно, она демонстрирует в своем расположении с востока на запад полный ход времен года. У западного входа посетителя приветствует дыхание цветов; и там они показывают улыбающиеся банки, сложенные на прилавках, или отсортированные с оборками в дамские букеты. По мере продвижения он натыкается на более нежные весенние овощи — розовые стебли восточного вида ревеня, нежный салат кос и т. д.; еще дальше по аркаде витрины из листового стекла по обе стороны демонстрируют нежные фрукты, упакованные в изящные коробки и украшенные цветными бумажными обрезками. За этими окнами также можно было увидеть те редкости, которые гордостью лондонских рыночных садоводов является поставлять, и в производстве которых они все стремятся опередить время — сито раннего картофеля, каждый такой же маленький и дорогой, как яйцо кохинхинской курицы — миска гороха по гинее за пинту — огурец с ценником 5 шиллингов и клубника по 18 шиллингов за унцию.

Рыночные садоводы Пензанса начинают присылать многие из этих ранних овощей, мягкость юго-западной оконечности Корнуолла дает им удивительное преимущество перед любой другой частью королевства. Садовники джентльменов также вносят свой вклад, отправляя торговцам ту продукцию своих остекленных домов, которая не потребляется в семье, и получают взамен товары, которых им самим не хватает. Эти форсированные овощи уступают место, это правда, по мере продвижения сезона; но когда они в наличии, их всегда больше всего можно найти в том конце аллеи, который ближе всего к восходящему солнцу. По мере того как год продолжается, выставляются более крепкие и естественные фрукты — персики, которые созрели с румяной щекой на ветру, гигантская клубника, малина, нектарины или цветущие сливы. Перистые ананасы добавляют свой мягкий оттенок; и когда они исчезают, цвет углубляется в янтарные кучи апельсинов, умбристые фундуки и насыщенный коричневый цвет испанских каштанов, продукцию уходящего года.

Однако, оставив наше воображаемое шествие времен года, вернемся к реальному делу рынка. Уже в два часа ночи человек, глядящий вниз на спуск Пикадилли, заметит первый приток ежедневных поставок овощей и фруктов на рынок Ковент-Гарден: фургоны с капустой, выстроенные и регулярно облицованные, с искусством скорее каменщика, чем рыночного садовода; легкие весенние фургоны, благоухающие клубникой; и белоснежные грузы репы, которые медленно катятся по большой западной дороге и привозят продукцию плодородных аллювиальных берегов Темзы на большой рынок Вест-Энда. Пешеход, идущий по южной и восточной дорогам, видит такой же поток овощной пищи, тихо сходящийся к тому же месту. С этого часа, особенно в субботнее утро, до девяти часов сцена на самом рынке носит самый захватывающий характер.

Без некоторой организации было бы невозможно принять и выставить на обозрение покупателя и продавца разнообразные продукты, которые в серости утра вливаются в столь ограниченное пространство. Соответственно, различные его части посвящены отдельным классам овощей и фруктов. Лучшие из нежных мягких фруктов, такие как клубника, персики и т. д., размещаются, как мы упоминали, в центральной аллее рынка — самом внутреннем лепестке розы. На большом крытом пространстве к северу от этой центральной аллеи находится оптовая фруктовая станция, благоухающая яблоками, грушами, ренклодами или тем, что есть в сезоне. Южное открытое пространство посвящено капусте и другим овощам; а крайний южный фасад полностью занят торговцами картофелем. Вокруг всего четырехугольника, в течение оживленного утра, есть пестрая бахрома фургонов, припаркованных задом к центральному пространству, в которых светло-зеленый цвет капусты образует преобладающий цвет, прерываемый кое-где белым цветом репы или глубоким оранжевым цветом пальцевидной моркови; и пока зритель наблюдает, вся масса постепенно поглощается центром рынка. Тем временем пространство, посвященное оптовым продажам фруктов, оживлено. Колонны пустых корзин высотой двенадцать футов, кажется, движутся сквозь толпу «по своей собственной воле». Фургоны прибыли с железных дорог, и сельская Англия, бок о бок с континентом, вливает свои поставки из многих укромных мшистых уголков. Очень легко обнаружить с первого взгляда, что является отечественным, а что иностранным вкладом. Там стоят английские корзины и сита, твердые и крепкие, как Генрих VIII, среди маленьких корзинок, таких же нежных, как французские дамы, и, по-видимому, неспособных выдержать грубое обращение. Тем не менее некоторые из них прибыли из Алжира, другие с юга Франции с ренклодами, а большинство — из Нормандии. Франция начинает присылать большие количества персиков и нектаринов, тщательно упакованных с бумажной стружкой в небольшие коробки; и даже клубника этим летом нашла свой путь сюда из той же стороны. Заморозки, которые иногда случаются в начале года, уничтожают почти все фруктовые урожаи в окрестностях Лондона; и если бы не обильные запасы, которые привозят из-за границы, Ковент-Гарден был бы немногим лучше пустыни.

Отмена высокой пошлины на иностранные фрукты настолько расширила поле поставок, что оно больше не может быть уничтожено необычным падением ртутного столба. С помощью телеграфа, парохода и железной дороги мы аннулируем последствия мороза, стираем море и командуем, по уведомлению за несколько часов, продукцией континента. Когда в этой стране наступает нехватка, этот факт немедленно замечается крупными торговцами фруктами в Сити: телеграф немедленно передает информацию в Голландию, Францию и Бельгию; и в течение сорока часов пароходы из той или иной из этих стран будут замечены направляющимися к Даунсу и прилегающим побережьям, а еще через шесть часов их грузы, свежесобранные из окрестностей старых нормандских аббатств и причудливых фламандских ратуш, расцветают в Ковент-Гардене. Фрукты, которые могут выдержать задержку, поднимаются вверх по Темзе на лодке и выгружаются на пристанях возле Лондонского моста, но большая часть в конечном итоге находит свой путь в «Сад». Юго-Западная и Юго-Восточная — две основные линии для иностранных фруктов: первая привозит большие количества испанской и португальской продукции — такой как апельсины, виноград, дыни, орехи и т. д.; вторая перевозит яблоки, груши, клубнику, персики, нектарины и т. д. из Дувра, куда их доставляют пароходы. Чтобы показать, насколько огромны поставки из-за границы, мы приводим, по авторитету менеджера по товарам Юго-Восточной линии, количество, привезенное ими за одну ночь:—

100
tons
of green peas from France.
50
"
of fruit from Kent.
10
"
of filberts from Kent.
25
"
of plums from France.
10
"
of black currants from France.
Всего 195 тонн; из которых 135 были из-за воды. Брайтон и Южный берег передают продукцию Джерси и Дьеппа — яблоки, груши и сливы — в объеме в прошлом году около 300 тонн. Из овощей Great Northern является основным перевозчиком; в прошлом году они привезли в город огромное количество 45 819 тонн картофеля, помимо 1940 тонн других овощей. Картофель в основном поступает из болотистой местности. Грецкие орехи обычно приходят на антверпенских лодках, которые иногда перевозят грузы от 400 до 500 тонн. Каждый, кто путешествовал по Низинам, помнит великолепные грецкие орехи, которые растут вдоль сторон каналов так же часто, как вязы в нашей собственной стране. Они дополняют наши более скудные местные запасы и помогают сделать более уютной послеобеденную беседу за бокалом портвейна. В течение двух утр, что мы посещали Ковент-Гарден, мы видели 613 корзин-бушелей клубники, которые только что прибыли из Онфлера, и более 1000 корзин ренклодов прибыли из той же местности в течение недели. Когда мы смотрели в один из этих случаев на сплошные стены корзин, простирающиеся вниз по рынку, увенчанные парапетами из коробок с персиками и нектаринами, мы задавались вопросом в своих мыслях, будет ли это когда-нибудь все продано, и удивление возрастало, когда прибывал фургон за фургоном, нагроможденный так высоко, как окна второго этажа площади. Осмелившись выразить это сомнение человеку с ленивым видом, который плел пряди кнута, «Благослови вас, сэр», — ответил он, не поднимая глаз от своей работы, — «основная часть их будет в Бирмингеме к обеденному времени». Действительно, пока мы гадали и удивлялись, ловкий парень побежал к телеграфу и спросил Бирмингем и несколько отдаленных городов, нуждаются ли они в определенных фруктах в это утро. Ответ был утвердительным, фургоны развернулись, загрохотали к Северо-Западной станции, и через час излишки Ковент-Гардена неслись в своем пути, чтобы заполнить дефицит графств Мидленд. Таким образом, провод и пар, как дома, так и за рубежом, заставляют поставки мгновенно реагировать на спрос, как бы далеко друг от друга ни работали эти два принципа.

Клубничная торговля Ковент-Гардена, однако, вряд ли в настоящее время попадет в руки иностранцев. Лондонские рыночные садоводы давно с полным правом рассматривают этот фрукт как особенно свой собственный. Благодаря мастерству, которое они вложили в его культуру, он продвинулся чрезвычайно, как во вкусе, так и в размере, от старого стандартного «hautboy» наших отцов, который иностранцы в основном культивируют по сей день. Мистер Миатт из Дептфорда — великий производитель; путем разумной прививки он произвел из старого запаса полдюжины различных видов, самым знаменитым из которых является «Британская королева», достигающая колоссального размера. Большие количества клубники отправляются на рынок в легких весенних фургонах. Они помещаются в фунтовые корзинки или круглые ивовые корзины, или они тщательно складываются в горшочки, и процесс «наполнения сверху», как его называют, считается в торговле целым искусством. Самые редкие и спелые фрукты, которые идут напрямую кондитерам, обрабатываются еще более ловко. Чтобы они не были повреждены от тряски, лошадь заменяется человеческой перевозкой. Процессия из восьми или десяти крепких женщин, несущих корзины, полные клубничных горшочков на своих головах, часто может быть замечена, струящейся в горячей спешке вверх по Пикадилли, предваряемая мужчиной, как так много овец колокольным бараном. Вероятно, они протащились весь путь из Айлворта с фруктами, и, поскольку они часто совершают две поездки в день, пройденное расстояние составляет не менее двадцати шести миль.

После клубники, пожалуй, горох является самым важным продуктом, производимым рыночными садоводами. Торговцы, чтобы учесть удобство владельцев отелей и тех, кому внезапно требуется большая поставка для стола, держат их готовыми для кастрюли; и не самая любопытная черта Ковент-Гардена, около полудня, — это видеть густую массу женщин — обычно пожилых — сидящих рядами в углу рынка, занятых их лущением. Один продавец часто нанимает до 400 человек в этом занятии. Большая часть этих вспомогательных работников принадлежит к работным домам вокруг; они получают разрешение выходить для этой цели, и шиллинг или восемнадцать пенсов в день, заработанные некоторыми из более опытных, с радостью обмениваются на монотонные рационы прихода. Осенью, опять же, будет ряд бедных существ, простирающийся вдоль всей северной стороны площади, лущащих грецкие орехи, каждый человек имеет две корзины, одну для орехов, другую для скорлупы, которые покупаются производителями кетчупа. Бедняки стекаются со всех частей города, как только появляется работа такого рода. Если случается туман в ноябре, тысячи мальчиков-факельщиков и мужчин появляются с готовыми факелами; если случается мороз, сотни мужчин можно найти на Серпентайне и других парковых водах, чтобы подметать лед или надевать ваши коньки: в оживленной части города есть полдюжины парней, готовых в дождливый день броситься одновременно, чтобы вызвать кэб «для вашей чести»; и каждый переход, когда становится грязно, почти мгновенно имеет своего человека с метлой. Печальный комментарий к большому плавающему населению голодающих рабочих, всегда находящихся на улицах Лондона.

Самое оживленное время на рынке — около шести часов, когда уличные торговцы окружают Ковент-Гарден со своими тележками, и сотни уличных разносчиков, с их ручными корзинами и лотками, приходят за своим дневным запасом. Та же система покупки преследуется здесь, как и в Биллингсгейте — богатые торговцы покупают много и перепродают, а более бедные объединяют свои средства и делят продукцию. Регулярный уличный продавец, который держит свою тележку, запряженную ослом или пони, смотрит с некоторым презрением на низших разносчиков, в основном ирландцев. Они торгуют только определенным классом овощей, такими как горох, молодой картофель, брокколи или цветная капуста, и не имеют ничего общего с простой зеленью. Другой класс покупателей — маленькие девочки, которые продают водяной кресс. Таков спрос на кресс, что он теперь широко культивируется для рынка, спонтанный рост оказывается совершенно неадекватным спросу. Они производятся в основном в «Спринг-Хед», в Уолтемстоу, в Эссексе, и в Кукхэме, Шривенхэме и Фаррингдоне, на линии Большой Западной, которая привозит в город не менее тонны в неделю этого полезного завтрачного салата. Лучшие, однако, приходят из Камден-Тауна. Большинство людей воображают, что для их производства необходимы чистые журчащие ручьи; но грядки Камден-Тауна посажены в старом кирпичном карьере, орошаемом Флит-Дитчем; и хотя поток в этой точке сравнительно чист, они обязаны своим необычайно пышным видом некоторой примеси канализации. Очень много сотен пучков продается каждое утро в Ковент-Гардене; но самая большая доля уходит на рынок Фаррингдон. Общая поставка на различные столичные рынки не может быть менее трех тонн еженедельно. Ревень почти полностью поставляется лондонскими рыночными садоводами. Он был впервые представлен мистером Миаттом сорок лет назад, который отправил своих двух сыновей на рынок Боро с пятью пучками, из которых они продали только три. С этого времени он продолжал его культивирование, несмотря на насмешки над тем, что называли его «аптечными пирогами». Как он и предсказывал, он вскоре стал фаворитом, и теперь сотни тонн веса продаются в Ковент-Гардене в течение года. Было бы невозможно дать какой-либо точный отчет о фруктовой и овощной продукции, которая вливается день за днем в Лондон; ибо сами власти знают только, сколько корзин прибывает, а не сколько они содержат. Железнодорожные отчеты дают нам количество, привезенное издалека, и мы находим, что семь линий передают ежегодно где-то около 70 000 тонн овощей и мягких зеленых фруктов. Это независимо от сухофруктов, апельсинов и т. д. — бизнеса самого по себе, вовлекающего большие интересы и использующего огромный капитал, и о котором мы скажем несколько слов.

Торговля иностранными фруктами имеет свою штаб-квартиру в Сити. Пешеход, который идет вниз по Фиш-стрит-Хилл, безусловно, никогда бы не предположил, что в определенные сезоны регулярная фруктовая выставка поддерживается внутри тех тусклых кирпичных домов, перед которыми высокая колонна поднимает свою голову. Весь мир знает господ Килинга и Ханта, чьи изображения, кажется, стоят, в глазах публики, на огромной пирамиде ананасов. Эта фирма проводит продажи различных видов фруктов в своих аукционных залах в Монумент-Ярд. В этих случаях длинные апартаменты делают шоу, перед которым, по крайней мере по количеству, выставка в Чизвике бледнеет. Ананасы тысячами, дыни, запретные плоды и манго заполняют комнату от конца до конца; настолько знаменита выставка, что есть литографические гравюры ее, на которых продавцы видны гуляющими, по-видимому, озадаченными сладким изобилием вокруг них, как Адам мог быть в своем собственном счастливом саду. Рынок ананасов имеет современную дату. Первый груз был привезен около двадцати лет назад, и с того времени трафик быстро увеличился, и в настоящий момент 300 000 ананасов приходят ежегодно в порт Лондона, из которых девять десятых переданы господам Килингу и Ханту, первоначальным импортерам. Они в основном с Багамских островов, в Вест-Индии, где они растут почти спонтанно; но в последние годы они были более тщательно культивированы, и черенки наших лучших тепличных ананасов были вывезены, чтобы улучшить их качество. Есть флот клиперов, предназначенных для перевозки через море этого единственного фрукта. Дыни приходят из Испании, Португалии и Голландии. Испания, как известно, изобилует дынями, ибо нищие мальчики Мурильо постоянно едят их; но мы полагаем, что это будет новостью для большинства англичан, что земля дамб снабжает Лондон ароматными грузами почти тропического фрукта. Самая большая торговля иностранными фруктами, однако, безусловно, это торговля апельсинами. Мы, возможно, удивим наших читателей, когда скажем им, что более 60 000 000 импортируются для использования одного только Лондона, сопровождаемые не менее чем 15 000 000 лимонов. В любое время между декабрем и маем апельсиновые клиперы с Азорских островов и Лиссабона могут быть замечены разгружающими свои грузы в окрестностях больших складов в Паддинг- и Ботолф-Лейнс. Есть 240 этих быстроходных судов, занятых во всей торговле, и из этого флота семьдесят по крайней мере заняты снабжением окон фруктовых лавок и яблочных лотков Лондона. Все эти фрукты, вместе с орехами и грецкими орехами, яблоками, сливами, грушами и некоторыми персиками и т. д., распродаются еженедельно на аукционных продажах в Монумент-Ярд общим торговцам, большинство из которых расположены в Дьюкс-Плейс, близко под рукой, и в основном евреи. Действительно, мы проинформированы, что многие из них — те самые мальчики, выросшие до зрелости, которые использовали около двадцати пяти лет назад продавать апельсины по улицам, и чье старое место постепенно было занято ирландцами. Они действуют как посредники между импортерами и племенем странников, которые, в определенное время дня, прибегают сюда, чтобы наполнить свои корзины и тележки. Ковент-Гарден также снабжает розничных торговцев апельсинами и орехами, особенно в воскресные утра, когда место иногда переполнено, как ярмарка. Следующий счет количеств, составленный мистером Килингом, получен, мы полагаем, из таможенных отчетов:—

 Fruit.
Apples
 
39,561bushels.
Pears
 
19,742"
Cherries
 
264,240lbs.
Grapes
 
1,328,190"
Pine-apples
 
200,000
Oranges
 
61,635,146
Lemons
 
15,408,789
 
 Nuts.
Spanish nuts Barcolena
 
72,509bushels
Brazil
 
11,700"
Chestnuts
 
26,250"
Walnuts
 
36,088"
Cocoa-nuts
 
1,255,009"
Об объеме хлеба, потребляемого в Лондоне, у нас нет конкретной информации, но есть данные, которые позволяют нам приблизиться к истине. Портер в своем «Прогрессе нации» дает нам отчеты восьми школ, семей и учреждений, содержащих 1902 мужчин, женщин и детей, каждый из которых съедал в среднем 331 1/16 фунта хлеба в год. Теперь, если мы умножим это количество на число жителей метрополии — 2 500 000, или около того — мы получим итог 413 700 000 получетвертных буханок весом по 2 фунта каждая. Муку, используемую в пудингах, пирогах и т. д., мы добавляем как своего рода компенсацию за лондонских младенцев в возрасте до одного года. Часть этого хлеба является вкладом из сельской местности, и одна железная дорога — Eastern Counties — привезла в прошлом году 237 тонн 12 центнеров в город.

Теперь давайте посмотрим, сколько сака приходится на все это количество хлеба — какими реками стаута и т. д. мы запиваем такие горы плоти. Согласно акцизным отчетам, в 1853 году в Лондоне семнадцатью великими пивоварами было потреблено 747 050 четвертей солода. Поскольку каждая четверть солода, с ее пропорциональной нормой хмеля, производит три с половиной барреля пива, мы получаем общий объем варки прошлого года 1 614 675, или довольно близко к тысяче миллионов стаканов эля и портера. На бесчисленных вывесках метрополии этот последний рекламируется под названием «entire», и именно так возникла эта жидкость и ее название. До 1730 года трактирщики имели обыкновение продавать эль, пиво и двухпенсовое, и «жаждущие души» того дня привыкли комбинировать любое из них в напитке под названием «half-and-half». От этого они перешли к тому, чтобы крутить «три нити», как они это называли, или иметь свой стакан, наполненный из каждого из трех кранов. В 1730 году, однако, некий трактирщик по имени Хорвуд, чтобы избавить себя от хлопот по приготовлению тройной смеси, сварил ликер, предназначенный имитировать вкус «трех нитей», и к этому он применил термин «entire». Его смесь была одобрена, и, будучи разрекламированной как хороший напиток для носильщиков, она быстро стала называться самим портером. Из семнадцати великих лондонских пивоварен дом Трумана, Хэнбери, Бакстона и Ко. стоял в 1853 году во главе списка, потребив 140 000 четвертей солода и заплатив акциз 180 000 фунтов стерлингов, или достаточно, чтобы построить два девяностопушечных корабля, при обычной стоимости в тысячу фунтов за пушку. Посетитель, проходя через это заведение, осознает, пожалуй, лучше, чем в любом другом месте, огромный масштаб, в котором производятся определенные комфортные условия для использования городом. Когда он идет между огромными котлами, в которых варится 1600 баррелей почти каждый день, или совершает обход четырех больших чанов, каждый из которых содержит 80 000 галлонов ликера, или теряется среди лабиринта 135 огромных резервуаров, которые в общей сложности вмещают 3 500 000 галлонов — он начинает воображать себя жителем Лилипутии, который заблудился в Бробдингнегском погребе. Существует популярное мнение, что прославленный лондонский стаут обязан своим вкусом темзенской воде: это, однако, «вульгарная ошибка». Даже господа Барклай, которые находятся на потоке, не берут никакой части своего снабжения из этого источника, но оно получено полностью из колодцев, и тех, что вырыты так глубоко, что они и господа Калверт, чья пивоварня находится в полумиле на противоположной стороне реки, обнаруживают, что они соперники за один и тот же источник. Когда одна пивоварня качает, она осушает колодцы другой, и фирмы вынуждены получать свою воду в чередующиеся дни. Обязано ли это увеличению великих пивоварен и других мануфактур, которые одни потребляют миллионы баррелей воды ежегодно, мы не знаем, но это установленный факт, что глубина воды в лондонских колодцах в течение последних двадцати пяти лет уменьшалась со скоростью фут в год. «Утешительно размышлять», — сказал один из великих пивоваров, — «что причина просто в том, что вода, которая раньше была похоронена под землей, теперь поднята, чтобы наполнить тела, вымыть лица и повернуть колеса двух с половиной миллионов людей».

Если подземный запас воды сокращается, он значительно увеличился на поверхности. Семь компаний, которые снабжают метрополию, приносят между собой 44 000 000 галлонов ежедневно — количество, которое, большое как оно есть, могло бы быть доставлено за двадцать четыре часа ручьем шириной девять футов и глубиной три фута, бегущим со скоростью три фута в секунду, или немного более двух миль в час.

Неспособность цифр передать адекватное впечатление уму о серии единиц, из которых состоят суммы, делает невозможным дать более чем слабое представление об огромных запасах продовольствия, необходимых для снабжения столицы на один год. Но концепция может быть несколько облегчена путем варьирования процесса. Сельские газеты время от времени удивляют своих читателей расчетами, чтобы показать, сколько раз стальные перья, произведенные в Англии, образовали бы ожерелье вокруг их собственного маленького города, или сколько тысяч миль спички их местной фабрики протянулись бы, если бы их положили в прямую линию от центра их рыночной площади. Давайте попробуем свои силы в том же роде картины и постараемся наполнить глаз перспективой, которая удовлетворила бы аппетит прославленного Дракона из Уонтли самого.

Если мы выберем Гайд-парк в качестве нашей выставочной площадки и сложим вместе все баррели пива, потребленные в Лондоне, они образовали бы тысячу колонн, не намного меньше мили в перпендикулярной высоте.

Давайте представим себя на вершине этой башни, и у нас будет обзор, достойный пира, который мы собираемся призвать к нашим ногам. Отсюда мы могли бы обнаружить Большую Северную дорогу, простирающуюся далеко в длину и ширину земли. Вот! когда мы смотрим, могучее стадо быков, с громким ревом, наблюдается приближающимся с севера. На мили и мили масса рогов заметна, извивающаяся вдоль дороги, десять в ряд, и даже тогда последнее животное стада было бы в 72 милях, а погонщик, подгоняющий его сжимающийся бок, значительно дальше Питерборо. На другой стороне парка, когда облака пыли рассеиваются, мы видим большую Западную дорогу, насколько хватает глаз, переполненную блеющей массой шерсти, и пастух в конце стада (десять в ряд) и собака, которая беспокоит последнюю овцу, только что покидают окрестности Бристоля, в 121 миле от нашего пивного столба. Вдоль Пикадилли, Риджент-стрит, Стрэнда, Флит-стрит, Чипсайда и восточной линии Майл-Энд-роуд, на 7½ миль, улица и мостовая переполнены телятами, все еще десять в ряд; и в больших параллельных улицах Бейсуотер-роуд, Оксфорд-стрит и Холборн мы не видим ничего в течение девяти долгих миль, кроме медленно шагающего, глубоко хрюкающего стада свиней. Когда мы наблюдаем эту движущуюся массу, приближающуюся со всех точек горизонта, воздух внезапно становится темным — черная пелена, кажется, натянута над небом — это большая стая птиц — дичь, птица и дикие птицы, которые, подобно уткам миссис Бонд, пришли, чтобы быть убитыми: когда они летят крыло к крылу и хвост к клюву, они образуют квадрат, чья поверхность не намного меньше всей закрытой части Сент-Джеймсского парка, или 51 акр. Как только этот огромный полет исчезает, мы видим парк у наших ног, наводненный зайцами и кроликами.

Выстроившись в ряд по 2000 человек, они растянулись бы от Мраморной арки до Круглого пруда в Кенсингтонских садах — по меньшей мере на милю. Если теперь мы сложим все полуфунтовые буханки хлеба, потребляемые в метрополии за год, то обнаружим, что они образуют пирамиду с основанием в 200 квадратных футов и высотой 1293 фута, что почти в три раза превышает высоту собора Святого Павла. Обратившись теперь к шуму бегущих вод, мы увидим, что семь компаний ежедневно наполняют магистральные водопроводы. Если бы им позволили стекать на территорию прилегающего Сент-Джеймсского парка, то в течение 24 часов они затопили бы все его пространство водой глубиной 30 дюймов, а всего годового запаса было бы вполне достаточно, чтобы покрыть город (площадью в одну квадратную милю) слоем воды в девяносто футов. О рыбе мы вынуждены признаться, что ничего сказать не можем: когда числа исчисляются миллиардами, расчеты становятся слишком утомительными для нашего терпения. Однако мы почти не сомневаемся, что ее было бы вполне достаточно, чтобы превратить Серпентайн в сплошную массу. О ветчине и беконе, консервированном мясе и всех бесчисленных съестных припасах мы не вели учета, и, по правде говоря, для огромной массы они значат не больше, чем утки и гуси для знаменитого кушанья Санчо Пансы — «то, что удалось собрать с поверхности котла».

Таков, вкратце, набросок великой лондонской кладовой. Можно подумать, что многие из этих запасов поступают в метрополию лишь как в центр для перераспределения и снова рассеиваются по всей стране. Однако это не так. Единственная железнодорожная линия, которая вывозит продовольствие из Лондона в сколько-нибудь значительных количествах, — это Северо-Западная. Эта железная дорога доставляет в центральные графства, но особенно в Бирмингем, 350 тонн рыбы, предназначенной для сельских торговцев, а также для знати и дворянства. Как мы уже видели, фургоны с фруктами часто отправляются в том же направлении. Юго-Восточная железная дорога перевозит большие объемы зерна по своей линии, а Лондонская, Брайтонская и Южно-Береговая ежегодно доставляет в Брайтон двадцать шесть тонн мяса и 1100 голов скота; на этом весь вывоз продовольствия из Лондона в больших объемах заканчивается. Правда, постоянная струйка съестных припасов непрерывно утекает с пассажирскими поездами, чего железные дороги не учитывают в своих грузовых перевозках; но следует помнить, что гораздо большее количество постоянно и незаметно вливается в лондонское продовольственное снабжение по тем же каналам. Что касается стаута и портера, сваренных в метрополии крупными фирмами, то, возможно, одна седьмая часть уходит за границу — капля в море по сравнению с тем, что должно поступать от 2482 мелких городских пивоваров и огромного контингента, поставляемого Гиннессом, Оллсоппом и другими производителями светлого эля. Этого простого утверждения будет достаточно, чтобы стало очевидно: в представленной выше картине мы дали далеко не «полную меру».

После того как железные дороги влили этот огромный объем продовольствия в метрополию, подобно тому как главные артерии питают человеческое тело, оно распределяется различными торговцами по всем кварталам города: сначала на оптовые рынки, или крупные центры, затем в подцентры, или лавки розничных торговцев, и, наконец, в подвижные центры, или тележки уличных торговцев, благодаря чему питание поступает в каждый уголок города, и общество в целом снабжается так же эффективно, как бесчисленные ткани человеческого тела — бесконечно разветвленной сетью капиллярных сосудов. Согласно переписи 1851 года, эти распределители продовольствия классифицируются следующим образом:

Males.
Grocers
 
6,475
Cowkeepers and milksellers
 
3,372
Cheesemongers
 
2,156
Butchers
 
7,428
Poulterers
 
551
Fishmongers
 
2,238
Other dealers in animal food
 
1,376
Greengrocers
 
3,325
Bakers
 
9,841
Confectioners
 
1,806
Other dealers in vegetable food
 
1,303
Brewers
 
2,499
Licensed victuallers and beer-shop-keepers, &c.
 
6,843
Wine and spirit merchants
 
1,915
Other dealers in drinks
 
3,805
Saltmakers
 
37
Water-providers
 
428
Innkeepers
 
433
 
56,601
Females.
Grocers
 
676
Innkeepers
 
93
Innkeepers’ wives
 
217
Cowkeepers
 
1,158
Butchers
 
205
Butchers’ wives
 
3,086
Fishmongers
 
151
Others dealing in animal food
 
283
Greengrocers
 
941
Bakers
 
480
Confectioners
 
542
Other dealers in vegetable food
 
939
Licensed victuallers and beer-shop-keepers
 
970
Wives of ditto
 
4,440
Wine and spirit merchants
 
15
Other dealers in drinks
 
457
 
14,653
Если к этому итогу в 71 254 человека мы добавим бродячее племя костермонгеров, уличных торговцев и владельцев лотков, насчитывающее около 30 000 человек, то получим армию, превышающую 100 000 человек; а поскольку косвенно в этом должно быть занято вчетверо больше людей, то даже у самого нищего среди населения есть сотни невидимых рук, протянутых, чтобы обеспечить его предметами первой необходимости и жизненными благами. Бесперебойная работа этой великой распределительной машины обусловлена принципом конкуренции — той пружиной, которая так тонко регулирует все изменчивые условия жизни и которая, служа самой себе, оказывает наилучшую услугу обществу в целом и достигает большего, чем самая хитроумная система централизации, которую мог бы придумать любой отдельный ум.

 
 

ВУЛИЧСКИЙ АРСЕНАЛ.

В 1716 году бронзовые пушки, которые Мальборо захватил у французов, переплавляли в королевской литейной мастерской в Мурфилдсе, когда молодой швейцарец по имени Эндрю Шалх, случайно оказавшийся там, заметив сырость форм и предвидя неизбежный результат, предостерег полковника Армстронга, тогдашнего генерального инспектора, от слишком близкого наблюдения за процессом. Как и предсказывал Шалх, произошел взрыв, и многие рабочие погибли. «Нет худа без добра», — гласит старая пословица, и разрыв пушки стал залогом удачи молодого иностранца; ибо через несколько дней в одной из газет появилось объявление с просьбой к нему зайти к полковнику Эндрюсу, «поскольку эта встреча может быть для него выгодной». Эндрю Шалх явился по приглашению и сразу же получил поручение найти лучшее место для литья королевской артиллерии. Он выбрал кроличью нору в Вуличе как лучшее место в радиусе двенадцати миль от метрополии по трем причинам: оно было сухим, находилось недалеко от реки и в непосредственной близости от суглинка для форм. Как ни странно, впоследствии было доказано, что великий народ древности, с которым британцы имеют так много общих качеств, был здесь раньше. Римляне, чья вторая станция на Уотлинг-стрит за пределами Лондона, как предполагается, находилась в Хэнгинг-Вуд, совсем рядом, по-видимому, отвели наклонную землю, на которой стоит первоначальный оружейный завод, под кладбище, ибо при закладке фундаментов некоторых новых зданий были обнаружены урны их производства в больших количествах, а также очень красивая погребальная ваза, которая сейчас находится в музее Королевского артиллерийского института. Таким образом, там, где завоеватели древнего мира обрели свой последний покой, мы, римляне нынешнего века, куем оружие, которое делает нас хозяевами империи, превосходящей мечты имперских Цезарей.

Входя в главные ворота Арсенала, посетитель без труда находит место, где трудился Эндрю, ибо прямо перед ним, с величественной торжественностью, присущей замыслам его строителя Ванбру, возвышается живописный оружейный завод с высокой крышей, красной кирпичной кладкой и резным крыльцом, выглядящий как благородный старый джентльмен среди заводских корпусов, выросших вокруг за последние несколько лет. Невозможно смотреть на это здание без уважения, ибо из его порталов вышла та победоносная артиллерия, которая со времен Георга II сметала поля сражений старого и нового света. Вплоть до 1842 года механизмы внутри этих величественных старых зданий были почти такими же архаичными, как и они сами. Три больших сверлильных станка, приводимых в движение лошадьми, которые были привезены в 1780 году как удивительные чудеса из Гааги, были единственными двигателями, использовавшимися в Англии для изготовления артиллерии Ее Величества еще восемнадцать лет назад. Таково было состояние эффективности старейшего из трех великих производственных департаментов Арсенала! Более современные департаменты, известные как Королевская каретная фабрика и Лаборатория, процветали в течение нынешнего столетия в неравной степени. В течение пятидесяти лет первая из этих отраслей Арсенала находилась в более или менее высокой степени эффективности благодаря внедрению механизмов из мастерских господ Брама и Модсли, а также приспособлений Бентама и сэра И. Брюнеля. Усовершенствования, обязанные их изобретательному гению, сделали этот департамент высокоэффективным во время французской войны, по окончании которой последовал долгий период бездействия; и только в 1847 году проявились признаки возрождения жизни под умелым руководством генерала Гордона, а еще позже — полковника Колхауна. Лаборатория в тот же период, по-видимому, оставалась совершенно неподвижной и вплоть до 1853 года была значительно хуже, чем у любой второстепенной державы. Отсталое состояние единственного арсенала Англии в течение долгого интервала мира на первый взгляд кажется примечательным, если учесть количество механической изобретательности, проникшей на каждую фабрику в королевстве; но когда мы вспоминаем, что инструменты и боеприпасы войны — это особые предметы, нужные только в особые периоды, случающиеся через неопределенные промежутки времени, удивление проходит. Частные производители не были заинтересованы в ковке орудий разрушения, а поскольку государство завоевало «прочный мир», Вулкану позволили погрузиться в глубокий сон — сон настолько беспробудный, что нация на мгновение прислушалась к голосу тех манчестерских чародеев, которые охотно убедили бы нас, что настало время, когда наши мечи можно безопасно перековать на орала. Посреди этого благодушного заблуждения Северный Орел попытался схватить больного человека, и Британия инстинктивно взялась за оружие. Этот внезапный спазм войны, последовавший за сорокалетним миром, сразу обнаружил тот факт, что мы были совершенно не готовы к ее ведению. В Арсенале не хватило снарядов, чтобы укомплектовать первый осадный поезд, отправленный на Восток, а запасы взрывателей датировались временами Ватерлоо. Четвертая часть денег, которые мы с радостью потратили, когда волк был у дверей, была бы сочтена требованием сумасшедшего, когда Европа считалась одним большим овечьим загоном. Экономия препятствовала эффективному прогрессу; и хотя власти в последнее время и инициировали реформы, их усилия были ограничены скудными ресурсами. По мере продолжения войны артиллерийское ведомство было в отчаянии из-за нехватки крупнозернистого пороха, который, поскольку не был предметом торговли, приходилось изготавливать специально для них. Стрелковое оружие требовалось в спешке, а могло быть изготовлено только неспешно. В этих стесненных обстоятельствах обратились к частным производителям страны; но во многих случаях им приходилось учиться новому искусству. Что бы они ни делали, имея возможность назначать баснословные цены за ядра и снаряды, боеприпасы и стрелковое оружие, их производственные мощности были совершенно неадекватны, чтобы выдержать напряжение великой осады, масштабы которой росли день ото дня. Все мельницы в Англии не могли производить порох с той скоростью, с которой его расстреливали — скорость, поглотившая 100 000 бочонков до взятия Севастополя; не могли и все арсеналы Лондона и Бирмингема производить нарезные мушкеты и сабли достаточно быстро для наших людей; следовательно, мы были вынуждены обратиться в Льеж за 44 000 ружей Минье, 3 000 кавалерийских сабель и 12 000 бочонков пороха, а в Соединенные Штаты — еще за 20 000 бочонков.

Может показаться странным, что Англия, чья производственная мощь столь огромна, должна прибегать к услугам иностранных производителей для получения оружия, которым предстоит сражаться. Деньги в такой стране, как часто говорят, могут достать что угодно, и деньги в данном случае не были проблемой. Причиной трудности было отсутствие подходящих механизмов. Производители могли изготавливать требуемые от них изделия только с помощью квалифицированного труда, который является вещью, которую нужно приобрести, прежде чем ее можно будет нанять. Старые машины можно поставить на дополнительную работу; новые машины можно легко поставить; но квалифицированный труд — это основной капитал, который нельзя внезапно увеличить. Результатом стала прискорбная медленность производства и необычайная дороговизна — стоимость боеприпасов в некоторых случаях более чем удвоилась. Подсчитано, что одни только снаряды для Балтийского флота, которые были изготовлены исключительно частными производителями, обошлись более чем на 100 000 фунтов стерлингов дороже, чем если бы они были изготовлены на новых машинах, недавно внедренных в Арсенал. Еще более сильным примером, показывающим необычайные цены, которые правительство должно было платить подрядчикам, когда спрос был императивным, а предложение ограничивалось двумя или тремя домами, был случай с шестифунтовыми диафрагменными снарядами. Подрядчики взимали за них 73 фунта стерлингов за тонну, в то время как то же самое изделие сейчас изготавливается в Королевской лаборатории по 14 фунтов 19 шиллингов 2 пенса за тонну. Эти непомерные требования и быстрый расход запасов побудили Военное министерство рассмотреть вопрос о том, не лучше ли организовать правительственное учреждение в самом широком масштабе и по самой усовершенствованной системе; и в конечном итоге было решено принять план, по которому можно было бы расширять или сокращать производственную мощность в соответствии с потребностями службы с помощью машин, которые могли бы обслуживаться необученными рабочими и мальчиками. Соответственно, очень большое количество самых изобретательных машин было закуплено в Соединенных Штатах, где арсеналы Спрингфилда и Харперс-Ферри давно славятся своими замечательными приспособлениями для экономии человеческого мастерства; в то время как другие были закуплены на Континенте и внутри страны мистером Андерсоном, управляющим машинным оборудованием. В очень короткое время мощная фабрика боеприпасов ожила, в десятитысячный раз подтвердив истинность пословицы, что нужда — мать изобретения, или, по крайней мере, как в данном случае, улучшения.

Внедрение механизмов в широком масштабе положило конец старым традициям Арсенала, и производственный дух должен был заменить военную организацию, при которой учреждение управлялось ранее. Таковы были энергия и быстрота, с которыми старый Арсенал реформировал себя, что мы сомневаемся, что какая-либо частная фабрика в королевстве управляется по лучшей системе, чем та, что уже работает там. В течение этих трех лет фабрики выросли со всех сторон, и гул колес и мерный удар паровой машины теперь можно услышать по всей ее огромной территории.

Три производственных департамента, на которые разделен Вуличский арсенал, следующие: Королевская оружейная фабрика, Королевский каретный департамент и Департамент Королевской лаборатории. По этим фабрикам мы проведем наших читателей и постараемся дать им представление о том, как человеческая изобретательность усовершенствовала средства для уничтожения человеческой жизни. Оружейные фабрики по праву возраста занимают первое место, хотя с точки зрения интереса они представляют наименее привлекательные черты для зрителя. Факт, который больше всего поражает его, когда он пробирается среди циклопических механизмов, — это медленный, неизбежный способ, которым осуществляются различные процессы. Здесь вы видите большой токарный станок, обтачивающий снаружи восемнадцатифунтовку, вращающийся так бесшумно и легко, как будто он точит только медный подсвечник — неподвижный резец снимает тонкую стружку металла с такой же легкостью, как если бы это было самшит. В следующей машине пушку рассверливают, сверло прокладывает путь вниз по неподвижной массе, и падающий душ яркой стружки доказывает, как неумолимо его зуб движется к намеченной цели. Третья машина отрезает «мертвую голову» пушки. Все пушки отливаются в ямах в вертикальном положении, казенной частью вниз, и делаются по крайней мере на треть длиннее, чем они должны быть в готовом виде. Причина этого в том, что вышележащий металл, образующий «мертвую голову» изделия, может своим весом уплотнить часть под ним, которая должна образовать настоящую пушку — необычайное давление пороха требует, чтобы металл был чрезвычайно плотным, чтобы выдержать нагрузку. Помимо этих токарных станков, которые выполняют более обычную работу фабрики, существуют так называемые исключительные машины для отделки тех частей пушки, которые токарный станок не может затронуть, таких как выступающий прицел, цапфы и та часть ствола, которая лежит между ними. Увеличения размера Бронзовой оружейной фабрики не произошло, хотя благодаря энергичным действиям полковника Уилмота ее продукция удвоилась с начала войны: четырнадцать единиц бронзовой артиллерии — шести-, девяти- и восемнадцатифунтовых — могут выпускаться еженедельно. Бронза используется для полевых орудий из-за того, что ее сопротивляемость выше, чем у железа. Эксперименты, которые проводились в последнее время, однако, показывают, что сталь является гораздо более легким и лучшим материалом даже, чем бронза для этой цели. Немец по имени Крупп произвел несколько стальных изделий, которые выдерживают огромный заряд; на самом деле, когда они хорошо сделаны, их почти невозможно разорвать. Император французов уже заказал 350 таких пушек для внедрения в службу, и, вероятно, нам придется последовать его примеру.

Прекрасное здание, недавно возведенное в связи с этим департаментом, предназначено для производства железной артиллерии, которая до сих пор производилась исключительно частными производителями. Опыт последней войны, однако, заставил правительство самим обеспечить хотя бы часть этих запасов. Полностью надежная пушка должна стоить любой цены, которую требует ее эффективное производство; ибо поломка одного изделия может проиграть битву и повлечь за собой последствия, которые дешевле было бы предотвратить парком артиллерии, отлитой из золота. В последней кампании мы не смогли нанести сильный удар именно по этой причине. При бомбардировке Свеаборга не менее семнадцати тринадцатидюймовых мортир были уничтожены из-за недостатка прочности железа, из которого они были изготовлены. Многие из этих тяжеловесных орудий раскололись после нескольких выстрелов и теперь могут быть увидены на пристани Арсенала, расколотые надвое так же чисто, как яблоко Телля. Тем не менее, эти мортиры были изготовлены компаниями Carron и Low Moor, самыми известными частными производителями таких изделий в Англии. Если бы они выдержали нагрузку, мы бы полностью уничтожили укрепления этой крепости, вместо того чтобы сжечь несколько сараев, которые произвели большой пожар, не причинив особого вреда; и если бы у нас было достаточное количество этих грозных орудий, разрушение Кронштадта и Севастополя заняло бы всего несколько дней. Хотя наша страна — это земля как железа, так и мануфактур, наши пушки уступают по качеству пушкам других наций. Пушки, захваченные в Севастополе, сделаны из лучшего железа, чем пушки, которые мы выставили против них. Несколько тысяч тонн веса пушек, снятых с Кронштадта, чтобы освободить место для орудий большего калибра, были куплены, как мы понимаем, на днях английской фирмой с намерением превратить их в кривошипы и котлы, которые требуют самого лучшего материала. Американцы настаивают на прочности чугуна для своей артиллерии, равной давлению 34 000 фунтов на квадратный дюйм, и иногда получают ее равной 45 000 фунтов, в то время как мы, величайшие производители железа в мире, до сих пор редко получали его прочностью, равной 20 000 фунтов. Этот большой недостаток правительство надеется исправить путем проведения серии экспериментов со всеми классами железа, как иностранного, так и отечественного. В Оружейной фабрике есть любопытная машина, специально изобретенная для проверки прочности каждого образца, его способности выдерживать сжатие, его поперечной прочности и его способности сопротивляться кручению. Любопытно видеть этого Самсона с железными конечностями, борющегося с могучими брусками металла, скручивающего и разрывающего их поперек волокон, как щепки. Сломанные остатки образцов и пушек, разорванных в процессе испытаний на Маршах и в Шуберинессе, собраны в музее, причем история каждого образца подробно описана. Таким образом, постепенно приобретается любопытная и поучительная запись, которая окажется бесконечно полезной при производстве тяжелой артиллерии. Уже установлено, что пушки повсеместно укрепляются путем надевания на них колец из кованого железа — факт, который был обнаружен в ходе экспериментов с тяжелой пушкой, рассверленной овальной нарезкой для приема снаряда Ланкастера. Поскольку несколько из них разорвались у дула, было опробовано это простое средство, и пушки, так опоясанные, теперь выдерживают самые необычайные заряды, не дрогнув.

Новое здание для литья, сверления и отделки железных пушек является как внешне, так и внутренне самым внушительным из всех сооружений, возведенных для удовлетворения потребностей Крымской войны. Эти просторные фабрики больше похожи на первоклассные железнодорожные вокзалы, чем на обычные мастерские. Они освещаются так называемыми пилообразными фонарями, имеющими северную ориентацию; ибо Вулканы, которые могут работать весь день в палящем пламени печей, по-видимому, не любят, чтобы их отвлекали сбивающие с толку лучи солнца! Количество токарных, сверлильных, отделочных, строгальных, формовочных, сверлильных, пазовальных и пробивных машин, которые вращаются, стучат и скользят здесь в тяжеловесном величии, огромно, и нет никаких сомнений в том, что это будет самая совершенная и мощная фабрика в мире в своем роде. Мостовые краны, которые движутся по железным дорогам, подвешенным в воздухе, управляют каждым дюймом фабрик, так что пушки самого тяжелого калибра как для сухопутной, так и для морской службы — 98-фунтовые весом во много тонн — могут быть переброшены от машины к машине с величайшей легкостью. Когда механизмы будут завершены, литейный цех будет способен выпускать десять пушек самого большого размера в неделю.

Самой интересной частью оружейного департамента является фабрика, посвященная строительству снарядов Ланкастера. Этот странно выглядящий снаряд имеет форму, очень похожую на бутылку шампанского, и, в отличие от обычного снаряда, сделан из одного листа кованого железа. Металлическая плита, будучи сваренной в цилиндрическую форму, подается на изобретательный токарный станок, который, воздействуя на нее одновременно дюжиной различных инструментов внутри и снаружи, быстро доводит ее до заданного веса и совершенно равномерной толщины. Цилиндр, около восемнадцати дюймов в длину и десяти в диаметре, затем разогревается докрасна, и в этом состоянии помещается в захват мощной машины, которая серией ударов, равномерно распределенных по каждой части, превращает его в подобие французской бутылки менее чем за пять минут, без малейшего признака смятия на какой-либо части поверхности. Эту операцию можно сравнить только с тем, как гончар формирует сосуд на круге. Не менее сорока машин заняты на этом специальном производстве, и более сотни снарядов могут выпускаться ежедневно. Расходы, понесенные на производство с чрезвычайной точностью и скоростью этих любопытных снарядов для первой нарезной пушки, принятой на вооружение, являются залогом решимости властей довести производство артиллерии до того же совершенства отделки, что и их стрелковое оружие. Пушки Ланкастера, по всей вероятности, будут играть очень важную роль в следующей войне, если война когда-нибудь, к несчастью, будет, так как те, что использовались в Крыму, показали великолепную практику, стреляя почти с точностью винтовки и достигая дальности 5000 ярдов, или почти трех миль. Поскольку эти снаряды стоят около 25 шиллингов каждый, расходы на «передачу бутылки» врагу — дело довольно серьезное.

Безусловно, самый большой департамент Королевского арсенала посвящен строительству карет и упаковочных ящиков для перевозки артиллерии, багажа и различных боеприпасов. В настоящий момент каретный департамент насчитывает не менее трех тысяч рабочих, вместе с тремя сотнями машин, приводимых в движение двадцатью тремя паровыми двигателями, которые выполняют работу дополнительных двенадцати тысяч человек! Громоздкий характер материала, с которым приходится иметь дело, и складские помещения, необходимые для его хранения, вместе с многочисленными мастерскими, вызванными к жизни Крымской войной, заставили этот департамент выйти за свои старые границы и вторгнуться на 250 акров прилегающего болота — площадь одних только мастерских составляет 255 152 квадратных фута, а вся занимаемая территория — не менее 1 445 440 футов. Это огромное количество свободного пространства позволило полковнику Таллоку, управляющему департаментом, систематизировать производство и заставить древесину проходить в одном непрерывном процессе с момента, когда она выгружается на пристань, до момента, когда готовые изделия передаются кладовщику. Если мы проследим за этим потоком от этапа к этапу, мы получим беглый взгляд на операции этого департамента, в чью компетенцию входит обеспечение упаковки и перевозки для британской армии дома и за рубежом.

Древесина, которая является основным используемым сырьем, доставляется кораблями к устью канала, который проходит вдоль восточной стороны Арсенала; здесь она перегружается на лихтеры, которые доставляют ее на некоторое расстояние вглубь страны к причалу в непосредственной близости от лесного поля. С помощью мощных деррик-кранов, которые могут по желанию делать длинную или короткую стрелу, она затем разгружается и перебрасывается на грузовики железной дороги, которая разветвляется по всей территории помещений и служит средством связи между различными ее точками. Грузовики, будучи полными, немедленно отправляются со своим грузом на прилегающее лесное поле, квадратное пространство площадью 20 акров. Здесь огромные бревна складываются в длинные ряды, которые простираются от одного конца поля до другого, с проездами между ними, проложенными рельсами. Над каждой линией или рядом древесины возвышается мощный мостовой кран, который при легком импульсе, приданном одним человеком, перемещается из конца в конец ряда, откладывая или забирая по пути бревна дуба или тика весом во много тонн так же легко, как Гулливер мог бы поднять лилипутов, которых он перешагивал. До внедрения этого мощного механизма в этом департаменте было занято от пятидесяти до ста пар лошадей, от всех которых теперь отказались, и достигнута экономия в 6000 фунтов в год.

Обычный запас на лесном поле составляет 60 000 лодов на различных стадиях сушки. Разнообразие климатов, в которых приходится служить британской армии, настолько велико, что были введены иностранные породы дерева, чтобы заменить дуб, который нельзя найти в количествах, равных спросу. Так мы находим на лесном поле сабику, плотную древесину из Ост-Индии, которая используется для тяжелых блоков орудийных лафетов; педук, из той же страны, который используется для аналогичной цели; и железную кору, австралийскую древесину. Из английской древесины, такой как ясень, вяз и бук, имеется очень большой запас. То, что называется колесной древесиной, от прочности и правильной адаптации которой зависит безопасность артиллерии и транспортной службы, полностью состоит из самых изящных деревьев наших лесов; спицы делаются из дуба, ступицы из вяза, ободья из ясеня. Бук также широко используется для взрывателей снарядов и деревянных частей седел. Когда требуются какие-либо конкретные бревна, они отбираются мастером по лесу, подхватываются мостовым краном, поднимаются на железнодорожный грузовик и немедленно доставляются на лесопилки поблизости. На пороге самой большой мельницы бревна встречают суровый прием от огромной циркулярной пилы диаметром 66 дюймов, которая сразу же атакует огромное бревно и разделяет его так же быстро, как ваш восточный солдат разделяет своим ятаганом плавающий носовой платок. Этот грозный инструмент проходит расстояние в 30 футов и таким образом может вонзить свои зубья в бревно в любой части входа, где бы оно ни лежало. После выполнения этого поперечного сечения разделенные части поднимаются механизмами в пильные рамы, самая большая из которых способна принять бревно размером 4 фута в квадрате. Оказавшись в пасти мельницы, вставляется столько пил, сколько необходимо для разделения древесины на плиты требуемой толщины, и нескольких минут достаточно, чтобы превратить ее в доски. С мельниц древесина снова перевозится по железной дороге в сушильный сарай, который покрывает 4 акра земли. Здесь ей позволяют оставаться годами, сложенной так, что воздух свободно циркулирует через каждую часть огромной массы. Сушильный сарай для мастера по лесу — это то же самое, что винный погреб для бонвивана. Здесь он хранит свои ящики с девятилетним дубом, как если бы это было вино знаменитого урожая. Он хранит его так же бережно, как молодой игрок в вист хранит свои лучшие козыри до конца игры, но с гораздо большим суждением, ибо старый дуб драгоценен сверх всякой меры и не может быть получен за любовь или деньги по первому требованию. В тусклой тени этого монструозного склада также сложены готовые изделия сухопутного транспорта, которые улучшаются с возрастом. Эта перпендикулярная стена из готовых деревянных изделий содержит корпуса тысячи карет, которые были подготовлены для эвакуации британской армии с плато Севастополя в ожидании кампании в глубине страны; круглые башни по углам — это их колеса, собранные и оставленные для сушки. От тщательной подготовки этой части кареты зависит ее безопасность. Колесам омнибусов всегда позволяют оставаться два года, прежде чем их используют, и, предоставляя им эту отсрочку, они хорошо ведут себя во время работы, обычно проезжая более 43 000 миль земли, прежде чем износятся. Колеса орудийных лафетов требуют еще более тщательной подготовки и сушки, так как они должны выдерживать вес огромных пушек и часто должны бежать по самой неровной земле, никак не облегчая внезапные удары пружинами.

Из этого запаса выдержанной древесины черпают различные фабрики; и железная дорога, которая проходит через каждую ее часть, быстро доставляет сырье к верстакам рабочих. Когда посетитель проходит по главным аллеям этих великолепных цехов, он ошеломлен активностью роев ремесленников, вращением валов и скрежещущими звуками циркулярных пил. Облака опилок летают повсюду и в одно мгновение покрывают незваного гостя с головы до ног. Огромный объем работы, которую иногда требуется выполнить в кратчайшие сроки, вызвал необходимость внедрения механизмов в эту отрасль ремесла, которая до сих пор полностью выполнялась ручным трудом. Возьмем, к примеру, ящики для боеприпасов и пороха; их нужно поставлять сотнями тысяч во время войны, и, соответственно, мы находим механизмы, используемые во всех направлениях, чтобы сократить работу. Циркулярные пилы разрезают доски на требуемый размер для формирования сторон, верхов и низов ящиков; по мере того как они выходят из различных машин, они переносятся на круговой ленте из парусины, расположенной под прямым углом, к более широкой ленте, которая проходит от одного конца фабрики до другого: по этой ленте, как по широкому потоку, плывут различные части, пока не достигнут приемника, из которого они снова переносятся к механизмам, которые должны их собрать. Здесь процессы сверления, долбления и установки штифтов выполняются оптом с точностью и скоростью, которые удивили бы столяра старой школы. Более тысячи ящиков для боеприпасов из кедра, для отпугивания древоядных белых муравьев Востока, сейчас готовятся ежедневно для нужд индийской армии. Пороховые ящики для флота делаются шестиугольной формы, чтобы они могли поместиться в трюм корабля, как ячейки сот. Они тщательно выложены либо оловом, либо медью, и при наполнении герметично запечатываются воском. Ящики для полевой артиллерии также изготавливаются здесь в больших количествах. Эти вместилища имеют гораздо более сложный характер, чем пороховые ящики, так как они приспособлены для размещения всех запасов, необходимых для немедленного действия, которые уложены в их различных отделениях так же аккуратно, как предметы в туалетном ящике джентльмена. Обычные патронные бочонки формируются из цельного дерева почти так же быстро, как вы можете смотреть. Одна машина режет дуб на клепки, изогнутые до нужной формы; другая режет края, чтобы они могли поместиться в круг; четвертая точит дно; пятая принимает клепки, которые помещаются обслуживающим персоналом вертикально в форме бочки, в захват гидравлического пресса, нахлобучивает обруч сверху и снизу и одним сжатием завершает операцию. С помощью таких приспособлений кусок цельной дубовой доски превращается в течение пяти минут в готовую бочку. Общий объем тщательно подготовленных пороховых ящиков за 1856 финансовый год составил 25 331, а ящиков для боеприпасов, снарядов и т. д. — не менее 287 171. Сколько бочонков можно сделать в крайнем случае, мы не знаем, так как механизмы только что установлены, но число должно быть огромным, и когда посетитель видит проворные пальцы механизмов, скачущие по работе, он удивляется, как бизнес вообще выполнялся в старые времена долота, желоба, молотка и рубанка.

В цехах, посвященных производству орудийных лафетов и тележек для сухопутной и морской службы, работают квалифицированные ремесленники, за исключением колесного департамента. Огромная прочность, необходимая для поддержки и противостояния отдаче 56-, 64- и 98-фунтовых орудий, требует самой прочной конструкции и лучшего мастерства. Некоторые из этих платформ для передвижных пушек, сделанные из тика, скрепленные болтами и отделанные по краям яркими медными полосами, выглядят как красивые предметы мебели, а не как корабельные орудийные лафеты. По сравнению с этими тяжеловесными изделиями, легкие конструкции, приспособленные для полевой артиллерии, кажутся детскими игрушками. Здесь их можно встретить в любом разнообразии и на любой стадии прогресса, собранными настолько основательно, что удивительно, как они вообще изнашиваются. Однако своего рода череда землетрясений, которым они подвергаются в кампании, сказывается даже на этих прочных соединениях, и лишь немногие из орудийных лафетов, использовавшихся в Крыму, хотя и были новыми, когда отправлялись туда, вернулись пригодными для дальнейшей службы.

Колесный департамент — одно из самых интересных зрелищ в Арсенале. Здесь собраны самые изобретательные механизмы, чтобы обеспечить надежное и быстрое производство. Раньше колеса делались полностью вручную; теперь они выпускаются без помощи ни одного квалифицированного колесника. То, что называется процессом копирования, производит ступицу и спицы колеса, три или четыре из которых можно увидеть работающими бок о бок, и вся партия под присмотром только одного человека. Круглый обод колеса, или фельге, вырезается из цельного блока изобретательной ленточной пилой, импортированной из Франции. Эта пила — просто узкая стальная лента, зубчатая с одного края и бегущая по колесу, как обычная кожаная лента, прикрепленная к валу. Изысканный способ, которым она формирует самые сложные узоры из толстых плит дерева, действительно удивителен. Фельге, после того как они были таким образом грубо сформированы, складываются для сушки в сарае отдельно, где они сложены один на другой в огромные столбы, вдоль перспектив которых проходит посетитель, полный изумления от их количества. В настоящее время на складе имеется около шестидесяти тысяч этих фельге и равное количество ступиц с соответствующим комплектом спиц.

По мере того как требуются колеса, их составные части доставляются в цех, отделываются и соединяются механизмами, а затем слегка подгоняются друг к другу. Они немедленно помещаются в захват шести гидравлических прессов, которые расположены так, чтобы давить к общему центру. Как только колесо отрегулировано внутри них, вы слышите шипение неумолимых двигателей, чья движущая сила — всего лишь несколько пинт воды; твердые бревна стонут, соединения болезненно приспосабливаются друг к другу, и меньше времени, чем требуется для описания процесса, колесо вынимается прочно соединенным и только ожидающим шину, чтобы немедленно отправиться под свою вышележащую пушку. Колеса орудийных, передковых и боеприпасных карет делаются точно одного размера, чтобы они могли быть взаимозаменяемыми в случае аварии.

Эффект внезапного начала последней войны, пожалуй, был более благотворно ощутим на лабораторном департаменте Арсенала, чем на любом другом. Снарядов, из всех запасов войны, больше всего не хватало, когда армия уходила в Варну, и нехватка увеличивалась, как только начиналась реальная кампания. Власти, соответственно, разрешили капитану Боксеру построить модельную фабрику снарядов осенью 1855 года. Он сделал это с удивительной быстротой и доказал к их удовлетворению, что эти грозные снаряды могут быть изготовлены на пять фунтов за тонну дешевле, чем их можно было получить у подрядчиков — важное сбережение на изделии, которого нужно было поставлять несколько сотен тонн в день. Успех этого эксперимента привел к строительству великолепной снарядной литейной, которая сейчас прикреплена к Арсеналу и которая способна выпускать достаточно снарядов для всех армий мира. Здесь можно увидеть процесс, с помощью которого старый лом железа учреждения превращается в готовые ядра и снаряды и передается собственным весом на транспорт, готовый доставить его к театру военных действий. Процесс плавки осуществляется в дюжине огромных купольных печей, в которые железо и уголь насыпаются без разбора. Яростный жар, создаваемый дутьем, быстро плавит железо, которое затем направляется в формы для снарядов. С момента, когда металл входит в эти формы, снаряд, в военное время, никогда не касается земли, пока не будет выгружен в порту назначения! Грубые снаряды, после того как они немного остыли, отправляются по железной дороге в чистильную комнату, где они помещаются во вращающийся железный бочонок, семь футов длиной и семь футов в диаметре. Эта машина циркулирует с быстротой, и трение содержащихся снарядов быстро очищает их от всего песка и грязи. С этого момента они катятся через все последующие стадии своего производства. Слегка наклонная плоскость принимает их у чистильного барабана и проводит их один за другим к механизмам, закрепленным в большой комнате лабораторного департамента. Более десяти тысяч снарядов в день проходили через это помещение во время последней войны и были, по пути, просверлены и «втулены», или оснащены гнездом, сделанным для приема взрывателя. Этот простой факт сам по себе послужит доказательством того, как энергично велась работа, чтобы удовлетворить потребности великой осады. Снаряды, прокатившись через лабиринт последовательных машин, которые воздействуют на них, теперь движутся вперед в малярный департамент, где они получают покрытие из черного лака, который предотвращает окисление. Отсюда они продолжают свое путешествие прямо через открытую землю Арсенала к пирсу, под платформой которого они продолжают свой путь внутри железной трубы, которая ведет непосредственно в баржу рядом с транспортом на реке. С этой баржи, в которую они иногда стреляют с значительным импульсом, они катятся снова, через открытый порт корабля, к своему назначенному месту в трюме.

Главная фабрика лабораторного департамента — это главное зрелище Арсенала, так как здесь посетитель становится свидетелем двадцати или тридцати самых любопытных операций, из которых только более важные он может остановиться, чтобы рассмотреть среди вихря механизмов, который повсюду встречает его взгляд и вибрирует в его ухе. Производство удлиненных пуль для винтовок дает, пожалуй, самую поразительную новинку из всех. Сама винтовка — не больший шаг вперед по сравнению со старой «Браун Бесс», чем пуля Минье по сравнению со старой одноунцевой пулей. Аппарат, используемый сейчас для ее производства, контрастирует так же сильно с простой пулелейкой, использовавшейся ранее. Вместо того чтобы нагревать свинец до жидкого состояния, его просто подогревают, в каковое состояние он подвергается гидравлическому давлению в большом железном сосуде, который имеет только одно небольшое отверстие сверху, размером с предполагаемую удлиненную пулю. Из этого отверстия металл выталкивается в форме непрерывного стержня из свинца, который, по мере того как он выходит, сворачивается на железные катушки, как если бы это было столько хлопка! Катушки затем прикрепляются к машине, которая тянет металл между своими зубьями, откусывает его до требуемого размера, формует конус, вдавливает чашку и конденсирует массу в тот же момент. Эти замечательные пуледелы, когда работают на полную мощность, выпускают пятьсот удлиненных пуль в минуту, или более четверти миллиона ежедневно. Чтобы завершить снаряд, чашка должна быть заполнена пробкой из самшита, чтобы обеспечить ее правильное расширение во время выхода из пушки. Здесь снова вступает в игру частично самодействующий аппарат, одного мальчика достаточно, чтобы кормить несколько машин квадратными стержнями из дерева, концы которых охватываются циркулярным полым резаком, который мгновенно сводит их к правильной конической форме, а затем отрезает их. Эти маленькие пробки производятся с той же скоростью, что и пули.

Столь же интересной операцией является производство капсюлей. Первый процесс в этой легкой и деликатной работе — штамповка листовой меди на куски требуемой формы для изготовления капсюлей. Для этой цели медь помещается под пуансон машины, и как только она приводится в действие, маленькие крестики из металла падают из нее в ящик непрерывным потоком, в то время как сам лист преобразуется процессом штамповки в своего рода решетку. Эти крестики с равносторонними плечами теперь переносятся на другую машину, которая мгновенно складывает четыре плеча и в то же время так округляет их, что они образуют трубку размером с оружейный ниппель, и третьей операцией той же машины придается своего рода ободок свободному концу, что делает капсюль похожим на шляпу. Этот ободок отмечает разницу между военным и обычным капсюлем — солдату, в спешке и путанице битвы, требуется этот ориентир, чтобы иметь возможность применить правильный конец к ниппелю. Металлическая часть капсюля завершена, она переносится к человеку, который наполняет ее детонирующим порошком. Поскольку это очень опасный процесс, ремесленник, на которого возложена эта обязанность, сидит отдельно от мальчиков, которые выполняют всю остальную работу, из страха случайного взрыва. Чтобы закрепить мелкую пыль в капсюле, используется очень красивая машина, которая справляется со своей работой с чрезвычайной быстротой. Капсюли помещаются регулярными рядами в каркас, к которому прикреплен рычаг, вооруженный столькими же тонкими точками, сколько капсюлей в одном ряду. Движение, придаваемое рукой, попеременно окунает эти тонкие точки в лоток с лаком, а затем в каждую последующую линию капсюлей. Когда лак высыхает, порошок закрепляется и эффективно защищается от воздействия сырости. Капсюли теперь готовы, и они готовы для мальчика, который считает и упаковывает их. Механизмы даже используются для выполнения роли счетчика, и одним нежным встряхиванием делают мозговую работу многих минут. Конструируется рама, в которую помещается ряд маленьких лотков, каждый лоток пробит семьюдесятью пятью отверстиями. На эту раму мальчик насыпает несколько горстей капсюлей, а затем дает всей машине несколько рывков, и когда он видит, что каждое отверстие заполнено капсюлем, он вынимает каждый отдельный лоток и высыпает его в соответствующие ящики. Таким образом он способен, с чрезвычайной быстротой, отсчитывать свои посылки по семьдесят пять капсюлей, нормативное число, подаваемое каждому солдату с шестьюдесятью патронами с шаровой пулей — избыток в пятнадцать разрешен для потери в суматохе боя. Неуклюжие пальцы британского солдата отнюдь не хорошо приспособлены для обращения и настройки таких легких предметов.

Столь же любопытным, как производство капсюлей, является производство патронных сумок. Посетитель, когда он поднимается по лестнице на верхний этаж большого здания поблизости, узнает по гулу и столкновению пронзительных молодых голосов, что он приближается к улью детей, и когда он поднимает голову над перилами, он обнаруживает, что находится посреди маленькой армии сорванцов, варьирующихся от восьми до четырнадцати лет, сидящих на длинных скамьях и сворачивающих бумажные патронные сумки. Этот процесс требует некоторой тонкости, так как каждая сумка состоит из трех различных бумаг разных размеров и форм, которые должны быть аккуратно подогнаны вокруг ролика одна поверх другой. Долгой практикой некоторые из этих маленьких парней завершают операцию в удивительно короткое время — сворачивание, скручивание конца, завязывание и вытягивание его из стержня почти так же быстро, как вы можете смотреть на них, покачивание тела во время операции придает всей массе из восьмисот детей самое необычайное совокупное движение, когда комната осматривается из одного конца в другой. Некоторые мальчики бесконечно более проворны пальцами, чем другие, и самые острые зарабатывают восемь или девять шиллингов в неделю на этой работе.

Как бы проворно ни работали их маленькие пальцы, руки механизмов смеются над ними. В комнате внизу мы замечаем, когда спускаемся, странные колесообразные рамы, вращающиеся горизонтально, и другие, работающие вверх и вниз в резервуары с бумажной массой. Это новые машины, предназначенные для вытеснения маленьких детей наверху и для того, чтобы заглушить непрекращающийся гул их человеческого труда. Во всем диапазоне Арсенала нет зрелища более интересного, чем то, что демонстрируют эти машины, modus operandi которых чрезвычайно прост. Круги из латунных трубок имеют короткие вертикальные трубки, вставленные в них на регулярных расстояниях. Эти вертикальные трубки, или пальцы, пробиты тонкими отверстиями, и весь аппарат прикреплен к вытяжному насосу. Шерстяные варежки прикреплены к пальцам, и когда все готово, рука Бриарея окунается в ванну с массой, воздух в трубках вытягивается, жидкость неизбежно устремляется к пальцам, и вода, проходя через них, оставляет массу прилипшей к варежке. Процесс мгновенный, рука за рукой опускается в корыто, надевает свои пальцы в массу и поднимается с тысячей патронов в своем захвате, быстрее, чем один из мальчиков наверху закончил одну сумку. Процесс не завершен, однако, пока они не высохнут. Каждая варежка снимается с металлического пальца и помещается на аналогичную, нагретую паром. Через десять минут процесс сушки завершен, и патронная сумка удаляется, гораздо более совершенный инструмент для своей смертоносной цели, чем тот, который сделан наверху вручную. Подсказка для этой красивой машины была взята из аппарата, используемого для изготовления конических бесшовных сахарных пакетов без вмешательства бумажника — столь разнообразны разработки, которые могут возникнуть из одной и той же идеи. Из этих патронных сумок для стрелкового оружия 400 000 могут быть изготовлены за день из десяти часов; но так как каждый патрон состоит из двойного конверта, один помещается внутри другого, чтобы отделить коническую пулю от пороха, продукт дает 200 000 патронов — огромное количество, но едва ли равное спросу таких участников кампаний, как Хэвелок, чьи люди, день за днем, потребляли по шестьдесят патронов на голову. На первый взгляд кажется странным обнаружить, что правительство превратилось в бумажников, и посетитель может подумать, что эти сумки можно было бы получить, как сахарные сумки бакалейщиками, от частного производителя, но абсолютно необходимо, чтобы они производились бок о бок с их смертоносным содержимым. Они гораздо более деликатные вещи для поддержания в их целостности, чем даже вафельное печенье, на которое они очень похожи, и они требуются в таких огромных количествах, что любое механическое препятствие, такое как раздавливание, создаваемое при наполнении их порохом и пулей, добавило бы огромные расходы. Давление при упаковке, необходимое для доставки их в Арсенал, сплющило бы и, следовательно, уничтожило бы их.

«Но где же, — спрашивает посетитель, — завод стрелкового оружия для производства тех прославленных винтовок, которые предотвратили катастрофу при Инкермане и в одночасье удвоили боевую мощь самой стойкой пехоты Европы?» И он вправе задать этот вопрос, ибо что может быть естественнее, чем разместить столь важное производство рядом с родственными правительственными учреждениями? Когда Военное министерство приняло решение о строительстве завода для удовлетворения внезапных потребностей войны, инспектор по механизмам предложил разместить его в стенах Арсенала; однако власти, по причинам, известным лишь им одним, решили иначе, и завод был перенесен в Энфилд-Лок, что в двенадцати милях от Лондона на железной дороге Восточных графств, где у них уже имелось небольшое предприятие по ремонту и производству ограниченного количества мушкетов. Путешественник, выходящий на заводской станции, сразу оказывается на дороге, ведущей в равнинную местность, изрезанную ручьями, где Пол Поттер мог бы на каждом шагу находить натуру для своих этюдов. Здесь, среди мирно пасущихся стад или стоящих в тени подрезанных ив, он замечает высокие трубы Энфилдского завода, выглядящие как случайный фрагмент Манчестера, заблудившийся в пути. Во всей Англии нельзя было бы выбрать более нелепого места для него.

Предприятие, однако, настолько заслуживает тщательного осмотра, что мы перейдем к общему обзору всего производства. Порогом производственного процесса является кузница, где мастер руководит выдачей сырья и приемом готовой работы. Каждому кузнецу выдается прут железа или стали определенного размера, необходимого для изделия, над которым он трудится. Из этого цеха можно попасть в саму кузницу с ее пятьюдесятью пятью горнами, а также паровыми молотами, бункерами, рычажными молотами и другими приспособлениями, с помощью которых наш современный Вулкан экономит труд. В этом отделении формуются все железные и стальные детали замка и ложи, ибо обычный метод ковки дает весьма неадекватное представление о том, как здесь обрабатывается материал. Каждый охотник знает, что замок ружья состоит из множества мелких деталей неправильной формы. Ковать их только молотом было бы слишком дорогим процессом, так как это потребовало бы высококвалифицированного труда, и даже тогда было бы невозможно изготовить разные детали точно одного размера, чтобы любая из них могла идеально подойти к другой при окончательной сборке ружья. Для достижения этой цели, являющейся основным принципом производства, каждый кузнец со своим помощником берется за определенную деталь. Один человек, например, делает курки, как их называют охотники. Неправильная форма этой части замка, казалось бы, исключает возможность ее изготовления сотнями тысяч штук, где каждая является точной копией другой до тысячной доли дюйма. И все же это делается, причем с легкостью, которая кажется поразительной для наблюдателя. Давайте понаблюдаем за мускулистым кузнецом перед нами. Он вынимает прут из огня, когда тот раскален добела, кладет его на углубление в своей наковальне и вместе с напарником наносит попеременные удары в полдюжине разных направлений, за несколько секунд создавая бесформенную массу, которая, как мы видим, напоминает углубление в наковальне, что при ближайшем рассмотрении оказывается грубой матрицей ружейного курка. Это первый процесс, называемый штамповкой. Эти двое мужчин продолжают работать из года в год, нанося попеременные легкие и тяжелые удары и постукивания со всех сторон металла. Эти удары, хотя иногда наносятся по широкой дуге в восемь или десять футов, приходятся точно в одно и то же место, ибо практика настолько точно координирует мышцы, что позволяет производить движение столь же точное, как то, что извлекает из смычка Паганини одну и ту же нежную ноту любое количество раз подряд. После такой штамповки кузнец ставит на курке свои инициалы и передает его другому кузнецу, который работает с паровым молотом, на котором закреплена стальная матрица требуемой формы. Один удар этого инструмента придает детали окончательную форму, оставляя лишний металл в виде тонкой пленки там, где он был выдавлен в зазор между матрицами, которая затем отсекается последующим процессом штамповки. Благодаря этому методу штамповки и прессовки замочная доска, личинка, курок, шептало, спусковой крючок, прицельная планка, казенный винт и антабка формируются настолько идеально, что инструмент впоследствии почти не требует их доработки.

Те части замка, которые изготовлены из стали, такие как боевая пружина, пружина шептала и кулачок, подвергаются только штамповке, при этом процесс прессовки опускается, поскольку резкий удар может нарушить структуру металла и тем самым разрушить его упругость.

Любопытной операцией в кузнице является ковка штыков. Прутья для штыков никогда не куются такой равномерной ширины, чтобы кузнец мог точно отрезать нужную длину. Чтобы исправить это затруднение и позволить ему определить, сколько материала потребуется, он снабжен водяным калибром, или трубкой, наполненной определенным количеством воды; в нее погружают прут и вынимают, когда жидкость достигает верха калибра. С помощью этого приспособления железо, какой бы неправильной формы оно ни было, точно измеряется по вытеснению воды. Когда прут вынимают, кузнец отрезает его по отметке уровня воды, а его напарник сует его в горн. Пока это происходит, посетитель замечает странную машину поблизости, которая непрерывно щелкает пастью из закаленных стальных зубьев; это тот самый полезный инструмент, называемый рычажным молотом. Эти зубья имеют на своих верхних и нижних поверхностях желоба той формы, которую должен принять железный прут. Короткий раскаленный добела кусок прута вставляется внутрь и серией захватов мгновенно удлиняется на пару дюймов; следующий зубец еще больше утончает его, третий придает ему треугольную форму, а четвертый и пятый доводят его до требуемой градуированной длины: так грубо вытягивается лезвие этого страшного оружия. Кольцо, которым оно крепится к стволу мушкета, выковывается отдельно и приваривается к хвостовику под прямым углом. Это лишь первая из по меньшей мере семидесяти шести отдельных операций, прежде чем оружие будет готово выполнить свое назначение — нанесение как можно более уродливой и непоправимой раны человеческому телу. Работа выполнена, и ее возвращают мастеру, чья первая обязанность — убедиться, что материал, списанный на рабочего, превратился в требуемое количество деталей; если их не хватает, стоимость брака вычитается из его зарплаты. Следующая проверка касается качества работы, и последний, но не менее важный вопрос: соответствует ли она калибру? Если работа не проходит все эти испытания, она бракуется, а виновный устанавливается по отличительному знаку кузнеца, который ее подготовил. В некоторых случаях, как при изготовлении колец, крепящих ствол к ложе, этот знак сошлифовывается при прохождении через один из прессов, но немедленно восстанавливается, чтобы работу можно было проследить до мастера, который ее изготовил. Эффект от возложения ответственности за каждую изготовленную вещь на ее создателя огромен и вырабатывает привычки к аккуратности, которые редко встречаются у обычных рабочих. Затем мастер выдает различные детали сборщикам, которые переносят их в отжигательную печь, где их делают мягкими для обработки с помощью нагрева, а затем очищают от окалины или оксида, которые иначе повредили бы инструмент, с помощью разбавленной серной кислоты.

Ствол сваривается и дорабатывается на отдельном заводе. Кусок металла, из которого в конечном итоге формируется постепенно сужающаяся трубка, кажется, не имеет никакого отношения к такой форме. Вы видите, как кузнец берет небольшую пластину железа толщиной в четверть дюйма, около фута длиной и несколько дюймов шириной, нагревает ее до сварочного жара, а затем помещает между валками прокатного стана с желобчатыми, а не плоскими вальцами, и в одно мгновение она выходит трубкой. Затем ее нужно вытянуть до требуемой длины и придать ей конусность, что делается путем пропускания через ряд станов, каждый последующий из которых имеет желоба меньшего размера, чем предыдущий. Канал ствола во время операции остается полым благодаря центральному железному стержню. Казенная часть приваривается одним ударом парового молота, и начинается процесс сверления канала. Один станок обрабатывает четыре ствола, и первая операция выполняется за пятнадцать минут. Каждый раз снимается лишь небольшая стружка, и ствол должен пройти через действие многих различных сверлильных инструментов, пока не будет достигнут точный размер — 0,577 дюйма. Теперь обтачивается внешняя сторона, при этом инструмент снимает лишний металл в виде одной непрерывной железной стружки.

Теперь он проходит самый деликатный процесс из всех — «просмотр». Просмотрщик, высококвалифицированный рабочий с исключительно точным глазом, встает напротив газовой лампы на расстоянии около тридцати футов, у которой с верхней стороны имеется темный абажур. На этот объект он направляет ствол так, чтобы темный край оказался на полпути в поле его зрения, когда он смотрит сквозь канал ствола. С помощью этого устройства он может направить луч света с четким краем вниз по трубке и, вращая ствол, мгновенно обнаруживает малейшее отклонение от прямой линии. Как самое гладкое на вид море оказывается массой ряби («бесконечный смех моря» греческого поэта), когда заходящее солнце бросает золотой луч на его поверхность, так и математически прямые линии света измеряют неровности канала ствола винтовки более точно, чем любой инструмент, который был изобретен до сих пор. Когда обнаруживаются какие-либо неровности, просмотрщик постукивает по стволу тонким молотком на маленькой наковальне и повторяет операцию, пока трубка не станет идеально ровной. От этого зависит точность стрельбы ружья, поскольку малейшее искривление возле конца канала ствола отправило бы пулю далеко в сторону от цели задолго до того, как она достигла бы полной дальности в 800 ярдов, на которую пристреляна винтовка Энфилд. Нарезка ствола тремя нарезами выполняется путем закрепления его в токарном станке и прогона резца через него в спиральном направлении.

При входе в отделочный цех, благородное помещение площадью 200 квадратных футов, посетитель не может не поразиться той картине, которую представляет эта огромная мастерская. Он смотрит сквозь массу колес, рычагов, кривошипов и валов, заполняющих пространство от стены до стены, каждый фут которого оживлен железом и человеческими конечностями, а вся поверхность кажется извивающейся и борющейся, словно скопище червей. Хотя случайному глазу кажется, что царит хаос, на самом деле здесь господствует величайший порядок. С одной стороны комнаты, через равные промежутки, вдоль стены, немного выше уровня пола, расположены небольшие закрытые офисы с застекленными фасадами. Они отведены мастерам различных подразделений, на которые разделена работа. Каждый из этих чиновников со своей наблюдательной вышки просматривает длинные аллеи или улицы станков с обслуживающими их рабочими, которые проходят параллельными линиями через всю комнату. Первая аллея отведена под штыки; затем в следующем порядке идут подразделения, выделенные для фурнитуры, винтов, прицелов, замков и лож. Работа организована так, что все различные части продвигаются одновременно и изготавливаются в требуемых пропорциях; или, другими словами, тем деталям, которые производятся медленно, отведено большее количество станков. Благодаря такой организации все необходимые элементы доставляются в один и тот же момент рабочим, которые собирают их в готовое изделие. Пятьдесят шесть деталей, из которых состоит винтовка, проделывают свой путь вверх по одной улице станков и вниз по другой, постоянно следуя справа налево на пути к верхней части комнаты. Многие из этих деталей проходят через более чем двадцать различных станков, каждый из которых выполняет какое-то простое и определенное действие, благодаря чему достигается точность, которую самый искусный оружейник никогда не смог бы сравнить с ручной работой.

Разнообразие режущих инструментов в этих различных станках поражает наблюдателя; самые странные формы, самые невероятные на вид очертания оказываются удивительно приспособленными для целей, которые они призваны выполнять. Многие из них работают автоматически — то есть они включаются и выключаются сами; приступают к работе только тогда, когда в них подается материал, и, когда их грызущие зубы сточили столько металла, сколько требуется, они останавливаются по собственной воле. Эффект от этого настолько необычен, что кажется, будто этими яркими железными конечностями, которые останавливаются и движутся без человеческого участия, должен управлять какой-то металлический мозг. Наиболее распространенной формой используемого инструмента является так называемый дисковый резец или фреза, которая сконструирована так, чтобы подходить для любого вида работы. Эти фрезы будут оставаться пригодными для использования месяцами, не требуя заточки, благодаря тому, что каждая из них ограничена своей собственной узкой сферой. Количество мысли, вложенной в конструкцию многих из этих станков, должно было быть огромным, и когда они были завершены, две трети производственных трудностей были преодолены, а мушкет был более чем наполовину сделан. Самый изобретательный станок, прародитель многочисленного потомства, был много лет назад изобретен англичанином и применялся для копирования тонких линий статуй и переноса их на слоновую кость и другие материалы. Применимость этого инструмента для производства деталей неправильной формы в оружейном деле была впервые осознана нашими кузенами по ту сторону Атлантики, и в течение многих лет они использовали его для быстрого и точного производства многих частей мушкета, в то время как наши собственные производители в Лондоне и Бирмингеме довольствовались тем, что выполняли ту же работу трудоемко и дорого, вручную. Копировальные станки, которые сейчас находятся в Энфилде, были импортированы непосредственно из Америки. Они в основном используются для изготовления ружейных лож. Они превращают грубые заготовки из орехового дерева, лишь намеченные в нужной форме, которые поступают из Франции, Бельгии и Италии, в готовое изделие со всеми его желобами, отверстиями и пазами для замка и ствола. Можно сказать, что этот необычный аппарат работает двумя руками: одна ощупывает контур копируемого образца, другая направляет инструмент в унисон с ней и вырезает объект до требуемой формы. Возьмем, к примеру, станок, который выдалбливает паз для замка в ложе. Мало того, что контуры имеют самую неправильную форму, они еще и углублены на три разных уровня, и почти невозможно представить, что станок может выдолбить столь сложный паз с минутной точностью. Тем не менее, это делается за несколько минут аппаратом, который вращается и приводит в действие один за другим новые инструменты в зависимости от выполняемой работы. Пока идет операция, маленький воздуходув вычищает стружку так же ловко, как если бы у машины было человеческое дыхание. Различные части ружья завершены, их в последний раз калибруют и передают на крайний верстак завода, возле западной двери, где «сборщик», как его называют, принимает их в разные ящики, из которых он берет нужную ему деталь и собирает ружье. Поскольку нет необходимости в специальной подгонке, этот процесс выполняется с поразительной быстротой: семи минут достаточно, чтобы соединить все различные части, которые никогда раньше не были рядом друг с другом — замок, ложу, шомпол и штык — в готовое оружие. Теперь они выходят через западную дверь, упакованные в ящики, и доставляются на испытательный полигон, где их проверяют усиленными зарядами, а их дальность и точность должным образом исследуются; и отделка настолько совершенна, что ни одно из тысячи не проваливает это суровое испытание. Теперь их перевозят по воде в Арсенал в Тауэре, готовые к службе в полевых условиях.

Винтовка Энфилд была принята на государственную службу в 1853 году и в настоящий момент является лучшим пехотным мушкетом в Европе. Однако, как показал мистер Уитворт, все еще есть возможности для улучшения ствола. Его винтовка посылает пулю дальше и с большей точностью благодаря большей заботе, которую он уделяет стволу, который вместо сварки высверливается с большими затратами из цельного металла. Его диаметр также меньше, поэтому пуля встречает меньшее сопротивление воздуха во время полета. Нет причин, по которым меньший калибр не мог бы быть заменен калибром винтовки Энфилд, и тогда это оружие стало бы совершенным. Трудности, которые испытывают самые способные умы, пытаясь выбраться из старой колеи, были продемонстрированы покойным герцогом Веллингтоном в отношении этого вопроса о размере калибра. Его светлость был упрямо привязан к «Браун Бесс», чей сокрушительный огонь, столь превосходящий огонь противника, он наблюдал в своих кампаниях на полуострове и который он ошибочно приписывал отличному качеству оружия, а не стойкости людей — принимая, по сути, моральное превосходство за физическое. Чем дольше жил главнокомандующий, тем тверже была его вера в большой гладкий ствол и необходимость делать большую дыру во враге. Когда в 1851 году на смену этому старому оружию пришел винтовочный мушкет, большой калибр был сохранен, и следствием этого стало то, что пуля, будучи удлиненной, была тяжелее, чем круглая, и солдату приходилось нести снаряд весом 696 гран вместо 490 гран. Калибр винтовки Энфилд образца 1853 года был вполне справедливо уменьшен, и расширяющаяся пуля Притчетта весом 530 гран теперь несет свой смертоносный вес в своей длине. Хотя рана, которую она наносит, не так велика, как та, что наносилась старой пулей, она компенсирует этот недостаток своей пробивной силой. Офицер, который был при взятии стрелковых ям в карьере перед Севастополем, сообщает нам, что его сослуживец был ранен в бок русской пулей Минье, которая затем прошла сквозь осла и два его вьюка с водой и не остановилась в своем полете, пока не сломала руку человеку на некотором расстоянии! Ее смертоносная точность на огромных расстояниях, которая сделала ее ужасом для сипаев, называвших ее «ружьем, которое убивает, не издавая ни звука», странно контрастирует с характеристиками старой «Браун Бесс», которая на любой дистанции свыше ста ярдов была настолько неточна в прицеливании, что было подсчитано, будто солдат расстреливал вес свинца, равный весу каждого человека, в которого он попадал.

До начала войны наши склады были забиты стрелковым оружием всех размеров и образцов. У нас дома и за рубежом было не менее 109 725 кремневых мушкетов пятнадцати различных образцов и 107 000 гладкоствольных капсюльных мушкетов восьми различных образцов. Очень многие из них были в строю еще несколько лет назад; и поскольку их калибры были совершенно разными, часто случалось, что солдатам выдавали патроны, которые не подходили к их ружьям. В мирное время подобные трудности не имеют значения, но они имеют огромное значение во время войны. В битве при Ватерлоо брауншвейгцы, удерживавшие Угумон, на короткое время оказались беспомощными из-за того, что им прислали патроны, которые не подходили к их мушкетам. Битва, которая, по словам профессора Кризи, входит в число шести решающих сражений в мировой истории, могла быть проиграна из-за несоответствия патрона. Необходимость предотвращения возможного повторения таких неудач побудила власти в начале Русской войны сделать калибр всех мушкетов, используемых различными родами войск, единообразным с калибром винтовки Энфилд. В настоящее время можно производить тысячу таких единиц оружия в неделю — число, которое кажется большим, но в действительности далеко не соответствует реальным потребностям армии. Частные производители стрелкового оружия в Бирмингеме осудили создание этого завода под предлогом того, что правительство не имеет права производить товары, которые способна производить частная промышленность страны — утверждение, которое Крымская война полностью опровергла, поскольку власти были настолько стеснены в винтовках, что им приходилось обращаться за поставками во Францию, Бельгию и Соединенные Штаты, и одно время они подумывали о заказе 350 000 винтовок в Льеже. Военная винтовка, подобно снаряду, является специальным изделием, требуемым только армией, спрос на нее в больших количествах не является постоянным, и отсюда низкое состояние механической мощности, применяемой к ней в торговле. Оружейники Бирмингема зависели от квалифицированного труда при производстве различных частей мушкета, и поэтому труд в периоды напряжения становится непомерно дорогим, к смущению и убыткам государственной службы. Именно это побудило правительство внедрить механизмы в производство — вещь, которую торговля объявила невозможной, но которую они теперь видят не только возможной, но и прибыльной, поскольку тот же мушкет, за который они просили 4 фунта 10 шиллингов, теперь производится правительством превосходного качества за 3 фунта 15 шиллингов. Эксперимент должен иметь величайшее значение для бирмингемской оружейной торговли, которая из-за своих собственных внутренних пороков быстро уступала превосходной изобретательности Америки и Бельгии и которая может вернуть свое старое положение, только взяв урок из организованных механических ресурсов завода в Энфилд-Локе. Частным производителям не нужно бояться, что Энфилд монополизирует даже государственные заказы, потребности службы далеко выходят за рамки его производственных мощностей. Поскольку Управление артиллерийского вооружения поставляет винтовки нашей армии в Индии, а также домашним и колониальным силам, требуется не менее 400 000 только для пехоты и морской пехоты: число, которое должно заменяться каждые двенадцать лет, даже в мирное время. На действительной службе разрушения огромны; и теперь, когда цикл войны вернулся, ежегодные 50 000 винтовок, выпускаемых королевским заводом, окажутся лишь небольшой частью огромного запаса оружия, который потребуется Англии.

В Уолтем-Эбби, менее чем в получасе ходьбы от Энфилд-Лока, расположено единственное предприятие по производству пороха, которым владеет правительство. Здесь порядок дня — рассредоточение, а не концентрация. Необходимость полной изоляции приводит к тому, что фабрики распределены на очень большой площади, и посетителю приходится идти от мастерской к мастерской через рощи и аллеи ивы и ольхи, как будто он посещает разбросанные фермерские постройки, а не различные отделы одного и того же производственного процесса. На всем предприятии, возможно, не более дюжины отдельных зданий, но они разбросаны на площади более пятидесяти акров. Луга, леса и извилистые каналы преобладают до такой степени, что идея о том, что вы находитесь на пороховом заводе, полностью теряется в впечатлении, что вы гуляете по голландскому пейзажу. Посетитель, входящий в главные ворота мельницы, впечатленный верой в опасный характер земли, по которой он ступает, несколько поражен, обнаружив паровой двигатель, работающий прямо на пороге фабрики, и высокую трубу, дымящую своей трубкой в том, что он считал окрестностями сотен бочек с порохом; но на самом деле эти котлы и печи расположены в нескольких сотнях футов от смесительных цехов. Порох английского правительства состоит из семидесяти пяти частей селитры, пятнадцати частей древесного угля и десяти частей серы. Ингредиенты, будучи тщательно измельченными, подготовленными и очищенными, подвергаются действию машины, которая полностью их смешивает. Затем продукт перевозится на крытой лодке, очень похожей на олдерменскую гондолу в трауре, на несколько сотен ярдов по каналу к смесительным домам, где осуществляется самый важный процесс производства и где впервые возникает опасность взрыва. Смесительная машина — это не что иное, как пара бегунов или огромных колес весом по четыре с половиной тонны каждое, которые вращаются одно за другим своими краями в металлическом ложе, снабженном глубоким деревянным ободом, что придает ему вид огромного кухонного подсвечника. В это блюдо помещается черный порох вместе с небольшим количеством воды, количество которой варьируется от четырех пинт зимой, когда атмосфера насыщена влагой, до десяти летом, когда высушивающее качество воздуха очень велико. В течение четырех часов эта пастообразная масса измельчается, перетирается и смешивается действием бегунов. Меры предосторожности против взрыва учат посетителя опасной природе земли, по которой он ступает. Прежде чем переступить порог, он должен облачить свои ноги в кожаные сапоги, достаточно огромные, чтобы подойти Полифему, и не имеющие железа в каком-либо виде; даже его зонтик или трость отбираются у него, чтобы наконечник не высек искру или случайно не упал в какую-либо часть механизма во время работы. Механизм даже защищен от самого себя. Чтобы избежать возможности выпадения чеки, удерживающей цилиндры на осях, и возникновения такого трения из-за «заклинивания» бегуна, которое могло бы вызвать взрыв, созданы приемники, чтобы ловить их при падении. Поскольку мелкие кусочки песка, естественный враг производителя пороха, могли бы оказаться опасными, если бы смешались с каким-либо из «зарядов», гнезда осей почти всех колес сконструированы так, чтобы расширяться, позволяя любому твердому инородному телу пройти сквозь них точно так же, как тонкие челюсти крупных змей свободно соединены, чтобы позволить им проглотить одним глотком такой громоздкий кусок, как взрослый кролик.

Несчастные случаи, однако, случаются даже на самых благоустроенных мельницах, и предусмотрены меры для того, чтобы сделать взрыв, когда он происходит, как можно более безвредным. Новые смесительные мельницы построены с тремя сторонами из сплошной кирпичной кладки толщиной в три фута, а четвертая сторона и крыша — из гофрированного железа и стекла, легко подогнанных друг к другу. Поскольку они расположены в ряд, примыкающий друг к другу, только чередующиеся из них обращены в одну и ту же сторону, так что линия огня или направление, которое принял бы взрыв через самый слабый конец, вряд ли вовлекло бы в разрушение соседнюю мельницу. Однако иногда случается, что мер предосторожности недостаточно, чтобы предотвратить распространение опасности. При большом взрыве, который произошел в 1842 году, второй дом загорелся на расстоянии пары сотен ярдов от места, где произошел первоначальный взрыв. Теперь существует дополнительная защита от того, чтобы дома не рушились один за другим, как карточные домики. Над каждой мельницей подвешен медный резервуар, содержащий около сорока галлонов воды, так что при поднятии рычага он мгновенно сбрасывает свое содержимое и заливает мельницу. Этот душ или душ-ванна сделан самодействующим, поскольку сам взрыв тянет за веревку, сила расширяющегося газа поднимает шарнирную заслонку, которая действует как спусковой крючок, чтобы спустить воду. «Но, — можно сказать, — поскольку вода не падает до тех пор, пока не произошел взрыв, это приспособление очень похоже на запирание двери конюшни, когда лошадь уже украдена!» И это так в отношении мельницы, где произошел первоначальный ущерб; но рычаг, на который воздействуют в первую очередь, сбрасывает душ также над головами всех остальных, и таким образом зло ограничивается местом, где оно возникло. Из смесительных мельниц замешиваемый порох, или «мельничный пирог», как его называют, перевозится другой похожей на похоронную гондолой в небольшие расходные магазины, где ему позволяют оставаться в течение двенадцати часов, прежде чем отправить в размольный цех. Здесь твердые куски мельничного пирога перемалываются в мелкий порошок действием мелкозубчатых вальцов из пушечного металла, которые вращаются навстречу друг другу и измельчают пирог, попадающий между ними, в пыль. Размолотый мельничный пирог снова путешествует между приятными лугами, окаймленными ивой, пока не достигает прессового цеха, где масса подвергается гидравлическому давлению между пластинами из пушечного металла и тем самым превращается в плотные пластины толщиной около полудюйма. Эти пластины оставляют нетронутыми на пару дней, к тому времени они становятся твердыми, как кусок тонкой керамики. Благодаря этому давлению достигается очень много преимуществ. Плотность пороха увеличивается, что позволяет перевозить его, не превращая в мелкую пыль; улучшаются его качества хранения, так как он поглощает меньше влаги, чем если бы он был более пористым; и, наконец, из данного объема производится больший объем воспламеняющегося газа.

Прессованный пирог теперь переносится в пасть одного из самых необычных механизмов, которые мы когда-либо видели. Грануляционный цех, где происходит важный процесс разделения пороха на мелкие зерна, удален очень далеко от других зданий. Опасность операции, проводимой внутри, подразумевается сильным траверсом толщиной пятнадцать футов в основании, который предназначен служить щитом для рабочих в случае аварии. Именно здесь в 1843 году произошел взрыв, в результате которого восемь рабочих погибли — каким образом, никто не знает, так как все доказательства были сметены. Чтобы сделать повторение таких прискорбных несчастных случаев как можно более редким, машина сделана самодействующей. В определенное время дня она снабжается пищей в виде пятнадцати центнеров «прессованного пирога». Это набивается в большой бункер или мешок, и как только монстр готов, люди отходят за сильный траверс и позволяют ему медленно пережевывать свою пищу, что он делает с неторопливостью, достойной своей тяжеловесности и силы, постепенно опорожняя свой мешок и с помощью процесса растирания, выполняемого двумя или тремя комплектами мелких вальцов, разделяя его на зерна разного размера. Эти зерна он пропускает через ряд проволочных сит, отделяя более крупные, подходящие для пушечного пороха, от более мелких, необходимых для винтовок, и помещая их в соответствующие ящики, которые, когда они наполняются, он убирает из своей опасной близости и берет на их место пустые. Все более крупные непереваренные куски он возвращает снова, как жвачное животное, в свой процесс пережевывания, пока его запас не исчерпается. Тогда, и только тогда, подобно знаменитой слонихе мадемуазель Джек, он звонит в колокольчик для получения свежего «пирога». Рабочие дают ему около пяти минут передышки, чтобы полностью усвоить запас, уже находящийся в его пасти, когда машина останавливается, и они входят с новой порцией. Полы всех различных домов покрыты кожей, аккуратно прикрепленной медными гвоздями, и щетка никогда не выходит из рук рабочего: даже когда вы разговариваете с ним, он с самым серьезным видом подметает, чтобы удалить любые частицы пороха или песка, которые могут быть на полу; он делает это механически, когда не видно ни одной частицы чего-либо, точно так же, как матрос на первоклассном корабле всегда драит палубу, чистую или грязную, в тот момент, когда у него есть свободное время.

Порох, таким образом разделенный на зерна, все еще влажный и полон пыли. Чтобы избавиться от этого, его везут по воде в пылеулавливающий цех, где его просеивают в барабане, как муку. Теперь его нужно отполировать, очень важная операция, выполняемая путем помещения его в большие бочки, которые вращаются со своим грузом тридцать два раза в минуту в течение трех часов подряд. Благодаря простому трению зерен друг о друга и о стенки бочки, поверхности зерна придается тонкий блеск, который позволяет ему противостоять воздействию атмосферы гораздо лучше, чем когда он остается неполированным. Теперь его сушат в течение шестнадцати часов в сушильной комнате, нагреваемой паровыми трубами до температуры 130 градусов по Фаренгейту, а затем окончательно очищают от пыли и проверяют. Существует много методов проверки, но самый простой и эффективный — стрелять порохом из оружия, для которого он предназначен. Так, пушечный порох проверяется стрельбой 68-фунтовым сплошным ядром с зарядом в две унции пороха — заряд, который должен давать дальность от 270 до 300 футов. Если порох проходит испытание, что обычно и бывает, его упаковывают в бочки по 100 фунтов каждая, маркируют L. G. (крупное зерно) и F. G. (мелкое зерно), в зависимости от случая, и перевозят в промежуточный магазин. Когда накапливается 500 бочек, их отправляют на барже в правительственный магазин в Пёрфлите, недалеко от устья Темзы, при этом река Ли образует соединительное звено воды между каналами завода и этой рекой.

Продукция этого предприятия, которая в 1843 году упала до 4500 бочек в год, теперь настолько увеличена благодаря усовершенствованным механизмам, что можно производить 20 000 бочек в год, причем самого лучшего качества. Даже этот запас намного ниже потребления во время войны, и подрядчикам приходилось и всегда придется поставлять часть необходимых поставок; но кажется, что образцовая мельница полезна для двойной цели: поддержания должного стандарта качества и сдерживания цены. От равномерной силы пороха зависит точность артиллерийского огня: отсюда необходимость иметь какой-то известный стандарт качества, от которого подрядчикам не должно быть позволено отступать. Улучшения, которые произошли в производстве, очень заметны. Около 1790 года, когда порох поставлялся правительству полностью по контракту, нормативный вес заряда для пушки составлял половину веса ядра; сейчас он составляет менее одной трети: следовательно, теперь используются две бочки вместо трех, сокращение объема, которое экономит место при хранении на борту корабля, а также в полевых условиях. Раньше порох имел дальность только 190 футов; дальность теперь увеличена до 268 футов! Это огромное улучшение является просто следствием заботы, с которой обрабатывается порох, и внимания, уделяемого каждой детали мельниц с тех пор, как их руководство перешло в руки полковника Талло, полковника Диксона и полковника Асквита, нынешнего суперинтенданта.

В Арсенале Вулиджа есть отдел, к которому мы должны теперь вернуться, и филиалами которого можно считать предприятия в Энфилде и Уолтем-Эбби. За каналом, на самом краю территории, лежат предприятия, посвященные более опасным частям пиротехнического производства, таким как наполнение ракет, фрикционных трубок, набивка запалов и т. д. Эти щекотливые операции раньше проводились в плохо построенных сараях на лабораторной площади, где во время войны произошел печальный взрыв, и капитан Боксер, решив снизить риск несчастных случаев, перенес все их в 1854 году на это открытое пространство, вдали от соседства с огнем. Шестнадцать домов, используемых для набивки запалов и изготовления фрикционных трубок, изолированы друг от друга почти так же, как смесительные мельницы в Уолтем-Эбби: поэтому нам не нужно их описывать. Ракетная фабрика также устроена так тщательно, что несчастные случаи могут случаться редко. Метод набивки состава в эти ужасно разрушительные орудия войны был до недавнего времени не только варварским, но и крайне опасным, так как его забивали «обезьяной», или небольшим копром, управляемым восемью людьми. Давление воды теперь выполняет эту работу бесшумно, эффективно и безопасно. Ракета закреплена так во время наполнения, что в случае аварии разряд вылетит через крышу; песок и железо исключаются так же тщательно, как и на пороховых мельницах; открытые пространства вокруг зданий покрыты дерном и засажены кустарником, а приподнятая деревянная мостовая поддерживает связь между различными магазинами свободной от всех веществ, способных вызвать трение. Посетитель не может войти в одно из этих тщательно охраняемых зданий в обуви, так же как он не мог бы войти в мечеть Святой Софии в Константинополе, будучи так же обутым. С такой же осторожностью проводится процесс смазки пулевого конца патронов для стрелкового оружия в этой части Арсенала. Долгое время не удавалось найти смазочный материал, который оставался бы неизменным во всех климатах — очень важное пожелание, учитывая то, как наши военные запасы перемещаются из глубин арктических вод в палящее лето жаркого пояса. Капитан Боксер, однако, в счастливый момент подумал о маленьком занятом насекомом, которое строит кладовую, гарантированно сохраняющуюся при любых температурах, и принял пчелиный воск, который, добавленный к небольшому количеству жира, создает состав, который идеально отвечает цели. Патроны окунают примерно на дюйм глубиной в емкость с этой жидкостью, поддерживаемую в жидком состоянии теплом газа. Наблюдая за процессом, мы не могли не размышлять о том, из каких незначительных причин возникают великие события, и что восстание, которое едва не вырвало Индию из наших рук, возникло из этого самого котла, кипящего «адским зельем, густым и липким».

Различные отделы Королевского Арсенала разделены большими открытыми пространствами, в которых хранятся более грубые военные материалы. Дороги, проложенные железными трамвайными путями, которые значительно облегчают перемещение тяжелых орудий, окаймлены здесь и там пирамидами ядер и снарядов, лакированными и сияющими на солнце. Эти снаряды постоянно циркулируют вдоль желобов из одного места Арсенала в другое, проходя в одно время под ногами, в другое — над головой, действие гравитации используется на службе вместе с другими трудосберегающими приспособлениями для перемещения 13-дюймовых снарядов и 98-фунтовых сплошных ядер, иногда на очень значительные расстояния. Огромны запасы этих военных орудий, и далеко простираются перспективы пирамид (а в Арсенале их сейчас не менее 688 000), но они были бы быстро истощены коротким возвращением войны, в которой артиллерия сейчас играет столь заметную роль. Только при осаде Севастополя, которая длилась едва восемнадцать месяцев, из наших батарей было выпущено не менее 253 042 ядер и снарядов всех размеров, число, которое враг превзошел в одной только атаке, если верить свидетельствам, предоставленным некоторыми оврагами, в которых этот железный дождь падал так густо, что вымостил землю и не давал траве пробиться. Французы были еще более расточительны в отношении этих снарядов; ибо, согласно отчету, представленному Императору, 1 100 000 из них были отправлены нашими союзниками в обреченный город.

Окрестности каждого отдела обычно обозначаются классом военных запасов, которые можно увидеть под рукой. Мы можем быть уверены, что находимся рядом с литейным заводом тяжелых орудий, например, когда видим длинные ряды железных орудий всех размеров и образцов, от легких 32-фунтовок до поистине грозных 98-фунтовок военно-морского флота, фланкирующих дорогу, по сравнению с которыми легкие латунные полевые орудия, окаймляющие стену самого здания, кажутся сущими игрушками. Здесь и там видны аккуратные газоны с опрятной окантовкой из трехсот 13-дюймовых мортир, а у главного входа самого литейного завода установлены огромные снаряды диаметром в ярд, подготовленные для мамонтовой мортиры Маллета, как бы показывая, насколько дерзки идеи современной войны, которая предлагает бросать такие титанические снаряды во врага. Здесь также можно увидеть ветеранов, которые видели службу — аллеи раненых орудий из Крыма. Это отобранные образцы из восьмидесяти восьми артиллерийских орудий, либо выведенных из строя врагом, либо изношенных собственным огнем в той незабвенной осаде. Одно, 68-фунтовка, было разбито странным случаем; как раз когда оно разряжалось, снаряд, выпущенный врагом, взорвался в его дуле и уничтожил его после того, как оно выпустило не менее 2000 выстрелов. Другое орудие, которое расколото в дуле, было поражено тринадцать раз. В этом мистическом числе, однако, оказалась удача, ибо с помощью железного обруча неудача была исправлена, и оно продолжало нести службу, пока одна из его цапф не была сбита, и даже тогда, подобно доблестному Уиддерингтону при Чеви-Чейзе, оно сражалось на своих пнях; ибо, будучи погруженным в землю и стреляя под высоким углом возвышения, оно продолжало работать до конца осады. Некоторые из этих орудий изрыты пушечными ядрами даже вплоть до казенной части, а одно или два поражены в самых кормовых частях. Эти раны являются результатом рикошетной стрельбы, вида практики, которая позволяет ядру падать в самых неожиданных местах.

В монтажном дворе, как его называют, который лежит между оружейным и каретным заводами, полевые орудия устанавливаются на свои лафеты и подгоняются к службе перед их отправкой в артиллерийское депо возле Коммона. После войны захваченные пушки из Севастополя хранились здесь в ожидании того, чтобы быть либо разбитыми, либо распределенными в качестве трофеев по различным городам Соединенного Королевства. Из этих пушек 1079 — железные и 94 — латунные. Они из превосходного металла и оказались бы очень полезными, если бы, к сожалению, их калибр не подходил ни к одному из наших ядер. Лафеты, разорванные разрывом пушек или настолько ненаучно сконструированные, что неизбежно разрушали сами себя, как железные лафеты, захваченные у врага при Керчи, хранятся как уроки для капитана-инструктора, чтобы он мог остановиться на них, когда водит свою группу молодых артиллерийских кадетов. Этот чиновник выполняет важную обязанность — дает будущему артиллерийскому офицеру ясное представление о методе конструирования и ремонта всех более важных двигателей и инструментов, с которыми ему придется работать, — таких как пушки, лафеты и т. д., и получения общего понятия об относительной прочности металлов и о ценности различных материалов, из которых формируются военные боеприпасы. Огромные мастерские Вулиджа предоставляют прекрасное поле для приобретения такого рода знаний.

Близость Арсенала к главной Военной академии в королевстве дает этим будущим артиллерийским офицерам возможность наблюдать за экспериментами, которые постоянно проводятся на Маршах, либо с целью испытания новых пушек, либо для практического изучения возможностей новых изобретений. Необычайная энергия, с которой проектировщики всех видов (включая священнослужителей) посвятили себя задаче изобретения новых орудий разрушения во время Русской войны, полностью опровергла тот кроткий дух, который мистер Кобден приписывал своим соотечественникам. Не менее 1976 новых проектов были представлены в Специальный комитет по артиллерийскому вооружению только в отношении артиллерии. Из этого числа большая часть была самого слабоумного рода — например, предложения наполнять снаряды кайенским перцем, хлороформом и какодилом, последним — крайне ядовитым материалом, который обладает свойством отравлять воздух вокруг себя. Асфиксирующий шар французов был истинным родителем всего выводка. Только сорок три предложения были одобрены, и из этого числа только тридцать были приняты на службу. Первым и главным среди них является план наполнения снарядов жидким железом. Едва ли возможно преувеличить разрушительный эффект этого нового применения старого материала. При втором выстреле, произведенном на Маршах по совершенно новой мишени, которая стоила 200 фунтов, она загорелась и была полностью уничтожена. Двигатели Арсенала и старое средство насыпания земли на горящее дерево не помогли, расплавленное железо проникло во всех направлениях глубоко в древесину. Трудно поверить, что какой-либо корабль сможет противостоять разрушительному эффекту этих снарядов, или что найдутся массы людей, достаточно мужественные, чтобы выдержать их опустошительные последствия; ибо, как только ударный снаряд вступает в контакт с каким-либо объектом, он взрывается и разбрасывает расплавленный металл во всех направлениях — разбрызгивая и поражая объекты, которые находятся совершенно в стороне от содержимого обычных снарядов, и оказываясь гораздо более смертоносным как для живых, так и для неживых веществ, чем знаменитый греческий огонь древности. Это самое изобретение было доведено до сведения властей еще в 1803 году рабочим лондонского литейного завода; но предложение было настолько противоречиво всем текущим представлениям того времени, что было отвергнуто и о нем не слышали до тех пор, пока новая война не привела в действие более передовые идеи.

Новые пушки, которые были выдвинуты, были бесчисленны, и многие из них, такие как стальная пушка Мерси и большая мортира, все еще находятся на испытании. Если эта мортира, которая построена из серии колец шириной 9 дюймов и толщиной 3½ дюйма, уложенных друг на друга и плотно подогнанных, чтобы сформировать ствол, в конечном итоге окажется способной выдержать полный заряд весом 70 фунтов пороха, это будет самое разрушительное орудие, когда-либо изобретенное для цели сокрушения укрепленных мест. В некоторых испытаниях, которые имели место на Маршах, она бросала свой 36-дюймовый снаряд весом 26 центнеров на расстояние свыше двух миль; и когда снаряд падал, он зарывался в землю на столь значительную глубину, что после раскопок на 12 футов и зондирования еще на 15 футов он все еще оставался необнаруженным. Артиллеристы шутливо говорят, что он упал до Австралии. Ни один каземат, существующий в настоящее время, не смог бы выдержать сокрушительный вес его падения и его разрывной заряд в 200 фунтов пороха.

После созерцания этого огромного предприятия по производству оружия с его шестьюдесятью паровыми двигателями, которые посредством более чем трех миль работающих валов приводят в движение более тысячи станков, мы не должны забывать упомянуть человеческий труд, который направляет эту огромную производственную мощность. В разгар Крымской войны в Арсенале было занято более 10 000 мужчин и мальчиков, армия рабочих, занятых производством материалов разрушения, равная всей силе, размещенной в Олдершоте, и вдвое превышающая число людей, которые осаждали и взяли Дели. Когда приходится иметь дело с такими массами людей ежедневно, очевидно, насколько необходимо обладать организованной системой, с помощью которой отмечается потеря того, что в противном случае можно было бы считать простыми долями времени. Давайте предположим, например, что каждый мужчина и мальчик в Арсенале терял только пять минут в день, и в совокупности это составило бы потерю труда одного человека в течение двенадцати недель для правительства.

Следующая проблема, которую нужно решить, — как заплатить 10 000 человек в любое разумное время. Было бы явно невозможно рассчитать заработную плату каждого человека во время выплаты, даже если бы была нанята маленькая армия клерков. Поэтому это делается заранее штатом людей, нанятых для этой цели. После того как сумма, причитающаяся каждому человеку, была установлена, деньги раскладываются на досках, разделенных на перегородки, пронумерованные последовательно. Соответствующий номер для каждого человека с суммой, которая должна быть ему выдана, распределяется до начала выплаты на так называемом «платежном талоне». В день выплаты ремесленники занимают свои места в одну линию, располагаясь в соответствии со своими номерами, и, проходя перед платежными досками, получают свою заработную плату и сдают свои талоны, которые являются квитанциями на деньги. Никакие деньги не обмениваются, если не принесены обратно до того, как человек достигнет определенной точки, и в этом пространстве стоят люди, чтобы следить за тем, чтобы не было обмена плохих денег на хорошие. Обыскать каждого человека, когда он уходит, было бы невозможно, однако крайне необходимо иметь какие-то средства проверки мелких хищений металла и т. д. Раньше хищения такого рода были постоянными, и совокупный убыток должен был быть огромным. Когда впервые было решено положить этому конец, рабочим сказали всего за несколько минут до окончания работы, что их будут обыскивать при выходе. Эффект от этого объявления заключался в том, что весь Арсенал был усеян мелкими украденными предметами, брошенными в спешке. Теперь пара полицейских у ворот без разбора касается определенного процента людей, когда они уходят, и они должны пройти через боковую сторожку, чтобы их обыскали. Поскольку никто не может знать, коснутся его или нет, вся масса остается честной. Само размещение такого количества людей поначалу было трудностью даже в таком большом городе, как Вулидж: спрос, однако, вскоре породил предложение, и меры, принятые для обеспечения падения Севастополя, вызвали рост нового города из по меньшей мере двух тысяч домов в непосредственной близости от Арсенала.

Как мы показали, организация Арсенала, как в отношении его механических ресурсов, так и в отношении штата сотрудников, является полной, однако общепринято мнение, что правительство не намерено полагаться исключительно на него в вопросах снабжения военными припасами. В случае со стрелковым оружием его возможности, как мы видели, совершенно не соответствуют поставленной задаче. Тем не менее, в тех отраслях, где производственные мощности достаточны, правительство не будет пытаться доводить их до такой степени, чтобы исключить частного производителя из участия в этом деле. Мы считаем это мудрым решением, ибо, какими бы превосходными ни были нынешние меры — ведь сейчас все ново и метла метет по-новому, — нельзя отрицать, что для этого и всех других правительственных учреждений характерна тенденция к застою, поскольку они не обладают ни стимулом частной выгоды, который учит экономии, ни тем единством руководства, которое придает такую энергию частным предприятиям. Поэтому принцип конкуренции должен поддерживаться, и нам следует противопоставлять частного производителя государственному, чтобы сдерживать цены, и сталкивать Королевскую фабрику с торговлей, чтобы поддерживать качество. Еще одна большая выгода проистекает из решимости правительства, а именно: частные производители не утратят искусство изготовления определенных военных припасов — искусство, которому нельзя научиться за один день. Для властей было бы неразумно класть все яйца в одну корзину, а именно так они бы, безусловно, поступили, полностью полагаясь на собственные производственные мощности и отстраняясь от великой и плодотворной производственной силы Англии, которая, как правило, так хорошо умеет экономить и развиваться.

Если правительство проявило рассудительность и дальновидность в этом вопросе, то мы не можем сказать того же об их непростительном пренебрежении обеспечением безопасности этого огромного учреждения, которое содержит в своих стенах не только главный склад военных припасов на острове, но и средства их производства. Мы не верим, что наши соседи смогут войти в Темзу так же легко, как голландцы, или что любая иностранная армия, марширующая от Дувра, сможет уничтожить Арсенал по пути к столице, не получив мы при этом достаточного предупреждения об их приближении. Тем не менее, мы не можем согласиться с тем, что единственный Арсенал Англии, расположенный в весьма доступной части острова, должен быть оставлен полностью без средств защиты. Само место нельзя укрепить, так как оно находится под прицелом высот Шутерс-Хилл, но окрестности прекрасно подходят для этой цели. По мнению военных инженеров, не было бы необходимости даже возводить требуемые сооружения до того момента, пока их услуги не потребуются. Полдесятка земляных батарей, оснащенных тяжелыми орудиями, контролировали бы все подступы с суши, а несколько плоскодонных судов, размещенных так, чтобы простреливать плесы реки, эффективно предотвратили бы приближение любых враждебных сил по воде. Схему этих батарей, однако, следует продумать заранее во всех деталях, чтобы в момент опасности их можно было завершить почти на глазах у врага, на случай, если захватчик в какое-нибудь туманное утро ускользнет от Флота Канала и сумеет закрепиться на наших берегах.

 
 

КОРАБЛЕКРУШЕНИЯ.

Нет более благородного или более национального зрелища на нашем острове, чем наблюдать за процессией величественных судов, проходящих с панорамной гордостью вдоль наших берегов или бороздящих великие артериальные потоки торговли, — видеть, как тяжело груженный индиец выходит из доков, или видеть корабль эмигрантов, мчащийся с надутыми парусами вниз по Блэкуолл-Рич, за которым следят многие заплаканные глаза и который является хранилищем многих скорбящих сердец. Однако это испортило бы удовольствие даже наименее заинтересованному зрителю, если бы завеса могла быть приподнята над темным будущим; если бы этот доблестный индиец мог быть показан ему бортом к прибою; или если бы это величественное судно с фальшбортами, окаймленными печальными группами, так грустно смотрящими на удаляющийся берег, было представлено ему тонущим посреди океана — отправившимся пополнить ряды мрачного флота, который ежегодно отплывает и о котором больше никогда не слышно. Еще печальнее были бы его размышления, если бы ему показали другой проходящий мимо корабль, которому, возможно, суждено было благополучно обогнуть земной шар, и когда он уже был в поле зрения белых скал Альбиона, полный радостных сердец, внезапно, в темную и штормовую ночь, ему было суждено разбиться вдребезги, подобно «Рилайенс» и «Конкерор», на чужом берегу. Если бы такие драматические контрасты можно было наблюдать, мы бы, без сомнения, напрягли все силы, чтобы предотвратить их повторение. В нынешнем же виде печальная повесть о бедствиях на море доходит до нас, ослабленная течением времени и расстоянием до места катастрофы: вместо того чтобы иметь перед глазами душераздирающее зрелище, мы имеем лишь статистику, которая не вызывает эмоций и даже редко привлекает внимание. В связи с этими ежегодными отчетами публикуется устрашающего вида карта, называемая картой крушений, на которой берега Великобритании и Ирландии показаны окаймленными точками — местами крушений, столкновений и других бедствий. Из этого мы видим, как все опасные мысы и песчаные отмели на побережье усеяны —

«Тысячей страшных крушений, Тысячей людей, обглоданных рыбами; Слитками золота, огромными якорями, грудами жемчуга, Бесценными камнями, неоцененными драгоценностями — Все разбросано на дне морском».

Как ни странно, эти мрачные указатели морских катастроф обычно сгруппированы вокруг мест расположения маяков. Если мы проанализируем карту за 1857 год, то сразу увидим относительную опасность трех побережий треугольной Англии и то, что роковое первенство принадлежит Восточному побережью. Из общего числа 1143 крушений и происшествий, произошедших в этом году, не менее 600, или более половины, случились между Дандженессом и Пентленд-Ферт. Вдоль этого опасного моря, изобилующего песками, отмелями и скалистыми мысами, ежегодно проходит не менее 150 000 судов, большая часть из которых — плохо построенные, тяжело груженные угольщики, подобные тем, что мы видим в Пуле, и удивляемся, как им удается пережить штормовой ветер. Южное побережье, простирающееся от Дандженесса до Лэндс-Энда, сравнительно безопасно: в 1847 году там произошло всего 84 крушения; в то время как от Лэндс-Энда до Гринока, где влияние атлантических штормов ощущается наиболее заметно, число возрастает до 286, а ирландское побережье дает в общей сложности 173.

Если мы взглянем на эти катастрофические события более широко, открыв карту крушений, приложенную к свидетельским показаниям специального комитета по гаваням-убежищам, представленным в 1857 году, которая содержит данные о происшествиях за пять лет с 1852 по 1856 год включительно, мы сможем лучше проанализировать их причины. За этот период произошло не менее 5128 крушений и столкновений, что составляет в среднем 1025 в год. Согласно показаниям капитана Вашингтона, Королевского флота, научного и неутомимого гидрографа Адмиралтейства, эти происшествия состояли из

 
 
Vessels.
Total losses by stranding or otherwise
 
1,940
""collisions
 
244
Serious damage having to discharge
 
2,401
Collisions with serious damage
 
543
 5,128
Таким образом, общие потери от всех причин составили 2184 судна, или в среднем почти 437 в год. Человеческие жертвы вследствие этих происшествий составили 4148 человек, или, в среднем за пять лет, почти 830 в год. В 1854 году утонуло не менее 1549 человек.

Как такое бедствие могло так долго терпеться в цивилизованной стране без какой-либо надлежащей попытки найти средство правовой защиты, понять нелегко. Еще более непостижимым в торговой стране является явное пренебрежение денежными потерями. В свидетельских показаниях говорится, что убытки от полных крушений оцениваются по меньшей мере в 1 000 000 фунтов стерлингов в год, а от других происшествий — в 500 000 фунтов стерлингов, что в сумме составляет 1 500 000 фунтов стерлингов ежегодных потерь для страны от аварий у наших собственных берегов — сумма, которой за два года было бы вполне достаточно для строительства всех необходимых гаваней-убежищ вокруг наших берегов.

Первым шагом к исправлению этого положения является расследование причин кораблекрушений. Можно без колебаний назвать морское страхование главным разрушителем. Немореходность и перегрузка судов; их плохая оснащенность якорями, кабелями, парусами и такелажем; дефекты компасов, отсутствие хороших карт, некомпетентность капитанов — все это можно отнести к данному источнику. Если бы судовладельцы не были застрахованы от убытков, они бы позаботились о том, чтобы их суда были мореходными, управлялись квалифицированными лицами и были снабжены всем необходимым. Более того, условия страхования предлагают прямую премию за создание во всех случаях происшествий «полной гибели». Например, корабль садится на мель и получает повреждения, но при умелом управлении его можно было бы снять с мели и отремонтировать. В этом случае, однако, страхователь должен нести одну треть убытка; тогда как, если гибель полная, он получает всю страховку. При таких обстоятельствах, даже если нет преднамеренного желания совершить зло, капитан предоставит корабль его судьбе, вместо того чтобы использовать свою энергию для его спасения в ущерб своему нанимателю. Многие придерживаются мнения, что если бы страховщики согласились выплачивать полную страховку, независимо от того, было ли снято поврежденное судно с мели или нет, мы увидели бы заметное уменьшение списка полных потерь на море, ибо естественное стремление капитана спасти свой корабль тогда больше не уравновешивалось бы его желанием сберечь карман владельца.

Существует, однако, класс происшествий, которые являются продуктом злодейства, против которого мы не видим никакой защиты, кроме бдительности страховщиков: мы имеем в виду те случаи преднамеренного потопления, которые не являются чем-то неизвестным даже в этой стране, как свидетельствует недавний суд над капитаном в Олд-Бейли; но которые наиболее часты на рифах Флориды. Общеизвестно, что наши американские друзья имеют привычку направлять корабли в эти воды с преднамеренным намерением направить их к гибели. Это настолько хорошо известно, что те, кто на берегу, могут с достаточной точностью предсказать по управлению судном, собираются ли его потопить или нет. Когда капитану невыгодно терять свое судно, он позволяет мародерам, которые кишат в тех водах, как акулы, действовать в качестве лоцманов и ставить корабль в опасные положения с целью предъявления претензии на вознаграждение за спасение, которое мошенник-капитан делит с ними. В 1854, 1855 и 1856 годах 189 кораблей были либо потеряны, либо зашли в Ки-Уэст. Вознаграждение за спасение последних составило 298 400,05 долларов, большая часть которых, без сомнения, была получена путем мошенничества. Мы далеки от того, чтобы намекать, что американцы хуже своих соседей в этом отношении; если бы англичане имели такую же возможность, всегда нашлись бы люди, готовые заняться подобной практикой. Память о мародерстве еще не угасла в Корнуолле, и всего несколько лет назад было известно, что лоцманы Даунса имели привычку рекомендовать отдавать кабели судов, находящихся под их управлением, при очень умеренных штормах, потому что эти достойные люди имели хорошую договоренность с производителями цепей и якорей в соседних портах, которым пришлось бы поставлять новые снасти.

Следует признать, что та же причина, которая побуждает к этим злодействам, в некоторой степени действует как противоядие. Андеррайтеры в Ллойде и различных морских страховых компаниях действуют в определенной степени как полиция морей. Их агенты так же многочисленны и вездесущи, как мухи, и нет порта в старом или новом свете без одного или нескольких из них. Посредством этих морских часовых, чьи глаза всегда устремлены на океан, о бедствиях на море быстро становится известно андеррайтерам, и в тех случаях, когда под рукой есть телеграф, корабль едва успевает разбиться или выброситься на берег, как сотни людей уже читают сообщение о катастрофе на «Доске» в Ллойде. С этой паутинообразной сетью разведки, распространяющейся от порта к порту и от океана к океану, шансы мародеров как на борту корабля, так и на суше, безусловно, должны уменьшаться. Острота андеррайтеров, обостренная корыстным интересом, направляется на отдаленную точку, и все ресурсы могущественной корпорации пускаются в ход, чтобы обнаружить мошенничество, когда оно подозревается, и наказать его, когда оно подтверждается. Удивительный пример энергии и изобретательности, проявленных их агентами в преследовании морского грабителя, был представлен делом американского корабля «У. Т. Сэйвард». Капитан этого судна сообщил, что оно было потеряно у островов Лиу-Киу во время рейса из Сан-Франциско в Шанхай, и сумма, потребованная со страховщиков в этой стране, составила 50 000 фунтов стерлингов — стоимость груза, который, как сообщалось, включал, среди прочего, 50 000 долларов Карла. Джентльмену, занимавшемуся урегулированием претензии, показалось очень необычным перевозить такое количество этих «столбовых» долларов, и, наведя справки у менял, он узнал, что вне Китая в настоящее время не существует и десятой части этого количества. Это открытие сразу вызвало подозрение, и на место, где был потерян корабль, были отправлены агенты, когда выяснилось, что матросы, заподозрив неладное, вернулись к месту крушения после того, как капитан уехал, нырнули в трюм и обнаружили, что судно было преднамеренно затоплено. По счастливой случайности они наткнулись на некоторые ящики, в которых перевозились «доллары», и обнаружили, что они содержат только железные гвозди и свинцовые пули. Гвозди были выбраны ради звона. Страхователи, услышав о том, что произошло, так и не решились повторить свою претензию.

В более недавнем случае, с бригом «Корнелия», регулярным торговым судном между побережьем Мексики и Сан-Франциско, который был преднамеренно затоплен у Сан-Квентина 27 марта прошлого года, сообщалось, что на борту было 48 000 мексиканских долларов: 19 000 погружено в Масатлане английской фирмой и 29 000 другими лицами. По собственному признанию капитана, 19 000 долларов были изъяты им непосредственно перед тем, как он затопил судно, и спрятаны в песке на мысе Сан-Лукас, на побережье Нижней Калифорнии; оставшаяся сумма в 29 000 долларов, как он признался, никогда не была погружена вовсе, коносаменты были сфабрикованы, а мифический грузополучатель импровизирован для этого случая. Если бы агент не был начеку, этот мошенник ограбил бы андеррайтеров одним махом на 48 000 долларов.

От главной моральной, или, скорее, аморальной причины кораблекрушений и потерь на море мы переходим к рассмотрению физических агентов, которые действуют непосредственно, вызывая эти бедствия. Их так много и они столь различны по своей природе, что их трудно сгруппировать. Океанские течения, туман, молнии, айсберги, песчаные отмели, залитые водой корабли, неисправные компасы и несовершенные карты — все это опасности, которые подстерегают путь мореплавателей, и особенно тех, кому приходится проходить через испытания на плохо оснащенных судах. Эффект течений, сбивающих моряка с курса, является старой и, возможно, ранее частой причиной кораблекрушений. Этот источник опасности сейчас значительно уменьшен благодаря более глубоким знаниям, которые мы приобретаем с каждым днем о общих законах, порождающих течения. Одним из наиболее эффективных, а также простых методов обнаружения поверхностных течений является тот, который известен морякам как бутылочный эксперимент. Он практикуется с 1808 года, но особенно в последние годы, и был признан Адмиралтейством достаточно важным, чтобы оправдать приказ, согласно которому все корабли Ее Величества обязаны выбрасывать за борт бутылки, содержащие бумагу, на которой отмечено положение корабля и время, когда этот хрупкий посланник был отправлен в свое путешествие. Бутылка, тщательно запечатанная, пересекает океан везде, куда бы ее ни несли ветры и поверхностный дрейф, и после более или менее продолжительного плавания, возможно, благополучно выбрасывается приливом на какой-нибудь берег. Без сомнения, многие разбиваются о скалы, другие снова тонут из-за водорослей, растущих на них, некоторые уничтожаются атаками птиц или челюстями голодных акул, или, если по счастливой случайности они избегают всех этих опасностей, они могут быть преданы забвению на необитаемом берегу. Однако подсчитано, что по крайней мере одна десятая часть восстанавливается. В Адмиралтействе была собрана коллекция из более чем 200 таких бутылок, и они нанесены на карту, называемую Картой бутылочных течений.

Один взгляд на эту карту показывает основные хорошо известные течения Атлантического океана. Общая тенденция бутылок двигаться на восток в северных частях этого моря и на запад в более низких широтах сразу становится очевидной. Столь же очевидно, что к югу от параллели 40° с.ш. на восточной стороне Атлантики бутылки дрейфуют на юг, в то время как те, что находятся вблизи Канарских островов и островов Зеленого Мыса, принимают западное направление. Те, что дальше на юг, теряются среди Вест-Индских островов, а некоторые, проникая дальше, обнаруживаются на побережье Мексики, между Галвестоном и Танессидом. Некоторые проявляют эффекты противотечения знаменитого Гольфстрима, в то время как другие, на западной стороне Атлантики, примерно от 40° с.ш., направляются на восток. Действительно, кажется, что все они, к северу от параллели 40°, или параллели Филадельфии на американском побережье, стремятся проложить свой путь на восток — некоторые к побережью Франции, в Бискайский залив, другие к западным берегам Великобритании и Ирландии, а третьи — к берегам Норвегии.

Таким образом, мы отчетливо распознаем, во-первых, Португальское течение, направляющееся на юг; затем экваториальное течение, на которое влияют пассаты; затем необычайные эффекты вод Гольфстрима, текущих на север вдоль американского побережья, над банками Ньюфаундленда — одна часть следует своим северо-восточным курсом и проникает в Норвегию, а другая продолжает путь на восток в Бискайский залив. Но давайте детализируем несколько замечательных путешествий, совершенных этими стеклянными мореплавателями по глубинам. «Прима Донна» была выброшена за борт у замка Кейп-Кост, на западном побережье Африки, и после путешествия продолжительностью где-то в пределах двух лет была найдена на побережье Корнуолла. Теперь, чтобы попасть туда, она должна была быть унесена на восток хорошо известным Гвинейским течением, и, достигнув заливов Биафра и Бенин, она встретила бы Африканское течение, идущее тогда с юга, с которым она пересекла бы экватор и отправилась бы с экваториальным течением через Вест-Индские острова, а попав в Гольфстрим, была бы унесена им на северо-восток, и таким образом была бы выброшена на корнуоллское побережье, совершив объезд в многие тысячи миль. Но как бы любопытно это ни было, это не единственный пример, ибо мы находим, что «Леди Монтегю», отправившаяся почти в 8° ю.ш., примерно на полпути между Бразилией и Африкой, в положении, которое справедливо поместило бы ее в экваториальное течение, совершила то же путешествие, но приземлилась в Гернси, завершив курс за 295 дней, или между 15 октября 1820 года и 6 августа 1821 года. Ограничиваясь теперь областью, заключенной между 30° с.ш. и экватором, общий эффект тепла Мексиканского залива в принуждении вод туда ясно указывается направлением, которому следовали бутылки, включенные в эти пределы. Те, что были выброшены за борт в Мексиканском заливе, к северу от мыса Каточе Юкатана, уносятся им и выбрасываются на американский берег, недалеко от Сент-Огастина и Чарльстона. Другие примеры показывают эффекты противотечения Гольфстрима на его восточной или океанской стороне в направлении бутылок на юго-восток — течение, которое должно было повлиять на корабли Колумба в его первом открытии и которое, по его возвращении на север среди островов, без сомнения, встретило и воспрепятствовало его прогрессу.

Любопытный пример влияния ветра на поверхностные воды показан бутылкой, выброшенной с корабля Ее Величества «Вулкан» посреди Гольфстрима, примерно в 130 милях к югу от мыса Гаттерас. Корабль направлялся на Бермудские острова, куда он прибыл, а бутылка, вместо того чтобы быть унесенной течением на северо-восток, как другие, фактически последовала за ним и также прибыла на Бермудские острова. Но мы находим отмеченным на бумаге, что дул сильный северный ветер, когда бутылка начала свой путь. Этого должно было быть достаточно, чтобы сдержать ее продвижение на северо-восток, но позволило ей приблизиться к восточной границе Гольфстрима, откуда она дрейфовала бы в водоворот или противотечение и, таким образом, была бы выброшена на Бермудские острова. Опять же, между Гольфстримом и американским побережьем бутылки находили свой путь к этому берегу, в то время как те, что к северу от параллели 40°, неизменно уходили на восток; и многие, выброшенные вблизи меридиана 20°, дрейфовали в Бискайский залив и были выброшены на французское побережье.

Среди множества бутылок, которые путешествовали на запад с экваториальным и тропическим течением, две примечательны тем, что были выброшены за борт примерно в 700 милях друг от друга и все же прибыли почти в одно и то же место назначения. Они были выброшены с кораблей-сестер, когда те выполняли свою задачу по доставке помощи через Берингов пролив Франклину и его преданному экипажу. Первая была сброшена с «Инвестигейтора», сэр Р. Маклур, в 12° с.ш., 26° з.д., 27 февраля 1850 года, и была найдена 27 августа того же года на Амбергриз-Ки, на побережье Юкатана; вторая была отправлена в плавание 3 марта 1850 года капитаном Коллинсоном на «Энтерпрайзе» в 1° с.ш., 26° з.д. и дрейфовала к побережью внутри этого рифа, примерно в 30 милях к северу от него. То, что две бутылки должны были взять свой западный курс, было ожидаемо; но то, что они должны были отправиться к местам отдыха так близко друг к другу, является странным, учитывая, что их точки отправления были так далеко друг от друга.

Гольфстрим, границы которого так ясно обозначены этими маленькими посланниками, является лишь образцом грандиозной системы течений, которые порождаются неравной температурой различных зон. Эти течения горячей и холодной воды сопровождаются атмосферными изменениями, столь же необычайными; и, взятые вместе, они в значительной степени влияют на курс мореплавателя из старого света в новый и, нередко, являются причиной самых страшных кораблекрушений.

Лейтенант Мори в своей «Физической географии моря» смело сравнил причины, действующие для создания знаменитого Гольфстрима, с механическими устройствами, с помощью которых отапливаются помещения. Печь — это жаркий пояс, Мексиканский залив и Карибское море — это котлы, а Гольфстрим — это проводящая труба, по которой теплая вода и воздух над ней рассеиваются к банкам Ньюфаундленда и к северо-западным берегам старого света. Благодаря этому благотворному процессу холод наших северных широт значительно смягчается. Воды, направляемые на север и северо-восток, окаймлены возвратными течениями, одно из которых находит свой путь вплотную к банкам Ньюфаундленда и вдоль побережья Штатов, а другое возвращается через Северное море, Бискайский залив и западное побережье Африки, пока примерно на широте островов Зеленого Мыса оно не пересекает путь на запад снова, чтобы заполнить пустоту, вызванную водами, выходящими из залива Флориды. Таким образом, грандиозная цепь поддерживается вечно, не всегда, однако, точно в той же форме, а варьируясь в зависимости от сезона. Зимой холодное течение, идущее на юго-юго-запад вдоль атлантического побережья Северной Америки, значительно усиливается и вытесняет Гольфстрим дальше на юго-восток. С возвращением лета это течение, в свою очередь, оттесняет воды, идущие из Полярного океана. Между этими двумя периодами желоб Гольфстрима, если использовать выразительное выражение лейтенанта Мори, «колеблется в океане, как вымпел на ветру». Температура Гольфстрима даже зимой находится на летнем уровне, когда он течет между двумя стенами почти ледяной воды. Сэр Филипп Брук обнаружил, что воздух по обе стороны от него находится на уровне замерзания, в то время как температура самого течения была 80°. Эта разница в температуре воздуха и воды, вероятно, является причиной тех ужасных ураганов, которые происходят в Атлантике и среди Вест-Индских островов и которые делают ее самым опасным судоходством в мире в зимнее время. Среднее количество крушений на атлантическом побережье Соединенных Штатов в течение этих суровых месяцев составляет не менее трех в день. Моряки называют Гольфстрим «погодным заводчиком»; и они имеют на это право, учитывая его ужасающий эффект в создании волнений в море и воздухе. Во времена Франклина было не редкостью, чтобы суда, направлявшиеся зимой к мысам Делавэра, сносило с земли и заставляло идти в Вест-Индию, и там ждать возвращения весны, прежде чем они могли попытаться направиться к этой точке. Снежные бури и яростные штормы, которые встречают корабль, когда он покидает теплые воды Залива и приближается к берегам Северной Америки, весьма драматичны по своему эффекту. Один день он плывет через теплую воду и наслаждается летней атмосферой, на следующий, возможно, мчится перед снежной бурей, его такелаж — масса сосулек, а экипаж заморожен пронизывающим ветром. Гольфстрим отвечает за еще одно явление — туманы, которые неизменно окутывают банки Ньюфаундленда и которые делают приближение к североамериканскому побережью зимой столь особенно опасным. Горячая вода Гольфстрима отдает свой пар холодному воздуху и висит над побережьями непроницаемой завесой, которая сбивает с толку мастерство мореплавателя, делает бесполезным его хронометр и слишком часто отправляет его судно на гибель на скрытом берегу.

Другая опасность штормовой Атлантики возникает из-за потока айсбергов на юг в весенние и летние месяцы. Эти колоссальные массы имеют свое место размножения в проливе Дэвиса, откуда они выходят величественной процессией, как только течение усиливается в южном направлении. Полярные мореплаватели были удивлены, обнаружив этих огромных монстров, движущихся против ветра, по-видимому, под действием какой-то внутренней силы, и пробивающихся сквозь обширные ледяные поля, как будто нетерпеливых выбраться из тишины и запустения Полярных морей. Объяснение этого странного явления заключается в том, что мощные подводные течения действуют на погруженные части, которые во всех случаях значительно преобладают над сверкающими кристаллическими обрывами, появляющимися над ватерлинией. По мере того как айсберги продвигаются в открытые воды Атлантики, они наконец достигают края Гольфстрима, где в «большом изгибе», около 43-й широты, они скапливаются в опасных количествах и, без сомнения, отправляют не один благородный корабль прямиком на дно. По всей вероятности, злополучный «Президент» был уничтожен таким образом, и какой-нибудь возвышающийся айсберг, который давно склонил свои сверкающие пики перед растворяющим действием теплой воды Гольфстрима, был, возможно, единственным свидетелем катастрофы, которая поместила благородный «Пасифик» в список кораблей, ушедших в вечность.

Если северные широты Атлантики имеют свои опасности льда, то южные широты, особенно Карибское море, наряду со всеми межтропическими океанами, имеют свои опасности огня. Ураганы этих широт обычно сопровождаются посещениями страшных гроз, в которых многие хорошие корабли оказываются окутанными и уничтоженными. Посреди летнего моря клипер может быть внезапно атакован одним из тех огромных конфликтов стихий, о приближении которого серебряный палец барометра, если за ним не следить внимательно, едва успел дать предупреждение. Как бы ни был он подготовлен хорошим морским делом и активным экипажем, он должен лежать на взволнованном океане, его высокие мачты — это столько же всасывающих трубок, чтобы притянуть к нему разрушительный огонь с небес. В своем отчете Адмиралтейству, представленном Парламенту в 1854 году под названием «Кораблекрушения от молний», сэр Уильям Сноу Харрис — чьи усилия по поиску средства от этого зла выше всяких похвал — заявляет, что за шесть лет, между 1809 и 1815 годами, сорок линейных кораблей, двадцать фрегатов и десять шлюпов были настолько искалечены ударами, что во многих случаях были на время выведены из строя. За пятьдесят лет было 280 случаев серьезного ущерба судам британского флота. Из них фрегат «Тисби» у островов Силли в январе 1786 года представляет собой печальный пример. Журнал описывает его «палубы, сметаемые молнией, людей, сбитых с ног во всех направлениях, паруса и снаряжение наверху в одном большом пламени, и корабль, оставленный полным крушением». В торговом флоте список бедствий ужасен. С 1820 года тридцать три корабля, варьирующиеся от 300 до 1000 тонн, были полностью уничтожены молнией, а сорок пять сильно повреждены.

«Большая особенность», — говорит сэр Уильям Сноу Харрис, — «может наблюдаться в случаях кораблей, подожженных молнией, а именно быстрое распространение огня в каждой части судна, как если бы электрическое агентство настолько пропитало массу, что тушение огня искусственными средствами стало невозможным». Возьмем, к примеру, сгорание «Сэра Вальтера Скотта» в июне 1855 года. Этот прекрасный пассажирский корабль в 650 тонн был поражен в Бискайском заливе: молния разбила фок-мачту, полностью прочесала судно и мгновенно подожгла груз. Пассажиры и экипаж едва успели вскочить с постелей, одеться и прыгнуть в лодки, как мачты ушли за борт, пламя взметнулось в воздух, и корабль пошел ко дну, как камень. Такие необычайные катастрофы, кажется, в недвусмысленных выражениях излагают бессилие человека перед лицом огромных сил природы. В действительности, они являются лишь убедительными примерами, призывающими его использовать средства для доминирования над опасностью. Из всех опасностей, которые подстерегают моряка в море, опасность от молнии — единственная, от которой он может полностью защититься. Сэру Уильяму Сноу Харрису мы обязаны совершенствованием молниеотвода для морских целей и способностью встречать невредимыми самые страшные электрические штормы. Постоянный проводник, принятый на флоте в 1842 году, устроен так, чтобы проходить вдоль мачт, от клотика до кильсона, и так далее в море. В корпусе разветвляются различные ветви, допускающие свободное рассеивание электрической жидкости во всех направлениях. Вооруженный таким образом, корабль неприступен для всех разветвленных молний, которые могут метаться вокруг него. С тех пор как была принята система оснащения военных кораблей этим аппаратом, ни одно судно Королевского флота не пострадало. Журнал фрегата «Шеннон», которым командовал покойный доблестный сэр У. Пил во время своего рейса в Китай, представляет собой яркий пример того, как ярость таких электрических штормов, которые можно встретить только в Индийском океане, была сбита с толку приспособлением, которое поистине можно назвать, словами Дибдина —

«Милый маленький херувим, что сидит наверху, И заботится о жизни бедного Джека».

«Когда корабль находился примерно в 90 милях к югу от Явы, он был окутан ужасающей грозой, и в 5 часов вечера огромный огненный шар покрыл грот-стень-мачту: в 5:15 корабль был поражен второй раз в грот-мачту, по-видимому, огромной массой молнии; в половине шестого еще один очень тяжелый разряд упал на грот-мачту, и с этого времени до 6 часов вечера корабль был полностью окутан острой разветвленной молнией. На следующий день его мачты и такелаж были тщательно осмотрены, но, благодаря системе постоянных молниеотводов сэра Сноу Харриса, никакого ущерба кораблю или такелажу обнаружено не было».

Если мы сравним этот замечательный случай с делом фрегата Его Величества «Лоустофф», когда он находился недалеко от острова Менорка в 1796 году, мы поймем, насколько велика защита, которую наука дает моряку. Фрегат был поражен, по-видимому, в 12:25 пополудни тяжелой вспышкой, которая сбила трех человек с марсов, один из которых был убит на месте. В течение пяти минут корабль был снова поражен, и его стеньга была разбита вдребезги. Еще через минуту третий удар разбил фок-мачту и грот-мачту и поджег судно во многих местах, прочесал палубу от конца до конца, убил одного человека, парализовал и обжег других и сбил нескольких человек с марсов. В двух параллельных случаях добавление медного стержня сделало всю разницу между безопасностью и хаосом. Примеру Королевского флота следует торговый флот, но не так быстро, как следовало бы. Когда вспоминают, что клиперы с сокровищами, торгующие между Австралией и этой страной, часто привозят домой почти миллион фунтов стерлингов в дополнение к большому количеству пассажиров, кажется удивительным, что молниезащитный аппарат не считается столь же важным для их оборудования, как лодки, особенно потому, что им приходится пересекать океан, где грозы являются обычным явлением. Стоимость всего аппарата не превышает 100 фунтов стерлингов, и если алчности торговца недостаточно, чтобы побудить его снабдить им судно, мы считаем, что правительство должно принудить его, чтобы обеспечить безопасность потока пассажиров, которые ежегодно покидают наши берега.

Во всем каталоге бедствий на море те, которые представляют самые ужасные черты, — это залитые водой лесовозы. Торговля лесом между Великобританией и ее американскими колониями использует весьма значительный флот крупных судов. Поскольку дерево является «плавающим грузом», старые изношенные индийцы, которые не использовались бы ни для каких других целей, свободно используются. Несколько лет назад, в дополнение к полному грузу, они несли тяжелые палубные грузы, которые настолько напрягали их разбитые конструкции, что они часто становились залитыми водой и иногда бросались посреди Атлантики. Страдания экипажей в этих случаях в их открытых лодках были ужасающими. Блуждая неделями по пустыне вод без еды и питья, кроме дождя, который падал с небес, они были вынуждены поддерживать существование, питаясь телами своих умерших товарищей, и нередко они бросали жребий за живых. После принятия Закона, запрещающего палубную загрузку, эти бедствия стали гораздо менее частыми; но они отнюдь не прекратились. В то время, когда мы пишем, есть несколько лесовозов, дрейфующих по океану, плавающие груды запустения, на милость Гольфстрима, который в конечном итоге выбросит их на какой-нибудь европейский берег или унесет в Северное море, чтобы служить топливом для эскимосов. Перелистывая страницы «Списка Ллойда», мы находим признаки этих мрачных крушений, которые, одетые в морские водоросли, гонимы по лицу вод и замечены проходящими мимо кораблями, внезапную гибель которых они часто вызывают, мчась вперед в кажущейся безопасности. Когда эти беспризорные скитальцы глубин дрейфуют на часто посещаемые океанские пути, они, несомненно, являются причиной многих из тех ужасных катастроф, свидетелем которых является только око Божье, и единственным нашим знанием о которых является краткое уведомление в «Книге потерь» в Ллойде: «Затонул в море, дата неизвестна». Недавний случай, в котором, возможно, не было причинено никакого ущерба, все же будет достаточен, чтобы показать риск. «Вираго», груженный тиком из Моулмейна, в Индийском океане, в Квинстаун, Ирландия, стал залитым водой и был брошен 5 марта прошлого года, в 155 милях к юго-западу от мыса Клир. На следующий день он был пройден американским лайнером «Игл»; 17-го числа того же месяца пароход, направлявшийся из Роттердама в Гибралтар, сообщает, что видел его; 5 апреля он был пройден «Наядой» на ее пути из Палермо в Милфорд; а 15-го «Самаранг», направлявшийся в Тенби, встретил его; 18-го он был замечен в 160 милях от мыса Лизард, «в очень опасном положении», «Чемпионом морей»; снова, 3 мая, пароход «Альгамбра», на своем пути в Саутгемптон, встретил его на 47-й широте; примерно в то же время и в том же месте он был замечен пароходом «Перу» и «выглядел так, как будто в него врезались»; и, наконец, 20 мая телеграф присылает сообщение, что он выброшен на берег недалеко от Бреста и его груз разгружается. Любопытно отметить, как среди качки океана его название постепенно стиралось, пока не было полностью стерто, — тип прогрессирующего распада и окончательного разрушения самого судна. Сначала он правильно сообщается в Ллойд как «Вираго»; следующий корабль определяет его как «Арго»; еще позже его имя сокращается до «—го»; а затем имя исчезает, пока французы не находят его на своем берегу. Здесь, мы полагаем, были найдены его полустертые бумаги, и наши соседи, согласно своему обычному обычаю, превращают «Вираго» в «Нероггоги». Из этих отчетов очевидно, что ряд крупных судов проходил совсем близко к месту крушения, и даже вероятно, что столкновение могло действительно произойти, и никого не осталось, чтобы рассказать эту историю. В некоторых случаях, когда обстоятельства ветра и течения благоприятны, залитые водой корабли берутся на буксир другими судами и становятся ценными призами. Однако, когда эти крушения находятся в таком состоянии, что ясно, что их нельзя привести, мы думаем, было бы хорошо, если бы их можно было уничтожить. Несколько фунтов пороха, разумно размещенных, или балка или две, перепиленные корабельным плотником, разорвали бы связь, которая связывает эти бревна вместе, и, однажды разделенные, они вряд ли причинили бы большой ущерб.

Многие катастрофические крушения можно отчетливо проследить либо до неисправного компаса, либо до незнания эффектов на него магнетизма железа корабля. Существует печальный пример потери корабля Ее Величества «Аполлон» с тридцатью шестью орудиями в 1803 году вместе с сорока парусными торговыми судами из конвоя в шестьдесят девять судов, направлявшихся в Вест-Индию. «Аполлон» шел впереди, а за ним следовал его поезд сахарных судов, направлявшихся за границу, мало подозревая о катастрофе, которая должна была последовать. В тот самый момент, когда его неисправные компасы привели его на берег, он воображал, что находится примерно в сорока милях от побережья Португалии, и торговый флот был так близко к нему, что более половины из них сели на мель и были разбиты вдребезги. Совсем недавно у нас были случаи «Рилайенс» и «Конкерор», потерпевших крушение недалеко от Амблетеза, на французском побережье, в поле зрения скал Альбиона, после плавания из Индии. Известно, что на первом из них был огромный железный бак, влияние которого на его компасы должно было быть очень большим. «Биркенхед», потерпевший крушение недалеко от мыса Доброй Надежды, и корабль «Тейлер» в Ирландском море — дополнительные примеры разрушения, на которое указывает дрожащий палец магнитной стрелки, где невежество или своеволие создали препятствия для ее правдивого действия.

Из многочисленных ошибок, которые можно классифицировать под общим термином «неисправности компаса», мы можем упомянуть неисправные компасы, возникающие из-за несовершенного изготовления или из-за незнания принципов механической и магнитной науки, компасы, идеально отрегулированные, но размещенные неразумно либо по отношению к магнетизму корабля, либо в непосредственной близости от скрытых и не подозреваемых частей железа. Незнание степени ошибки компаса, возникающей из-за магнетизма корабля, и ее изменяющейся величины при изменениях географического положения, а также вытекающее из этого убеждение, что во всех местах и при любых обстоятельствах стрелка верна северу, являются частыми причинами кораблекрушений.

Что касается дефектной механической конструкции компасов, следует признать, что за последние годы произошли большие улучшения, и главная заслуга, как мы полагаем, принадлежит Британскому Адмиралтейству. Почти двадцать лет назад они учредили Следственный комитет, и тихая работа мер, тогда пропагандируемых, и принятие улучшений, предложенных сначала под руководством покойного капитана Джонстона, а в последнее время под руководством мистера Фредерика Эванса, Королевского флота, внушили производителям и значительной части торгового флота и судовладельцев степень осторожности, мастерства и внимания к деталям, которые принесли добрые плоды. Большая часть превосходных компасов военно-морского флота Соединенных Штатов производится в этой стране, полностью по образцу Адмиралтейства, и несколько иностранных правительств недавно получили те же инструменты в качестве моделей. Однако не следует полагать, что неисправные компасы перестали существовать. Наши каботажные суда и многие из наших благородных парусных кораблей жалко оснащены, и есть много капитанов, которые до сих пор смотрят на компас как на дешевую и обычную вещь, подходящую для классификации с крючками, наперстками и другими предметами кладовой боцмана.

Нет сомнения, что большие ошибки в навигации вызываются невнимательностью к размещению компасов. Обычное дело видеть нактоуз в двух футах и даже меньше от массивных железных частей рулевого колеса, которое, в свою очередь, находится в непосредственной близости от железного ахтерштевня. Местное отклонение, следовательно, велико, прибегают к магнитной регулировке, и следует временное облегчение зла, которое только увеличивается при приближении корабля к какому-нибудь отдаленному порту. Существует множество примеров того, как железо вводилось каким-либо дополнением к оборудованию корабля, который, возможно, был потерян в результате этого в течение нескольких часов после выхода из порта.

Среди причин, которые действуют таким образом, мы можем назвать причудливые перила, ведущие в каюты и салоны. Они, под сильно отполированным покрытием из латуни, часто скрывают многие сотни весов железа. Каютные печи и дымоходы, непосредственно под и рядом с компасом, часто не подозреваются. Благородный транспорт во время последней войны, перевозивший войска и припасы, следовал своим курсом днем с непоколебимой верностью, но ночью компас был таким же диким, как сами волны. После тщательного поиска было обнаружено, что медник при подготовке ламп нактоуза ввел скрытый железный проволочный обруч для укрепления их каркаса. Укладка железа в грузе не получает того внимания, которого она заслуживает, и мы считаем, что для каждого судна, которое его перевозит, должно быть обязательным поворачиваться для определения местного отклонения перед выходом из порта, а сертификат должен быть должным образом подан перед прохождением таможни. Когда «Агамемнон» регулировал компасы перед отплытием в последнюю неудачную экспедицию по прокладке атлантического кабеля, было обнаружено, что присутствие огромной катушки в его трюме вызвало отклонение не менее чем на семнадцать градусов! Если бы это был торговый корабль, никакой подобной проверки не было бы сделано, и дорожный указатель, который показывал путь по бездорожным водам, только указывал бы в заблуждение.

Примечательно, как много непонимания природы магнитного действия существует даже среди людей высокого интеллекта. Компетентный свидетель в недавнем судебном процессе по делу о крушении, возникшем главным образом из-за отсутствия знаний о законах магнетизма при навигации корабля, заявил, что моряки в целом полагали, что если груз железа покрыт, его эффекты отсекаются от компаса. Ведущий адвокат по делу сочувствовал общему невежеству, потому что признался, что разделял его. Регулировка компасов с помощью магнитов — это самая деликатная операция, и она получила большое внимание со стороны некоторых наших ведущих людей науки. Способный комитет под эгидой Совета по торговле сейчас занят, посреди железного флота, в порту Ливерпуля, разъяснением всего предмета. Мы чувствуем себя обязанными, однако, записать наше мнение против беспорядочного использования всех снадобий, прописанных компасными докторами или шарлатанами во многих наших морских портах. Пусть судовладелец ознакомится с такими отчетами Ливерпульского комитета, которые уже были опубликованы, или последует плану Адмиралтейства иметь по крайней мере один хороший компас в положении, свободном от всех магнитных влияний. На некоторых крупных океанских пароходах стандартный компас установлен высоко на бизань-мачте, и мы слышим, что предлагается построить специальную сцену на борту «Грейт Истерн», чтобы компас не подвергался влиянию огромной массы железа в его конструкции.

Изучение свидетельских показаний, данных в ходе расследований обстоятельств гибели судов согласно Закону о торговом мореплавании, могло бы привести к предположению, что дефектные морские карты являются даже более частой причиной кораблекрушений, чем неисправности компаса; однако это не так. Дело в том, что неточные карты служат оправданием для капитана, потерявшего судно, — оправданием, которое слишком охотно принимается членами следственных комиссий и военных трибуналов. В качестве защиты по делу о крушении парохода «Грейт Бритн» в заливе Дандрам на восточном побережье Ирландии было заявлено, что маяк Сент-Джонс, установленный двумя или тремя годами ранее, не был нанесен на самые свежие карты Ирландского канала, которые можно было достать в Ливерпуле, и что, следовательно, его приняли за маяк на мысе Калф-оф-Мэн. Но эти два маяка находятся на расстоянии не менее тридцати миль друг от друга, и чудовищно полагать, что пароход мог настолько сбиться с курса всего через несколько часов после выхода из порта. Далее, в более недавнем случае с крушением парохода «Мадрид» у мыса Омбре, на входе в залив Виго, были допрошены несколько капитанов, которые заявили, что они неизменно проходили столь же близко к этому мысу, полагаясь на точность карты. «При таких обстоятельствах, — постановил суд, — гибель «Мадрида» не может быть приписана неправомерным действиям или упущениям капитана». Его сертификат был возвращен, и в то же время ему сообщили, что, как правило, «150 ярдов — недостаточно широкий запас расстояния при прохождении мысов». Мы считаем, что это так; и, более того, полагаем, что если отсутствие на правительственных картах каждого незначительного прибрежного камня будет приниматься как оправдание для опасного сближения с мысом, то нам следует ожидать повторения подобных катастроф. Суда «Орион», потерпевшее крушение у западного побережья Шотландии, и часто критикуемый «Транзит» в проливе Банка обязаны своей судьбой неморской любви к проходу вблизи берега.

Следует, однако, признать, что карты, повсеместно используемые на торговых судах, весьма несовершенны как в отношении расположения и характеристик огней, буев и маяков, так и в отношении магнитного склонения, которое нередко ошибочно на пол-румба — ошибка, которая может стать фатальной при прокладке курса в Ла-Манше или в узком море. От этого великого зла моряк в настоящее время не имеет никакой защиты. Средство находится в руках законодателей, которым достаточно лишь обязать всех продавцов карт гарантировать, что их карты исправлены по состоянию на последнюю дату, по крайней мере в том, что касается огней и буев. Насколько нам известно, в Соединенном Королевстве существует всего три или четыре издателя частных карт; их запас печатных форм не может быть очень большим, и после проверки и исправления все коррективы и дополнения могли бы быть легко внесены. Эта обязанность должна быть возложена либо на Совет по торговле, либо на Адмиралтейство. Последние обязаны исправлять свои собственные карты, и, насколько нам известно, в практике гидрографа принято вносить каждый новый огонь, изменение огня, буя или маяка в печатную форму в течение двадцати четырех часов с момента поступления сведений в Адмиралтейство. Большое количество извещений мореплавателям — свыше тысячи в неделю, как мы полагаем, — печатается и публикуется как Тринити-хаусом, так и Адмиралтейством и распространяется среди лиц, связанных с судоходством; и каждый продавец карт должен быть обязан под угрозой штрафа доказывать Совету по торговле или Адмиралтейству, что он внес исправления в свои медные печатные формы в течение сорока восьми часов после появления извещения.

Поразительным фактом является то, что материалы для составления карт даже тех частей вод, которые омывают берега Европы, еще не существуют. О побережье Европы в целом мы осведомлены довольно хорошо, хотя есть много участков, требующих более тщательного изучения; но на африканской и азиатской частях Средиземного моря, колыбели цивилизации и самого изученного моря в мире, еще многое предстоит сделать. Когда г-н де Лессепс выдвинул свое романтическое предложение о строительстве Суэцкого канала, не существовало ни одной съемки побережья Египта от Александрии до Эль-Ариша. О Сирии мы не знаем ничего точного; Кипр, Родос и западная половина Крита до сих пор почти белые пятна. Но именно в восточных морях и Азиатском архипелаге мы наиболее несостоятельны. Персидский залив, части побережья Индии, Цейлона, Бирмы, Малакки, Кохинхины, Желтое море, Корея, Япония, южные и восточные части Борнео, Целебес и т. д. едва ли нанесены на карту так же точно, как горы на Луне. Северное и восточное побережья Новой Гвинеи, опять же, не исследованы. Пока Острова пряностей и неизвестные земли, омываемые индийскими морями, были отданы на откуп пиратам и воображению поэтов, эта нехватка не ощущалась; но теперь, когда наши клиперы кишат в этих морях и сама Австралия начинает вести там обширную торговлю, мы, несомненно, услышим о страшных кораблекрушениях из-за отсутствия съемок. Тогда, действительно, будет справедливо сказано, что несовершенные карты являются причиной кораблекрушений, если только после перехода Индии под управление Имперского правительства не будут предприняты решительные шаги для исправления этого прискорбного недостатка.

Тесно связанным с вопросом о несовершенных картах является состояние огней, буев и маяков вокруг побережья — этих неподвижных и плавучих часовых, расставленных вокруг острова, чтобы направлять и указывать путь измученному непогодой моряку. Несколько лет назад нам пришлось бы сетовать на наши недостатки в количестве этих навигационных пособий и указывать на них как на главные причины кораблекрушений. Отчет Специального комитета Палаты общин по маякам 1845 года показывает нехватку, которая тогда существовала не только у берегов Шотландии и Ирландии, но даже у входа в реку Темзу. Однако в последнее время многое было сделано. Из обращения принца-консорта на ежегодном обеде Тринити-хауса следует, что 77 маяков, 32 плавучих маячных судна и 420 буев и маяков, находящихся в ведении корпорации, распределены сейчас только вокруг побережья Англии. Большой похвалы заслуживают старшие братья Тринити-хауса за их заботу об освещении пролива Принца и особенно за их замечательные работы, ведущиеся в настоящее время под руководством г-на Джеймса Уокера, гражданского инженера; среди которых мы можем выделить новые маяки на Нидлс, в Уитби и Сент-Айвсе, маячную башню на скале Бишоп у островов Силли и на скалах Смоллс у Пембрука. В Шотландии также было установлено несколько новых огней; а некоторые буи были окрашены по систематическому плану — красные буи размещаются с правого борта, а черные буи с левого борта при входе в гавань со стороны моря, согласно методу, принятому во Франции, Бельгии и Голландии. Эта система, однако, представляет трудности там, где есть несколько каналов, как в устье Темзы; но есть много мест, где она могла бы быть применена с пользой. В настоящее время, как мы полагаем, река Тис обозначена буями в точности по обратной схеме; а в некоторых крупных портах королевства принята местная схема, которая полностью закрывает навигацию для всех, кроме местных лоцманов, для чьей особой выгоды эта секретная система, по-видимому, и поддерживается. Противники простого и единообразного метода расстановки буев вдоль побережья действительно утверждают, что это отдаст ключ от наших гаваней в руки наших врагов; но этот аргумент настолько незрел, что едва ли заслуживает внимания. Если мы не можем поддерживать целостность наших вод силой, мы, конечно, никогда не поддержим ее хитростью.

Нехватка огней на берегах Ирландии долгое время была поводом для жалоб. Еще несколько лет назад на побережье, которое является местом первого появления земли для почти всех судов, пересекающих Атлантику из Канады, Новой Шотландии, Бостона и Нью-Йорка, были участки по шестьдесят, семьдесят и восемьдесят миль без единого огня! И все это время с американцев и других наций взимались маячные сборы, которые таким образом получили образец ирландской взаимности. На побережье Соединенных Штатов было достаточно огней и не было маячных сборов, в то время как на побережье Ирландии огней было мало, а сборы — высокими. Мы надеемся, что королевская комиссия, которая по предложению лорда Кларенса Пэджета недавно представила свой отчет о состоянии огней и буев страны, даст стимул к улучшению, которое уже началось, и либо избавится от этих маячных сборов, либо порекомендует более справедливый метод их взимания. Один пенни с тонны фактического тоннажа страны, выплачиваемый раз в год, был бы достаточен для содержания всех огней в королевстве и был бы проще, чем нынешняя сложная система оплаты за каждый новый рейс, которая так несправедливо ложится на каботажную торговлю. Время, как мы полагаем, близко, когда сами огни будут революционизированы. Для моряка крайне важно, чтобы самый яркий и лучший свет, который может дать наука, был выставлен над подводной скалой или постоянно поддерживался на опасном мысе. И все же нельзя отрицать, что у нас нет ничего лучше масляных ламп для этой цели; и хотя самая глубокая наука и самое тонкое искусство были применены, чтобы извлечь максимум из этой слабой силы, остается фактом, что мы не продвинулись дальше масляного фитиля прошлого века в наших попытках обеспечить свет, который будет бросать свои лучи далеко и широко над морем и пронзать туманы и снежные бураны темных зимних ночей. Не менее странно, что мы отстаем от французов и даже испанцев в отношении механизма, необходимого для концентрации того малого света, который у нас есть. В двух первых странах подавляющее большинство маяков работают на диоптрическом принципе, при котором весь свет ламп концентрируется в периодические вспышки с помощью мощной системы линз, образующих полную стеклянную клетку. Англия, напротив, использует в большинстве своих маяков старые металлические отражатели; и, как справедливо замечает лорд Кларенс Пэдже, путешественник, покидающий Фолкстон, ясно оценит разницу между двумя системами, сравнив диоптрический свет, вспыхивающий с далекого мыса Гри-Не, со слабым мерцанием английского отражательного огня рядом с ним в Дандженессе. Великая цель конструкторов этих мощных линз состояла в том, чтобы направить весь свет ламп в параллельные лучи, так чтобы на море падал лишь тонкий диск света; но, как верно заметил г-н Финдлей в своем докладе, прочитанном в Обществе искусств, мы в конце концов перестарались, и результатом стала страшная катастрофа. «Данбар», совершив успешное плавание к нашим антиподам, потерпел крушение у мыса Сиднея, в пределах видимости своего порта. Этот опасный утес был увенчан отражательным огнем, который посылал тонкий диск лучей, под которым судно прошло в тумане. Если бы несколько расходящихся лучей осветили опасность у ее подножия, она избежала бы своей участи.

Другая большая и растущая трудность, возникающая из-за ограниченных возможностей нынешних горелок, заключается в том, что пароходы начинают показывать огни, столь же мощные, как те, что демонстрируются на маяках низшего порядка и на плавучих маяках. Отсюда возникает путаница между неподвижными и движущимися огнями, которая грозит привести к самым катастрофическим последствиям. Совсем недавно, в феврале, американский барк «Леандр», следовавший вниз по проливу Святого Георгия, увидел огонь, который принял за огонь на скале Таскар, и, когда было уже слишком поздно, обнаружил, что он принадлежит винтовому пароходу «Норт Америка», который шел прямо навстречу. Страшное столкновение стало следствием, и несчастное судно почти со всем своим экипажем пошло ко дну. Было признано абсолютно необходимым изменить огонь на плавучем маяке Нор, сделав его из неподвижного вращающимся, чтобы отличить его от многочисленных мощных огней, которые несут пароходы на якоре или при прохождении вдоль Темзы.

Были предприняты различные попытки увеличить осветительную мощность горелок. В 1832 году лейтенант Драммонд предложил использовать оксигидрический свет, и, насколько это касалось интенсивности света, новый агент был вполне успешным: драммондов свет на расстоянии семидесяти миль казался зрителю ближе, чем обычный отражательный свет на двенадцати милях. Но оказалось невозможным поддерживать устойчивый свет с помощью этой системы, и поэтому от нее отказались. С тех пор профессор Холмс проводил эксперименты с магнитоэлектрическим светом. Аппарат, как говорят, состоит из серии очень мощных магнитов, вокруг полюсов которых заставляют вращаться катушки с помощью паровой машины. Таким образом создается мощный магнитный ток, который, проходя через угольные стержни, дает великолепный свет. Большая трудность этого и других подобных предложений получать свет путем пропускания тока через две точки заключается в том, чтобы регулировать их так, чтобы они всегда оставались на одном и том же расстоянии друг от друга, ибо любое изменение немедленно повлияло бы на интенсивность света. Это желаемое условие еще не было достигнуто, и мы не считаем его достижимым. Профессор Уэй, однако, как мы полагаем, решил проблему, заменив эти точки бегущим потоком ртути.

Минутный осмотр мрачной карты кораблекрушений заставляет нас задуматься, не является ли забота о предупреждении моряков об опасности во многих случаях непосредственной причиной того, что они ее ищут. Если мы отметим, например, маяки, окаймляющие пролив Святого Георгия и Ла-Манш, нас поразит необычайный факт, что именно там мы находим наибольшее скопление тех мрачных точек, которые указывают на потерю жизни и имущества, и кажется, будто корабли, подобно мотылькам, притягиваются светом и уничтожаются им. Такое, несомненно, часто случается. Суда, идущие вверх по Ла-Маншу, направляются к ближайшему огню и от него прокладывают свой курс, пока не встретят следующий огонь. Они ощупывают свой путь, так сказать, в темную ночь по перилам этих проводников и иногда натыкаются на самые скалы, которые поддерживают сами маяки — туман, как в случае с «Данбаром», позволяя им подойти внутрь и под опасную вспышку. Бедствия, вызванные этой системой ощупывания вокруг подводных скал и крутых мысов, побудили г-на Томаса Герберта из Тринити-хауса предложить освещение середины Ла-Манша. Его система заключается в швартовке плавучих маяков такой формы, которая обеспечивает достаточную для этой цели устойчивость, и он таким образом получает возможность разместить ряд мощнейших огней при сравнительно небольших затратах прямо по центрам двух великих каналов английской торговли, да и торговли всего мира. Судно при входе в Ла-Манш немедленно направлялось бы к самому западному из этой линии «фарватерных огней», вместо того чтобы высматривать Лизард, и, однажды достигнув его, курс был бы свободен от всякой возможной опасности. Восемь плавучих маячных башен, простирающихся от самой западной, в сорока милях к юго-западу от Силли, до Дандженесса, добавили бы огромную безопасность этому усеянному обломками морю. Самый внешний из этих огней, как предлагает г-н Герберт, должен быть соединен телеграфной связью с берегом, благодаря чему купцы и грузополучатели узнавали бы о прибытии судов на целый день раньше, чем сейчас. Таким же образом гринвичское время могло бы подаваться на станцию и позволить обеспокоенному капитану проверить точность своего хронометра до самого последнего момента. Такая станция могла бы дополнительно служить депо для воды и свежих провизий, столь необходимых судам, задержанным противными ветрами в «горле» Ла-Манша, и для обеспечения которых суда ежегодно отправляются Адмиралтейством. Не выражая никакого твердого мнения по поводу этой схемы, нам кажется, что она обладает достаточной правдоподобностью, чтобы оправдать расследование. Если не будет непреодолимых практических возражений — а мы слышали, как практики хорошо отзывались о ней, — то можно почти не сомневаться, что она в немалой степени рассеет опасности Ла-Манша, не мешая нынешним огням, которые всегда будут полезны для каботажной торговли.

Пожалуй, самой частой причиной крушения, особенно у нашего собственного побережья, является небрежность со стороны капитана. Если мы проанализируем случаи столкновений, произошедшие в 1857 году, мы будем удивлены, обнаружив, что подавляющая их часть происходит в открытом море и в ясную, светлую погоду. Из 277 столкновений, повлекших полную и частичную гибель, плохая организация наблюдения была причиной 88, а пренебрежение правилами расхождения судов — 33 столкновений. Среди моряков существует поговорка, что если соблюдаются три «Л» — лот (Lead), широта (Latitude) и наблюдение (Look-out), — судно в безопасности; и более точной поговорки нельзя было бы произнести. Как ни прост замер лотом, почти неизменно обнаруживается, когда расследуются причины крушения, что этой мерой предосторожности пренебрегли. Почтовый пароход «Ава» был, несомненно, потерян у Тринкомали в феврале прошлого года из-за этого упущения. Лот не только способен показать глубину, что само по себе предупредило бы моряка о приближении к мелководью; но, будучи снабженным салом, он способен принести голос из глубины, чтобы сказать, у какого берега может находиться судно. Если бы капитаны «Релайанс» или «Конкерор» бросили лот, они бы не только узнали, что их судно попадает на мелководье, но и что они находятся у французского берега; ибо лот поднимает более крупный песок с берегов наших соседей, чем с противоположного берега на английской стороне. Вопрос широты — это вопрос, который проверяет навигационные знания капитана. Человек, который может правильно проводить небесные наблюдения, вряд ли будет испытывать недостаток в знаниях по навигации. Различия между капитанами судов в этом отношении весьма заметны. Капитан Бэзил Холл рассказывает нам в своих «Фрагментах путешествий и странствий», что в плавании из Калифорнии в Рио первой землей, которую он увидел, была земля по обе стороны от него, при прояснении тумана у входа в Рио-де-Жанейро. Не имея иного проводника, кроме науки, он попал в свой порт, не увидев земли, после плавания в много тысяч миль. С этим мы можем сравнить случай, приведенный в Отчете о кораблекрушениях за 1836 год, в котором бриг «Генри» из Корка, направлявшийся в Сент-Джон, Нью-Брансуик, с семьюдесятью пассажирами на борту, был встречен «Андромедой» из Нью-Йорка в состоянии голода; его капитан, по собственному расчету, находился в 800 милях к западу от своего истинного положения. Этот человек, должно быть, был одним из тех, кто, как говорят моряки, «влезает через окна каюты, вместо того чтобы пробивать себе путь через клюзы». Ошибки такого рода вряд ли будут случаться так часто, как раньше, благодаря действию Закона о торговом мореплавании, который, как мы думаем, предотвратит повторение грубейших ошибок в навигации. Никакое большее благо никогда не было даровано торговому судоходству этой страны, чем закон, который обязывает проводить расследование компетентными лицами во всех случаях происшествий. Его критикуют, как и любая мера, которая жестко выступает против проступков, но он уже принес бесконечную пользу и принес бы еще больше, если бы его положения строго соблюдались.

Часто предполагают, что перемещение песчаных отмелей является причиной крушения, но, по-видимому, нет достаточных оснований для этого мнения. Мы слышали много удивительных историй относительно перемещения Гудвина и внезапного обнажения в полной сохранности корпусов давно потерянных судов. Эти рассказы — сплошная поэзия, хотя край отмели может кое-где обрушиться и обнажить ребра какого-нибудь судна, давно поглощенного ею. Какие изменения и происходят в Гудвине, а они носят очень постепенный характер, случаются на западной или береговой стороне: его восточная сторона крута, как стена, и сохраняет положение, которое она имела, когда была сделана первая точная съемка. Песок Брейк в Даунсе у Рамсгита, кажется, переместился целиком к берегу или на запад, и есть небольшая склонность к изменению у песков, известных под названиями Ли-Мидл и Янтлет-Граунд в Си-Рич, у входа в реку Темзу. Ярмутские и Лоустофтские пески слегка смещаются. Канал, или «гат», как его называют, открывается то в одном, то в другом месте; но эти изменения вскоре становятся известны и обозначаются буями Тринити-хаусом. Изменения происходят у входа в Мерси, но инспектор реки быстро отмечает отклонения и доводит их до сведения лоцманов. На северо-восточном побережье Англии произошли более значительные изменения; большая часть Холдернесса в Йоркшире была смыта, и море прорвалось через Сперн-Пойнт, угрожая снова сделать его островом. У Лэндгард-Пойнт, у входа в гавань Гарвич, неосмотрительное удаление барьера из цементного камня, благодаря чему сильный удар моря получил свободное действие на берег, привело к тому, что песок насыпался за последние полвека, пока галечный пляж теперь не возвышается на семь футов над уровнем прилива; там, где еще несколько лет назад линейный корабль мог бы войти в гавань. Другое замечательное увеличение суши наблюдается в Дандженессе, где галька увеличивалась со средней скоростью три ярда в год с начала христианской эры. Но хотя эти изменения имеют огромное значение для инженера при работе с гаванями, они не приводят к кораблекрушениям.

Основной причиной кораблекрушений у берегов Соединенного Королевства, несомненно, является нехватка гаваней-убежищ. Из парламентских отчетов следует, что тоннаж судов, вошедших и вышедших из портов этой страны в 1857 году, составил 23 178 782 тонны, или в круглых числах 232 000 судов. Даже это меньше числа судов, которые постоянно проходят вдоль наших берегов и которые при внезапном шторме подвержены крушению, поскольку здесь указаны только те, что перевозят груз. Сюда не входят угольщики и другие суда в балласте, ни военные корабли, ни небольшие каботажные суда, груженные камнем, известью и т. д., все из которых увеличили бы сумму до полных 300 000 судов.

Мы уже заявляли, что число происшествий с судами у берегов и в морях Соединенного Королевства составляло в среднем 1025 в год; что потеря жизни составляла 830 в год, а уничтожение имущества достигает полутора миллионов. Нередко бывает, что один шторм усеивает побережье обломками. В трех отдельных штормах, которые произошли в 1821, 1824 и 1829 годах, на восточном побережье Англии, на коротком участке между Хамбером и Тисом, было потеряно 169 судов. В одном шторме 31 августа 1833 года 61 судно было потеряно на песках в Северном море и на восточном побережье Англии. В страшный шторм 13 января 1843 года у берегов Британских островов потерпело крушение 103 судна, и среди них 13 крупных кораблей только у порта Ливерпуль. В шторм 1846 года 39 судов выбросило на берег в Хартлпуле; а в марте 1850 года 134 судна сели на мель или столкнулись. В шторм 25 сентября 1851 года было разбито 117 судов; и за каждый из четырех первых месяцев 1858 года отчеты Совета по торговле показывают, что было от 140 до 150 происшествий, или от четырех до пяти в день. Эти факты достаточны, чтобы доказать ужасающую потерю жизни и имущества и абсолютную необходимость, которая существует для создания на самых открытых и посещаемых участках наших берегов того убежища, которое моряк имеет право ожидать в час нужды.

Раньше в отчетах комитетов по кораблекрушениям приводилось так много расплывчатых обобщений, что Палата общин не имела определенных выводов, на основе которых можно было бы действовать. Теперь это не так. В доказательствах, представленных специальному комитету Палаты при расследовании вопроса о гаванях-убежищах в 1858 году, показано, что существуют определенные районы, в которых кораблекрушение является нормальным состоянием. Почти треть всех происшествий происходит на восточном побережье Великобритании, а в 1857 году это было более половины! Более того, практически доказано, что большая часть из них происходит в пределах семидесяти миль побережья, или между Фламборо-Хед и рекой Тайн. Здесь, следовательно, предмет сужается до точки. Непосредственная близость угольных портов должна быть местом гавани-убежища — какое-то место, которое проходят все угольщики, пустые и груженые, будь то в изгибе залива (или «мешке сети»), как залив Тис, или будь то дальше к югу, около залива Файли. Точное местоположение может потребовать тщательного рассмотрения; но вопрос о ситуации на восточном побережье Англии теперь сужен до расстояния в пятьдесят миль. Один неожиданный факт всплыл в ходе этого расследования, а именно, что из угольщиков, потерянных на этой части побережья, доля груженых судов к пустым составляет 5 к 1.

На побережье Шотландии существует печальная нехватка глубоководных гаваней-убежищ. От Пентленд-Ферт на юг до Кромарти, на расстоянии 100 миль, нет ничего, кроме приливных гаваней, недоступных в течение двенадцати часов из двадцати четырех. То же самое от Мори-Ферт вокруг Питерхеда до Ферт-оф-Форт, за исключением Тея. И все же именно вдоль этого побережья должна проходить большая часть нашей балтийской торговли, а также вся торговля с Гренландией, Архангельском, проливом Дэвиса и значительная часть торговли с Канадой и Соединенными Штатами. В дополнение к этому движению, оба этих прибрежных района примечательны как великая арена сельдяного промысла. Питерхед имеет свои 250 рыболовецких лодок, Фрейзербург и Баки — более 400 парусников; в то время как дальше на север, у побережья Кейтнесса, более 1200 рыболовецких лодок, укомплектованных 6000 человек, еженощно занимаются своим промыслом, подвергаясь пресловутой внезапности шторма в Северном море. Здесь, следовательно, в какой-то части этого района, либо в Питерхеде, Фрейзербурге или Уике, настоятельно требуется гавань-убежище.

На западном побережье Англии, между Лэндс-Эндом и южным побережьем Уэльса, включая Бристольский залив, абсолютно необходимо убежище. Торговля Ирландского моря, включая Ливерпуль, Глазго и Белфаст, а также огромное и растущее движение угольных портов Ньюпорт, Кардифф и Суонси, в дополнение к торговле Бристоля и Глостера, настоятельно требуют какого-то убежища. Для первых, вероятно, наиболее полезной была бы гавань у входа в пролив, как в Сент-Айвсе; для торговли верхней части Бристольского залива в качестве мест, особенно рекомендованных в свидетельских показаниях, были названы Кловелли на южном побережье, остров Ланди в центре и залив Суонси на севере. На берегах Ирландии скалы под названием Скеррис, близ Портраша на северном побережье, залив Карлингфорд на востоке и Уотерфорд на юге были упомянуты как места, где можно получить хорошие гавани при незначительных затратах.

Из достоверных свидетельств следует, что существующие приливные гавани вокруг наших берегов восприимчивы к значительным улучшениям для целей присоединения гаваней-убежищ в случае необходимости. Мы считаем этот дополнительный взгляд на вопрос весьма важным. Показано, что небольшая сумма в 2500 фунтов стерлингов в год, которую Шотландский рыболовный совет уполномочен выделять ежегодно для покрытия двойной суммы, собранной из частных источников, была весьма ценной и привела к появлению многих пирсов и рыболовных гаваней на берегах Шотландии. Несколько подобная мера, примененная к гаваням в целом, была бы чрезвычайно ценной. Есть много таких, в которых заем небольшой суммы денег под низкий процент принес бы огромную пользу. Огромные парламентские и другие сборы, сопутствующие получению Закона о гаванях, настолько разорительны, что многие из меньших гаваней содержатся в состоянии упадка из-за невозможности собрать средства на их восстановление. Мы рады видеть, что г-н Генри Пол, член парламента от Сент-Айвса, уведомил Палату о законопроекте, призванном исправить это зло и позволить какому-либо государственному ведомству, такому как Адмиралтейство и Совет по торговле, предоставлять необходимые полномочия для сбора средств на осуществление добросовестных улучшений. Мы сердечно желаем ему успеха и надеемся, что он будет упорствовать, пока его предложение не станет законом страны.

Естественно было бы представить, что крушения и столкновения, происходящие у наших собственных берегов, составляют лишь незначительную часть происшествий, имеющих место во всем мире. Но это не так. Торговля мира тяготеет к нашим берегам, и эти берега омываются узкими и, следовательно, опасными морями. Отсюда мы можем объяснить факт, который в противном случае показался бы поразительным: потери у наших собственных берегов составляют почти треть потерь во всем мире. Согласно отчетам агентов Ллойда, среднее ежегодное число происшествий и судов, коснувшихся грунта за последние четыре года во всех морях, составляет 3254; в то время как, как мы уже заявляли, те, что происходят у нашего побережья, составляют в среднем 1025. Как ни длинн список домашних бедствий, по крайней мере удовлетворительно обнаружить, что более тяжелые случаи не увеличиваются. Официальная запись этих происшествий не простирается дальше 1852 года, но ежегодные отчеты с этой даты, которые мы прилагаем, в целом обнадеживают.

 
1852.
1853.
1854.
1855.
1856.
1857.
Wrecks
958
759
893
894
837
866
Collisions
57
73
94
247
316
277
Total
1015
832
987
1141
1153
1143
Из этой Таблицы будет видно, что в то время как наблюдается абсолютное снижение в отношении крушений, что, несомненно, связано с большей разумностью капитанов и действием Закона о торговом мореплавании, произошло большое и растущее число столкновений. Последнее обстоятельство важно и, по всей вероятности, объясняется двумя причинами: огромным увеличением, которое произошло в последние годы в торговле страны, и тем, как пар вытесняет использование парусов. Если мы бросим взгляд назад всего на пятнадцать лет и сравним торговлю того периода с тем, что есть сейчас, мы будем удивлены темпами, с которыми продвинулась наша коммерция. Мы находим в статистическом обзоре 1858 года, что количество британского судоходства, вошедшего и вышедшего из портов Соединенного Королевства в 1843 году, составило 7 181 179 тонн, а иностранного — 2 643 383 тонны, составляя вместе совокупный тоннаж 9 824 562 тонны. В 1857 году, однако, тоннаж британского судоходства, вошедшего и вышедшего, увеличился до 13 694 107, а иностранного — до 9 484 685 тонн, составляя совокупное количество не менее 23 178 792 тонн; таким образом, показывая увеличение на 13 354 230 тонн, или 136 процентов, за четырнадцать лет! С этим колоссальным дополнением к судам, проходящим мимо наших берегов, у нас есть основания быть благодарными, что крушения не происходят гораздо чаще, и это объяснит в противном случае тревожное умножение числа столкновений. И не только судов стало больше, но и большая их часть приводится в движение паром. Парламентский документ, опубликованный не так давно, показывает, что число пароходов, занятых во внутренней и внешней торговле, увеличилось с 414 в 1849 году до 899 в 1857 году; то есть число судов, наиболее склонных к столкновению, более чем удвоилось за последние восемь лет, и в то время как парусные суда увеличились за этот период только на 3,49 процента, последние увеличились на 117,15 процента, причем доля пароходов к парусным судам возросла с 2,22 процента в 1849 году до 4,87 процента в 1857 году. Принимая во внимание скорость, с которой идут пароходы, и то, как их мощные огни, только что введенные, имитируют огни маяков и плавучих маяков, увеличение столкновений неудивительно. Нет сомнения, что введение цветных бортовых огней, которые все суда, как парусные, так и паровые, должны отныне выставлять, позволит различать направление, в котором стоит другое судно, чего раньше не было.

Самой важной целью после предотвращения кораблекрушения является спасение экипажа, когда происходит катастрофа. Вдоль всего побережья — сгруппированные гуще там, где роковые черные точки указывают на опасные места, — мы находим грубые знаки, указывающие на наличие спасательных шлюпок. Таким образом, всякий раз, когда опасный мыс или скрытая отмель угрожают разрушением моряку, средства спасения находятся под рукой. Из этих шлюпок, каждая из которых укомплектована бесстрашным экипажем из двенадцати добровольцев, вдоль побережья размещена 141; семьдесят находятся под управлением Национального института спасательных шлюпок, а семьдесят одна — под руководством различных корпораций и местных властей. Княжескому поведению герцога Нортумберлендского, президента Национального института спасательных шлюпок, мы обязаны нынешним улучшенным состоянием средств спасения жизни в случаях кораблекрушения. Еще в 1790 году два скромных лодочных мастера на берегах Тайна, Грейтхед и Вулдхейв (которых поощрял и поддерживал тогдашний герцог Нортумберлендский), изобрели широкую, изогнутую форму спасательной шлюпки с воздушными камерами, которая была главным образом в употреблении вокруг наших берегов. От этой модели впоследствии во многом отошли, и постепенно самые несовершенные лодки (при условии, что они были обшиты тем, что считалось герметичными камерами) стали величать именем спасательных шлюпок. Многие происшествия, случившиеся с этими судами, которые строились скорее на глаз, чем по какой-либо научной системе, привели их к большой дурной славе. Слишком часто, действительно, их выносливые экипажи вместо выполнения своей миссии тонули по пути. В некоторых случаях, из-за их дефектной постройки, они переворачивались вверх дном при ударе тяжелой волны, и из-за отсутствия способности выпрямляться при опрокидывании несчастные люди оказывались запертыми под ними. Чтобы предотвратить повторение таких катастрофических несчастных случаев, герцог Нортумберлендский предложил премию за создание модели спасательной шлюпки, и результатом стала демонстрация нескольких достойных приспособлений. Ни одно из них, однако, не выполнило всех предписанных условий; и только после нескольких испытаний и многих экспериментов была завершена нынешняя спасательная шлюпка. По-видимому, это продукт комитета, а не отдельного лица; но главная заслуга в этом принадлежит г-ну Пику из Королевской верфи в Вулидже; Джозефу Праузу-младшему, мастеру той же верфи; и братьям Форрестт, известным лодочным мастерам из Лаймхауса. Она была принята Институтом спасательных шлюпок и выдержала испытание несколькими годами опыта без единого отказа. В испытании, недавно проведенном в Булони, лодка была дважды намеренно опрокинута с помощью крана и выпрямилась сама за две секунды, а менее чем за пятнадцать секунд вода, которой она была наполнена, исчезла через ее самодействующие клапаны. Из общего числа 1668 моряков, спасенных за последний год, 399 обязаны своей жизнью этим лодкам, и мы не сомневаемся, что в будущие годы они окажутся еще более эффективными, если только ими будут хорошо управлять и не будут опрометчиво ходить неопытные люди; ибо нельзя придумать спасательную шлюпку, которая не была бы подвержена несчастным случаям, если ее доверить небрежным или неумелым рукам.

Но есть еще один момент, почти столь же важный, который, кажется, был сильно упущен из виду, — никчемность так называемых спасательных шлюпок, которые каждое судно с эмигрантами, каждый транспорт, каждое пассажирское судно обязаны иметь по Акту Парламента. Мы без колебаний объявляем их в большинстве случаев насмешкой, заблуждением и ловушкой. Не так давно мы слышали из уст одного из самых крупных лодочных мастеров на берегах Темзы, что, когда лодка признавалась немореходной для любой другой цели, обычной практикой было подлатать ее, добавить определенное количество воздушных камер и продать как спасательную шлюпку. Мы не знаем, на ком лежит обязанность следить за исполнением Акта, на Совете по торговле или на Ассоциации спасательных шлюпок, но факт его уклонения печально известен, и тяжелая ответственность лежит где-то. Даже когда эта развалина погружена на борт, она часто уложена так, что ее невозможно спустить в случае нужды без долгой задержки, и часто ей не хватает парусов, весел, уключин, пробок, и она всегда без эффективного компаса. И все же в этой плохо оснащенной лодке рискуют жизнями тридцать, сорок, может быть, пятьдесят наших слишком доверчивых соотечественников. Было бы легко увидеть перед отплытием судна, что спасательная шлюпка эффективна; что определенный запас провизии и пресной воды помещен в надлежащие ящики; что мачта, паруса, весла и уключины закреплены в лодке и что предоставлен эффективный лодочный компас, вместо той нелепой игрушки, которая идет под этим названием, картушка которой вращается как волчок при каждом гребке весел. Прекрасный спиртовой или жидкостный лодочный компас Дента можно купить менее чем за 5 фунтов стерлингов. Спасательная шлюпка, таким образом оснащенная, придала бы уверенности пассажирам, хорошо послужила бы им в час нужды и была бы не более чем тем, что законодатель имеет право требовать согласно положениям Акта. Все, что меньше этого, является грубым навязыванием простым эмигрантам, которые садятся на судно с доверием, полагая, что все было сделано для их безопасности.

В дополнение к системе спасательных шлюпок мы разместили на большинстве станций береговой охраны ракетные и мортирные аппараты, чтобы позволить установить связь с судами, севшими на мель, путем выстреливания веревки над ними. Этот метод был эффективен в 243 случаях за последний год и хорошо работает под эгидой Совета по торговле. Недостатком использования мортирного аппарата является его вес, который препятствует его легкой транспортировке вдоль скалистых берегов, где он больше всего нужен, но мы понимаем, что г-н Браун из Главного регистрационного и учетного бюро моряков изобрел переносной аппарат, который, по всей вероятности, значительно облегчит наши средства связи с судами, севшими на мель, и в немалой степени будет способствовать дальнейшему сокращению мрачного списка моряков, ежегодно погибающих на нашем измученном непогодой побережье.

 
 

РАЗМЕЩЕНИЕ, ПИТАНИЕ И ОБМУНДИРОВАНИЕ СОЛДАТ.

Если бы еще недавно был задан вопрос, какая группа людей обладает самым крепким здоровьем в доминионах ее Величества, ответом вполне могли бы быть пешие гвардейцы ее Величества. Набранный в возрасте девятнадцати лет, главным образом из сельскохозяйственного населения, представленный на критический осмотр инспектирующему хирургу, испытанный в дыхании и конечностях и проверенный по всем пунктам, будущий солдат должен быть доказан как атлет, иначе он навсегда должен отказаться от надежды носить мундир ее Величества. Поглощенный в отборный корпус армии; расквартированный либо в столичных казармах, либо в двух шагах от дворца Суверена; одетый, накормленный, обеспеченный жильем и опекаемый в болезни государством; и только перед лицом великих чрезвычайных ситуаций требуемый храбро встречать опасности заграничной службы; слабые и неспособные мгновенно отсеиваются из рядов, — его жизнь действительно кажется избранной, с которой никто другой среди рабочих классов, по-видимому, не может сравниться. Когда мы видим его на параде во всем блеске и великолепии войны, мы смотрим на него с гордостью как на достойного того благородного отряда, который сметал перед собой орлов Франции и, в одиночку, при Инкермане, долго удерживал врага на расстоянии и спас две армии от уничтожения. И все же возьмите самые нездоровые профессии в Англии — бледного портного, сидящего за своим столом, или шахтера, живущего в недрах земли, — и окажется, что процент смертей в их рядах не так уж велик, как в рядах великолепных гвардейцев, выбеленных и отполированных, чтобы встретить взгляд принцев, но, увы! часто немногим лучше, чем окрашенные гробы. Таков факт, выявленный трудами Комиссаров, назначенных для расследования правил, влияющих на санитарное состояние армии. Если «наиболее привилегированные» полки дают такие катастрофические результаты, можно представить, что состояние рядовых, которые несут свою очередь во всех климатах, должно быть гораздо хуже; но, как ни странно, факт обратный. Это показано в следующей таблице, которая дает число на тысячу, умирающих каждый год среди армии на родине и среди гражданских мужчин Англии и Уэльса в армейских возрастах:—

Household cavalry
 
11·0
Dragoon Guards and Dragoons
 
13·3
Foot Guards
 
20·4
Infantry of the line
 
18·7
Население Англии и Уэльса в армейских возрастах:—

Town and country population
 
9·2
Country alone
 
7·7
Один из самых нездоровых городов в армейских возрастах:—

Manchester
 
12·4
Согласно расчетам г-на Нейсона, смертность в кавалерии Household Cavalry в 1 4/5 раза, в драгунах и т. д. в 2 1/5 раза, в линейных войсках в 2 9/10 раза, а в гвардии в 3 1/13 раза выше, чем смертность сельскохозяйственных рабочих, являющихся членами обществ взаимопомощи. Вполне могут Комиссары, созерцая эти отчеты, заметить—

«Что на войне люди должны умирать от воздействия стихий, от усталости, от недостаточного снабжения, понятно; или что занятие города с 30 000 жителей армией из 30 000 человек без каких-либо санитарных мер предосторожности, внезапно удваивающее население на площадь и тем самым вдвое сокращающее пропорцию каждого удобства, снабжения, воды, дренажа, канализации и т. д. и т. д., должно порождать болезнь, легко понять; но проблема, поставленная перед нами, заключается в том, чтобы найти причины смертности, более чем вдвое превышающей смертность в гражданской жизни среди 60 000 человек, разбросанных в количествах, редко превышающих тысячу в одном месте, среди населения в 28 000 000 человек, во время глубокого мира, в стране, которая не только самая здоровая, но и обладает величайшей легкостью сообщения и величайшим изобилием снабжения в Европе».

Пытаясь решить эту необычайную проблему, первый вопрос, который естественно задают, — почему пешие солдаты страдают от уровня смертности, гораздо более высокого, чем кавалерия? Они набраны примерно из одного и того же источника и дышат, по-видимому, примерно тем же воздухом; однако мы обнаруживаем, что пешие гвардейцы гибнут почти вдвое чаще, чем лейб-гвардейцы. Причины этого различия — главным образом, перенаселенность и недостаток должных упражнений и занятости. Главные болезни солдата — лихорадка и чахотка; последняя, или «английская смерть», как ее слишком метко называют, является главным разрушителем. Смерти от легочных заболеваний составляют в кавалерии 7,3 на тысячу, в пехоте линейных войск — 10,2, а в гвардии — 13,8; в то время как из общего числа смертей от всех причин в армии заболевания легких составляют в кавалерии 53,9 процента, в пехоте линейных войск — 57,277 процента, а в пешей гвардии — 67,683 процента. Мы сильно склонны полагать, что некоторая часть этой необычайной смертности от легочных заболеваний может быть обусловлена атмосферой мела, в которой живут пешие гвардейцы, да и конные гвардейцы в меньшей степени. В 1853 году, в году, когда были составлены таблицы смертности, первые белили мелом свои белые брюки и рабочие куртки, а также ремни. Таким образом, мелкая пыль должна была постоянно проникать в их легкие, и г-н Саймон в своем недавнем Отчете, касающемся здоровья специальных профессий, прямо заявляет, что работники гончарных мастерских являются одними из самых нездоровых ремесленников вследствие того, что глиняная пыль, которую они постоянно вдыхают в ходе своей ежедневной работы, поражает их дыхательные органы.

По-видимому, перенаселенность является главной причиной неравенства уровня смертности между двумя классами гвардейцев. Если мы сравним крайности, мы обнаружим, что в то время как пешие гвардейцы, расквартированные в казармах на Портман-стрит, имеют только 331 кубический фут воздуха, выделенный на каждого человека, конные гвардейцы в казармах Гайд-парка имеют 572 кубических фута; и если мы возьмем все силы пеших и конных гвардейцев, мы обнаружим, что в Лондоне последние имеют преимущество от одной четверти до одной пятой больше воздуха в своих казармах. Но есть еще одно и очень важное различие в пользу конного гвардейца: его упражнения в целом более разнообразны, чем у пешего гвардейца. В пехоте строевая подготовка упражняет только нижние конечности и фиксирует грудь в одном положении; уход за лошадью приводит в действие почти каждую мышцу, что способствует открытию и расширению груди. Упражнения с палашом имеют тот же эффект. Это разнообразие в ежедневных обязанностях и в количестве воздуха, которым они дышат, объясняет, как мы полагаем, большое расхождение между смертями от чахотки у двух классов гвардейцев.

Причину повышенной смертности драгунских полков по сравнению с лейб-гвардией не так легко обнаружить. Что касается линейных полков, то, будучи расквартированными в основном в сельской местности, они в целом дышат лучшим воздухом и имеют больше упражнений, чем пешие гвардейцы. Что это является причиной их более низкого уровня смертности, видно из того факта, что, когда гвардия участвовала в кампании в Канаде во время восстания, наслаждаясь тем же чистым воздухом, что и линейные войска, и перенося точно такую же усталость и воздействие стихий, их относительный уровень смертности был обратным, и пешие гвардейцы оказались более здоровыми из двух. Последняя часть Крымской кампании показала тот же результат.

Когда в «Таймс» впервые были обнародованы данные о высоком уровне смертности, военные власти приписали это главным образом разрушительному характеру ночных дежурств. Однако свидетельские показания, представленные Комиссии, полностью опровергают данное объяснение.

Существует три категории людей, чьи ночные обязанности более тяжелы, чем у пешей гвардии: пожарные, полицейские и моряки; однако, как ни странно, все трое обладают крепким здоровьем. Лондонский пожарный, пожалуй, подвергается большему износу, чем остальные. Его обязанности иногда требуют выездов на несколько пожаров за ночь, а в остальное время он находится в состоянии готовности. Во время службы он подвержен резким перепадам температуры и часто промокает: минуту назад он изнывал от жара посреди огня, а в следующую — наполовину захлебывается от воды. Тем не менее, его смертность составляет лишь семь человек на тысячу. Столичная полиция несет службу десять часов подряд при любой погоде, однако их смертность составляет менее девяти человек на тысячу. Сравнение их с пешей гвардией является наиболее точным из возможных, поскольку все холостые мужчины живут в секционных домах (или казармах), носят униформу и питаются в общих столовых. И все же смертность там ровно вдвое ниже, чем в линейных полках, и менее половины смертности в пешей гвардии! Моряк на береговой службе, который размещен хуже, чем те и другие, и подвержен постоянной ночной работе в крайне неблагоприятных условиях, показывает еще более благоприятный результат. Таким образом, очевидно, что ночная работа не может объяснить те ужасающие потери, которые болезнь наносит рядам солдат. Нам также не нужно далеко ходить за пределы казарм, чтобы узнать основные причины всех этих страданий и смертей. В Лондоне, как мы уже говорили, на каждого солдата пешей гвардии Ее Величества приходилось не более 331 кубического фута воздуха, а в Дуврском замке эта норма сокращалась до 147 футов на человека, что меньше того объема, который вызвал тюремную лихорадку, обнаруженную Говардом в 1774 году в городской тюрьме Кембриджа. Самый высокий средний объем пространства, выделявшийся на каждого человека до 1847 года, составлял 447 кубических футов. Даже этот объем воздуха становится менее чистым из-за дефектной планировки. Добавьте к этому, что койки расставлены всего в одном футе друг от друга, вопреки тому факту, что человек может задохнуться в толпе, даже если над ним открытое небо. Состояние утренней атмосферы так подытожил сержант Браун, отвечая на вопросы одного из членов Комиссии:

«Приходилось ли вам часто заходить в солдатские помещения по утрам, до того как открывались окна? — Да. В каком состоянии вы находили атмосферу? — В очень тяжелом и неприятном, особенно если я входил с улицы. Если я иногда заходил из своей собственной комнаты, я не мог вынести этого, пока не приказывал открыть окна, чтобы создать сквозняк. Я часто уходил в коридор и звал дежурного, чтобы он открыл окна».

В некоторых случаях войска размещаются в подвальных помещениях зданий ниже естественного уровня почвы или в местах, где кладовщики отказываются хранить свои запасы из-за ущерба, который может быть нанесен им сыростью. Примечательный пример приводится в показаниях доктора Т. Э. Бальфура:

«В 1845 году в Тауэре сгорел арсенал, и на его месте была возведена новая казарма — безусловно, не раньше, чем это потребовалось, поскольку условия размещения были очень плохими. Казарма была закончена в начале 1849 года; среди людей тогда свирепствовала лихорадка и назревала холера. Хирург подал прошение о передаче новых казарм для нужд солдат, и ему выделили две комнаты; он выразил протест властям через своего командира, на что ему ответили, что больше помещений выделить не могут, так как они заполнены припасами — кажется, одеялами. Когда он предложил перенести припасы в старые казармы, ему сказали, что они слишком сырые для хранения припасов, и только благодаря энергичному протесту со стороны командира, который, как я полагаю, дошел до герцога Веллингтона, было приказано собрать комиссию офицеров, которая рекомендовала немедленно перевести войска в новые казармы».

Время от времени причуды полковника приносят массу вреда. Не так много лет назад кавалерия в Найтсбридже была обречена пить воду из Серпентайна — резервуара нечистот, который сейчас признан губительным для окрестностей. Солдаты возражали против использования этих разбавленных сточных вод, но командир имел полное доверие к фильтрам. Тем не менее, вода продолжала дурно пахнуть, несмотря на то что выглядела прозрачной, — загадка, которую полковник со своими познаниями в химии не мог постичь; и он не уступал, пока не была созвана комиссия. Ветеринарный врач начал жаловаться, что шерсть у лошадей начала вздыбливаться, и он хотел, чтобы они пили из улучшенного источника, который был предоставлен солдатам. Полковник по-прежнему верил в свою воду из Серпентайна и настаивал, что лошади предпочтут ее более чистому источнику. Ведро с той и другой водой поставили рядом на казарменном дворе и привели лошадь, которая немедленно разрешила вопрос, отказавшись от грязной воды и погрузив морду в чистую. Прошло не так много лет с тех пор, как войска, расквартированные в Тауэре, точно так же были вынуждены пить воду из Темзы, взятую из наиболее удобного, который оказался самым грязным местом во всей реке. Грубого фильтра было недостаточно, чтобы защитить их от болезней, которые такие источники неизбежно порождали.

В гражданской жизни с этим справляются лучше. В 1848 году Общество улучшения условий жизни рабочих классов открыло свой первый образцовый доходный дом. Их норма необходимого количества воздуха для бедняка была значительно выше той, что три года спустя была установлена военными властями для солдата. Механику и рабочему полагалось 542 кубических фута; солдат же, в самых благоприятных условиях, вдыхал не более 400–500 кубических футов — норма, которая постепенно сходит на нет до уровня «Черной дыры» в Дуврском замке, где солдат был ограничен 131 кубическим дюймом. И это не единственное преимущество образцового доходного дома, несколько из которых расположены в самых грязных частях мегаполиса и вмещают иногда семьсот постояльцев, что соответствует полной численности многих полков. Помимо чистого воздуха, который при правильной системе вентиляции ничего не стоит, но имеет неоценимое значение для человеческой жизни, доходный дом, вместо того чтобы ограничиваться одной комнатой для всех нужд, разделен на обычные апартаменты гостиничного типа; каждый постоялец имеет свою спальню, есть хорошая кофейня с газетами и книгами, а также горячая вода. На кухне внизу есть условия для жарки, варки, выпечки, и у каждого человека есть свой сейф для провизии. Предоставляются горячие и холодные ванны, все здание отапливается трубами с горячей водой и хорошо освещается газом. Если бы с солдатом обращались так же, как с его братом по зубилу и молоту, смертность в гвардии не составляла бы 20,4, а в обычных рядовых частях — 17,8 на тысячу, в то время как у механика она составляет лишь 13,9 на тысячу.

Если бы мы написали целые тома, мы не смогли бы усилить впечатление, которое эти цифры призваны произвести относительно важности санитарной науки для здоровья. Говорили, что солдаты не оценили бы преимуществ образцового доходного дома и что, как утверждал полковник о строевой лошади, они предпочитают грязное чистому — теснясь в общей комнате, а не в отдельных апартаментах. Если бы это было правдой, это не стало бы причиной не учить их лучшему. Если дурные привычки им свойственны, они не страдают меньше, когда вред уже нанесен; и даже если бы они были совершенно равнодушны, интересы нации все равно требуют, чтобы жизни, которые стоят так дорого, не растрачивались безрассудно. Но опыт опровергает предположение, что у солдат иные представления о комфорте, чем у гражданских лиц. Гвардейцы в старой части Веллингтонских казарм однажды временно использовали в качестве комнаты для дневного пребывания помещение размером пятьдесят на тридцать футов, и, несмотря на его размеры, оно стало неудобно переполненным. Комиссары в своем отчете рекомендуют выделять каждому человеку не менее 600 футов пространства в казарме и караульном помещении, соблюдать интервал не менее трех футов между койками и предусмотреть комнату для дневного пребывания. Казарма должна быть по крайней мере на уровне работного дома.

Высокий уровень смертности в армии нельзя приписывать только плохому устройству казарм; необходимо учитывать важные элементы физических упражнений и питания, и в обоих отношениях пехота находится в худшем положении, чем ремесленник.

«Пожалуй, — говорит полковник Линдсей, — ни один живой человек не страдает от скуки больше, чем солдат. У него нет никакой работы, кроме муштры и связанных с ней обязанностей; они носят самый монотонный и неинтересный характер, настолько, что вы не можете увеличить их объем, не утомив и не вызвав у него отвращения. Все, что он делает, находится под строгим контролем; он не похож на рабочего или ремесленника; рабочий будет копать, и его мысли принадлежат ему самому; ремесленник заинтересован в работе, которой он занят: но солдат должен отдавать вам все свое внимание, и ему нечего показать за проделанную работу. Он встает в шесть; перед завтраком муштры нет; он заправляет постель и приводит в порядок свои вещи: завтракает в семь; выходит на муштру в пол-восьмого или восемь; его муштра может длиться полчаса. Если это день караула, муштры нет, кроме как для провинившихся. Люди, назначенные на службу, выстраиваются в десять часов; это завершает его дневную муштру. Есть вечернее построение, которое занимает полчаса, а затем его время принадлежит ему до вечерней зари, которая бывает в девять зимой и в десять летом. Таков день солдата, не находящегося в карауле или не принадлежащего к роте, которая вышла на практику с винтовками Минье».

Если не отрицать, что разум оказывает влияние на тело, нельзя сомневаться, что бездействие, которому подвергается пехотинец в казармах согласно уставу службы, крайне пагубно для его умственной активности и телесного здоровья. Актуарий хорошо знает, что обеспеченные высшие классы, хотя во всех остальных отношениях находятся в лучших санитарных условиях, живут меньше, чем сельскохозяйственные рабочие, по той простой причине, что, имея мало активной деятельности, они страдают от скуки, которая порождает распущенность. Солдат разделяет с богатыми эту причину повышенной смертности, не разделяя их других благоприятных условий. Праздный и плохо размещенный, он естественно прибегает к питейному заведению, а имея мало денег на выпивку, слишком часто унижает себя, выпрашивая средства у поклонниц красных мундиров. Анналами полицейских участков слишком изобилуют записи о преступлениях и проступках, совершенных пешими гвардейцами по этим причинам. Мистер Джеффрис, авторитетный эксперт, свидетельствует, что в Индии значительная часть людей чахнет и спивается до смерти, живя в условиях, столь противных привычкам к труду на свежем воздухе, в которых они были воспитаны. Солдат виноват не столько сам, сколько правила службы, которые не позволяют ему приносить пользу. Лучше всего ведут себя инженеры, которые работают по своим различным специальностям. Зло не ограничивается вредом, который неизбежно причиняют бездельники. Активный, уверенный в себе англичанин, как известно, является самым беспомощным солдатом в Европе. Он не умеет ни готовить, ни печь, ни чинить одежду, ни обустраивать свой быт, как француз, сардинец или даже турок. Подрядчики следуют за ним повсюду, кроме как в присутствие врага; и когда он больше всего нуждается в самом необходимом для жизни, он оказывается беспомощным человеком. Мистер Дж. Р. Мартин, один из комиссаров, который провел жизнь на высоких постах в качестве военного хирурга в Индии и сделал для санитарного состояния солдата больше, чем кто-либо из ныне живущих, придерживается принципа, «что в любом климате солдат должен делать для себя все, что он может выполнить без ущерба для своего здоровья, морали или дисциплины; и, далее, что он должен быть обязан делать все, что может быть существенно для его боеспособности в случае отказа назначенных приспособлений. Прежде чем солдата можно будет считать пригодным к выполнению своих обязанностей перед государством, он должен быть обучен поддерживать все, что может быть необходимо для его личного ухода и комфорта». Выполняют ли Олдершот или Шорнклифф хотя бы большинство условий, призванных подготовить солдата к активной службе? Учат ли его строить собственную хижину, рыть собственный колодец, прокладывать собственные дороги, готовить собственную еду или чинить собственную одежду? Олдершот, по сути, вовсе не лагерь, а город солдат, построенный и обслуживаемый «по контракту»; сумма, потраченная только на здания за 1854–1856 годы, составила не менее 486 502 фунтов 13 шиллингов 6 пенсов; и мы почти не сомневаемся, что к настоящему времени гражданский труд обошелся более чем в 600 000 фунтов. Теперь, как настаивал полковник Таллок до того, как были возведены эти казармы, почему бы людям не обустраивать себя самим? На месте есть глина, гравий и песок, а также обилие мелкого леса, который никто не купит, не далее восьми миль. Солдаты обустраивали себя в Марун-Тауне на Вест-Индийских островах по 25 фунтов на человека. Здания не были бы такими капитальными сооружениями, как те, что собрали подрядчики: мы бы недосчитались архитектурных фасадов для офицерских квартир и «лепных карнизов», так злобно описанных корреспондентом «Таймс»; но у нас были бы пригодные для службы хижины, которые простояли бы восемь или десять лет. Почти нет сомнений, что люди были бы здоровее в них, чем в огромных казармах. Процесс строительства обеспечил бы тот вид упражнений, который развлекал бы, а также обучал, и этот план, безусловно, сэкономил бы деньги государству. Значительно более половины, или 647,9 на тысячу, наших солдат были набраны из сельскохозяйственного населения, которому возведение земляных работ и строительство всех видов были бы отчасти знакомы. Из оставшегося числа 294,7 были обучены ремесленным профессиям. Конечно, из этой силы можно было бы отобрать ремесленников для выполнения большей части работы армии. Пекари, повара, портные и сапожники могли бы найтись, чтобы удовлетворить потребности полка и избавить нас от инкубатора государственных подрядчиков. Мы больше доверяем системе, в которой солдат-ремесленник пожнет плоды своего труда, чем атлетическим играм, которыми не следует пренебрегать, но которые становятся утомительными, когда они предписываются солдату по уставу. Серьезное усилие, к тому же с полезным результатом, всегда более бодрит в долгосрочной перспективе, чем усилие, которое не оставляет результата вовсе. Работа, короче говоря, в разумных пределах, более полезна для здоровья, чем игра.

В течение катастрофических месяцев Крымской кампании мистер Гальтон предложил прочитать серию лекций подкреплениям, собиравшимся отправиться на театр военных действий, о способах выживания в диких странах. Он пришел в музей клуба United Service в объявленное время, но так как его аудитория состояла всего из одного солдата, он прекратил свои попытки распространить те премудрости, которые приобрел с таким трудом сам. Содержание этих задуманных лекций он с тех пор расширил в книгу, которая является одним из самых интересных маленьких томов, что мы когда-либо читали, и которая должна быть в руках каждого участника кампании, военного или иного. Если бы наши солдаты были знакомы с ее содержанием, когда наше снабжение пришло в упадок, они смогли бы значительно облегчить свои страдания. Услуги, которые он извлекает из единственной палки, почти невообразимы; и когда кажется, что надежды больше нет, он показывает, как трудности часто могут быть преодолены с помощью тех самых обстоятельств, которые, казалось, вызвали крах. Его самоделки и уловки, правда, порой довольно грубы; и прапорщик Файербрасс, глядя на свой аккуратно начищенный маленький сапог, возможно, был бы поражен, если бы ему сказали, что в походе «куски полотна размером в фут, смазанные жиром и аккуратно сложенные на стопу по диагонали», составляют отличную замену носкам; или что разбивание «сырого яйца в жесткий сапог перед тем, как надеть его, значительно размягчает кожу». Такие заявления могут быть ужасающими посреди роскоши, но в тяжелых обстоятельствах самый изысканный лондонский денди был бы благодарен за подсказку. Множество бедных солдат, во всяком случае, были бы рады узнать, что даже на равнине, где под ногами нет ничего, кроме дерна, защита под рукой, если бы они знали, как ею воспользоваться. «Ему нужно лишь перевернуть широкий дерн длиной семь футов и шириной два, и если ему удастся подпереть его на ребро, он послужит достаточным щитом от ветра» и даже от летящего дождя, при условии, что он поставит свой дерн между непогодой и собой.

Что касается досуга солдата в помещении, мы мало верим в полковые библиотеки. Рекрут из сельскохозяйственных районов не будет читать такие тома, которые обычно составляют основную часть этих коллекций. Шотландский сержант или двое будут листать «Древнюю историю» Роллена или «Историю Шотландии» Робертсона, но большинство солдат не будут на них смотреть. «Я никогда не слышал о читающей армии», — сказал покойный доктор Уильям Фергюссон; и мы согласны с ним в том, что касается так называемых стандартных произведений. Солдата, однако, можно развлечь более легким классом литературы, и есть уверенность, что его порадует газета. Это чтение, которое он выбирает для себя в питейном заведении, и почему бы не снизойти до того, чтобы учесть его вкусы? Генерал-майор Лоуренс заявил, что в некоторых гарнизонах с отличным эффектом была опробована система предоставления комнаты, где люди могли бы получить газеты, кофе и трубку. «Мы подходим к солдату, — говорит Роберт Джексон, — с рюмкой в одной руке и плетью в другой». Дела обстоят не так плохо, как в его времена, но искушение и наказание все еще предусмотрены; и чтобы максимально сократить и то, и другое, нам следует применять приятные превентивные меры, как морального, так и физического характера.

Вопрос питания тесно связан со здоровьем солдата, и, насколько мы можем судить, комиссариатом не было предпринято никаких попыток удовлетворительно приспособить его к меняющимся условиям, которым он подвергается. Система оплаты натурой, которая давно отменена законом при выплате рабочим, все еще в некоторой степени поддерживается в армии. Солдату номинально платят 13 пенсов в день, но из этого власти вычитают определенную сумму, которая варьируется в зависимости от рыночных цен, за рационы и другие предметы первой необходимости, поставляемые ему. Количество рациона фиксировано как для службы дома, так и за рубежом. Дома он получает 1 фунт хлеба и 3/4 фунта мяса, включая кости, при этом дополнительные 1/2 фунта хлеба выдаются войскам, стоящим лагерем в Англии. За рубежом рацион состоит из 1 фунта хлеба или 3/4 фунта сухарей и 1 фунта мяса, соленого или свежего, причем дополнительные 1/4 фунта выдаются в качестве компенсации за низкое качество иностранного мяса по сравнению с английским. Есть один или два исключительных рациона; но дома или за рубежом, в мирное или военное время, рацион (с учетом качества мяса) один и тот же. Простоту можно привести в пользу системы, но мы опасаемся, что это ее единственное достоинство, и мы совсем не удивлены, обнаружив следующие замечания в Отчете: «Мы придерживаемся мнения, что нельзя установить рацион, который должен соблюдаться как в мирное, так и в военное время. Условия жизни настолько различны в этих двух случаях, что то, что подходит для одного, должно быть либо слишком много, либо слишком мало для другого». Здравый смысл ясно указывает на то, что рацион, который был бы вполне достаточен для солдата в сельских казармах, чье основное занятие — слоняться по улице или опираться на мост, мало помог бы поддержать износ человека, истощенного тяготами активной кампании. Степень и характер его трудов тогда можно почерпнуть из следующей выдержки из Отчета Комиссии по расследованию снабжения армии на Востоке:

«Средний вес, переносимый солдатом на марше, включая еду и воду на день, вероятно, составляет не менее пятидесяти-шестидесяти фунтов, и при несении этой ноши от него часто требуется не только совершать марши на значительные расстояния, но и быстро передвигаться, а также совершать другие большие усилия. В ходе обычной службы он обязан нести караул в течение ночи с более или менее длительными интервалами, каковы бы ни были его предыдущие усилия. Он подвергается любым превратностям температуры и часто суровости погоды, ночью так же, как и днем, и должен быть готов выступить, когда потребуется, в любой час и при любых обстоятельствах. Он должен в основном довольствоваться укрытием палатки, каким бы ни был климат. Когда он занят осадными операциями, он должен выполнять, в основном ночью, работу, которую железнодорожный рабочий выполняет днем — выемку и перемещение земли. Когда нужно выгружать припасы, от него часто требуется выполнять работу докового рабочего. Поэтому, когда солдат занят на активной службе, ему требуется диета столь же питательная, как та, что необходима для поддержания физических сил любого другого человека, занятого тяжелым трудом, сопряженным с частым дежурством и воздействием стихий».

То есть от солдата требуется порой быть железнодорожным рабочим, и даже больше; но, в отличие от рабочего, ему не позволено пополнять свои внутренние силы согласно его естественным желаниям, а только согласно определенному фиксированному уставу. С таким же успехом кочегар мог бы ограничить свой двигатель центнером угля в день и ожидать, что получит от него любую скорость, какую пожелает. Известно, что рабочий, выполняя тяжелую работу, съедает до шести фунтов мяса в день. Теперь мы сомневаемся, работал ли когда-либо какой-нибудь рабочий тяжелее, чем простой солдат в траншеях перед Севастополем, однако от него ожидали выполнения задачи на одном фунте мяса, свежего или соленого, равном трем четвертям фунта английской говядины или баранины. Соленое мясо, к тому же, значительно менее питательно, чем свежее; и в случае, если лимонный сок заканчивается, как это было в Крыму, цинга и сопутствующие ей болезни неизбежно следуют за его употреблением. Справедливо заметил доктор Кристисон, «что любой научный человек, знакомый с настоящим предметом (диетами), мог бы предсказать, как неизбежное следствие, рано или поздно, их службы, что британские войска впадут в то бедственное состояние, которое постигло их в Крыму». Должно быть очевидно, опять же, что солдату во время канадской зимы требуется больше мяса, чем между тропиками. В холодном климате должна преобладать азотистая и углеродистая пища; в теплом климате требуется большее количество растительной пищи. Точное количество различных видов пищи, однако, требует специального изучения; но, конечно, химия, которая так замечательно позаботилась о меняющихся потребностях заключенных, подвергающихся колеблющимся объемам усилий, не нашла бы затруднений в предоставлении надлежащих диетических таблиц для британской армии в разных частях земного шара. Комиссары в своем Отчете, полностью убежденные в несправедливости даже дома держать крепких английских солдат на половине фунта мяса в день, рекомендуют увеличить его до фунта.

В одежде британского солдата давно идет спор между тем, что считается офицерами «щегольским», и тем, что солдаты находят удобным. Солдат на параде и солдат, идущий в бой, едва ли выглядят как один и тот же человек. Тесный мундир, жесткий воротник и уродливое кивер придают его фигуре жесткость, которую называют «солдатской выправкой»: но на марше или накануне битвы куртка расстегивается, брюки подворачиваются, кивер выбрасывается, а воротник следует за ним. Он избавился от каждой части одежды, которая, как предполагается, способствует его щегольству; но он свободный человек: он может легко пользоваться своими конечностями, он может маршировать, не падая в обморок, и он может сражаться в свое удовольствие. Генерал-майор Лоуренс, извиняясь за сохранение кивера и кожаного воротника на службе внутри страны, настаивает, что «существенно учитывать внешний вид, а также комфорт солдата». Некоторые из самих солдат желают сохранить воротник, при условии, «что его всегда можно снять, когда требуется мышечное усилие». Комиссары придерживаются мнения, и мы думаем справедливо, что «это условие, примененное к любой части солдатской формы, является ее осуждением». Почему он должен обладать набором перьев для хорошей погоды больше, чем пожарный или полицейский? Пригодность — это сама суть красоты. «Железнобокие» Кромвеля мрачно улыбнулись бы праздничному костюму современного солдата. Комиссары в своем Отчете осуждают почти каждый предмет одежды, находящийся в нынешнем употреблении — воротник как инструмент удушения; кивер как не подходящий ни по размеру, ни по цвету, ни по весу, ни по материалу, ни по форме для службы в жарком климате; и брюки как собирающие пыль на марше. В Крыму люди имели обыкновение оборачивать кусок упаковочного холста из комиссариатских складов вокруг ног, что эффективно защищало их от грязи и сырости. Это предполагает возвращение к старым гетрам, использовавшимся в армии в начале правления Георга III и до сих пор некоторыми полками горцев, или принятие сапог, шнурующихся поверх низа брюк, как обычные охотничьи сапоги. Вест-Индийским полкам приказано носить форму зуавов — свободные брюки, кожаные легинсы, куртку и феску. Это может быть достаточно хорошо приспособлено для черных войск, но мы были бы огорчены, увидев наших собственных людей, наряженных в эту иностранную моду.

Основные части тела солдата, требующие внимания в отношении здоровья, — это голова и шея. Голова должна быть защищена от крайностей жары и холода всеми средствами, которые может придумать наука. В тропическом климате мы все еще сохраняем кивер, защищая его от солнца льняным чехлом. Недостаточность этого устройства читается в ужасающей смертности от солнечного удара, которая опустошает нашу армию в Индии в настоящее время. Туземцы носят хлопчатобумажный тюрбан со старой подковой наверху, чтобы защитить себя от ударов мечом; и комиссары рекомендуют легкую фуражку, покрытую ватным полотном, с клапаном, свисающим сзади. Подобно шлему из пробкового дерева, защита здесь заключается в низкой проводимости материала. Мистер Джеффрис, однако, в своем замечательном трактате под названием «Британская армия в Индии» справедливо замечает, что чем медленнее вещество проводит тепло, тем дольше оно его удерживает. Кивер, покрытый тюрбаном, который носят весь день под индийским солнцем, заряжается калориями до такой степени, что начинает излучать ощутимое тепло, когда его вешают в палатке, и будет мучить голову, как только его наденут; по этой причине покрытие следует выносить наружу палатки на ночь, чтобы оно остыло. Но, в конце концов, хотя тепло может проникать к владельцу очень медленно, приходит время, когда оно наконец достигает черепа. Защита может быть достаточной для акклиматизированного индуса, и все же быть недостаточной для европейца. Мистер Джеффрис говорит нам, что эпидермис индийца настолько толще, чем у европейца, что, будучи медицинским офицером, он был вынужден иметь ланцет, заточенный особым образом для вакцинации ороговевшей кожи туземных младенцев. Поэтому мы согласны с ним, что науку необходимо призвать на помощь, чтобы дать английскому солдату еще большую защиту от солнца. Он сам попытался решить эту проблему. Вместо использования покрытых тканью шлемов, которые он называет «солнечными ловушками», он сконструировал остроумное покрытие, в котором отражение, замедленная проводимость, медленное излучение, конвекция и вентиляция приводятся в действие последовательно. Почти нет сомнений, что научно его приспособление безупречно и всегда сохраняло бы голову в прохладе. Вес, однако, который требует его план, является существенным элементом, хотя убивает тепло, а не вес. Если мы хотим составить представление о количестве тепла, которое отбрасывается яркой поверхностью, нам достаточно поднести руки к полированным сторонам обычного камина, когда отраженное тепло окажется лишь немногим меньше того, что излучается непосредственно от огня. Именно потому, что эти стороны отбрасывают тепло, которое ударяется о них, внутренняя поверхность остается сравнительно прохладной. Это, следовательно, лучший тип поверхности, который можно представить небу. Можно возразить, что солдат ослепят шлемы их товарищей; но неудобство было бы присуще только шлему криволинейной формы, обладающему многочисленными касательными плоскостями отражения. Прямоугольная форма, такая как у нынешнего кивера, отражала бы лучи полуденного солнца либо вниз на землю, либо вверх в небо, и не было бы заметно большего блеска, чем от окон дома, которые, за исключением заката, являются самой темной частью здания. Шлем крестоносца был сделан в форме жестяного горшка: это было сохранено рыцарями-тамплиерами, которые хорошо понимали ценность яркой отражающей поверхности и прямоугольной формы.

Мистер Джеффрис идет дальше. Он предлагает, чтобы одежда солдат, служащих в тропическом климате, также имела металлическую отражающую поверхность. Хотя идея может показаться странной, мы считаем ее достойной рассмотрения. Хорошая защита от тропической жары должна быть разработана, если мы намерены удержать Индию; ибо мы не можем позволить себе отправлять английские полки на полное уничтожение в качестве боевых единиц каждые десять лет. Солнце — великий союзник туземцев; они рассчитывали на его службу во время недавнего восстания, и мы должны попытаться превратить этого врага в друга. Совершенно защищающая от солнца одежда стоила бы нам многих армий. Некоторые полки иррегулярной кавалерии, которые являются самыми живописными войсками, что у нас есть, носят легкую серую шерстяную блузу с простыми цепочками на плечах для защиты от ударов мечом. Мы считаем это самым подходящим предметом одежды из ныне используемых. Мистер Гальтон говорит, что «во время продвижения экспедиций делались заметки о количестве тех, кто обеспечил себя фланелью, и тех, кто этого не сделал, и список больных всегда включал имена из последнего списка в очень большой пропорции». С множеством таких фактов, хорошо известных всем, кто уделял внимание этому предмету, кажется удивительным, что военные власти приняли льняную блузу для войск в Индии. Этот материал, пожалуй, является лучшим проводником из всех тканей, используемых в одежде; его непригодность, следовательно, для климата, который попеременно жаркий, холодный и влажный, легко представить. Шея и позвоночник должны быть защищены от нападок солнца почти так же тщательно, как голова. Во все времена восточные народы были внимательны к защите великой нервной магистрали. Арабы неизменно опускают один из концов тюрбана на шею, и французы приняли тот же план в Алжире. Что касается позвоночника, каждый испытывал чувство тошноты, которое возникает, когда спину подносят близко к сильному огню. Такой огонь бедный солдат часто терпит часами, маршируя под индийским солнцем. Солнечные удары возникают в такой же степени от этой причины, как и от воздействия на голову. У араба есть длинная петля из ткани с кисточками, свисающая на поясницу, которая действует как кусок солнечной брони: английский солдат должен иметь подобную защиту, если только мы не считаем, что его черный ранец и аккуратно свернутая шинель — это все, что требуется. Фланелевый пояс ни в коем случае не следует забывать. Прямые лучи солнца, ударяющие по области нервов над животом, часто вызывают холеру или дизентерию. Солдат должен иметь, в дополнение, свободную шерстяную накидку, чтобы служить сменной одеждой во время кампании. Ценность сухой одежды, когда он ложится на голую землю после утомительного марша, невозможно переоценить. «Слабость кожи — это возможность для малярии», — справедливо замечает мистер Джеффрис. «Микробы лихорадки, дизентерии и холеры, шагая по телам спящей армии, которая была подвержена солнцу днем, быстро вынюхивают ослабленные кожи и делят добычу!»

Цвет одежды важен. Доктор Кулье, который недавно исследовал качества различных материалов в качестве одежды для войск, обнаружил, что белый хлопок, помещенный поверх суконной одежды, вызывал падение температуры на 7 градусов. Когда трубка термометра была покрыта хлопчатобумажной простыней и помещена на солнце, она показывала 35,1, с хлопковой подкладкой — 35,5, с неотбеленным полотном — 39,6, с темно-синим сукном — 42, с красным сукном — 42. Из этих экспериментов видно, что яркий красный цвет наших мундиров поглощает не менее семи градусов тепла больше, чем простой хлопок. Поскольку нам нужно защищаться от ночного холода и сырости сезона дождей, пожалуй, лучшим методом удовлетворения разнообразных условий жары, влажности и холода было бы дать солдату простую шерстяную блузу нейтрального цвета, которая, не поглощая солнечных лучей, была бы приятна глазу. Серый цвет с красной отделкой или подпоясанный красным кушаком или ремнем имел бы отличный эффект и подошел бы замечательно.

Удивительно, что в то время как наши войска дома, в течение последних двадцати лет под непосредственным влиянием растущей санитарной науки, мало выиграли от ее учения, войска, расквартированные за рубежом за то же время, испытали заметное снижение ежегодного уровня смертности. В 1835 году лорд Хоуик инициировал парламентское расследование причин ужасающей смертности среди войск на некоторых иностранных станциях, особенно на Вест-Индийских островах. Результаты оказались даже хуже, чем ожидалось. Смертность на Ямайке составляла не менее 128 на тысячу, или, другими словами, каждый восьмой человек, ступивший на борт транспортного судна для службы на этом прекрасном острове, был обречен оставить свое тело сухопутным крабам. На других островах смертность была несколько ниже, составляя 81 на тысячу. Причина этого децимирования была давно известна. Более пятидесяти лет назад Роберт Джексон указал на смертоносный характер наших военных постов, расположенных по большей части в устьях рек и в низких гаванях, или помещенных в непосредственной близости от зловонных болот. Соленая свинина и ром были призваны завершить работу, которую начала малярия. Пять дней в неделю наши солдаты питались этой ядовитой пищей; и, чтобы сделать несправедливость еще более вопиющей, каторжники на острове кормились свежим мясом и, следовательно, были в добром здравии. В 1843 году сэр Чарльз Меткалф решил, что войска больше не должны гибнуть. Он изменил их диету и полностью перевел их с болотистых равнин в Марун-Таун, который стоит на высоте не более 2500 футов на Голубых горах, но достаточной, чтобы поднять европейскую жизнь над уровнем смертоносных лихорадок климата. Эффект этих изменений точно соответствовал тому, что предсказывал Джексон; смертность быстро упала со 128 до 60 на тысячу и сейчас снижена до 32. Таким образом, на протяжении многих поколений смертность белых войск на Ямайке была в четыре раза выше, чем должна была быть, из-за невежества и расточительности; ибо, как ни странно, разница между стоимостью ядовитой соленой свинины и здорового свежего мяса приносила правительству экономию в 80 000 фунтов в год.

В других колониях улучшение здоровья войск было заметным в последние годы. На Цейлоне, где прибегли к горным станциям, смертность снизилась с 74 на тысячу — на каком уровне она стояла до 1836 года — до 38 на тысячу в настоящее время. За тот же период мы обнаруживаем, что на острове Святой Елены уровень упал с 25 до 12, на Гибралтаре с 22 до 12, на Ионических островах с 27 до 17 и на Ньюфаундленде с 37 до 11 на тысячу. Из этого отрадного заявления мы должны исключить величайшую зависимую территорию из всех — нашу Индийскую империю. В Бенгалии смертность британского солдата, как раз перед мятежом, была даже выше, чем двадцать лет назад. В среднем за девятнадцать лет до 1836 года она составляла 75 на тысячу; в среднем за следующий период в восемнадцать лет она составляла 76 на тысячу. В Бомбее смертность снизилась на 2 на тысячу; но в Мадрасе улучшение было таким, что смертность упала с 76 до 41 на тысячу. Пока Индия оставалась в руках Ост-Индской компании, а британские войска, расквартированные там, редко превышали 25 000, высокая смертность в президентстве Бенгалия могла ускользнуть от внимания; но теперь, когда европейских солдат стало более чем вдвое больше, необходимость поставить их санитарное состояние на надлежащую основу должна быть очевидной. «Полковник Таллок сообщил мне, — говорит мистер Мартин в своем замечательном труде о влиянии тропического климата на европейскую конституцию, — что между 1815 и 1855 годами умерло европейских солдат, принадлежащих к армии Ее Величества и Ост-Индской компании в Индии, очень почти 100 000 человек, большую часть жизней которых можно было бы спасти, если бы были выбраны лучшие места для военной оккупации в этой стране». Оценивая стоимость каждого солдата в Индии в 100 фунтов, это дало бы сумму в 10 000 000 фунтов.

Казармы и кантонменты Индии, что касается обширности и прочности, возможно, не имеют себе равных нигде в мире. Военные здания в Бурхампоре, в Бенгалии, как говорят, стоили за семьдесят семь лет своего существования, включая капитал и проценты, 16 891 206 фунтов; однако эта дорогостоящая станция, как и станция в Секундерабаде, в Мадрасском президентстве, была заложена в абсолютно зловонной местности. По всей Индии места расположения казарм плохие, а их конструкция и планировка крайне ошибочны. «Почти вся станция Канпур, — говорит мистер Джеффрис, — протянувшаяся на несколько миль вдоль реки, была так изрезана на маленькие «компаунды» высокими глиняными стенами, что вид с высоты птичьего полета дал бы ей вид разделенных сот. Эти стены, с обилием деревьев, которые они заключали, казались созданными для того, чтобы отсечь любой поток ветра от обитателей жилищ на первом этаже, скрытых внутри них». В другом случае, как бы для того, чтобы сделать застой вдвойне надежным, он упоминает, что существует квадратная стена внутри квадратной стены, окружающая кантонмент. Отсюда мы можем легко объяснить ужасающую смертность среди европейских войск в Индии. Как бы для того, чтобы сделать очевидным для нас безумие, которое мы совершаем, строя эти огромные пекарни, туземные войска, которые обустраивают себя вне наших линий и, таким образом, получают много воздуха, представляют собой уникальный пример солдат, чья смертность ниже, чем у населения, из которого они набираются. В Бенгальском президентстве мятеж устранил трудность; ибо он смел массу этих зловонных кантонментов с лица земли. Вопрос, как мы воспользуемся потерей? — отвечает мистер Мартин в своих «Предложениях по содействию здоровью и эффективности британских войск, служащих в Ост-Индии». Он настаивает, что мы должны размещать наши войска в будущем на холмах, но не на таких станциях, как у нас на Гималайских и Нилгирийских горах — позициях в 7000 футов над уровнем моря; ибо, хотя они являются защитой от лихорадок страны, они склонны вызывать кишечные расстройства, которые почти столь же фатальны. Его мнение заключается в том, что высоты от 2800 до 6000 футов дали бы климат, наиболее подходящий для европейских войск — такой, по сути, как мы уже нашли на Голубых горах Ямайки. Он особенно обращает внимание на одиночные холмы — «эти острова равнин» — как способные предоставить убежище от лихорадок, которые затопляют низменную землю. Здесь масса британской армии может быть размещена до тех пор, пока не потребуются их услуги. С этих орлиных гнезд, подобно римлянам древности, они могут наблюдать за равнинной страной и быть готовыми по первому требованию двинуться на любую угрожаемую позицию. Нет намерения рекомендовать отказ от стратегических пунктов или крупных городов, которые служат арсеналами, просто потому, что они нездоровы. Есть опасности, которым нужно противостоять в мирное время, так же как и в военное. И все же наш опыт героических качеств британского солдата оправдывает предположение, что небольшие их группы, помещенные в сильно укрепленные позиции, могли бы продержаться против всех пришельцев, пока не прибудет помощь со станций на холмах, особенно теперь, когда Индия пересекается железными дорогами и телеграфами. Но даже этих станций недостаточно для восстановления пациентов, страдающих хроническими заболеваниями. Их, если возможно, следует немедленно отправить домой. Больной офицер получает отпуск по болезни и быстро выздоравливает в воздухе своей родной земли; простой солдат, напротив, вынужден поступать в госпиталь — слишком часто, чтобы умереть. Людей, кроме того, следует набирать на более короткий срок. В настоящее время они практически служат семнадцать лет в Индии — период, который подрывает конституцию большинства. Именно воздействие жары в течение долгого времени, а не ее интенсивность в течение короткого периода, разрушает европейскую жизнь. Если мы заманиваем невежественного рабочего самыми недостойными уловками, мы должны, по крайней мере, быть милосердны к нему. Пусть срок службы будет сокращен до десяти лет, и тогда поток крепких британцев, свежих из метрополии, позволил бы нам, в сочетании со станциями на холмах, держать мощную и непреодолимую хватку на стране.

Можно легко представить, что если санитарное состояние нашей армии так плохо в мирное время, то ее страдания на войне должны быть значительно преувеличены. Опыт Пиренейской войны, Вальхерена, Бирмы и Севастополя неизменно доказывал, что это так, и во многих случаях беды были такими, которых можно было избежать с легкостью.

«Казармы и военный госпиталь, — говорит мисс Найтингейл, — существуют дома и в колониях как тесты нашего санитарного состояния в мирное время; а истории Пиренейской войны, Вальхерена и недавней Крымской экспедиции существуют как тесты нашего санитарного состояния в состоянии войны. У нас гораздо больше информации о санитарной истории Крымской кампании, чем о любой другой. Это полный пример — история не дает ему равных — армии, после великого бедствия, возникшего из-за ее пренебрежений, приведенной в высочайшее состояние здоровья и эффективности. Это весь эксперимент в колоссальном масштабе. Во всех других примерах не хватало последнего шага, чтобы завершить решение проблемы. У нас в первые семь месяцев Крымской кампании была смертность среди войск на уровне 60 процентов в год только от болезней — уровень смертности, который превышает уровень великой чумы среди населения Лондона, и более высокий коэффициент, чем смертность при холере к числу заболевших; то есть, что из армии в Крыму умирало ежегодно больше, чем обычно умирает во время эпидемии из числа больных. У нас в течение последних шести месяцев войны была смертность среди наших больных не намного больше, чем среди наших здоровых гвардейцев дома, и смертность среди наших войск в последние пять месяцев — две трети только от того, что она составляет среди наших войск дома».

Это блестящее свидетельство ценности санитарной науки, проявленное в самом широком масштабе, на поле, казалось бы, безнадежном, не подлежит обжалованию. Комиссары предлагают медицинского офицера по здоровью для армии, второго по рангу после главного медицинского офицера и прикомандированного к генерал-квартирмейстеру в полевых условиях. Этот офицер, говорится в Отчете, должен быть главой санитарной полиции армии, должен отвечать за все меры, которые должны быть приняты для предотвращения болезней, и должен отчитываться перед генерал-квартирмейстером и главным медицинским офицером. Чтобы предотвратить любое уклонение от ответственности, они далее рекомендуют, чтобы санитарный офицер давал свои советы в письменном виде, и чтобы игнорирование их по стратегическим соображениям было также зафиксировано офицером в командовании. Обеспечив таким образом армию в полевых условиях, комиссары предлагают, чтобы с Генеральным медицинским директором армии был связан санитарный, статистический и медицинский коллега. Каждый из этих офицеров был бы во главе отдельного департамента — санитарный офицер принимал бы к сведению все вопросы питания, одежды, диеты, упражнений и размещения солдата; статистический департамент собирал бы те бесценные детали, касающиеся здоровья армии, из-за отсутствия которых британские войска так долго страдали от смертности, совершенно не пропорциональной гражданскому сообществу; в то время как медицинский департамент служил бы связующим звеном между гражданской и военной медициной, поддерживая последнюю на уровне последнего слова науки, как это провозглашено великими медицинскими авторитетами во всех странах. Некоторые из этих предложений потребуют глубокого рассмотрения, прежде чем они будут приняты. Ничто, во всяком случае, не должно позволить сковать абсолютную власть командующего в полевых условиях, который должен иметь реальную, а не только номинальную свободу. Но каждая мера предосторожности, которая может защитить здоровье солдата, не стесняя усмотрения генерала, требуется в равной степени гуманностью и политикой. То, что было так мощно сказано в прошлом веке, осталось в значительной степени верным в нашем собственном. «Жизнь современного солдата плохо представлена героической фантастикой. Война имеет средства разрушения более грозные, чем пушка и меч. Из тысяч и десятков тысяч, которые погибли в наших недавних столкновениях с Францией и Испанией, очень малая часть когда-либо чувствовала удар врага; остальные томились в палатках и на кораблях, среди сырости и гниения; бледные, оцепенелые, бездушные и беспомощные; задыхающиеся и стонущие без жалости среди людей, ожесточенных долгим продолжением безнадежной нищеты; и были в конце концов погребены в ямах или выброшены в океан, без внимания или памяти. Из-за неудобных лагерей и нездоровых станций, где мужество бесполезно, а предприимчивость непрактична, флоты молча обезлюдевают, а армии вяло тают».

 
 

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ТЕЛЕГРАФ.

Если бы в Йорке была закреплена стрелка, вращающаяся на оси, и если бы с помощью провода, расположенного в непосредственной близости от нее, можно было заставить эту стрелку отклоняться вправо или влево под воздействием силы, приложенной к другому концу провода в Лондоне, и если бы было условлено, что одно движение стрелки влево означает «а», а одно вправо — «b» и так далее, то мы получили бы именно такое устройство, как обычный стрелочный телеграф, используемый в настоящее время.

Таково сухое изложение задачи, более подробный принцип работы которой мы собираемся объяснить читателю.

Когда школьник кладет себе в рот шестипенсовик и кусочек цинка, прижимая их друг к другу, он немедленно ощущает странный привкус, который так же мгновенно исчезает при их разъединении; это опыт, который большинство из нас проделывали, удивлялись ему на мгновение, а затем забывали. Как мало мы подозревали, что тем самым вызываем к жизни одного из самых тонких, активных и универсальных агентов природы — духа, подобного Ариэлю, способного переносить наши мысли со скоростью самой мысли в самые отдаленные уголки земли, — работника, чья рука искуснее, чем у флорентийца Челлини, а сила неодолимее, чем у древних титанов!

 

 

 

Если теперь мы поместим кусочек цинка (Z) и меди (C) в стакан с подкисленной водой, а не в слюну, и затем прикрепим к кусочку цинка провод DK, а к кусочку меди — провод BA, и будем сближать два конца, AK, пока они не соприкоснутся, мы получим философское выражение мальчишеской затеи: немедленно произойдет разложение воды, и либо как его причина, либо как следствие — ученые еще не решили, что именно, — электрический ток потечет непрерывным потоком от цинковой пластины, или положительного полюса, к медной пластине, или отрицательному полюсу батареи, и это действие, при условии, что пластины содержатся в чистоте, а подкисленная вода добавляется, будет продолжаться до тех пор, пока не истощатся материалы. Если этот маленький прибор, генерирующий очень небольшое количество электрической силы, соединить с другими, как на рисунке 2 — при этом цинковая пластина одного элемента соединяется с медной пластиной следующего куском провода, — мы получим знаменитую батарею, изобретенную Вольта в 1800 году, в которой накопленный ток, перетекая из одного элемента в другой с помощью маленьких проволочных дужек, передается вдоль большой дуги DKAB от одного полюса батареи к другому. В узких камерах такой батареи (которая может состоять из любого количества элементов, в зависимости от требуемой силы) вырабатывается движущая сила, с помощью которой работает электрический телеграф, а большая дуга, соединяющая ее два полюса, представляет собой телеграфный провод, который мы видим вдоль железной дороги и чья задача — служить проводящим каналом для передачи электричества. Различные вещества обладают этим свойством в разной степени; некоторые, например сухая бумага, практически не пропускают электрический флюид, другие же передают его с большой легкостью. Из всех известных тел металлы являются наиболее совершенными проводниками, и медь в этом отношении превосходит железо; однако последнее, будучи более дешевым и долговечным, обычно используется при строительстве телеграфа. Таким образом, у нас есть два необходимых условия — постоянная сила и канал, передающий ее с места на место.

 

 

Требовалось еще третье условие — некое приспособление, с помощью которого эту силу можно было бы использовать для формирования знаков или символов в пункте назначения; и это последнее условие было обеспечено открытием Эрстеда в 1819 году, согласно которому магнитная стрелка отклоняется при прохождении электрического тока по проводу, расположенному параллельно ей и в непосредственной близости. Следующий рисунок пояснит нашу мысль: когда флюид проходит от полюса U батареи в направлении BAKLMZ и входит в V, ее противоположный полюс, «цепь», как ее называют, замыкается, ток течет слева направо, и его воздействие на стрелку N заключается в том, что она отклоняется по направлению пунктирной линии (видимой в перспективе) 2, 3, или на угол 90 градусов к проводу, если ток достаточно силен. Если, однако, изменить направление тока и заставить электрический флюид проходить по проводу справа налево, в направлении букв VZMLKAB к концу U батареи, стрелка немедленно изменит свое положение и установится под углом 90 градусов в противоположном направлении. Это и есть весь принцип и тайна стрелочного телеграфа, который до сих пор наиболее широко используется в этой стране. Разрыв между буквами BU и ZV предназначен для демонстрации того, как работает стрелка. «Пока провода разъединены, цепь разомкнута», или флюид больше не проходит по проводу, но как только их сближают, циркуляция возобновляется, и стрелка «слушается руля». Таким образом, путем размыкания и замыкания этого небольшого пространства, что осуществляется с помощью рычага, стрелку можно заставить колебаться по желанию.

 

 

Однако одного лишь факта прохождения электрического тока по проводу вблизи магнитной стрелки было недостаточно, чтобы кто-либо мог построить телеграф. Будет ли стрелка отклоняться от провода, батарея которого находится на значительном расстоянии? Нет, не будет; следовательно, для всех телеграфных целей открытие Эрстеда было бесполезным. Швейггер, однако, вскоре после этого установил, что если обмотать стрелку большим количеством витков провода, тщательно изолированного шелковой нитью, как показано на рисунке 4, отклоняющая сила тока многократно возрастает, а чувствительность прибора удивительным образом увеличивается.

 

 

В том же году, когда Эрстед сделал свое блестящее открытие, М. Араго обнаружил другой закон, который предоставил второй метод, позволяющий электрическому току «рассказывать свою историю». Он объявил Французской академии факт, столь важный по своим последствиям: флюид обладает способностью придавать магнетизм стали или железу; и вскоре после этого наш соотечественник Стерджен изобрел первый электромагнит, намотав на кусок мягкого железа длинный тонкий изолированный медный провод, концы которого соединялись с батареей. Рисунок 5 дает примерное представление об этом приборе. Провод UBA, доходя до цилиндра KL, наматывается на него много раз и возвращается к батарее в точке V. Пока ток проходит, мягкое железо становится магнитом и притягивает железный якорь P; но как только цепь размыкается, его магнитная сила исчезает, и P под действием пружины отскакивает назад. Сразу видно, что путем попеременного замыкания и размыкания цепи, что можно делать так же быстро, как рука может двигать рычаг, будет происходить движение якоря P вверх и вниз, и это является принципом действия электромагнитного стрелочного прибора Уитстона и записывающего телеграфа Морзе, столь широко используемого в Америке. Общий принцип действия последнего, который является устройством исключительной ценности и эффективности, легко понять. На станции, где принимается сообщение, на уравновешенном железном рычаге на верхней поверхности с одного конца находится металлический штифт, а на нижней поверхности с другого конца — якорь. Когда магнит, расположенный под якорем, притягивает и тянет его вниз, штифт на противоположном конце поднимается и прижимается к полоске бумаги, которая перемещается между металлическим острием и роликом, поддерживаемым над ним, с равномерной скоростью с помощью часового механизма. Штифт или перо затем оставляет на бумаге простую точку или проводит линии переменной длины, в зависимости от того, подается ли электрический ток лишь на одно мгновение или на более длительный период. «Оттиски на бумаге», — говорит доктор Тернбулл, — «напоминают рельефную печать для слепых». Из этих точек и линий формируется алфавит, подобный тому, который мы привели на следующей странице, говоря о химическом телеграфе Бэйна. Прибор Морзе требует для работы только одного провода и, по словам аббата Муаньо, является «превосходным телеграфом, очень простым, очень эффективным и очень быстрым в передаче. Опытный клерк может отстукивать в среднем семнадцать слов в минуту, что, следовательно, столько же, сколько искусный писец мог бы переписать пером. Более того, большое преимущество заключается в том, чтобы иметь зафиксированными на бумажной ленте сообщения, которые стрелочные телеграфы лишь изображают в воздухе».

С 1821 года принципы действия двух современных рабочих телеграфов были известны ученым, и естественно возникает вопрос: почему же потребовалось так много лет, чтобы сделать телеграф работающим фактом? Ответ заключается в том, что не сложилось сочетание обстоятельств, необходимых для доведения его до совершенства. Какой интерес был у практических людей в осуществлении мечтаний философов? Никто не предполагал, что он когда-нибудь станет необходимым социальным двигателем или что он будет приносить «семь процентов» прибыли акционерному обществу. Только на покровительство правительства могли рассчитывать авторы нового метода телеграфии, и о том, какого рода поощрение было получено с этой стороны, можно судить по тому факту, что когда мистер Рональдс попытался привлечь внимание некоторых чиновников к работе своего прибора, они даже не соизволили посетить его, а ответили: «Что телеграф бесполезен в мирное время, а семафор в военное время отвечает всем необходимым целям». Поводом, который внезапно ускорил изобретение и привел его к практическому применению, стало появление железных дорог. Если бы не повсеместное распространение этого нового средства передвижения, телеграф, возможно, до сих пор оставался бы в том лимбе, из которого так много открытий никогда не выходили. Огромное преимущество для железной дороги от метода мгновенной передачи сигналов по всей ее длине было сразу же осознано, а непрерывность ее собственности, наряду с защитой, обеспечиваемой ее служащими, создали условия для его внедрения и обслуживания, которых никогда не было прежде.

Проблема, представляющая большой научный интерес, а также практическое значение в связи с электрическим телеграфом, все еще ждала своего решения. Эксперименты доктора Уотсона на Шутерс-Хилл в середине прошлого века доказали, правда, что электрический разряд проходит по четырехмильной цепи без какой-либо заметной потери времени, но ничего определенного о скорости, с которой он действительно перемещался, известно не было. На этот сложный вопрос ответил профессор Уитстон. Его прекрасные исследования по этому предмету были проведены с помощью очень быстро вращающегося зеркала, на котором прохождение электрического флюида в разных и удаленных частях разорванного провода обозначалось искрами, которые казались линиями света на быстро вращающемся стекле, по тому же принципу, по которому кусочек горящего угля, вращаемый в воздухе, кажется кругом огня. С помощью этого прибора, который мы не можем сделать понятным для широкого читателя, но за более полным описанием которого отсылаем его к «Философским трудам» 1834 года, он сделал очевидным для глаза, что одна искра или скачок электрического флюида действительно происходит раньше другой — тем самым доказывая, что его прохождение по проводу было вопросом времени. Способ, которым он измерил этот бесконечно малый период, был чрезвычайно остроумным. Прикрепив полый кусок металла — своего рода металлический гудящий волчок — к шпинделю своего вращающегося зеркала и одновременно направив на него поток воздуха, он смог проверить его скорость по высоте производимого звука: как только это стало известно, измерение времени, прошедшего между различными искрами, стало легким. Таким образом, он заставил молнию рассказать, как быстро она движется. Его искусно сконструированный аппарат с тех пор оказался весьма полезным для философов при измерении очень малых частей времени, и ученые теперь могут с величайшей легкостью определить период, который требуется вспышке света, чтобы преодолеть расстояние в 50 футов — а свет, напомним, движется со скоростью 200 000 миль в секунду!

Из этого эксперимента следовало, что электричество движется по медному проводу по крайней мере со скоростью света в небесном пространстве, хотя недавние эксперименты, проведенные для профессора Баша, директора национальной службы США, доказали, что скорость тока по подвесным железным проводам составляет не более 15 400 миль в секунду. Философское доказательство поразительной скорости, с которой двигался электрический ток, несомненно, снова обратило многие умы в сторону давно искомого телеграфа, и неудивительно, что выдающийся исследователь этого факта оказался в их числе. Вскоре после этого он изолировал четыре мили провода в подвалах Королевского колледжа, где и провел большинство своих последующих экспериментов. Таким образом, в тишине этих мрачных подвалов, еще в 1836 году, молния, которой предстояло вспыхнуть разумом по всему миру — нервная система, которой вскоре суждено было распространиться по двум полушариям, связать континенты и острова и нести человеческую мысль под широко раскинувшимися морями, — медленно приучалась к службе человеку одним из самых выдающихся среди многих философов, внесших вклад в развитие этой отрасли науки.

Продолжая свой эксперимент, профессор Уитстон разработал устройство своего телеграфа и, объединившись в 1837 году с мистером Куком, который ранее посвятил много времени той же теме, в июне того же года получил патент на их общие имена. Их телеграф имел пять проводов и пять стрелок; последние работали на циферблате в форме ромба, на котором были начертаны буквы алфавита, любую из которых можно было указать с помощью схождения двух стрелок. Этим весьма остроумным прибором мог управлять любой человек, умеющий читать, и он не страдал от недостатка работы по коду, на понимание которого требовалось время. Сразу после получения патента директора Северо-Западной железной дороги санкционировали прокладку проводов между станциями Юстон-сквер и Камден-Таун, и к концу июля телеграф был готов к работе.

Поздно вечером 25-го числа того же месяца в грязной маленькой комнате рядом с билетной кассой на Юстон-сквер, при свете чадящей сальной свечи, которая лишь освещала окружающую тьму, сидел изобретатель с бьющимся пульсом и сердцем, полным надежд. В такой же маленькой комнате на станции Камден-Таун, где заканчивались провода, сидел мистер Кук, его соавтор патента, и, среди прочих, два свидетеля, хорошо известные в обществе, мистер Чарльз Фокс и мистер Стивенсон. Эти джентльмены слушали первое слово, произнесенное тем дрожащим стальным языком, который перестанет говорить лишь с исчезновением самого человечества. Мистер Кук в свою очередь коснулся клавиш и отправил ответ. «Никогда раньше я не испытывал такого бурного ощущения, — сказал профессор, — как когда, будучи совсем один в тихой комнате, я услышал щелчок стрелок, и, по буквам складывая слова, я почувствовал всю грандиозность изобретения, которое теперь доказало свою практичность, не вызывающую сомнений или споров». Телеграф с тех пор, что касается его механизма, работал без сбоев, а модификации этого прибора, который используется до сих пор, были сделаны с целью сделать его более экономичным в изготовлении и эксплуатации, в настоящее время используется два провода, а в некоторых случаях только один.

Часто возобновляемая и до сих пор не решенная полемика возникла по поводу того, кого следует считать первым изобретателем телеграфа в том виде, который сделал его доступным для широкого использования. Сейчас выдвигаются только два имени, оспаривающих первенство Уитстона — Штейнхейль из Мюнхена и Морзе из Нью-Йорка.

Из сообщения М. Араго Французской академии наук следует, что телеграф Штейнхейля работал на расстоянии семи миль 19 июля 1837 года, в том же месяце, когда Уитстон испытал свое собственное устройство на Северо-Западной железной дороге. Но помимо того, что патент Уитстона был получен в предыдущем июне и сам основывался на предыдущих и полностью успешных экспериментах, есть еще одно существенное обстоятельство, которое дает ему право на приоритет перед Штейнхейлем, а именно: последний не публиковал никакого описания своего прибора до августа 1838 года, в промежутке времени он изменял и улучшал его, и единственные отчеты, которые у нас есть о его устройстве, описывают его исправленную, а не первоначальную форму. Это, однако, было весьма достойное достижение, и, в дополнение к другим достоинствам, Штейнхейль был первым, кто использовал землю для замыкания цепи — важнейший факт, который мы объясним позже. Тем не менее его телеграф уступал по своему механическому устройству телеграфу Уитстона, и сам изобретатель вскоре отказался от него в пользу модификации прибора Морзе.

Морзе датирует свою претензию на изобретение телеграфа 1832 годом, когда, по его словам, первая идея такого прибора пришла ему в голову, когда он возвращался домой из Гавра на корабле «Салли». Попутчик, профессор Джексон, по-видимому, имел обыкновение развлекать себя, как и остальные пассажиры, рассказами о чудесах электричества; и когда Морзе позже разработал свое устройство, профессор Джексон не только заявил, что это плагиат из его собственных разговоров, но и добавил, что Морзе был настолько невежествен, что, услышав термин «электромагнетизм», спросил: «Чем это отличается от обычного магнетизма?». Телеграф в лучшем случае, с точки зрения обоих, был сырой идеей; и только в сентябре 1837 года профессор Морзе смог продемонстрировать в действии свою все еще несовершенную технику. В конечном итоге ему удалось, как мы уже говорили, создать телеграф первоклассного качества; и из 15 000 миль проводов, которые были установлены к 1852 году в Соединенных Штатах, 12 124 работали по системе Морзе.

Вопрос о приоритете, на наш взгляд, не имеет никакого значения, по крайней мере, что касается соперничающих претензий Уитстона и Штейнхейля. Когда прогресс науки подготовил почву для великого открытия, два гения иногда делают этот шаг вместе, потому что каждый из них способен сделать шаг гиганта. Именно так исчисление было открыто одновременно Ньютоном и Лейбницем, а положение Нептуна на небесах — Адамсом и Леверье. То же самое произошло и с телеграфом. Исследования Уитстона и Штейнхейля были полностью независимы друг от друга, и заслуга ни одного из них не может быть умалена тем фактом, что в Европе нашелся второй человек, равный этой задаче.

Есть некоторые, кто оспаривает претензии профессора Уитстона, утверждая, что, поскольку все основные черты телеграфа существовали до того, как он получил патент, изобретать было нечего. Это правда, что было сделано многое, но столь же верно и то, что предстояло сделать еще больше. Когда Уитстон впервые обратил свое внимание на электричество как на средство передачи мыслей на расстояние, телеграф был бесполезной и неработающей машиной. Он и его партнер превратили в работающий, приносящий доход факт то, что до сих пор было немногим больше, чем философская игрушка. Тем, кто сейчас преуменьшает заслуги профессора, мы считаем достаточным ответить замечательными словами французского ученого М. Био: «Нет ничего легче, чем открытие вчерашнего дня; нет ничего труднее, чем открытие сегодняшнего дня».

Вернемся, однако, к истории телеграфа в Англии, от которой мы отвлеклись. После успешной работы линии протяженностью в полторы мили директора Лондонской и Бирмингемской железной дороги предложили проложить ее до последнего города, если Бирмингемские и Ливерпульские директора продолжат ее на своей линии; но они возразили, и телеграф получил уведомление покинуть землю, которую он уже занимал. Конечно, его внезапное исчезновение заклеймило бы его как неудачу в глазах большинства людей, и, по всей вероятности, телеграф был бы отброшен на много лет назад, если бы мистер Брюнель, к его чести, в 1839 году не решил принять его на линии Грейт-Вестерн. Соответственно, он был проведен сначала до Вест-Дрейтона, тринадцать миль, а затем до Слау, расстояние в восемнадцать миль. Провода в то раннее время не подвешивались на столбах, а изолировались и заключались в железную трубку, которая помещалась под землю.

Телеграф до сих пор был строго ограничен железнодорожным делом, и для содействия этой цели Брюнель предложил продолжить его до Бристоля, как только линия будет открыта. Здесь, опять же, глупость и слепота владельцев железных дорог создали препятствия, которые, однако, привели к неожиданному применению его возможностей для общественных целей. На общем собрании владельцев железной дороги Грейт-Вестерн в Бристоле некий мистер Хейворд из Манчестера встал и осудил изобретение как «новомодную схему», и сумел провести резолюцию, отвергающую соглашение, заключенное с патентообладателями. Таким образом, в течение нескольких лет мы видим, что телеграф отвергается двумя самыми могущественными железнодорожными компаниями, людьми, которые прежде всего должны были приветствовать его с восторгом.

Чтобы сохранить провода на земле, мистер Кук предложил содержать их за свой собственный счет, и директора разрешили ему это сделать при условии бесплатной отправки их железнодорожных сигналов и продления линии до Слау. Взамен ему было разрешено передавать сообщения публики. Здесь начинается первое общественное использование телеграфа в Англии или любой другой стране. Тариф составлял один шиллинг за сообщение. Эффект от этой низкой платы заключался в развитии класса бизнеса, который кажется недостойным внимания мощной компании, владеющей сейчас большинством телеграфных линий в королевстве. Сделки розничных торговцев считаются, возможно, слишком мелкими для их внимания; но нет сомнений, что комфорт публики значительно увеличился бы, как и доходы компании, если бы они только соизволили извлечь урок из коммерческого опыта этого шиллингового тарифа, работу которого мы проиллюстрируем, переписав из телеграфной книги в Паддингтоне несколько образцов отправленных сообщений:

«Коммерческие новости. 1844 г., 1 ноября, Слау, 16:10 — “Отправьте посыльного к мистеру Харрису, торговцу птицей, Дьюк-стрит, Манчестер-сквер, и прикажите ему отправить еще двенадцать цыплят мистеру Финчу, Хай-стрит, Виндзор, поездом в 17:00, обязательно”. Ответ: Паддингтон, 17:05 — “Цыплята отправлены поездом в 17:00”».

«Слау, 19:35 — “Некий мистер Томас Б., пассажир первого класса, поезд 18:30, оставил синий плащ с бархатным воротником в билетной кассе первого класса. Отправьте его почтовым поездом, если найдете”».

«Паддингтон, 19:45 — “В билетной кассе есть два таких плаща: есть ли на плаще мистера Б. какая-либо метка?” Слау, 19:47 — “На плаще мистера Б. есть метка × под воротником, внутри”».

«Паддингтон, 19:55 — “Плащ найден и будет отправлен, как просили”».

«Слау, 11 ноября 1844 г., 16:03 — “Отправьте посыльного к мистеру Харрису, Дьюк-стрит, Манчестер-сквер, и попросите его отправить 6 фунтов белой рыбы и 4 фунта сосисок поездом в 17:40 мистеру Финчу из Виндзора; они должны быть отправлены поездом в 17:30, или не отправляйте вовсе”».

«Паддингтон, 17:27 — “Посыльный вернулся с товарами, которые будут отправлены поездом в 17:30, как просили”».

Первое применение телеграфа в полицейских целях произошло примерно в это же время на железной дороге Грейт-Вестерн, и, поскольку это было первое известие, которое воры получили о том, что электрический констебль на дежурстве, оно представляет большой интерес. Следующие выдержки взяты из телеграфной книги, хранящейся на станции Паддингтон:

«День Итон Монтем, 28 августа 1844 г. — Комиссары полиции отдали приказ, чтобы несколько офицеров детективной службы были размещены в Паддингтоне для наблюдения за передвижениями подозрительных лиц, отправляющихся на поезде, и сообщали по электрическому телеграфу на станцию Слау о количестве таких подозреваемых лиц, их одежде, их именах, если они известны, а также о вагонах, в которых они находятся».

Теперь следуют сообщения, одно за другим, влияющие на судьбу отмеченных лиц со всей быстротой, уверенностью и спокойствием Немезиды греческой драмы:

«Паддингтон, 10:20 — “Почтовый поезд только что отправился. В нем находятся три вора по имени Спэрроу, Баррелл и Сперджен в первом купе четвертого вагона первого класса”».

«Слау, 10:48 — “Почтовый поезд прибыл. Офицеры предупредили трех воров”».

«Паддингтон, 10:50 — “Специальный поезд только что ушел. В нем находились два вора: один по имени Оливер Мартин, одетый в черное, с траурной лентой на шляпе; другой по имени Фиддлер Дик, в черных брюках и светлой блузе. Оба в третьем купе первого вагона второго класса”».

«Слау, 11:16 — “Специальный поезд прибыл. Офицеры взяли двух воров под стражу, так как дама потеряла свою сумку, содержащую кошелек с двумя соверенами и немного серебра; один из соверенов был опознан дамой как ее собственность. Он был найден в кармане для часов Фиддлера Дика”».

Оказывается, по прибытии поезда полицейский открыл дверь «третьего купе первого вагона второго класса» и спросил пассажиров, не пропадало ли у них что-нибудь? Последовал обыск в карманах и сумках, пока одна дама не закричала, что ее кошелек пропал. «Фиддлер Дик, вы нужны», — последовало немедленное требование полицейского, манящего преступника, который вышел из вагона, ошеломленный открытием, и сдался вместе с добычей с видом совершенно побежденного человека. Эффект от поимки, столь ловко осуществленной, описывается в телеграфной книге следующим образом:

«Слау, 11:51 — “Несколько подозреваемых лиц, приехавших различными поездами, слоняются по Слау, изрыгая горькие проклятия в адрес телеграфа. Ни один из тех, кого предупредили, не решился отправиться на Монтем”».

С тех пор воры избегали железной дороги и слишком умного спутника, который бежал рядом с ней, и снова вернулись на дорогу — шаг назад, которого они продолжают придерживаться во всех крупных общественных случаях.

Телеграф даже до этого периода был очень мало известен широкой массе публики и мог бы еще некоторое время оставаться в безвестности, если бы не его замечательная роль в аресте квакера Тауэлла. Это событие, которое произошло днем в пятницу, 3 января 1845 года, представило его миру как видный инструмент в ужасной драме и сразу же привлекло всеобщее внимание к его возможностям.

Не следует, однако, думать, что патент мистера Уитстона был единственным патентом, полученным на телеграф в 1837 году. Множество пытливых умов одновременно с профессором блуждали в запутанном лесу сомнений, и когда он пробился сквозь него, другие быстро вышли в разных точках, один за другим. Следовательно, 1837 год был отмечен целым урожаем телеграфов, любой из которых, возможно, удержался бы на плаву, если бы был единственным, но ни один из них не был практически равен первому, и все они давно отправились в гробницу, уже заполненную бесплодными результатами столь многих просто изобретательных умов.

Быстрота, с которой стрелочный прибор передает сообщения, небольшое количество электричества, необходимое для его работы, и простота его конструкции — его главные рекомендации. Более 200 букв могут быть переданы им в течение минуты. Его большой недостаток — недостаток, который будет казаться все больше с каждым годом, — заключается в том, что он может работать только по системе знаков, требующей некоторой практики для понимания. Пока публика довольствуется отправкой своих сообщений открыто, этот план будет держаться, так как опытный манипулятор может указывать буквы так быстро, как только возможно прочитать, не говоря уже о том, чтобы переписать их на другом конце провода; но как только публика потребует секретности — поставить печать, как в старину, на свои письма — этот телеграф, мы предсказываем, выйдет из общественного употребления; и в игру вступит вращающийся циферблатный телеграф, изобретенный мистером Уитстоном в 1840 году, или записывающий телеграф Бэйна или Морзе, или, что еще более вероятно, американский печатающий телеграф Хауса.

Этот последний прибор, по-видимому, обладает возможностями очень высокого качества; например, он не требует никого, чтобы интерпретировать, а затем переписывать его сообщения — он делает это сам. Фактически он удлиняет пальцы наборщика настолько, насколько можно растянуть провод. Сообщения таким образом печатаются со скоростью пятьдесят букв в минуту, скажем, на расстоянии пятисот миль, обычными римскими символами, на длинных полосках бумаги, подобных тем, что используются на записывающем приборе. Любое описание его сложного механизма было бы совершенно непонятным для широкого читателя. «Хотя устройство телеграфа Морзе», — сказал судья Вудбери из Америки, вынося решение по патентному делу, — «может быть легко понято большинством механиков и людей науки, требуются дни, если не недели для некоторых, чтобы полностью понять все части и движения телеграфа Хауса». Его система используется на тысячах миль американских линий. Копировальный телеграф Бейкелла естественно напрашивается в связи с телеграфом Хауса, исходя из того факта, что он воспроизводит свои сообщения, хотя и другим способом. Можно сказать, что отправитель сообщения пишет пером, достаточно длинным, чтобы дотянуться до самого отдаленного корреспондента; то есть он не только мгновенно пересылает содержание сообщения, но оно передается его собственным почерком. Принцип аналогичен принципу химического записывающего телеграфа Дэви. Отправитель сообщения пишет его на куске оловянной фольги пером, обмакнутым в лак или любое другое непроводящее вещество; это сообщение затем помещается вокруг металлического цилиндра, который заставляют вращаться с определенной регулируемой скоростью. В контакте с этим цилиндром находится тупое стальное острие, которое под действием винта делает спиральную линию от верха до низа цилиндра, таким образом касаясь каждой части написанного сообщения, обволакивающего его. В соединении со стальным острием находится проводящий провод, а на конце провода — аналогичное стальное острие, работающее по спирали на подобном цилиндре. Сразу видно, что ток будет передаваться всегда, за исключением тех частей оловянной фольги, которые покрыты непроводящим лаком и которые, следовательно, прерывают поток электричества, и почерк появится на другом конце телеграфного провода на куске химически обработанной бумаги, свернутой на цилиндре и движущейся синхронно с ним. Переданная буква кажется написанной белым цветом на темном фоне, белые части, конечно, указывают, где ток был прерван и где, следовательно, не произошло разложения химической бумаги.

Вернемся, однако, к нашей теме после этого небольшого отступления. В то же время, когда первый рабочий телеграф упрощался и улучшался, система постепенно распространялась, и к концу 1845 года линии протяженностью более 500 миль работали в Англии, используя патенты господ Уитстона и Кука. В следующем году капитал, представленный мощной Электрической телеграфной компанией, начал свои операции, и результатом стало немедленное и быстрое развитие нового метода передачи информации.

«Прошло восемь лет», как говорят в определенном классе драмы, и давайте теперь посмотрим на состояние электротелеграфии в Англии. Мы оставили ее оказывающей свое влияние разрозненным образом на нескольких железных дорогах и выбрасывающей свои провода здесь и там наугад, без управляющей головы или организации; и как мы находим ее сейчас?

Зажатую между высокими домами, на дне узкого двора в Лотбери, мы видим перед собой оштукатуренную стену, украшенную электрическими светящимися часами. Кто бы мог подумать, что за этим узким лбом скрывается великий мозг — если мы можем так его назвать — нервной системы Британии, или что под узким тротуаром переулка лежит ее спинной мозг, состоящий из сотен волокон, которые передают информацию так же незаметно, как продолговатый мозг под кожей? Выходя из этого узкого канала, «эфферентные» провода разветвляются под различными тротуарами, разветвляются в определенных сплетениях внутри самого великого центра интеллекта и затем выстреливают вдоль различных линий железной дороги, пока берега острова, казалось бы, не создают предел для их дальнейшего продвижения. Не так, однако: под морями, под вздымающимися волнами, покрытыми величественными флотами, они прокладывают свой темный путь, пока с бременем своего движущегося огня они не появляются снова на чужом берегу и не начинают заново свою карьеру по широкому простору континента.

А теперь, подобно любопытному физиологу, давайте исследуем различные части этого искусно сконструированного сенсориума и постараемся показать нашим читателям, как в этой высокой камере, созданной человеческими руками, циркулируют мысли и приходят и уходят идеи. Дверь «Центральной телеграфной станции» ведет непосредственно в Центральный зал, продолговатое пространство, открытое до самой крыши, которое представляет собой нечто вроде Угольной биржи или Геологического музея, два яруса галерей подвешены к голым стенам и обеспечивают связь с различными частями здания. Если мы поднимемся на первую галерею и перегнемся через балюстраду, мы получим очень ясный вид с высоты птичьего полета на то, как сообщения принимаются и передаются. Здесь человек, подобно бдительному пауку, сидит в центре своей излучающей паутины и «живет вдоль линии». Под нами проходит изгиб прилавка, образующий три стороны четырехугольника, разделенный на отсеки примерно по квадратному ярду зелеными занавесками. В каждой из этих изолированных ячеек помещены стол и печатные формы, которые нужно заполнить, к которым мы видим, как люди немедленно направляются, а затем погружаются в них, будучи на время глубоко сосредоточенными на печатной форме.

Мы все знаем шутливое оправдание корреспондента за то, что он написал длинное письмо — что у него не было времени сделать его короче. И действительно, требуется некоторое искусство, чтобы быть достаточно лаконичным, чтобы удовлетворить карман в этом заведении. Давайте понаблюдаем, например, за тем юношей: он, кажется, заполнил свой лист очень плотно — теперь он отдает его принимающему клерку, и что-то явно не так, потому что он выглядит озадаченным — это какая-то заминка с оплатой, потому что его внимание направлено на шкалу цен, напечатанную в верхней части бумаги.

«Сообщения (не более двадцати слов) могут быть отправлены между всеми основными городами Великобритании по цене 1 шиллинг в пределах 50 миль, 2 шиллинга 6 пенсов в пределах 100 миль (географическое расстояние) и 5 шиллингов за пределами 100 миль, с дополнительной суммой 6 пенсов за доставку в пределах полумили от станции».

«Экономия», — говорит французский писатель М. де Курси, — «учит краткости. Телеграфный стиль изгоняет все формы вежливости. “Могу ли я попросить вас оказать мне любезность” стоит 6 пенсов на расстоянии пятидесяти миль». Сколько же тех нежных прилагательных должен наш бедный товарищ безжалостно вычеркнуть, чтобы довести свою записку до разумной цены! Какая пища для размышлений каждому человеку, когда он пишет свое поспешное послание, продиктованное либо страхом, либо жадностью, либо более мощной любовью! — ведь мы еще не привыкли использовать телеграф, как американцы, в повседневных делах жизни. Каждое сообщение — а их этой компанией ежегодно передается 350 000 для публики и более 3 500 000 для железных дорог — добросовестно копируется и откладывается в огнеупорные сейфы, те, что отправлены записывающим телеграфом, наматываются ленточными отрезками на ролик и выглядят точно как диски из саржевой ленты. Представьте себе какого-нибудь будущего Маколея, роющегося в таком хранилище и рисующего оттуда характерные черты социальной и коммерческой жизни Англии в девятнадцатом веке. Если из Домовой книги герцога Нортумберлендского или, еще позже, из писем Пастонов мы можем уловить такие проблески нравов ранней эпохи, что можно было бы собрать когда-нибудь в двадцать первом веке из записи переписки целого народа?

«Тише, тише», — вмешивается секретарь компании, — «у нас нет такого намерения радовать потомство; ибо по прошествии определенного короткого периода все копии сообщений уничтожаются. Никому, не связанному с офисом, ни при каких обстоятельствах не разрешается иметь к ним доступ, и служащие компании связаны обязательством не разглашать “тайны тюремного дома”». Очень хорошо, насколько это касается нынешнего поколения; тем не менее, остается искренне пожелать, чтобы пара-другая коробок этих саржевых лент с их линейным языком уцелела, чтобы будущие Роулинсоны могли ломать над ними голову и расшифровывать их для наставления человечества.

Пока мы таким образом размышляли, однако, дюжина сообщений для всех частей королевства последовательно поднималась через длинный лифт перед нами в инструментальные комнаты, которых две, расположенные на чердаках заведения, по обе стороны от верхней галереи центрального зала; их, чтобы продолжить наше анатомическое сравнение, можно было бы назвать двумя полушариями головного мозга заведения. Инструменты одной из этих комнат обслуживаются юношами, в то время как инструменты другой управляются молодыми леди; и нам кажется, будто директора стравливают их друг с другом — устраивая своего рода промышленный турнир — чтобы увидеть, какой тип работника более достоин. Пока что никакой разницы не обнаружено: это, однако, само по себе является триумфом для прекрасного пола, так как доказывает их способность к виду занятости, хорошо подходящему для их привычек и физических сил, и открывает еще одну дверь для того избытка женского труда высшего сорта, который до сих пор тщетно искал применения.

Щелк, щелк, раздаются стрелки со всех сторон, когда мы входим. Здесь мы видим железные языки телеграфа, болтающие так же быстро, как чайный стол, полный старых дев. Лондон поддерживает связь с Манчестером. Плимут внимательно слушает длинную историю и время от времени дает понять легким движением, что он прекрасно понимает. Но есть один оратор, чей проворный язык, кажется, говорит важные вещи из-за суеты вокруг него, — это Гаага, шепчущая под Северным морем новости, которые он услышал час или около того назад из Вены о великой победе, только что одержанной турками. Мы являемся свидетелями серии разговоров, ведущихся со всеми уголками острова, и между метрополией мира и каждой столицей северной и центральной Европы, так же интимно, как если бы собеседники склонили головы над обеденным столом и конфиденциально разговаривали с хозяином. И с помощью какого агентства ведется этот необычайный разговор? Все, что видит посетитель, — это несколько маленьких красного дерева ящиков, очень похожих на ящики американских часов, каждый из которых имеет циферблат с двумя ромбовидными стрелками, работающими на шарнирах, которые висят, когда находятся в покое, перпендикулярно на нем. Две зависимые ручки, расположенные у основания этого инструмента, которые оператор захватывает и перемещает из стороны в сторону по своему желанию, достаточны, чтобы замыкать и размыкать цепи или менять их направление, и, следовательно, отклонять стрелки вправо или влево. Два маленьких ограничителя из слоновой кости расположены примерно на полдюйма друг от друга, по обе стороны от стрелки, чтобы предотвратить ее слишком сильное отклонение и остановить любую вибрацию. Именно звук железного языка, ударяющегося об эти ограничители, создает щелканье, к которому телеграфисты чувствительно восприимчивы. В ранние дни телеграфии внимание оператора на всех станциях привлекалось к прибору внезапным звоном тревоги, который осуществлялся с помощью электромагнита; но ужасный шум, который он вызывал, стал невыносимым для людей, постоянно присутствующих, и эта часть прибора была быстро отброшена, так как щелканье стрелки оказалось вполне достаточным, чтобы привлечь его внимание к прибытию или прохождению сообщения. Мы говорим «или прохождению» сообщения, потому что, когда делается сообщение, как, например, между Лондоном и Эдинбургом, стрелки всех телеграфных станций на линии одновременно отклоняются, но дежурный должен обращать внимание на то, что происходит, только когда делается специальный сигнал в его конкретную местность, информирующий его, что с ним говорят. Рассказывают историю об одном сонном станционном клерке, который, чтобы насладиться сном, приучил своего терьера царапаться и будить его при первом звуке щелкающих стрелок.

Существует всего два вида телеграфа, используемых компанией, стрелочный телеграф и несколько химических записывающих телеграфов Бэйна. Последний прибор поражает зрителя, возможно, больше, чем проворно работающий стрелочный аппарат, но его действие столь же просто. Щели переменной длины, представляющие буквы, согласно алфавиту в примечании, выбиваются из длинной полоски бумаги, называемой полоской сообщения, которая помещается между вращающимся цилиндром и зубчатой пружиной. Батарея соединена с цилиндром; провод, который идет от станции к станции, соединен с пружиной. Поскольку сухая бумага является непроводником, электричество не проходит, пока непробитая часть полоски сообщения находится между цилиндром и зубцом; но когда зубец попадает в пространство и входит в контакт с цилиндром, ток течет. Если мы теперь перенесем наше внимание на станцию, где принимается сообщение, мы обнаружим аналогичный цилиндр, вращающийся с регулярной скоростью, и металлический штифт, свисающий с конца телеграфного провода, давящий на него; но в этом случае бумага между цилиндром и штифтом была промыта раствором желтой кровяной соли, который электричество имеет эффект превращать в прусскую синь в точке, где штифт касается ее. Поэтому, когда химически подготовленная бумага движется под штифтом, образуется синяя линия той же длины, что и щели на другом конце, которые регулируют продолжительность электрического тока; и таким образом каждая буква, пробитая на полоске сообщения, верно переносится к своему далекому собрату. Такова быстрота, с которой нотация передается этим методом, что «в эксперименте, проведенном М. Леверье и доктором Ларднером перед комитетами Института и Законодательного собрания в Париже, депеши отправлялись на 1000 миль со скоростью почти 20 000 слов в час». В обычной практике, однако, скорость ограничена скоростью, с которой опытный клерк может пробивать отверстия, что не намного выше ста в минуту. Там, где целью была пересылка длинных документов, таких как речь, несколько человек могли быть заняты одновременно пробиванием различных частей сообщения, и полоски сообщения тогда поставлялись бы так быстро, как могла работать машина.

Эта система широко используется в Америке. Более слабый ток электричества, чем тот, который требуется для отклонения стрелок или намагничивания железа, достаточен для осуществления необходимого химического разложения. Проводящая способность пара или дождя уносит много электричества с проводов в определенных состояниях атмосферы; «и в таких случаях, где телеграфы Морзе и Бэйна используются объединенной компанией в одном офисе, оказывается удобным удалить провода с приборов Морзе и соединить их с приборами Бэйна, на которых практически возможно работать, когда связь по системе Морзе прервана». — (Отчет Витворта, стр. 51.)

Этот химический телеграф также обладает тем преимуществом, общим для всех записывающих приборов, что он оставляет неизгладимый след каждого переданного сообщения, и поэтому весьма полезен в тех случаях, когда ошибка даже в одной цифре или букве может иметь серьезные последствия. Проиллюстрируем это недавним случаем. Биржевой маклер в Сити получил во время крайне нестабильного состояния фондов приказ купить для клиента из отдаленной части страны к определенному времени дня консоли на сумму 80 000 фунтов стерлингов. Поскольку этот заказ был необычно велик для данного лица, маклер усомнился в его точности и немедленно навел справки в конторе. К счастью, сообщение было отправлено записывающим прибором, и при взгляде на запись сразу стало ясно, что заказ был на 8 000 фунтов стерлингов, так как транскриптор добавил лишний ноль, за что, согласно правилам компании, был немедленно оштрафован. В данном случае ошибка была сразу прослежена до того, кто ее совершил, и не было необходимости запрашивать телеграфом, все ли верно — два обстоятельства жизненной важности в такой сделке, влекущей за собой столь большую личную ответственность; ибо если бы покупка была совершена и оказалась неудачной, убыток несомненно лег бы на плечи несчастного биржевого маклера.

Однако во всех обычных сделках предпочтительнее стрелочный прибор, поскольку он передает сообщения гораздо быстрее. Скорость, с которой служащие этих приборов считывают сигналы, подаваемые стрелками, поистине удивительна: в некоторых случаях они даже не ждут, пока слова будут продиктованы по буквам, а угадывают предложение еще до того, как оно закончено; и, как говорит сэр Фрэнсис Хед в книге «Кочегары и кочегары», они научились на практике немедленно узнавать, кто им телеграфирует, скажем, из Йорка, по особому «выражению стрелок», при этом длинные протянутые провода образуют своего рода человеческие усики, посредством которых индивидуальные особенности прикосновения проецируются на бесконечное расстояние. Составить каталог видов сообщений, проходящих через эту комнату, будь то на пути из Лондона или в процессе распределения по нему, означало бы написать историю человеческих дел. Здесь, с берегов этого тесного острова, приходят утренние новости, собранные наблюдателями с телескопами в руках на отдаленных мысах, о том, какие корабли только что показались в поле зрения или какие суда потерпели крушение или были выброшены на берег — в эту комнату, быстрее, чем почтовый голубь в старину, провод доставляет имя победителя Дерби или Оукса. Как дуют четыре ветра по всему острову; как растут или падают акции каждый час дня во всех крупных городах и столицах континента; что стоит зерно на Марк-Лейн и что фермер Джайлс получил четверть часа назад в сельском городке в Йоркшире — все это одинаково известно в телеграфной комнате. Вперемешку с котировками сала и ценами на уголь Уоллс-Энд время от времени приходит любовная записка, которая вызывает у клерка не больше сочувствия, чем у железа, которое ее передает; или известие о том, что внезапная стрела смерти поразила какого-то дальнего друга, передается и принимается так же равнодушно, как отчет о падении русских акций. Когда дел мало, телеграфисты иногда развлекаются обменом шутками со своими далекими друзьями. Сэр Фрэнсис Хед сообщает нам, что однажды по телеграфу произошла настоящая ссора, и двух раздраженных манипуляторов пришлось разнять.

В дополнение к этому отделу частных сообщений внизу находится информационное бюро, в котором новости, опубликованные в лондонских утренних газетах, сокращаются и пересылаются на биржи Ливерпуля, Бристоля, Манчестера, Глазго и т. д. Несколько лет назад компания открыла абонентские залы во всех крупных городах севера, в которых информация любого рода вывешивалась сразу после ее прибытия в Лондон; но жажда оперативной информации оказалась недостаточной, чтобы побудить людей нести расходы, и, за исключением зала в Халле, все эти заведения были закрыты.

Особенно занят этот отдел в пятницу вечером, сокращая для провинциальных газет новости, которые появляются в той захватывающей колонке под заголовком «По электрическому телеграфу, Лондон, 2 часа ночи». Таким образом, телеграф мчится экспрессом через всю ночь для газет всего королевства и даже перешагивает из Портпатрика в Донахэди в соседнюю страну со своим багажом последних известий, благодаря чему окраины двух островов остаются в курсе важных событий так же хорошо, как и сам Лондон. Более 120 провинциальных газет получают таким образом свою колонку парламентских новостей за ночь; а «Дейли Мейл», издаваемая в Глазго, иногда получает до трех колонок дебатов, переданных во время заседания Палаты. В этом отделе специально работают суперинтендант и четыре клерка; и рано утром, к концу недели, офис выглядит точь-в-точь как редакция. В семь часов утра клерки погружены в «Таймс» и другие ежедневные газеты, только что вышедшие из печати, делая выписки и сокращая до коротких абзацев все самые важные события, которые немедленно отправляются в провинциальные газеты для формирования «вторых изданий». На этом работа не заканчивается; ибо как только в городе выходит второе издание, его новости, если они представляют более чем обычный интерес, передаются в провинции. Например: пока мы были в телеграфной комнате компании некоторое время назад, следующая информация рассылалась в Ливерпуль, Йорк, Манчестер, Лидс, Бристоль, Бирмингем и Халл:—

«Восточная война — Битва на Дунае — Из вечернего выпуска “Морнинг Кроникл”».

«Вена, суббота, 8 апреля».

«Газета “Фремден Блатт” сообщает от 4 апреля из Бухареста, что в Добрудже, примерно на полпути между Хирсовой и Силистрией, у Рассовы идет большое сражение. Результат пока неизвестен. Мустафа-паша во главе 50 000 человек».

Прибыв в вышеупомянутые места быстрее, чем ракета могла бы пролететь это расстояние, сообщение подобно ракете разлетается и снова разносится по расходящимся проводам в дюжину соседних городов. Процитированное нами объявление как нельзя кстати напоминает нам, что информация, собранная и переданная в такой спешке, также имеет свои недостатки и не столь достоверна, как новости, которые отправляются позже и путешествуют медленнее. «Великая битва при Рассове» еще не состоялась, а генеральное сражение, объявленное по телеграфу, было лишь кровавой стычкой.

Телеграфная организация Лондона, скудная, как она есть в настоящее время, сама по себе составила бы любопытную статью: «провинция, покрытая домами», она требует особого устройства, и поэтому мы видим, как день за днем в ее пределах открываются новые отделения, благодаря чему каждая часть метрополии вступает в связь со страной и Европой.

Филиальные станции: Лондонские доки (главный вход); Минсинг-лейн, 43; Главпочтамт, Сент-Мартинс-ле-Гранд; Флит-стрит, 30; Уэст-Стрэнд, 448; Грейт-Джордж-стрит, 17а, Вестминстер; Сент-Джеймс-стрит, 89; Парк-Сайд, 1, Найтсбридж; Эджвер-роуд, 6; станция Грейт-Вестерн; станция Лондон-энд-Норт-Вестерн; станция Грейт-Нортерн; станция Хайбери; станция Истерн-Каунтиз; станция Блэкуолл; станция Лондон-энд-Брайтон-энд-Саут-Кост; и станция Лондон-энд-Саут-Вестерн; из них только две открыты днем и ночью. Центральный офис, как ни странно, закрывается в половине девятого вечера, а его провода соединяются с проводами на станции Чаринг-Кросс, которая берет на себя ночную работу — любопытное доказательство, кстати, того, что собственно Лондон пустеет вскоре после окончания рабочего дня. Офис Истерн-Каунтиз также открыт ночью и является офисом компании в Ист-Энде. Эти станции сообщаются с центральным офисом в Лотбери и, по сути, являются его прямыми питающими звеньями, точно так же, как сотни присосок у зоофита.

Нам еще предстоит отметить специальную телеграфную связь, существующую в метрополии между различными местами, будь то для правительственных целей или для социального удобства. Самая любопытная из этих линий — провод между Октагон-холлом в новых зданиях Парламента и коммерческой станцией на Сент-Джеймс-стрит. Эту линию следовало бы назвать в честь «кнута» Палаты, ибо это не что иное, как вызывной провод для членов парламента. Компания нанимает репортеров во время сессий Парламента, чтобы делать из галереи краткое изложение дел обеих Палат по мере их продвижения; и это изложение пересылается через очень короткие промежутки времени в офис на Сент-Джеймс-стрит, где оно набирается и печатается, а в выпускаемый лист вносятся дополнения по мере поступления рукописи. Этот летучий листок каждые полчаса рассылается в следующие клубы и заведения: Артурс, Карлтон, Оксфорд-энд-Кембридж, Брукс, Консервативный, Юнайтед-Сервис, Атенеум, Реформ, Трэвеллерс, Юнайтед-Юниверсити, Юнион и Уайтс; каждый час — в клубы Будлс и Принс; и каждые полчаса — в Королевскую итальянскую оперу. Разумеется, предоставляется кратчайшее изложение — ровно такое, чтобы член парламента после обеда мог так распорядиться своим временем, чтобы успеть допить кларет и при этом успеть к министерскому заявлению или к голосованию.

Провод в Оперу — еще более любопытный пример социальных услуг, которые призвана выполнять новая сила. Краткое изложение парламентских заседаний, подобное вышеупомянутому, но в письменном виде, вывешивается во время представления в фойе; и «Молодой Англии» достаточно выйти в антракте, чтобы узнать, выступает ли Дизраэли или лорд Джон Рассел, и можно ли досидеть до конца пьесы или нужно спешить в Вестминстер. Оперный театр даже связан со Стрэнд-офисом, так что оттуда можно отправлять сообщения во все части королевства. Правительственные провода идут от Сомерсет-хауса к Адмиралтейству, а оттуда в Портсмут и Плимут по железным дорогам Саут-Вестерн и Грейт-Вестерн; и эти два учреждения соединены посредством подземных линий с военно-морскими базами в Дептфорде, Вулвиче, Чатеме, Ширнессе и с Пятью портами Дил и Дувр. Они работают совершенно независимо от Компании, а сообщения отправляются шифром, значение которого неизвестно даже телеграфным клеркам, занятым их передачей. В дополнение к уже упомянутым проводам, уличные ветки идут от Букингемского дворца и Скотленд-Ярда (главное полицейское управление) к станции Чаринг-Кросс, а оттуда к Фаундерс-Корт; в то время как почтовое отделение, Ллойдс, Капел-Корт и Корн-Эксчейндж сообщаются напрямую с Центральным офисом.

Таким образом, функция Центрального офиса заключается в приеме и перераспределении сообщений. О том, как достигаются эти цели, невозможно судить, просто взглянув на приборные залы. Вы не видите проводов, входящих в них или выходящих из них; вы просите разгадать эту тайну, и один из клерков ведет вас к лестнице и открывает дверь того, что выглядит как длинный деревянный желоб, расположенный перпендикулярно стене. Это великий спинной мозг учреждения, состоящий из огромного пучка проводов, изолированных друг от друга гуттаперчей. Один набор из них несет собранные потоки информации из отдаленных концов континента и самых дальних берегов Британии, проводит их через Лондон по уличным линиям под ногами многолюдной толпы и поднимается с невидимыми депешами прямо к различным приборам. Другой набор состоит из проводов, которые спускаются в камеру с батареями. Невозможно осознать этот факт, просто глядя на этот коричневый и пыльный пучок нитей; тем не менее это так, что они связывают нас с 4409 милями телеграфных линий, которые совпадают с железнодорожной системой острова и образуют полную сеть по всей его поверхности, за исключением высокогорий Северного Уэльса. Она уже проникает в дикие районы Шотландии, как мы видим, провод тянется от Абердина до Балморала.

Физиолог, тщательно препарируя морскую звезду, показывает нам ее нервную систему, простирающуюся до кончика каждого луча, и рассуждает о красоте этого устройства, благодаря которому центральный рот узнает о пище, находящейся в пределах его досягаемости. Телеграфная система, уже развитая в Англии, сделала ее чувствительной до самых конечностей, подобно морской звезде. День за днем и час за часом все, что происходит важного, немедленно передается в центр в Лотбери, и этот центр возвращает услугу, распространяя информацию заново во всех направлениях. Таким образом, если враг появится у нашего побережья, его присутствие с помощью волокна немедленно ощущается в Адмиралтействе, и немедленный ответ отправляет флот в погоню. Если в промышленных районах произойдет бунт, местные власти связываются с Министерством внутренних дел, и отдаются приказы привести в движение отдаленные войска. Сбежит ли убийца, тот же провод делает этот факт известным Скотленд-Ярду, и оттуда посылается слово отдаленным полицейским, чтобы перехватить его в бегстве. Рука едва ли поднимается быстрее, чтобы отразить внезапный удар — глаз не закрывается с большей быстротой от неожиданного потока света, чем с помощью телеграфа действия следуют за впечатлениями, переданными вдоль и поперек страны. Но, говорит наш читатель, предположим, что эти провода будут перерезаны или повреждены, вся ваша линия парализована; и как вы узнаете, где может быть неисправность? Против этих случайностей человеческая предусмотрительность предусмотрела: тестируя станцию за станцией вдоль линии, офис вскоре узнает, насколько исправны провода; и если разрыв непрерывности произойдет в подземных уличных проводах, через каждые 500 ярдов есть железные испытательные столбы, с помощью которых рабочий знает, где производить ремонт. Однако, пока все исправляется, в игру вступает любопытное приспособление, чтобы поддерживать связь открытой. Всем известно действие железнодорожной «стрелки», с помощью которой поезд может покинуть одну линию рельсов и перейти на другую. У телеграфа тоже есть стрелка, и таким образом сообщение может быть переведено с одной линии на другую или отправлено прямо в любую местность, не делая остановки в обычном месте отдыха на своем пути. Благодаря этому устройству, таким образом, «больных проводов» можно полностью избежать. Предположим, например, что на прямой линии Бристоля произошла какая-то авария, и она не работает, тогда клерк на станции Лотбери подаст сигнал в Бирмингем переключить провод на Бристоль, или, другими словами, соединить его с этим местом; как только это будет сделано, сообщение пролетит по линии Норт-Вестерн, заглянет на станцию Бирмингема и немедленно отправится вниз по проводу Мидленд в Бристоль, прибыв, по всем ощущениям, в ту же широту так же быстро, как если бы оно шло прямо по проводу Грейт-Вестерн. Каждая большая станция снабжена переключающим аппаратом, а в офисе Лотбери их несколько. Здесь также есть очень любопытное приспособление под названием «тестовая коробка», которое позволяет манипулятору подключать любое количество батарей к проводу, чтобы дать дополнительную мощность, не заходя в батарейное хранилище.

Эти переключатели, тестовые и батарейные коробки очень полезны в определенных атмосферных условиях. Например, гроза, или чаще туман, время от времени настолько влияют на проводимость провода, работающего на большом расстоянии, что становится невозможным отправить по нему сообщение, и в этом случае клерк «уклоняется» от проходящего шторма или тумана, переключая депешу по стране через провод с хорошей погодой. Если, однако, туманная погода продолжается, манипулятору достаточно подойти к батарейной коробке и подключить одну или несколько батарей, точно так же, как свежие паровозы прицепляются к поезду, идущему на подъем, когда рельсы «скользкие». Увеличивая таким образом мощность электрического тока, сообщение пробивается через самую плохую погоду. Иногда для ускорения сигнала до Глазго требуется до шести или восьми 24-пластинчатых батарей. Более распространенный способ в таких случаях, однако, заключается в передаче депеши на какую-нибудь промежуточную станцию, где сообщение повторяется.

Давайте теперь спустимся в батарейные хранилища — две длинные узкие камеры, расположенные в подвале здания. Кто бы мог подумать, что в этом тихом месте день и ночь генерируется сила, которая оказывает свое влияние до самой окраины этого омываемого морем острова, более того, вторгается на территории Голландии, Бельгии и Франции? Кто бы мог подумать, что те длинные пыльные ящики на полках заставляют сотни железных языков болтать за сотни миль отсюда? В этих хранилищах в полном рабочем состоянии находится более шестидесяти батарей Даниэля. Они ранжируются как шестерки, двенадцатки и двадцатьчетверки, в зависимости от количества их элементов или пластин; и точно так же, как пушки, чем выше их ранг, тем дальше они бьют. Мощные двадцатьчетверки обслуживают длинные участки провода, а батареи поменьше — более короткие цепи. Конечно, некоторым из этих батарей приходится работать тяжелее, чем другим, и у «двадцатьчетверок», работающих на линии Норт-Вестерн, дел гораздо больше. Учитывая выполняемую ими работу, их содержание не очень дорого. Двадцатьчетверка при полной нагрузке не расходует свои цинковые пластины менее чем за три месяца, а пинта разбавленной серной кислоты — это ее сильное, но довольно умеренное месячное пособие жидкости. Другие батареи той же силы довольствуются 1 фунтом сульфата меди в месяц, с небольшим количеством сульфата цинка, соли и воды. Общее количество электрической энергии, используемой Компанией по всей стране, производится 8000 12-пластинчатых батарей, или 96 000 элементов, которые выложены 1 500 000 квадратных дюймов меди и примерно таким же количеством цинка. Для работы этих батарей ежегодно расходуется шесть тонн кислоты и пятьдесят пять тонн песка; основное использование последнего заключается в том, чтобы химикаты не расплескивались, а металлические пластины не окислялись слишком быстро. Язык «провода» в отношении работы телеграфа очень любопытен. Например, когда клерк дальней станции обнаруживает, что батарея не справляется со своей работой из-за слабого действия стрелок, он посылает сообщение, что она требует «освежения», и ее соответственно угощают пинтой крепкой водки, и, вопреки доктринам трезвости, «долгоживущая батарея» обязана своей жизненной силой самому крепкому напитку.

Мы проследили провода до одного полюса их соответствующих батарей, и теперь нам нужно проследить их от противоположного полюса, пока они не уйдут в «землю». Никакое электричество не потечет от положительного полюса Z батареи (рис. 2), если провод D K A B не соединен, либо будучи сам неразрывным, либо посредством вставки какого-либо другого проводника там, где есть разрыв, с отрицательным полюсом C. В ранних телеграфах было принято иметь обратный провод для этой цели. Но, как ни странно это звучит, было обнаружено, что сама земля может передавать ток обратно к отрицательному полюсу, и таким образом экономилась целая длина провода. Соответственно, земля замыкает две сотни с лишним различных цепей, которые пропускают свои петли, так сказать, через центральный офис. Чтобы получить «хорошую землю», в фундаменте была вырыта глубокая яма, пока не была найдена влажная почва, так как сухая почва является очень плохим проводником, и в нее был опущен медный цилиндр диаметром четыре дюйма и весом 40 фунтов, окруженный массой сульфата меди в кристаллах. Все заземляющие провода учреждения были затем соединены с этой массой металла, или заземляющей пластиной.

 

 

Ненаучному читателю, возможно, потребуется рисунок, чтобы объяснить ему наше значение, когда мы говорим, что земля способна замыкать «цепь». На прилагаемой схеме (№ 6) у нас есть батарея U V в центральном офисе в Лондоне, отклоняющая стрелку N, скажем, в Ливерпуле. Жидкость проходит от положительного полюса батареи U, пересекает провод железной дороги Норт-Вестерн и, после работы телеграфа в Ливерпуле, спускается в землю по проводу B, к которому прикреплена металлическая или заземляющая пластина. С этой точки электрическая жидкость начинает свой путь домой через твердую землю и, найдя заземляющую пластину под фундаментом в Лотбери, поднимается по проводу A в отрицательный полюс батареи V. При изменении направления тока он течет сначала через землю от V A к B и возвращается по проводу к противоположному полюсу U.

Ничто в телеграфии не впечатляет вдумчивый ум больше, чем тот факт, что электрическая жидкость, охватив, может быть, половину земного шара, должна возвращаться к своей батарее через адамантовые скалы, через моря и все разнообразные элементы, составляющие анатомию земного шара. Объяснение этого явления до сих пор является предметом чистых спекуляций. Действительно, можно возразить, что наш полет электрического принципа — это целиком полет фантазии, что на самом деле никакого потока электричества нет вовсе, а его продвижение через тела, согласно общепринятой теории, объясняется тем, что противоположные полюса смежных частиц воздействуют друг на друга. Однако гипотеза, впервые принятая в науке, порождает свой язык, который обычно остается прежним, хотя он, возможно, перестал быть адекватным выражением современной доктрины философов.

Путешественник, пролетая в поезде и глядя на провода, которые кажутся натянутыми на фоне неба, как нотные линейки, даже не мечтает об этих невидимых проводниках, которые возвращают ток через землю. В девяноста девяти случаях из ста, действительно, провода и поддерживающие их столбы представляют для зрителя весь телеграф. Следующий разговор между двумя навигаторами, подслушанный на днях другом, дает самое популярное представление о том, как работает телеграф. «Слушай, Джем, как они болтают по этим проводам?» «Ну, Билл, они тянут за один конец и звонят в колокольчик на другом». Другие же воображают, что сообщения передаются посредством вибраций металла, ибо в ветреные дни они иногда издают звуки, похожие на эолову арфу: факт, который, по словам сэра Фрэнсиса Хеда, вызвал замечание машиниста Норт-Вестерн своему кочегару: «Слушай, Билл, а не задают ли они им жару в Трэпстоне?» Более невежественные люди на самом деле верят, что он перевозит посылки и письма, и иногда приносят их в офис для передачи.

Железная проволока, покрытая цинком, или «оцинкованная», как ее называют, чтобы предотвратить ржавление, теперь повсеместно используется в качестве проводника электрической жидкости, когда линии подвешены в воздухе. Первый дождь, падающий на цинк, превращает его в оксид этого металла, который нерастворим в воде, так что отныне в чистом воздухе этот элемент не может воздействовать на него, и всякое дальнейшее окисление прекращается. Г-н Хайтон, однако, говорит, что в окрестностях крупных промышленных городов сера из дымной атмосферы превращает оксид в сульфат цинка, который растворим, и, следовательно, дождь постоянно смывает его с проволоки. Он утверждает, что у него были провода, таким образом уменьшенные с одной восьмой дюйма до диаметра обычной швейной иглы. Существует много споров о наилучших способах изоляции проводов от их опорных столбов, которые в противном случае передавали бы электричество от проводов к земле. Не существует известного метода полного осуществления этого, но мы полагаем, что теперь решено, что керамика является лучшим материалом для этой цели, как из-за ее непроводящих качеств, так и из-за готовности, с которой она сбрасывает со своей поверхности частицы воды. Последнее качество чрезвычайно важно, ибо в очень дождливую погоду, если изолятор случайно намокнет, электрическая жидкость иногда создает мостик из влаги, чтобы покинуть провод, стечь по столбу к земле и совершить короткое замыкание обратно к своей батарее. Действительно, когда на одном столбе в одной плоскости подвешено много проводов, капающий поток воды, падающий с верхнего на нижний, часто бывает достаточным, чтобы вернуть ток, прежде чем он выполнит свою работу, к большому раздражению телеграфиста. Не так давно несчастный случай, имевший подобные последствия, произошел на линии между Льюисом и Ньюхейвеном из-за следующего весьма необычного обстоятельства: журавль в своем полете сквозь дождь соприкоснулся с проводами и, продев свою длинную шею полностью сквозь них, ток сделал короткий путь вдоль его влажных перьев к проводу ниже, и по этому каналу домой. Влага, однако, как бы она ни мешала некоторое время работе линии, редко наносит какой-либо постоянный ущерб. Молния, напротив, если от нее не защититься, способна причинить большой вред. Известно, что она ударяла и бежала на многие мили вдоль провода, и на своем пути входила станция за станцией, и расплавляла тонкие катушки и более тонкие части приборов в твердые массы. В большинстве случаев она меняет полярность стрелок или делает постоянным магнетизм электромагнитов. Все эти опасные и раздражающие случайности легко избежать применением простого проводящего аппарата, чтобы отвести незваного гостя. Метод, принятый г-ном Хайтоном, заключается в том, чтобы выложить небольшую сосновую коробку, скажем, десять или двенадцать дюймов длиной, жестяной пластиной и соединить эту пластину с землей. Провод, обернутый в гигроскопичную бумагу — которая является достаточным изолятором для низконапряженной жидкости батареи — проводится перед входом в прибор через центр коробки и окружается железными опилками. Высоконапряженное электричество молнии мгновенно вырывается из провода через поры бумаги к миллионам точек мелкодисперсного железа и таким образом уходит в землю. Существует, конечно, много видов молниеотводов, используемых на разных линиях, но этот прост в своей конструкции и, как нам дают понять, выполняет свою задачу чрезвычайно хорошо.

Несмотря на то, что компания «Электрик Телеграф» была основана так много лет назад, только сейчас публика начала понимать пользу «провода». Очень высокая плата, первоначально требовавшаяся за передачу сообщения, несомненно, делала его роскошью, а не предметом первой необходимости; и каждое снижение тарифа явно делало его доступным для гораздо более широкого круга общества, что видно из следующей таблицы, выпущенной Компанией, которая показывает развитие системы под ее управлением.

In the half-years ending
Miles of

Telegraph

in

operation.
Miles

of

Wires.
Number

of

Messages.
Receipts.
Dividends paid.
 
 
 
 
£.
s.
d.
 
June, 1850
1,684
6,730
29,245
20,436
10
0
4 per Cent. per Ann.
December, 1850
1,786
7,200
37,389
23,087
13
9
4 per Cent. per Ann.
June, 1851
1,965
7,900
47,259
25,529
12
4
6 per Ct. per Ann. & 2 per Ct. Bonus.
December, 1851
2,122
10,650
53,957
24,336
8
10
6 per Cent. per Ann.
Note.—In this half-year the paid-up

Capital of the Company was increased,

and the tariff diminished about 50 per

Cent. from the original rate of charge.
 
 
 
 
June, 1852
2,502
12,500
87,150
27,437
4
8
6 per Cent. per Ann.
December, 1852
3,709
19,560
127,987
40,087
18
2
6½ per Cent. per Ann.
June, 1853
4,008
20,800
138,060
47,265
16
3
6½ per Cent. per Ann.
December, 1853
4,409
24,340
212,440
56,919
0
1
7 per Cent. per Ann.
Из вышесказанного видно, какой импульс был дан бизнесу снижением тарифа, которое произошло в декабре 1851 года; ибо если мы сравним сообщения за полугодие, заканчивающееся июнем 1850 года, с сообщениями за полугодие июня 1852 года, мы обнаружим, что, хотя количество миль работающего телеграфа не увеличилось и наполовину, количество переданных сообщений почти утроилось. Только за последние год или два, однако — как видно из таблицы — произошло очень большое увеличение бизнеса, что, несомненно, связано с тем, что публика лучше ознакомилась с его возможностями. Тариф с тех пор был еще больше снижен, что привело к еще большему увеличению отправленных сообщений и полученных денег — прибыль позволяет в настоящий момент выплачивать семипроцентный дивиденд! Низшая точка дешевизны, по нашему мнению, еще очень далека от достижения; и было бы мудрым шагом со стороны Компании немедленно принять единую плату за сообщения, скажем, из пятидесяти слов, в один шиллинг. Если бы это было сделано, единственным ограничением для ее бизнеса было бы количество проводов, которые они могли бы удобно развесить, ибо нынешнего набора явно было бы недостаточно. Следует также принять меры, чтобы устранить одно большое возражение, ощущаемое в настоящее время в отношении отправки частных сообщений по телеграфу — нарушение всякой секретности, — ибо в любом случае полдюжины человек должны быть осведомлены о каждом слове, адресованном одним лицом другому. Клерки английской компании «Электрик Телеграф» присягают хранить секретность, но мы часто пишем вещи, которые было бы невыносимо видеть, как читают незнакомцы на наших глазах. Это тяжкий недостаток телеграфа, и он должен быть исправлен тем или иным способом. Наше собственное мнение заключается в том, что публика гораздо больше предпочла бы циферблатный телеграф, с помощью которого два человека могли бы разговаривать друг с другом без вмешательства третьей стороны вообще — или печатающий пошаговый прибор был бы не менее хорош. Во всяком случае, следует ввести какой-нибудь простой, но надежный шифр, легко приобретаемый и легко читаемый, с помощью которого сообщения могли бы во всех отношениях быть «запечатаны» для любого лица, кроме получателя. У нас есть основания полагать, что профессор Уитстон изобрел шифр такого рода, который вскоре будет обнародован. «Одна восьмая депеш между Новым Орлеаном и Нью-Йорком», — говорит г-н Джонс в своем «Историческом очерке электрического телеграфа», — «зашифрована. Например, купцы в любом городе договариваются о шифре, и если корреспондент из Нового Орлеана хочет сообщить своему другу в Нью-Йорке о ценах и перспективах хлопкового рынка, вместо того чтобы сказать “Хлопок восемь четвертей — не продавай”, он может использовать следующее: — “Пастух — ром — поцелуй — вспышка — собака”».

Компания недавно сделала распоряжение, благодаря которому была устранена весьма абсурдная и неудобная необходимость лично являться на телеграфную станцию с сообщением. Теперь выпускаются «франкированные бланки сообщений» с предоплатой, которые можно приобрести у любого торговца канцелярскими товарами. Их, с заполненным сообщением, можно отправить в офис, когда и как угодно отправителю, и Компания намеревается очень быстро начать продажу электрических марок, подобных королевским головам, которые можно наклеивать на любой кусок бумаги и франкировать его содержимое без дальнейших хлопот. Еще одно очень важное распоряжение для торговых людей — отправка «денежных переводов», с помощью которых деньги можно внести в центральный офис в Лондоне и через несколько минут получить в Ливерпуле или Манчестере, или тем же способом отправить в город с такой же быстротой из Ливерпуля, Манчестера, Бристоля, Бирмингема, Лидса, Глазго, Эдинбурга, Ньюкасл-апон-Тайна, Халла, Йорка, Плимута и Эксетера. В учреждении в Лотбери есть отдел денежных переводов для управления этим департаментом, который, несомненно, во всех чрезвычайных ситуациях быстро вытеснит правительственный отдел денежных переводов, работающий через более медленное средство почтового отделения.

Мы говорили до сих пор только о старой компании «Электрик Телеграф». В Соединенном Королевстве есть несколько других компаний, работающих по разным патентам. Мы, однако, решили описать деятельность первоначальной Компании, потому что это единственная компания, объем бизнеса которой достаточен, чтобы вызвать всеобщий интерес; это единственная компания, по сути, которая схватила карту Англии в свою нервную хватку и прострелила своими проводами каждое широкое английское графство. Европейская и Британская телеграфные компании проложили свои линии, изолированные гуттаперчей и защищенные железными трубами, под дорогами общего пользования. Европейская компания работает между Манчестером, Бирмингемом, Лондоном и Дувром и посредством двух подводных кабелей Дувр — Кале и Дувр — Остенде связывает крупные промышленные и коммерческие центры с Францией, Бельгией и остальной Европой двойным маршрутом. Британская телеграфная компания работает в основном в северных графствах. Из других линий нам достаточно упомянуть в настоящее время «Юнайтед Кингдом» и «Инглиш-энд-Айриш Мэгнетик Компани», которая прокладывает провода между Лондоном, Белфастом и Голуэем посредством подземной линии до западного побережья Шотландии и подводного кабеля, натянутого между Портпатриком и Донахэди.

Возможно, у наших читателей вызовет удивление, что одна компания фактически обладает монополией на телеграфную связь в этой стране, но это удивление пройдет, когда они поймут, что эта Компания первой вышла на поле, что она выступила с большим капиталом, быстро обеспечила себе различные линии железных дорог — единственные пути, по которым, как тогда считалось, телеграфы могли проходить с безопасностью, — и что она скупила одну за другой большинство патентов, которые имели хоть какой-то шанс конкурировать с ее собственными. Время, однако, быстро приближается, когда большинство этих преимуществ подведут их, и когда Компания, какой бы мощной она ни была, должна быть готова столкнуться с суровой и активной конкуренцией, и это по следующим причинам:—

1. План прокладки проводов под дорогами общего пользования, так сказать, обходит фланги железнодорожных линий.

2. Патенты старой компании с каждым годом истекают.

3. Очень большой капитал, затраченный ею — более 170 000 фунтов стерлингов, вложенных только в патентные права, — независимо от огромных расходов, связанных с первым внедрением изобретения, образует мертвый груз, который не пришлось бы нести ни одной новой компании.

В обычном ходе событий, таким образом, другие существующие в настоящее время линии наберут силу; появятся новые компании, и удовлетворение великой общественной потребности будет выброшено на арену конкуренции. Не было бы мудро со стороны законодателей рассмотреть вопрос о телеграфии в Англии, пока не стало слишком поздно? Мы все знаем, к чему привел нас принцип безрассудной конкуренции в нашей железнодорожной системе. Годами конкурирующие компании боролись за монополию в определенных районах, и результатом стало пересечение страны плохими линиями и, во многих случаях, бесполезными двойными маршрутами. Миллионы были потрачены на судебные тяжбы; железнодорожные путешествия, как естественное следствие, стали дорогими; собственность первоначальных акционеров быстро обесценилась; и все это закончилось тем, что полдюжины мощных компаний поглотили более мелкие; и та конкуренция, во имя которой так много требовалось, оказалась лишь «заблуждением и ловушкой». Передача информации не может безопасно и удобно оставаться в руках даже одной компании без строгого правительственного надзора; тем более нельзя позволить полдюжине систем отвлекать страну по своей воле. Действительно, можно с полным основанием задать вопрос: не является ли телеграфная связь такой же функцией Правительства, как и перевозка писем? Если позволить принципу «ничегонеделания» идти своим чередом, нам придется пройти через подобное состояние дел, которое произошло всего несколько лет назад в Соединенных Штатах, когда различные конкурирующие линии отказывались пересылать сообщения друг друга, и вся система телеграфной связи была соответственно парализована. Действительно, даже при самом полном согласии между различными компаниями, различие используемых ими приборов стало бы большим практическим злом — таким же большим, если не большим, чем разрыв ширины колеи в железнодорожной системе. Сообщения нельзя было бы передавать с одной линии на другую, и задержки, столь же досадные, как те, что происходят на континентальных линиях, лишили бы изобретение большей части его ценности. Нам кажется, таким образом, что даже если Парламент откажется вмешиваться в принцип конкуренции в случае с телеграфной связью, он должен, по крайней мере, предусмотреть использование одного и того же вида приборов и сделать штрафуемым правонарушением отказ одной линии пересылать сообщения другой.

Сделав так много для завершения нашей телеграфной организации дома, наши инженеры предприимчиво решили провести провода на континент и таким образом уничтожить последний остаток той изоляции, с которой мы были вынуждены мириться из-за нашего островного положения. Еще в 1840 году мы находим в Протоколах свидетельских показаний в Пятом отчете о железных дорогах, где предмет электрической телеграфии был частично изучен, что, пока г-н Уитстон давал показания, сэр Джон Гест спросил: «Пытались ли вы провести линию через воду?», на что он ответил: «В этом не было бы никакой трудности; но эксперимент еще не был опробован». Далее, когда председатель, лорд Сеймур, спросил: «Могли бы вы общаться из Дувра в Кале таким образом?», он ответил: «Я думаю, это вполне осуществимо». Пару лет спустя профессор, действительно, взялся и имел все готовое, чтобы проложить линию для Правительства через Портсмутскую гавань; однако она не была выполнена из-за обстоятельств, которые были вне его контроля, но которые были совершенно независимы от полной осуществимости предприятия.

Мы сомневаемся, однако, было ли бы возможно совершить подвиг пересечения Ла-Манша с помощью электрического огня до этой даты, так как трудность изоляции проводов, чтобы предотвратить унос воды электричеством, была бы, мы полагаем, непреодолимой, если бы не счастливое открытие гуттаперчи, которая предоставила очень прочный, гибкий, непроводящий материал, который искал электрик. Таким образом, можно сказать, что мгновенный обмен мыслями между далекими народами ожидал открытия растительного продукта в густых лесах Восточного архипелага. Первое применение этого необычного вещества для изоляции электрических проводящих проводов было сделано в 1847 году лейтенантом Сименсом из прусской артиллерии для линии, пересекающей Рейн в Кельне.

Первым проложенным подводным проводом был провод между Дувром и мысом Гри-Не, в окрестностях Кале, принадлежащий компании «Сабмарин Телеграф». Этот провод длиной тридцать миль был покрыт гуттаперчей до диаметра полдюйма и опущен (август 1850 г.) по мере его разматывания добавлением свинцовых грузил через каждые шестнадцатую часть мили. Все было завершено, и сообщение между двумя странами было отправлено в тот же день. В течение месяца, однако, кабель порвался из-за того, что он терся о острый гребень скал примерно в миле от мыса Гри-Не. Теперь было решено сделать более прочный и лучше сконструированный кабель, способный противостоять любому трению в этой части Ла-Манша. Форма кабеля, принятая для этого и всех других существующих ныне подводных телеграфов, по-видимому, была первоначально предложена г-нами Ньюэлл и Ко из Гейтсхеда, известными производителями проволочных канатов. Вместо одного, четыре провода, изолированные компанией «Гутта Перча», были скручены вместе в прядь, а затем «обслуживались» или обертывались пряжей. Это ядро было затем покрыто десятью железными оцинкованными проволоками диаметром пять шестнадцатых дюйма, сваренными в отрезки по двадцать четыре мили и образующими гибкий вид кольчуги. Кабель был изготовлен в короткий срок — двадцать один день. Он весил 180 тонн и образовал в трюме старой баржи, которая его везла, бухту диаметром тридцать футов снаружи и пятнадцать футов внутри, высотой пять футов. Все шло хорошо с предприятием, пока около половины не было «выдано», когда, поднялся шторм, к сожалению, буксир, который тянул баржу с канатом, оторвался, и судно, провод и все остальное дрейфовало с быстрым приливом на целую милю вверх по Ла-Маншу, прежде чем его удалось догнать. Следствием этого стало то, что кабель был насильственно вырван со своего курса посреди пролива. Что еще хуже, острый «перегиб» или изгиб также произошел возле берега Дувра, который сложил кабель вдвое, но, к счастью, не произвел серьезного повреждения. «Лежание» подводного кабеля между Дувром и окрестностями Кале в настоящий момент выражено на следующей схеме:—

 

 

Когда кабель наконец подошел к французскому побережью, оказалось, что из-за этого непреднамеренного объезда он был по крайней мере на полмили короче. Это было исправлено, однако, сращиванием свежего куска; и, закрепив его в Соге, новом месте высадки, выбранном из-за его песчаного берега, было обнаружено, что связь хорошая, и хорошей она оставалась с тех пор — доказательство восхитительного способа, которым провода были изолированы, а кабель сконструирован. Размещение этого успешного кабеля контролировалось г-ном Уолластоном, инженером Компании, и г-ном Крамптоном, подрядчиком. Г-н Уолластон, который является племянником прославленного философа того же имени и который также председательствовал при более ранней попытке, соответственно, в анналах электричества, пожнет лавры того, кто первым проложил океанский телеграф.

Та же Компания вскоре после этого проложила еще один кабель до Остенде. Это установило связь с Европой через Бельгию и было спланировано, чтобы предотвратить попадание этой линии связи в руки другой компании, и не было, как подозревали в то время, вопросом политической дальновидности со стороны директоров, чтобы позволить им продолжать свои сношения с континентом, вопреки Франции, в случае если война разразится между двумя странами. Кто бы мог поверить еще недавно в Бельгии, что настанет день, когда будет быстрее передавать информацию во Францию через Англию, чем прямо через границы? И все же это был именно тот случай; ибо, прежде чем линия была проложена по суше, очень часто случалось, что депеши из Остенде пересекали Ла-Манш до Дувра по одному кабелю и немедленно переключались на Кале по другому; таким образом, нанося нам мгновенный треугольный визит под быстрыми проливами.

Идея предотвращения конкуренции, однако, оказалась тщетной. Третий кабель был проложен 30 мая 1853 года между английским побережьем в Орфорднессе, недалеко от Ипсвича, и портом Схевенинген в Голландии, а оттуда в Гаагу. Этот кабель является самым длинным в настоящее время в связи с этим островом, простираясь на 120 миль под бурным Северным морем. Он был, однако, выдан во время сильного шторма без малейшего происшествия и предоставляет самое прямое средство связи с севером Европы и полностью контролирует коммерческий трафик городов Амстердама и Роттердама. Гаагский кабель (или кабели, ибо их теперь много, состоящих из одного проволочного проводника каждый, идущих бок о бок) является собственностью Международной компании, филиала старого «Электрик Телеграф», и его провода идут прямо в офис в Лотбери.

В то время как Англия пришвартовала свои юго-восточные берега к континенту тремя кабелями и поставила себя в связь со всеми его главными городами, ее северо-западная оконечность была закреплена, после многих неудач, к соседнему королевству — компания «Электро-Мэгнетик» проложила подводный провод от Портпатрика и Донахэди, в окрестностях Белфаста, а Британская телеграфная компания — другой между Портпатриком и Уайтхедом в Белфаст-Лох. Англия, как и подобает ей, возглавила эти приключения на море с электрическим огнем, и датчане, голландцы, русские и другие теперь следуют по ее следам.

Поверят ли, что в 1841 году, долгое время после того, как электрический телеграф работал в Англии, ученые мужи серьезно обсуждали во Французской Палате целесообразность установления ночного телеграфа на визуальном принципе, и что когда наконец было решено призвать на помощь электричество, приборы были заказаны к конструированию таким образом, чтобы сигналы могли подаваться на манер старого семафора, чтобы чиновники могли быть избавлены от хлопот покидать свои древние колеи? Стрелки были соответственно вытеснены имитацией столба, к которому были прикреплены подвижные руки, и знаки передавались поднятием или опусканием их с помощью электричества, а не вручную. Конечно, эта абсурдная система через некоторое время была отменена, и прибор, который теперь используется, является модификацией циферблатного телеграфа, сконструированного Бреге. Первый телеграф, установленный во Франции, был сконструирован г-ном Уитстоном из Парижа в Версаль в 1842 году. Главная линия — это та, что идет из Кале через Париж в Марсель, которая связывает Ла-Манш и Средиземное море и передает для нас более срочные пункты индийской и китайской почты.

Бельгия и Швейцария, пожалуй, лучше всех континентальных королевств обеспечены телеграфной связью. Бельгийские линии были отлично спланированы и дешево построены, следовательно, их тариф сравнительно низок, средняя плата за сообщение составляет 3 франка 48 сантимов, или около 2 шиллингов 10,5 пенсов. О характере отправляемых сообщений мы можем составить очень хорошее представление по следующей классификации сотни депеш:—

Government
 
2
Stock-jobbing
 
50
Commercial
 
31
Newspaper
 
4
Family affairs
 
13
 
100
Сравнение среднего распределения сообщений в каждом государстве дало бы очень хороший показатель характера занятий их народов. Мы пытались получить материалы для этой цели тщетно; иностранные правительства, так же как и английские компании, очень ревностно относятся к предоставлению любой информации, касающейся их сообщений. История телеграфа в Швейцарии является доказательством того, на что способно патриотическое чувство. Хотя, безусловно, лучшая и самая обширная для горной страны в мире, она была построена спонтанными усилиями народа. Крестьянство дало свой бесплатный труд для возведения проводов и столбов, землевладельцы нашли лесоматериалы и дали право прохода по своим землям, а коммуны предоставили станционные помещения в городах. Таким образом, телеграф был завершен, так сказать, бесплатно. Особенность швейцарского телеграфа заключается в том, что, подобно великой китайской стене, он идет совершенно не обращая внимания на характер местности. Он взбирается на перевал Симплон при следовании из Женевы в Милан; он идет через Сен-Готард на пути из Люцерна в Комо: он поднимается на Шплюген, и снова он идет из Фельдкирха в Инсбрук через перевал Арльберг, таким образом поднимаясь по великой цепи Альп, как будто это был только пологий склон холма. Провода тянутся вдоль озер Люцерн, Цуг, Цюрих и Констанц; иногда они прибиты к обрывам, иногда они делают короткие пути через нехоженые отроги гор, идя всяким путем, короче говоря, каким удобнее всего их развесить. Завершение телеграфной системы этой маленькой республики, которая находится в том же отношении к Южной, как Бельгия к Северной Европе, имело большое значение, так как она образует краеугольный камень между Францией, Пруссией, Австрией, Пьемонтом и Италией.

В Пруссии линии изолируются гуттаперчей и прокладываются в земле в свинцовых трубках — процесс весьма дорогостоящий, но обладающий рядом существенных преимуществ, таких как защита от повреждений и атмосферных воздействий, по сравнению с более привычным методом подвешивания проводов на столбах в воздухе. В этом королевстве уже проложено более 4000 миль проводов. Хотя Австрия начала работы только в 1847 году, она уже располагает 4000 миль телеграфных линий, которые связывают большую часть ее обширной империи с Веной.

Какой бы ущерб ни нанесла миру Восточная война, она, по крайней мере, придала новый импульс развитию телеграфной системы. Помимо линий, запланированных для связи Константинополя с дунайской границей, Россия была побуждена завершить строительство линии между Санкт-Петербургом и Гельсингфорсом на Балтике, а также продлить линию, уже соединявшую столицу с Москвой, до Бухареста, Одессы и Севастополя. Одна особенность отличает управление континентальными телеграфами от английских и американских: все они, за исключением короткой линии между Гамбургом и Куксхафеном, принадлежат правительствам и управляются ими. По-видимому, опасаясь использования телеграфа в политических целях, правительства осуществляют строгий надзор за всеми передаваемыми сообщениями и категорически запрещают использование шифров. Англосаксонская раса, однако, далеко превзошла все остальные по энергии, с которой она опутала земной шар телеграфными проводами. Американцы на Западе и британцы на Востоке в равной степени соревнуются друг с другом в масштабности своих начинаний в этой области. Соединенные Штаты, хотя и вступили на это поприще значительно позже Англии — их первая линия от Вашингтона до Балтимора была завершена лишь в 1844 году, — далеко обогнали метрополию по протяженности своих линий, которые уже превышают 16 729 миль. Каждая часть Союза, за исключением Калифорнии и верховьев Миссисипи, покрыта сетью проводов.

Нью-Йорк и Новый Орлеан связаны между собой двойным маршрутом: один проходит вдоль морского побережья, другой — вглубь страны через Цинциннати. Только эти линии, следуя изгибам своих маршрутов, имеют протяженность более 2000 миль.

Другие линии простираются до Квебека в Верхней Канаде, так что сообщения могут быть доставлены в течение пары часов из морозного севера в знойный юг. Великая цепь озер, образующая северную границу Союза, соединена с реками Миссури и Миссисипи, и великая долина, по которой протекает последняя, вскоре будет обмениваться сообщениями с тихоокеанским побережьем — Конгресс рассматривает план создания трансконтинентальной телеграфной линии до Сан-Франциско в качестве предвестника предполагаемой железной дороги.

Мы подозреваем, что это проект мистера О’Рейли, инженера, который уже проложил самые смелые линии в Америке. При строительстве такой линии главным препятствием является не природа, а человек. Непримиримые индейцы, населяющие эту часть Штатов, конечно, не стали бы проявлять никакого уважения к телеграфному проводу; напротив, они, скорее всего, использовали бы его для привязывания к рукоятям своих скальпирующих томагавков. Чтобы предотвратить эту возможность, предлагается разместить отряды из двадцати драгун в укрепленных пунктах через каждые двадцать миль вдоль всей незащищенной части маршрута; двое или трое из этих солдат также должны будут курсировать от поста к посту, доставляя ежедневную экспресс-почту через весь континент.

Утверждается, что после реализации этого проекта «европейские новости можно будет публиковать через шесть дней на американском побережье Тихого океана по сокращенному маршруту между старым и новым светом». Следует отметить, что «сокращенный маршрут» пролегает между мысом Рейс в Ньюфаундленде и Голуэем в Ирландии, переход по которому в среднем занимает всего пять дней.

Может возникнуть вопрос: как могут окупаться такие протяженные линии проводов, проложенные через малонаселенные части страны, а иногда и через глухие пустыни? Единственное объяснение, которое мы можем найти, — это дешевизна строительства телеграфа в Америке: средняя цена составляет 150 долларов, или около 31 фунта стерлингов за милю, что менее четверти стоимости, в которую обошлись первые линии английской компании «Электрик Телеграф». Кроме того, низкие цены на передачу сообщений создают объем операций, которым не могут похвастаться линии, проходящие через густонаселенную Англию. Например, возьмем следующий рекламный «образец сообщения» последней компании и сравним цену, взимаемую за него здесь, с той, за которую его можно было бы отправить в Америке:

«От: Джеймса Смита, Лондон. Кому: С. Р. Брауну, Биржа, Ливерпуль».

“I will meet you at Birmingham to-morrow, 3 P.M. Don’t fail me.”

Теперь, лондонский тариф за вышеуказанное сообщение при отправке в Ливерпуль составил бы 2 шиллинга 6 пенсов; но американский тариф за то же самое сообщение на железной дороге Луисвилл — Питтсбург составил бы всего один цент за слово, или шесть с половиной пенсов в английских деньгах. На очень больших расстояниях наши друзья по ту сторону паровой переправы имеют еще большее преимущество перед нами: например, сообщение из десяти слов можно отправить по линии О’Рейли из Нью-Йорка в Новый Орлеан, на расстояние 2000 миль, за шестьдесят центов, или два шиллинга шесть пенсов — это даже не половина суммы, которую стоило бы отправить такое же сообщение из Лондона в Эдинбург, расстояние до которого около 500 миль. В качестве любопытного факта приводим шкалу цен на этой линии:

 
 
Per word.
200
miles
or
under
 
1
cent.
500
"
or
over
300
miles
 
2
cents.
700
"
 
"
500
"
 
3
"
1000
"
 
"
700
"
 
4
"
1500
"
 
"
1000
"
 
5
"
2000
"
 
"
1500
"
 
6
"
Эти тарифы, правда, необычайно низки; но если они приносят прибыль одной компании, почему бы им не приносить ее другой? В Америке насчитывается до двадцати телеграфных компаний, и, следовательно, существует огромная конкуренция: во многих случаях между одними и теми же городами проложено три или четыре конкурирующие линии. Как мы уже упоминали, эта конкуренция породила большую путаницу, но не вызывает сомнений, что цены в результате существенно снизились. В Соединенных Штатах обычным делом является отправка сообщения на 1000 миль без его прочтения и повторения на промежуточных станциях; и «брат Джонатан» хвастается, что в хорошую погоду может обмениваться сообщениями мгновенно между Нью-Йорком и Новым Орлеаном. Если это вообще возможно, то лишь ценой огромной мощности батарей, поскольку 2000 миль провода № 8 создают проводящую поверхность не менее 450 000 квадратных футов, открытую воздействию воздуха. В Америке все провода подвешены на столбах, и те, что проходят через южные сосновые леса, особенно подвержены повреждениям от падающих деревьев, поэтому через каждые двадцать миль расставлены наблюдатели для патрулирования линии. Телеграф в Америке редко прокладывается вдоль железной дороги, по какой причине — мы не знаем; следствием этого, однако, является то, что передвижение в Соединенных Штатах гораздо опаснее, чем у нас. Сравнение числа несчастных случаев на железных дорогах в обеих странах в 1852 году наглядно это показывает: так, только в штате Нью-Йорк за тот год из 7 440 053 путешественников погибло 228 человек, в то время как за тот же период в Великобритании из общего числа 89 135 729 пассажиров погибло лишь 216 человек: таким образом, средний показатель в Америке составил 1 погибший на 286 179 человек, а в Великобритании — 1 на 2 785 491! Разумеется, имущество на американских линиях страдает в той же степени, что и люди. Жители Бостона по рекомендации доктора Чаннинга создали муниципальный телеграф, многие способы применения которого очевидны. Мистер Александр Джонс в своем историческом очерке об электрическом телеграфе в Америке приводит следующее описание применения электрического провода в случаях пожара:

«Устанавливается центральный офис или станция, где размещается главная батарея и другие инструменты. От нее отходят два провода цепи, подобные проводам обычного телеграфа, закрепленные на крышах домов или на искусно изолированных опорах. Один из проводов соединяет главную пожарную колокольню со всеми остальными и связывает каждую из них с механизмом, который приводит в действие молот самого большого размера и заставляет его ударять в большой пожарный колокол нужное количество раз; другой провод идет по еще более извилистому маршруту, от одной местной сигнальной станции на улице или в квартале к другой. Каждая станция снабжена прочным ящиком с дверцей на петлях и замком. Внутри этого ящика находится соединительный электромагнит и соединительный рычаг, а также ось с рядом штифтов, соответствующих номеру станции. Ось поворачивается короткой рукояткой, и при ее вращении штифты размыкают и замыкают цепь, перемещая конец рычага столько раз, сколько имеется штифтов или зубцов, результат чего передается на центральную станцию. Если сигнал тревоги указывает на пожар в местном районе № 3, сигнал может быть мгновенно подан на всех колоколах в городе. Если требуется быстрое и эффективное вмешательство полиции, информация с помощью сигналов тревоги может быть передана на каждый полицейский участок, или же депеши могут быть записаны приборами в каждом месте. Местные уличные сигнальные ящики находятся под присмотром лица, в обязанности которого входит подача сигнала с местной станции на центральную, когда его об этом просят или когда того требуют обстоятельства».

Канада также наметила план развития телеграфов, который с каждым годом будет наполняться содержанием. У нее уже есть линии, соединяющие все ее главные города и простирающиеся почти на две тысячи миль, и все они соединены с американской системой.

В Индии доктор О’Шонесси уже некоторое время занимается реализацией телеграфной системы, предложенной лордом Дальхузи и одобренной Ост-Индской компанией, которая уже связала все важные города полуострова с резиденцией правительства и между собой. Тонкий оцинкованный железный провод № 8, который в Европе тянется от столба к столбу, подобно нежной струне арфы, в этой стране заменен железными прутьями толщиной в три восьмых дюйма. Характер климата и особенности животного мира стали причиной этого отступления от гораздо более экономичного европейского плана. Стаи коршунов и полчища обезьян быстро позволили бы себе такие вольности с тонкими проводами, что вывели бы их из строя. Кроме того, ливневые дожди, случающиеся в сезон дождей, сделали бы изоляцию тонкого провода настолько несовершенной, что сообщение невозможно было бы передать на какое-либо расстояние. Большая масса металла, напротив, способна обеспечить прохождение электрического тока сквозь любой ливень без опасности «утечки»; а что касается коршунов и других крупных птиц этой страны, то они могут тысячами садиться на эти прутья, не прерывая сообщений, которые будут безвредно проходить сквозь их когти; веса самой тяжелой обезьяны также недостаточно, чтобы повредить их. Эти прутья устанавливаются без какой-либо изоляции на верхушках бамбуковых столбов (покрытых дегтем и смолой) на такой высоте, что груженые слоны могут проходить под ними, не задевая их; и даже если они случайно будут повалены, воловьи упряжки, буйволы или слоны могут топтать их ногами, не причиняя им вреда. В некоторых местах прутья, если мы правильно информированы, проходят через рисовые болота, будучи закопанными в землю, и даже здесь единственным изоляционным материалом служит своего рода цемент из канифоли и песка. Телеграф, подобно быстрому гонцу, идет вперед и готовит путь для железной дороги, которая, как планируется, последует по его стопам. Когда эти две системы будут завершены, начнется подлинное укрепление власти Англии на Востоке, и бесчисленные ресурсы Индийского полуострова будут востребованы на благо как покоренного, так и покоряющего народа.

Беспокойный дух английских инженеров, обеспечив внутреннюю телеграфную связь Великобритании и ее главных владений, по-видимому, стремится протянуть линии на Восток и на Запад, чтобы в конечном итоге охватить весь земной шар. Проект телеграфного соединения Англии с Америкой в настоящий момент серьезно занимает умы ученых и коммерсантов. Более смелые инженеры по-прежнему полны оптимизма относительно возможности прокладки подводного кабеля прямо через Атлантику, от Голуэя до мыса Рейс в Ньюфаундленде. Теперь, когда у нас есть достоверные данные лейтенанта Мори о существовании шельфа через Северную Атлантику, глубины над которым нигде не превышают 1500 морских саженей, осуществимость проекта представляется вполне вероятной. Главный вопрос заключается в том, можно ли при прокладке линии использовать электрический ток с коммерческой выгодой через 3000 миль кабеля. Несомненно, при затрате огромной мощности батарей это могло бы быть достигнуто через провода, подвешенные в воздухе, но вопрос в том, можно ли это сделать вдоль огромной длины покрытого гуттаперчей провода, проходящего через соленую воду. Существует такая вещь, как чрезмерная изоляция. Профессор Фарадей показал, что в таких обстоятельствах провод становится лейденской банкой и может быть настолько заряжен электричеством, что ток не сможет без величайшего труда двигаться по нему. Это возражение против прямого кабеля между двумя континентами: если, однако, его можно преодолеть, несомненно, океанский путь был бы во всех возможных случаях предпочтительнее там, где необходимо установить связь между цивилизованными странами, имеющими между собой варварские или непригодные для жизни земли. Чтобы избежать этого в настоящее время сомнительного океанского пути, предлагается проложить кабель от самой северной точки Шотландского нагорья до Исландии через Оркнейские, Шетландские и Фарерские острова — проложить его от Исландии до ближайшей точки в Гренландии, оттуда вдоль побережья до мыса Фарвель, где кабель снова уйдет в воду, пересечет Девисов пролив и направится прямо через Лабрадор и Верхнюю Канаду к Квебеку. Здесь он соединится с североамериканской сетью проводов, которые протянуты, как открытая ладонь, навстречу европейскому захвату. Этот план кажется вполне осуществимым, ибо ни на одном участке пути кабель не должен быть длиннее 900 миль; и поскольку представляется вполне достоверным, что песчаная отмель тянется с хорошими глубинами до самого мыса Фарвель, не составит большого труда закрепить кабель на ровном и мягком дне. Единственное препятствие, которое мы видим, — это сильная страсть эскимосов к старому железу, и, возможно, было бы слишком большим искушением для них развесить по их побережьям этот материал, который так легко достать. Отсутствие поселений вдоль этого негостеприимного арктического побережья для охраны провода, признаемся, является большим недостатком схемы; но мы полагаем, что посты можно было бы организовать с относительно небольшими затратами, учитывая масштаб и важность предприятия. Сами расходы на изготовление и прокладку кабеля составили бы не намного больше двойной стоимости строительства нового Вестминстерского моста через Темзу.

В то время как Англия одной рукой стремилась бы охватить Запад, ее деятельные дети задумали захват Востока другой. Кабель проложен от Генуи до Корсики, а оттуда до Сардинии. От самой южной точки последнего острова, мыса Спартивенто, до Тунисского залива можно легко проложить еще один кабель. Направление оттуда (после ответвления вдоль побережья к Алжиру) пойдет вдоль африканского берега через Триполи к Александрии и, в конечном итоге, через Аравию, вдоль побережий Персии и Белуджистана, пока не войдет в Синд и, наконец, не соединится с проводом в Хайдарабаде, который, по всей вероятности, к тому времени продвинется от Бирмы через Индийский полуостров, чтобы встретить его. Америка вскоре доведет свою линию телеграфа до тихоокеанского побережья и проложит ее вверх по побережью до Сан-Франциско. Можно ли сомневаться в том, что до конца века одна линия, продвигающаяся на Запад, и другая — на Восток (через Китай и Сибирь) постепенно сблизятся настолько, что короткий кабель, протянутый через Берингов пролив, сделает четыре части света доступными для общения друг с другом и позволит электрическому огню «опоясать мир за сорок минут»?

 
 

ПОЖАРЫ И СТРАХОВАНИЕ ОТ ПОЖАРОВ.

Среди наиболее заметных черт метрополии, которые сразу бросаются в глаза приезжему, — станции пожарной команды. Всякий раз, когда ему случается проходить мимо них, он видит часового на посту, он видит «красную артиллерию» этого отряда; а отполированная ось, блестящий брандспойт и сияющая цепь свидетельствуют о прекрасном состоянии инструмента, готового к активной службе по первому требованию. Укрывшись в тени станции, ливрейные сторожа выглядят как охотники, поджидающие свою добычу, — и охотник не бросается быстрее к своей дичи при шорохе листа, чем пожарные устремляются на первый багровый отблеск в небе. Не успеет раздаться сигнал тревоги, как с содроганием видишь, как одна из этих машин несется по переполненным улицам: рвущиеся лошади, покрытые пеной, тяжелый экипаж, виляющий из стороны в сторону, и сопровождающие в черных касках, раскачивающиеся взад и вперед. Удивительно, как лошади или люди вообще добираются до места назначения в целости и сохранности; еще удивительнее, что никто не оказывается раздавленным в их яростной гонке.

Прибыв на место действия, охотничий дух, который воодушевляет пожарного и заставляет его атаковать стихию так же решительно, как дикого зверя, становится очевидным для зрителя. Сцену, которую представляет собой лондонский пожар, невозможно забыть: крики толпы, расступающейся, чтобы пропустить машины; пенящийся поток воды, бьющий из-под земли и растекающийся по дороге, пока она не превращается в широкое зеркало, отражающее пылающее пламя; черные, змеевидные кольца кожаных рукавов, поднимающиеся и опускающиеся, словно живые существа, в то время как сотня рук работает у насоса, их центрального сердца; аплодисменты, которые звучат отчетливо над ревом пламени, когда отважная команда выбрасывает первую шипящую струю; возгласы, сменяющие друг друга, когда поток за потоком устремляется на горящую массу, то влетая в отверстия для пожарных рукавов, проделанные в черном фасаде дома, то с громким шипением ударяясь о оконную раму и стену и осыпаясь разбитыми брызгами. Внезапно раздается громкий пронзительный крик, и море человеческих лиц обращается вверх, туда, где кричащий несчастный отчаянно цепляется за подоконник верхнего окна. Оглушительный крик разносится в воздухе, когда огромная пожарная лестница на полном ходу врывается на место происшествия: мгновение тишины, и все замирает, кроме ударов, ударов великих водяных пульсов, в то время как каждый глаз устремлен на развевающиеся одежды, хлопающие на ветру у стены. Достанет ли лестница и не сбросит ли она те усталые руки, что так судорожно вцепились в горячий камень! Доберется ли ловкая фигура до самой верхней ступени, прежде чем силы иссякнут? Кровь в тысячах сердец стынет, а затем снова раздаются тысячи возгласов, прославляющих дерзкое спасение. Такие сцены происходят почти каждую ночь в великой метрополии. Еще более внушительное, но ужасное зрелище часто представляют собой пожары тех огромных зданий в Сити, заполненных легковоспламеняющимися товарами. Здесь самые мощные машины кажутся сведенными к простым брызгалкам, а усилия отважных пожарных бригад ограничиваются тем, чтобы удержать бедствие в его собственных границах.

Когда мы вспоминаем, что Лондон занимает площадь в тридцать шесть квадратных миль, покрытую 21 600 квадратными акрами кирпича и раствора, и насчитывает более 380 600 домов; что все богатства, которые он содержит, каждую ночь находятся под угрозой со всех сторон со стороны вездесущего врага; что тайная спичка, самовозгорание и рука пьяницы неустанно делают свое дело, — становится очевидно, что ничто, кроме дисциплинированной силы и самых эффективных инструментов, не может быть способно справиться с таким внезапным и упорным противником.

Еще двадцать два года назад не было надлежащей пожарной полиции для защиты метрополии от того, что обычно называют «всепожирающей стихией». Правда, существовал отряд из 300 приходских машин, созданный актами, принятыми в 1768–1774 годах, актами, которые существуют и по сей день; но эти машины находятся под надзором церковных старост и приходских инженеров, которые не отличаются особой активностью или быстротой подъема. Поэтому легко представить, что машины прибывали немного поздно, а когда их приводили в действие, часто оказывалось, что они неисправны. Следовательно, их использование не вытеснило частные машины, содержавшиеся некоторыми страховыми конторами задолго до их появления. Напротив, из-за увеличения объема дел, которое произошло примерно в это время, различные компании сочли целесообразным усилить свои прежние учреждения, и этот процесс продолжался, в то время как приходские машины, за немногими почетными исключениями, приходили в упадок.

Примерно в 1833 году стало очевидно, что многое теряется как для публики, так и для страховых компаний из-за того, что каждая машина действует на свой страх и риск — глупость, которая является причиной такой ревности среди пожарных в Бостоне (Соединенные Штаты), что конкурирующие машины, как известно, останавливались по пути на пожар, чтобы обменяться выстрелами из револьверов. Поэтому было решено объединить разрозненные силы и передать их под управление одного суперинтенданта, причем каждая контора вносила вклад в его содержание в соответствии с объемом своего бизнеса. Все старые компании, за одним исключением, вскоре присоединились к этому соглашению, а мистер Брейдвуд, начальник пожарных машин Эдинбурга, будучи приглашенным принять командование, организовал ныне знаменитую Лондонскую пожарную бригаду.

Таким образом, в настоящий момент защита от пожаров в Лондоне состоит, во-первых, из трехсот с лишним приходских машин (по две на каждый приход), которые оплачиваются из местных налогов. Большинство из них очень неэффективны, так как для работы на них не назначены лица, обладающие компетентными знаниями службы. Даже женщины время от времени исполняли трудную должность начальника; и не так давно некую миссис Смит, вдову, можно было видеть на пожарах, суетящуюся в своих галошах и руководящую пожарными своей машины, которая принадлежала объединенным приходам Сент-Майкл-Ройал и Сент-Мартин-Винтри в Сити. Мы сомневаемся, действительно ли в настоящий момент какая-либо из приходских машин имеет лучшее руководство, чем во времена вдовы Смит, за исключением машин Хакни, Уайтчепела, Ислингтона и, возможно, двух или трех других. Во-вторых, существует неизвестное количество частных машин, содержащихся в общественных зданиях и на крупных мануфактурах, которые иногда приносят пользу, когда прибывают рано на небольшие пожары в своем районе, хотя, как ни странно, когда их призывают тушить пожар в их собственных учреждениях, они обычно «теряют голову», как выражаются пожарные; и было очень много случаев, когда даже приходские машины прибывали и приступали к работе раньше, чем ту, что находилась на месте, удавалось применить к пожару. Причина ясна. Необходимое хладнокровие и метод, которые каждый может проявлять так философски при чужих несчастьях, совершенно отказывают им, когда они сами попадают в беду. Врач мудрее в своем поколении и никогда не бывает настолько глуп, чтобы лечить самого себя или ухаживать за собственной семьей.

В-третьих, у нас есть, в противовес огромному сброду машин «Бамбла» и башибузукам частных заведений, небольшой штат людей и материальной части пожарной бригады. Он состоит из двадцати семи больших конных машин, способных выбрасывать восемьдесят восемь галлонов в минуту на высоту от пятидесяти до семидесяти футов, и девяти меньших, перемещаемых вручную. Для работы на них есть двенадцать инженеров, семь субинженеров, тридцать два старших пожарных, тридцать девять младших пожарных и четырнадцать кучеров, или 104 человека и 31 лошадь. В дополнение к этим лицам, которые составляют основной штат и живут на различных станциях, существует дополнительный персонал из четырех пожарных, четырех кучеров и восьми лошадей. Члены этой вспомогательной силы также размещаются на станциях, а также обеспечиваются одеждой, но получают плату только тогда, когда их услуги требуются, и в дневное время занимаются своими обычными делами. Эта не очень грозная армия из 104 человек и 31 лошади, с резервом из восьми человек и восьми лошадей, распределена по всей метрополии, которая разделена на четыре района следующим образом: на северной стороне реки — 1-й, от востока до Поулз-Чейн, церковного двора собора Св. Павла, Олдерсгейт-стрит и Госвел-стрит-роуд; 2-й, от собора Св. Павла и т. д. до Тоттенхэм-Корт-роуд, Краун-стрит и Сент-Мартинс-лейн; 3-й, от Тоттенхэм-Корт-роуд и т. д. на запад; 4-й, вся южная сторона реки. Во главе каждого района стоит мастер, который никогда не покидает его, если только не действует по высшим приказам мистера Брейдвуда, суперинтенданта или главнокомандующего, чья штаб-квартира находится на Уотлинг-стрит.

По сравнению с великими континентальными городами такая сила кажется поистине незначительной. Париж, который не занимает и пятой части площади Лондона и не намного больше трети его по численности населения, может похвастаться 800 саперами-пожарными: мы, однако, компенсируем недостаток численности активностью. Опять же, наше наблюдение восхитительно: 6000 полицейских метрополии, патрулирующие каждую аллею и переулок вдоль и поперек, следят за пожаром, как терьеры следят за крысиными норами, и каждый человек стимулируется знанием того, что если он первым сообщит о нем на любой из станций, это полсоверена в его кармане. В дополнение к полиции есть тысяча жадных глаз ночных извозчиков и бездомных бедняков. Совсем не редкость, когда извозчик зарабатывает четыре или пять шиллингов за ночь, быстро доезжая до различных станций и поднимая тревогу, получая по шиллингу с каждой за «вызов».

В большинстве континентальных городов сторож занимает пост в ночное время на самой высокой точке какого-либо высокого здания и подает сигнал, дуя в рог, стреляя из ружья или звоня в колокол. В Германии квартал указывается выставлением в его сторону флага днем и фонаря ночью. Сразу же напрашивается мысль, что часовой, помещенный в верхнюю галерею собора Св. Павла, имел бы перед глазами всю метрополию и мог бы мгновенно, с помощью электрического провода, сообщить о местоположении пожара на главную станцию на Уотлинг-стрит, точно так же, как это делают американцы в Бостоне. Этот план, однако, открыт для возражения, что Лондон пересечен извилистой рекой, что затрудняет определение того, на каком берегу бушует пожар. Тем не менее, мы полагаем, что северная часть города могла бы с успехом контролироваться с такой высоты, в то время как южная половина могла бы находиться под наблюдением одной из высоких башен для литья дроби на том берегу Темзы. Сами мосты давно стали наблюдательными пунктами, с которых просматривается большая часть прибрежной собственности. Не так давно на Лондонском мосту был продавец пирогов, который зарабатывал на жизнь, внимательно наблюдая за тем, что происходит вверх и вниз по течению.

Уотлинг-стрит была выбрана в качестве штаб-квартиры пожарной бригады по двойной причине: она находится почти в самом центре Сити, будучи близкой к знаменитому Лондонскому камню, и находится в самом центре того, что можно назвать, говоря «огненно», самой опасной частью метрополии — манчестерских складов. Поскольку пожарная бригада является лишь частью обширной коммерческой операции — страхования от пожаров, — ее действия регулируются строго коммерческими соображениями. Где находится наибольшее количество застрахованного имущества, там и размещены ее главные силы. Она, правда, отправится на любое разумное расстояние, чтобы потушить пожар; но, конечно, уделяет больше всего внимания имуществу, которое ее владельцы гарантировали. Центральная станция получает наибольшее количество «вызовов»; но как главнокомандующий не выезжает на стычку аванпостов, так и мистер Брейдвуд держит себя готовым к делам более серьезного характера. Когда вызов поступает ночью — а их бывает иногда до полудюжины, — пожарный, дежурящий внизу, извещает суперинтенданта с помощью гуттаперчевой переговорной трубки, которая поднимается к его изголовью. При свете вечно горящего газа он быстро просматривает «Лондонский справочник», и если вызов поступит на так называемую «улицу зеленщика» или в любой из небольших проездов в отдаленных частях города, он оставляет дело мастеру, в чьем районе это происходит, и снова ложится спать. Если, однако, пожар случится в Сити или на любой из больших магистралей Вест-Энда, он спешит на первой машине. Пять минут считаются нормальным временем для того, чтобы машина была «запряжена и готова к выезду», но часто это делается за три. Скорость в доставке помощи — главное, так как первые полчаса обычно определяют степень, до которой распространится пожар. Отсюда и награды в тридцать шиллингов за первую, двадцать за вторую и десять за третью машину, которые прибывают, — премии, выплачиваемые приходом. Все машины едут с минимально возможным количеством людей: на больших есть инженер, четыре пожарных и кучер, а также следующее оборудование:

«Несколько секций приставной лестницы, каждая длиной 6,5 футов, которые могут быть легко соединены, образуя за короткое время лестницу любой необходимой длины; брезентовое полотно с десятью или двенадцатью веревочными ручками по краям для использования в качестве пожарного спасательного средства; один 10-саженный и один 14-саженный кусок 2,5-дюймовой веревки; шесть секций рукава, каждая длиной 40 футов; две разветвительные трубы, одна длиной 2,5 фута, а другая от 4 до 6 футов, с одним запасным наконечником; две 6-футовые секции всасывающей трубы, плоская сетка, стояк, гусиная шея, заслонка, багор, пила, лопата, кирка, топорик, разводной ключ, лом, переносная цистерна, два «собачьих хвоста», два мотка полосок овчины, два мотка тонкого шнура, инструменты для открывания пожарных гидрантов и ключи для поворота запорных кранов водопроводных магистралей».

Вес всего этого вместе с людьми составляет не менее 27–30 центнеров — груз, который в возбуждении поездки везется парой лошадей галопом.

Рабочие руки для насосов всегда находятся на месте в любой час ночи, и не только из доброй воли, так как каждый человек — а их бывало занято до пятисот одновременно — получает один шиллинг за первый час и шесть пенсов за каждый последующий, вместе с угощением. Во Франции закон уполномочивает пожарных захватывать прохожих и принуждать их к оказанию услуг без платы или вознаграждения. Англичанин в Бордо, наблюдая за происходящим несколько лет назад, был вынужден, несмотря на свои протесты, семь часов катать винные бочки вдали от места пожара. Нам не нужно говорить, какой план работает лучше. Француз убегает, как только саперы-пожарные появляются на месте происшествия, чтобы избежать принудительного привлечения. Тем не менее, таково возбуждение, что у нас есть некоторые джентльмены, которые занимаются профессией пожарного в качестве любителей; они обеспечивают себя уставной формой темно-зеленого цвета с красной отделкой и снаряжением бригады и работают под командованием мистера Брейдвуда так же энергично, как если бы они зарабатывали на свой хлеб насущный.

Очарование пожаров распространяется даже на животных. Кто не слышал о собаке по кличке «Чанс», которая впервые познакомилась с бригадой, последовав за пожарным с пожара в Шордиче на центральную станцию на Уотлинг-стрит? Здесь, после того как люди некоторое время баловали его, хозяин пришел за ним и забрал домой; но он сбежал при первой же возможности и вернулся на станцию. После того как его возвращали в третий раз, хозяин — подобно матери, чей сын стремится в море, — позволил ему поступать по-своему, и в течение многих лет он неизменно сопровождал машину, то на самой машине, то под ногами лошадей, и всегда, при движении в гору, бежал впереди, возвещая своим лаем о желанном прибытии огнетушителя. На пожаре он обычно развлекался тем, что вытаскивал пастью горящие поленья из пламени. Хотя ему полдюжины раз ломали лапы, он оставался верен своему занятию; пока, наконец, получив более тяжелое увечье, чем обычно, он не был взят на попечение пожарным у очага, когда поступил «вызов», и на знакомый звук выезжающей машины бедное животное сделало последнюю попытку запрыгнуть на нее и упало замертво в этой попытке. Его набили чучелом и сохранили на станции, и ему было суждено даже после смерти доказать, что он друг пожарного: ибо один из инженеров покончил с собой, и бригада решила разыграть его в лотерею в пользу вдовы, и такова была его слава, что он принес 123 фунта 10 шиллингов 9 пенсов.

Самая интересная и практическая часть нашей темы — это исследование различных причин пожаров. Мистер Брейдвуд приходит здесь нам на помощь со своими бесценными ежегодными отчетами — единственными материалами, которые у нас есть, по сути, на основе которых страхование от пожаров может быть выстроено в науку, подвиг, который мы не совершили в такой же степени, как со страхованием жизни, хотя контора «Хэнд-ин-Хэнд» была основана еще в 1696 году. Таким образом, у нас есть опыт более чем 150 лет, если бы мы только могли им воспользоваться, чтобы позволить актуарию установить теорию вероятностей в этом важнейшем предмете, который в настоящее время немногим лучше, чем спекуляция. Анализ отчетов с момента организации пожарной бригады в 1833 году до конца 1853 года, периода, охватывающего 21 год, дает следующий результат:

Выписка из списка пожаров и сигналов тревоги за двадцать лет, заканчивающихся в 1853 году.

Year.
Totally

Destroyed.
Considerably

Damaged.
Slightly

Damaged.
Total

of

Fires.
Alarms.
Total of

Fires &

Alarms.
False.
Chimn’y.
Total.
1833
31
135
292
458
59
75
134
592
1834
28
116
338
482
57
112
169
651
1835
31
125
315
471
66
106
172
643
1836
33
134
397
564
66
126
192
756
1837
22
122
357
501
82
134
216
717
1838
33
152
383
568
79
108
187
755
1839
17
165
402
584
70
101
171
755
1840
26
204
451
681
84
98
182
863
1841
24
234
438
696
67
92
159
855
1842
24
224
521
769
61
82
143
912
1843
29
231
489
749
79
83
162
911
1844
23
237
502
762
70
94
164
926
1845
23
253
431
707
82
87
168
875
1846
25
233
576
834
119
69
188
1,022
1847
27
273
536
836
88
66
154
990
1848
27
269
509
805
120
86
206
1,011
1849
28
228
582
838
76
89
165
1,003
1850
18
229
621
868
91
79
170
1,038
1851
21
255
652
928
115
116
231
1,159
1852
25
238
660
923
93
89
182
1,105
1853
20
241
629
900
72
90
162
1,062
Total
535
4,298
10,091
14,924
1,695
1,982
3,677
18,601
Если мы изучим эту таблицу, то найдем достаточно доказательств того, что организация пожарной бригады привела к уменьшению потерь и труда. Взяв среднее значение за последние двадцать один год, мы увидим снижение на 5,7 в последнем году по графе «полностью уничтожено». Это лучший показатель активности бригады, и он на самом деле означает гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. За эти двадцать один год к метрополии добавились многие десятки тысяч домов; наша периферия постоянно расширялась; подобно дереву, мы растем год за годом, добавляя свежее кольцо кирпича и раствора. В то время как этот рост происходит внешне, центральная часть тоже растет. Мы не можем позволить себе никакой мертвой древесины в самом нашем сердце: если оно не может расширяться в одну сторону, оно должно в другую. Соответственно, мы видим, как переполненный город тянется к небу; и если мы примем во внимание огромную массу материала, добавленного к тому, что существовало, и все это в равной степени подвержено нашествию огня, мы можем понять, почему общее число пожаров увеличилось с 458 в 1833 году до 900 в 1853 году. При таком увеличении числа пожаров уменьшение количества полностью уничтоженных домов в 1853 году является высшим свидетельством способностей и рвения мистера Брейдвуда.

Статья «полностью уничтожено» в основном состоит из домов и фабрик, в которых хранятся очень горючие материалы, такие как столярные и мебельные мастерские, склады торговцев маслом, лесопилки и т. д., где огонь за несколько минут захватывает такое пространство, что исключает возможность его тушения. Число также увеличивается за счет домов, расположенных в нескольких милях от ближайшей станции; ибо на окраинах города нет станций, а в переполненных пригородах их очень мало. Мы видели жалобы на эту нехватку помощи в густонаселенных местностях; но компании открывают учреждение только там, где страховых взносов достаточно для покрытия расходов, и люди, которые не вносят вклад, не имеют больше прав ожидать, что частные лица будут заботиться об их имуществе, чем торговцы на Стрэнде имели бы право ожидать, что частный сторож у банка Куттса будет присматривать за их ставнями. Действительно, нам кажется, что бригада действует очень либерально. Пожарные никогда не останавливаются, чтобы спросить, застрахован дом или нет; их не останавливает и расстояние; и во многих случаях они доезжали до Брентфорда, Патни, Кройдона, Барнета, Аксбриджа, Крэнфордбриджа, Виндзорского замка, а однажды и до Дувра на экспресс-машине. Единственная разница, которую делает бригада между застрахованным и незастрахованным имуществом, заключается в том, что после тушения пожара они берут на себя спасение первого, а второе оставляют его владельцу. Силы, однако, очень заботятся о том, чтобы немедленно исправить любой ущерб, который они могли нанести прилегающей собственности — ущерб, который они совершают самым преднамеренным образом, невзирая на боли и наказания. Например, взлом домов — почти еженощное преступление пожарных в поисках воды, которые никогда не позволяют стене или двери стоять между ними и источником этого элемента. Доказательством добрых чувств, которые преобладают в таких случаях, является то, что, хотя они технически виновны в преступлении, которое делает их подлежащими наказанию, никто не ропщет, а тем более не угрожает судебным разбирательством. Если бы власти во время великого лондонского пожара действовали подобным образом на благо общества, они спасли бы половину Иннер-Темпла, который был уничтожен, потому что, согласно отчету Кларендона, все юристы отсутствовали на выездных сессиях, а констебли не осмелились взять на себя ответственность взломать двери их палат!

Вопрос в том, не должно ли правительство освободить приходские власти от обязанности, которую они не могут выполнять по отдельности, и объединить их машины в столичную бригаду; таким образом охраняя город от пожара, как они охраняют его от грабежей с помощью полиции. Если люди не хотят защищать себя страхованием, государство должно защитить их и заставить платить за это. В большинстве частей Германии существует отличная система взимания налога в конце года со всех жителей, достаточного для покрытия убытков от пожаров за прошедшие двенадцать месяцев. Поскольку каждый домовладелец имеет денежный интерес в результате, он держит ведро и пояс и выходит тушить пожар в помещениях своего соседа. Если бы такой налог был принят в Лондоне, а нынешний огромный налог на страхование был снижен, стоимость для каждого человека составила бы едва ли больше пенсов, чем сейчас фунтов для предусмотрительного меньшинства.

Мистер Сэмюэл Браун из Института актуариев, проанализировав отчеты мистера Брейдвуда, а также отчеты в «Механикс Мэгэзин» мистера Бэддели, который уделял много внимания этому предмету, составил несколько таблиц времен года и часов дня, в которые пожары наиболее часты. Естественно было бы предположить, что зима показала бы огромное преобладание над летними месяцами; но разница не так велика, как можно было бы ожидать. Декабрь и январь очень плодовиты на пожары, так как в эти месяцы большие общественные здания отапливаются дымоходами, печами и котлами; но другие месяцы делят подобные несчастья довольно поровну, за тем исключением, что жаркие и сухие периоды лета и осени отмечены наиболее разрушительным классом пожаров из-за большей воспламеняемости материалов, чем во влажные части года. Это, из-за иссушающего характера климата, особенно характерно для Канады и Соединенных Штатов, и, в сочетании с широким использованием дерева в строительстве, оказывает большое влияние во многих частях континента. Следующий список всех великих пожаров, которые произошли за последние сто лет, подтвердит наше утверждение:

Month.
Description of Property, &c.
Place.
Value of

Property

Destroyed.
Year.
Jan.
Webb’s Sugar-house
Liverpool
£4,600
1829
Lancelot’s-hey
"
198,000
1833
Town-hall and Exchange
"
45,000
1795
Caxton Printing Office
"
..
1821
Dublin & Co. Warehouse
"
..
1834
Suffolk Street
"
40,000
1818
Mile End
London
200,000
1834
Royal Exchange
"
..
1838
 
 
 
 
Feb.
York Minster
York
..
1829
3 West-India Warehouses
London
300,000
1829
House of Commons
Dublin
..
1792
Argyle Rooms
London
..
1830
Camberwell Church
"
..
1841
Custom House
"
..
1814
Hop Warehouse
Southwark
..
1851
J. F. Pawson & Co.’s Warehouses
St. Paul’s Churchyard
40,000
1853
Pickford’s Wharf
London
..
1824
Goree Warehouses
Liverpool
50,000
1846
 
 
 
 
March
New Orleans
United States
dr. 650,000
1853
15,000 houses at Canton
China
..
1820
13,000 houses
Peru
..
1799
Manchester
England
..
1792
Fawcett’s Foundry
Liverpool
£41,000
1843
Oil Street
"
12,000
1844
Apothecaries’ Hall
"
7,000
1844
Sugar House, Harrington Street
"
30,000
1830
 
 
 
 
April
1,000 Buildings
Pittsburg
dr. 1,400,000
1845
Savannah
United States
dr. 300,000
1852
Parkshead, Bacon Street
Liverpool
£36,000
1851
Windsor Forest
England
..
1785
Margetson’s Tan Yard, Bermondsey
London
36,000
1852
1,158 Buildings, Charleston
United States
..
1838
Horsleydown
London
..
1780
 
 
 
 
May
Dockhead
London
..
1785
Great Fire, 1,749 houses
Hamburgh
..
1842
23 Steamboats at St. Louis
United States
dr. 600,000
1849
15,000 Houses
Quebec
..
1845
York Minster
York
..
1840
Duke’s Warehouses
Liverpool
..
1843
Okell’s Sugar-house
"
..
1799
Gibraltar Row
"
..
1838
Liver Mills
"
£8,700
1841
Billinsgate
London
..
1809
 
 
 
 
June
Rotherhithe
London
..
1765
Copenhagen
Denmark
..
1759
Montreal
Canada
dr. 1,000,000
1852
St. John
Newfoundland
..
1846
Louisville
United States
dr. 100,000
1853
47 persons, Quebec Theatre
Canada
..
1846
1,300 houses, Quebec
"
..
1845
Gutta Percha Co., Wharf Road
London
£23,000
1853
Humphreys’ Warehouse, Southwark
"
100,000
1851
 
 
 
 
July
Hindon
Wiltshire
..
1754
15,000 Houses
Constantinople
..
1756
12,000 Houses
Montreal
..
1852
300 Houses
Philadelphia
..
1850
300 Buildings
North America
dr. 160,000
1846
302 Stores
New York
dr. 1,200,000
1846
Apothecaries’ Hall
Liverpool
..
1845
Glover’s Warehouses
"
£17,000
1851
Dockyard
Portsmouth
..
1770
Wapping
London
1,000,000
1794
Ratcliffe Cross
"
..
1794
Varna
Turkey
..
1854
 
 
 
 
Aug.
Dublin
Ireland
..
1833
Gravesend
England
60,000
1847
Walker’s Oil Mill
Dover
30,000
1853
Falmouth Theatre
Falmouth
..
1792
Buildings, Albany
United States
dr. 600,000
1849
10,000 Houses
Constantinople
..
1782
Smithfield
London
£100,000
1822
East Smithfield
"
..
1840
Bankside
"
..
1814
Gateshead
England
..
1854
 
 
 
 
Sept.
46 Buildings
New York
dr. 500,000
1839
200 Houses, Brooklyn
"
150,000
1848
Scott, Russell, & Co., Ship Builders,

Mill Wall
London
£80,000
1853
St. Paul’s Church, Covent Garden
"
..
1795
60 Houses Rotherhithe
"
..
1791
Astley’s Amphitheatre
"
..
1794
Mark Lane
"
150,000
1850
Covent Garden Theatre
"
..
1808
Store Street and Tottenham Court Road
"
..
1802
Macfee’s
Liverpool
40,000
1846
Gorees
"
400,000
1802
Formby Street
"
380,000
1842
Cowdray House
Sussex
..
1793
 
 
 
 
Oct.
52 Buildings
Philadelphia
dr. 100,000
1839
Grimsdell’s Builders’ Yard
Spitalfields
..
1852
Withwith’s Mills
Halifax
£35,000
1853
Robert Street
North Liverp’l
150,000
1838
Lancelot’s-hey
Liverpool
80,000
1854
Memel Great Fire
Prussia
..
1854
London Wall
London
84,000
1849
20 Houses, Rotherhithe
"
..
1790
Lancelot’s-hey
Liverpool
30,000
1834
Wapping
London
100,000
1823
Houses of Parliament
"
..
1834
Pimlico
"
..
1839
 
 
 
 
Nov.
Royal Palace
Lisbon
..
1794
New York
United States
..
1835
20 Houses, Shadwell
London
..
1796
Aldersgate Street
"
£100,000
1783
Cornhill
"
..
1765
Liver Street
Liverpool
6,000
1829
Wright & Aspinall, Oxford Street
London
50,000
1826
Hill’s Rice Mills
"
5,000
1848
 
 
 
 
Dec.
Dock Yard
Portsmouth
..
1776
Patent Office and Post Office
Washington
..
1836
600 Warehouses
New York
dr. 4,000,000
1835
Fenwick Street
Liverpool
£36,000
1831
Brancker’s Sugar-house
"
34,000
1843
(Извлечено из Альманаха Королевской страховой компании, 1854 г.)

Одна из причин, возможно, почему существует такое общее среднее число пожаров в течение года, заключается в том, что подавляющее большинство происходит на фабриках и в мастерских, где огонь используется как летом, так и зимой. Это предположение на первый взгляд кажется опровергнутым тем фактом, что почти столько же пожаров происходит в воскресенье, сколько и в любой другой день недели. Но когда вспоминаешь, что во многих учреждениях необходимо поддерживать огонь в течение всего дня, а в большинстве случаев ведется очень неадекватное наблюдение, сразу становится ясно, почему нет иммунитета от этого бедствия. Действительно, некоторые из самых разрушительных пожаров вспыхивали в воскресенье вечером или в воскресенье утром; несомненно, потому, что большое количество огня успевало образоваться до того, как его обнаруживали. Определенное количество несчастных случаев происходит летом в частных домах из-за того, что люди в жаркие ночи открывают окно за туалетным зеркалом в своих спальнях, когда сквозняк задувает штору на свечу. Ласточки не более определенно появляются в июне, чем такие происшествия обнаруживаются в отчетах в знойный сезон.

Если мы будем еще внимательнее следить за привычками пожаров, мы обнаружим, что они активны или дремлют в зависимости от времени суток. Так, в течение девяти лет процент регулярно увеличивался с 1,96 в 9 часов утра, часа, в который все домохозяйства можно считать проснувшимися, до 3,34 в 1 час дня, 3,55 в 5 часов вечера и 8,15 процента в 10 часов вечера, что как раз то время, когда пожар, оставленный без присмотра после ухода рабочих, имел бы достаточно размаха, чтобы стать видимым.

Происхождение пожаров теперь так тщательно расследуется офицерами бригады и с помощью дознаний, что мы узнали о множестве любопытных причин, которые никогда не были бы заподозрены. Из анализа пожаров, произошедших с момента основания бригады, мы составили следующие таблицы:

Curtains
 
2,511
Candle
 
1,178
Flues
 
1,555
Stoves
 
494
Gas
 
932
Light dropped down Area
 
13
Lighted Tobacco falling down ditt
 
7
Dust falling on horizontal Flue
 
1
Doubtful
 
76
Incendiarism
 
89
Carelessness
 
100
Intoxication
 
80
Dog
 
6
Cat
 
19
Hunting Bugs
 
15
Clothes-horse upset by Monkey
 
1
Lucifers
 
80
Children playing with ditto
 
45
Rat gnawing ditto
 
1
Jackdaw playing with ditto
 
1
Rat gnawing Gaspipe
 
1
Boys letting off Fireworks
 
14
Fireworks going off
 
63
Children playing with Fire
 
45
Spark from ditto
 
243
Spark from Railway
 
4
Smoking Tobacco
 
166
Smoking Ants
 
1
Smoking in Bed
 
2
Reading in ditto
 
22
Sewing in ditto
 
4
Sewing by Candle
 
1
Lime overheating
 
44
Waste ditto
 
43
Cargo of Lime ditto
 
2
Rain slacking ditto
 
5
High Tide
 
1
Explosion
 
16
Spontaneous Combustion
 
43
Heat from Sun
 
8
Lightning
 
8
Carboy of Acid bursting
 
2
Drying Linen
 
1
Shirts falling into Fire
 
6
Lighting and Upsetting Naphtha Lamp
 
58
Fire from Iron Kettle
 
1
Sealing Letter
 
1
Charcoal fire of a Suicide
 
1
Insanity
 
5
Bleaching Nuts
 
7
Unknown
 
1,323
Среди более распространенных причин пожара (таких как газ, свеча, загорание штор, дети, играющие с печами и т. д.) примечательно, насколько единообразно одни и те же цифры встречаются по каждой статье из года в год. Общие законы действуют как в малых, так и в великих событиях. Мы информированы почтовыми властями, что около восьми человек ежедневно опускают свои письма в почту, не адресовав их; мы знаем, что существует неизменный процент разбитых голов и конечностей, поступающих в больницы; и здесь мы видим, что регулярное количество домов загорается год за годом от выскочившей искры или падения тлеющей трубки табака. Может, действительно, пройти много времени, прежде чем возникнет другой пожар от «обезьяны, опрокинувшей сушилку для белья», но мы не сомневаемся, что такой несчастный случай повторится в своем назначенном цикле.

Хотя газ так сильно фигурирует в качестве причины пожара, не похоже, чтобы его быстрое внедрение в последние годы в частные дома сопровождалось опасностью. Однако есть другой вид света, на который страховые конторы смотрят с ужасом, особенно те, кто делает своим делом страхование фермерского имущества. Помощник секретаря одной из крупнейших пожарных контор, говоря в общих чертах, сообщил нам, что появление люциферовых спичек принесло им ежегодный убыток в десять тысяч фунтов! В приведенном выше списке мы видим, сколькими способами они приводили к пожарам.

Lucifers going off probably from heat
 
80
Children playing with lucifers
 
45
Rat gnawing lucifers
 
1
Jackdaw playing with lucifers
 
1
 
127
Сто двадцать семь известных пожаров возникают таким образом от этой единственной причины; и, несомненно, многие из двадцати пяти пожаров, приписываемых действиям кошек и собак, были вызваны тем, что они опрокидывали коробки со спичками ночью, что они часто делают, и что почти наверняка приводит к возгоранию. Пункт «крыса грызет люцифер» напоминает нам о необходимости предупредить против оставления восковых спичек там, где есть крысы или мыши, ибо эти вредители постоянно убегают с ними в свои норы за легковоспламеняющимся холстом и едят воск, пока не доберутся до фосфора, который воспламеняется от трения их зубов. Считается, что многие пожары были вызваны этим странным обстоятельством. Сколько, опять же, люциферы должны были способствовать увеличению большого класса пожаров, причины которых неизвестны! Еще одна причина пожара, которая является недавней, — это использование нафты в лампах, наиболее воспламеняющейся жидкости при смешивании в определенных пропорциях с обычным воздухом. «Восхитительный роман» фигурирует как косвенная, если не непосредственная, причина двадцати двух пожаров. Этого можно было ожидать; но что может означать пожар, вызванный приливом? Когда мы задали мистеру Брейдвуду этот вопрос, он ответил: «О, мы всегда ждем пожаров, когда бывает прилив. Они возникают от нагревания извести при добавлении воды». Таким образом, дождь, как мы видим, вызвал четыре пожара, а простое перегревание — сорок четыре. Известь не причиняет вреда, пока она просто находится в контакте с деревом; но если железо случайно оказывается в соприкосновении с ними обоими, оно быстро становится раскаленным, и баржи на реке тонули из-за того, что их болты и железные коленья прожигали дыры в днищах. О странной записи «крыса грызет газовую трубу» пожарные заявляют, что для крыс обычно грызть свинцовые служебные трубы, как предполагается, для того, чтобы добраться до воды, и в данном случае серый грызун совершил ошибку и выпустил сырье противоположного элемента. Опьянение является плодотворной причиной пожаров, особенно в питейных заведениях и гостиницах.

Принято считать, что использование горячей воды, горячего воздуха и паровых труб для отопления зданий устраняет один из источников пожарной опасности. Это заблуждение. Железные трубы, часто нагревающиеся до 400 градусов, располагаются вплотную к полу и плинтусам, опираясь на тонкие диагональные деревянные подпорки, которые могут воспламениться при гораздо более низкой температуре. Не так давно было обнаружено, что кольцевой обод, поддерживающий перегонный куб в Аптекарском зале, который использовался для приготовления лекарства, требовавшего температуры всего в 300 градусов, менее чем за шесть месяцев обуглил дерево под собой на глубину не менее четверти дюйма. Мистер Брейдвуд в своих показаниях перед комитетом Палаты лордов в 1846 году заявил, что, по его убеждению, при длительном воздействии тепла, лишь немногим превышающего температуру кипящей воды, то есть 212 градусов, древесина приходит в такое состояние, что может воспламениться без поднесения огня. Время, в течение которого протекает этот процесс высыхания, заканчивающийся самовозгоранием, составляет, по его мнению, от восьми до десяти лет; таким образом, пожар может «вызревать» в помещении в течение всего срока аренды, никак себя не проявляя.

Мистер Хоскинг в своем весьма полезном и разумном небольшом «Руководстве по надлежащему регулированию зданий в городах» приводит следующий случай, который полностью подтверждает мнение мистера Брейдвуда и опровергает идею о том, что тепло, передаваемое через трубы, должно быть безопасным.

«Известная фабрика ваксы Дэй и Мартина в Хай-Холборне отапливалась с помощью горячей воды, проходящей по железным трубам в различные части здания. В декабре 1848 года деревянная обшивка и другие деревянные элементы вокруг вертикальных магистральных труб загорелись, и единственной причиной, которую удалось обнаружить, было постоянное длительное воздействие тепла от труб на дерево. В данном случае трубы не соприкасались с деревянной обшивкой, но они были закреплены и удерживались в вертикальном положении поперечными деревянными планками, которые касались их, и именно они, по-видимому, загорелись. Небольшие циркуляционные трубы, подававшие горячую воду в различные помещения, были приподняты над полом примерно на величину своего диаметра, и полы не имели следов возгорания там, где трубы были так удалены; но в каждом случае, когда подпорка или седло, удерживающее трубу над полом, смещались и трубе позволяли провиснуть и коснуться пола, доски обугливались. Считалось, что температура воды в трубах никогда не превышала 300 градусов. Практический урок этого случая заключается в том, что трубы ни при каких обстоятельствах не следует располагать ближе к дереву, чем на расстояние их собственного диаметра. Дерево, высушенное упомянутым нами тщательным образом, настолько склонно к возгоранию при кратковременной близости пламени, что практики полагают, будто его окружает некая атмосфера в высшей степени воспламеняющегося характера. В случае с сосновой древесиной мы могли бы понять такую теорию, поскольку знаем, что палка, брошенная в огонь, будет выделять с открытого конца летучий скипидар, который вспыхивает подобно струе газа».

«Мерсерс-холл, сгоревший в 1853 году, стал жертвой своих труб горячего водоснабжения, которые проработали не более четырех или пяти лет. Сводчатая комната в Британском музее, где хранятся некоторые из ниневийских мраморов, загорелась — или, вернее, загорелись плотницкие работы вокруг нее — подобным же образом; и если верить слухам, новые здания Парламента уже несколько раз горели по схожей причине».

Под рубриками «Поджог», «Сомнительно» и «Неизвестно» включены все случаи умышленного возгорания. Отчет «Поджог» никогда не составляется, если не было вынесено обвинительного приговора, что случается редко, поскольку страховые компании стремятся лишь защитить себя от мошенничества и не любят хлопот или дурной славы, связанных с выступлением в качестве обвинителей по общественным делам. Однако, если доказательства умышленного поджога являются неопровержимыми, страхователю при обращении за деньгами секретарь многозначительно сообщает, что если он не покинет офис, то его повесят. Хотя поджог больше не карается смертью, намек обычно понимают. Время от времени встречаются настолько вопиющие преступники, что компания не может избежать преследования их со всей строгостью закона. Таким был случай 1851 года с одним «почтенным» адвокатом, жившим на Лайм-стрит, Уотлинг-стрит, который застраховал свой дом и мебель на сумму, значительно превышающую их стоимость. Средства, которые он принял для совершения своего преступления без обнаружения, казались надежными; но именно те усилия, которые он приложил для достижения своей цели, привели к его разоблачению. Он специально заказал глубокий железный поднос, в центре которого было помещено гнездо. Поднос он наполнил нафтой, а в гнездо поставил свечу, свет которой был прикрыт воронкой. Свеча была того типа, который он использовал для фонаря своей двуколки — ибо он держал двуколку — и была рассчитана на то, чтобы гореть определенное время, прежде чем достигнет нафты. Он тайком поместил весь этот механизм в подвал, в восьми дюймах от деревянного пола, в месте, устроенном для его сокрытия. Адвокат ушел, а вернувшись, обнаружил, как и ожидал, что его дом горит. Однако, к несчастью для него — если это вообще несчастье для негодяя быть пойманным, — пожар был потушен на очень ранней стадии, и пожарные во время тушения обнаружили эту адскую машину. Заказ на ее изготовление был прослежен до преступника: служанка, раздраженная тем, что он оставил ее в доме, чтобы она сгорела заживо, дала против него показания. Он был судим и осужден, а ныне искупает свое преступление на острове Норфолк. Планы перестройки дома этого злодея и сметы расходов были найдены впоследствии среди его бумаг.

Класс «сомнительно» включает все те случаи, в которых у страховых компаний нет моральных сомнений в том, что пожар был умышленным, но нет в наличии юридических доказательств, достаточных для обоснования обвинения против преступника. В большинстве этих случаев, однако, у страхователя есть свои причины согласиться на гораздо меньшую сумму, чем та, которую он требовал изначально. Наконец, у нас есть «неизвестно», к которому отнесено 1323 случая — одно из самых больших чисел во всем списке, хотя оно и уменьшается с каждым годом. Даже из них определенный процент, как предполагается, является умышленным. Нельзя отрицать, что преступление поджога обязано своим происхождением исключительно введению страхования от пожаров; и не может быть сомнений в том, что в последние годы оно значительно участилось из-за пагубной конкуренции за бизнес среди молодых страховых компаний, которая побуждает их слишком снисходительно относиться к своим клиентам; или, другими словами, выплачивать деньги и не задавать вопросов. Подсчитано, что один из семи пожаров, происходящих среди мелких лавочников в Лондоне, является поджогом. Мистер Брейдвуд, чей опыт больше, чем у кого-либо другого, говорит нам, что иногда проявляется величайшая изобретательность, чтобы обмануть сотрудников страховой компании относительно стоимости застрахованного товара. В одном случае, когда бригаде удалось потушить пожар, он обнаружил веревку, натянутую через одну из комнат в подвале дома, на которой через равные промежутки были привязаны кольца стружки, пропитанные скипидаром. Расширяя свои исследования, он установил, что огромная куча того, что он принял за фунты влажного сахара, состояла из свертков оберточной бумаги, а головки белого сахара были сделаны из гипса. Десять против одного, что «хитрая уловка», которую какой-нибудь негодяй считает исключительно своей собственной, была применена сотнями других до него. По этой причине умышленные пожары обычно выдают себя опытному глазу бригады. Когда событие такого рода «собирается произойти» дома, обычным обстоятельством является то, что любящий родитель отправляет всю свою семью в театр.

Существует еще один класс поджогов, возникающих из-за своего рода мономании у мальчиков и девочек. Не так давно люди из бригады были заняты часами, туша не менее полудюжины пожаров, которые вспыхивали один за другим в доме в Вест-Смитфилде; и в конце концов было обнаружено, что они были вызваны подростком, который ходил с люциферами и тайком поджигал все, что могло гореть. Его поймали в момент поджога занавески в той самой комнате, в которой пожарный был занят тушением пламени. Еще более необычный случай произошел в 1848 году в Торлак-хаусе, на острове Малл. В воскресенье, 11 ноября, загорелись занавески на кровати, как предполагалось, от молнии; затем последовала оконная штора; и сразу после этого занавески в пяти комнатах вспыхнули одна за другой; даже полотенца, висевшие на кухне, сгорели. На следующий день загорелась кровать, и, поскольку было сочтено целесообразным вынести постельное белье в каретный сарай для безопасности, оно загоралось три или четыре раза во время процесса переноски. Через несколько дней явление повторилось. Мебель, книги и все остальное, что могло гореть, были с большим трудом вынесены из особняка, и снова какое-то нательное белье вспыхнуло по пути. Даже после того, как были приняты эти меры предосторожности и были расставлены люди для наблюдения в каждой части дома, таинственные пожары продолжали преследовать его до 22 февраля 1849 года. С самого начала подозревали, что это дело рук поджигателя, и после тщательного допроса домочадцев перед фискальным прокурором и шерифом злодеяние было прослежено до дочери экономки, молодой девушки, которая гостила у своей матери. Она осуществила свою цель, которая была совершенно лишена мотива, скрывая горючие вещества в разных частях дома.

Самым нелепым пожаром, который, пожалуй, когда-либо случался, был пожар в мастерских мистера Филлипса, когда весь его запас инструментов для тушения пламени был уничтожен одним махом. «Редко увидишь инженера, подорванного на собственной мине», — говорит поэт; и, безусловно, это был самый смехотворный конфуз — видеть, как пожарные машины прибывают на фабрику как раз вовремя, чтобы стать свидетелями того, как огнетушители уничтожаются огнем. Подобная неприятность случилась с этими злополучными приспособлениями в Париже. В сопоставлении с этим случаем мы искушены привести другой, в котором попытка тушения привела к прямо противоположным эффектам. Торговец собирался зажечь газ, но, обнаружив, что кран тугой, взял свечу, чтобы посмотреть, в чем дело; при попытке повернуть его винт выскочил, а вместе с ним и струя газа, которая мгновенно была подожжена свечой. Пламя охватило лавку, прохожий схватил деревянное ведро и выплеснул его содержимое на пламя, которое немедленно вспыхнуло с десятикратной силой. Едва ли нужно уточнять, что водой был виски, а страной — старая добрая Ирландия.

Самовозгорание в настоящее время очень мало изучено, хотя химики в последнее время обратили свое внимание на этот предмет. Оно, однако, составляет немаловажный пункт в списке причин пожаров. Не может быть сомнений в том, что многие из тех, что происходят на железнодорожных станциях и в зданиях, объясняются брожением, возникающим среди промасленных тряпок. Перегрев отходов, к которым относятся макулатура, опилки, хлопок и т. д., является страшным источником пожаров. Причина большинства пожаров, возникших в результате самовозгорания, теряется в последствиях. Время от времени случаются случаи, когда пожарным удавалось обнаружить его, как, например, на пристани Гиберния в 1846 году, на одном из складов олдермена Хамфери. Случилось так, что носильщик смел опилки с пола в кучу, на которую капало содержимое разбитой фляги с оливковым маслом, стоявшей выше. К этим элементам горения солнце добавило свою силу, и шестнадцать часов спустя вспыхнул пожар. К счастью, он был мгновенно потушен; и агенты, которые его вызвали, были пойманы, так сказать, с поличным. Шансы на то, что такое специфическое сочетание обстоятельств может не повториться в течение тысячи лет, велики. Опилки больше не будут сметены в такое положение под маслом, или бутылка не разобьется над опилками, или солнце не будет светить на них, чтобы завершить роковую сумму. Однако важно знать, что промасленные опилки, нагретые солнцем, загораются через шестнадцать часов, так как это объясняет ряд пожаров на лесопильных заводах, которые никогда не могли быть прослежены до какой-либо вероятной причины.

С помощью прямого эксперимента мы также узнаем кое-что о вопросе взрывов. Раньше предполагалось, что порох отвечает за все подобные ужасные последствия на складах, где не использовались газ или пар; и поскольку полисы аннулируются фактом его наличия, если он не заявлен, между страховщиками и страхователями возникало много споров только по этому поводу. Во время недавнего большого пожара в Гейтсхеде, после того как распространился слух, что ужасный взрыв, причинивший столько ущерба, произошел из-за незаконного хранения семи тонн пороха на складе братьев Сиссон, заинтересованные страховые компании предложили вознаграждение в 100 фунтов стерлингов за получение информации. Эксперименты, проведенные мистером Паттинсоном в присутствии капитана Дю Кейна из Королевских инженеров и присяжных коронера, созванных для расследования этого дела, показали, однако, что вода из пожарной машины, попадающая на хранящиеся минеральные и химические вещества, была достаточной причиной для объяснения результата. Ниже приведены эксперименты, проведенные на заводе мистера Паттинсона в Феллинге, примерно в трех милях от Гейтсхеда:

«Мистер Паттинсон сначала приказал вкопать в землю металлический котел так, чтобы его верх был на уровне поверхности; и, положив в него 9 фунтов нитрата натрия и 6 фунтов серы, он поджег массу; а затем, нагрев ее до максимально возможной степени, он влил в нее около кварты воды. Результатом стал немедленный взрыв (сопровождавшийся громким хлопком), который был бы чрезвычайно опасен для любого человека в его непосредственной близости. Затем эксперимент был проведен в других условиях. Котел, в который были помещены сера и нитрат натрия, был накрыт сверху большим куском толстого металла значительного веса; а поверх него снова были помещены несколько больших кусков глины и земли. Было сочтено необходимым провести этот эксперимент в открытом поле, вдали от любого жилого дома, что позволяло зрителям находиться на безопасном расстоянии от места. Затем материалы были подожжены, как и прежде; и когда они находились в раскаленном состоянии, вода была влита в массу через желоб. Результатом был лишь сравнительно слабый взрыв, который едва потревожил железо и комья земли, помещенные над горловиной сосуда. Еще один эксперимент такого рода был проведен с тем же результатом. Наконец, после того как испытание было проведено в третий раз, но с той разницей, что сосуд был накрыт сверху другим подобным сосудом и что вода была влита на горящую серу и нитрат натрия с большей скоростью, чем прежде, путем небольшого поднятия желоба, эффект заключался в том, что верхний котел был подброшен в воздух на высоту более семидесяти футов, что сопровождалось громким детонирующим звуком. Этим коронер и присяжные убедились, что, содержали ли помещения в Хиллгейте порох или нет, они содержали элементы, столь же определенно взрывоопасные и, возможно, гораздо более разрушительные».

Мы можем здесь упомянуть, как любопытный результат пожара в Гейтсхеде, что несколько тонн свинца, находясь в расплавленном состоянии, вступили в контакт с количеством испарившейся серы. Таким образом, свинец был преобразован обратно в свинцовую руду, или сульфид свинца, который, поскольку его требовалось переплавлять, был тем самым обесценен с двадцати двух до пятнадцати шиллингов за тонну.

Великий пожар, опять же, который произошел в Ливерпуле в октябре прошлого года, был вызван взрывом скипидара, который выбил одну за другой семь стен сводов под складом, а в некоторых случаях разрушил сами своды и подверг пламени склады хлопка наверху. Безусловно, требуется какой-то закон, чтобы предотвратить соседство таких легковоспламеняющихся материалов. Говорят, что скипидар был подожжен рабочим, который снял нагар со свечи пальцами и случайно бросил его в заливное отверстие одной из бочек со скипидаром. Сгоревшие склады были построены по новому огнеупорному плану мистера Фэрберна, который жители Ливерпуля внедрили несколько лет назад с большими затратами для города.

Вода, внезапно вступившая в контакт с раскаленным железом, способна вызвать образование газа самого разрушительного характера — свидетельством тому являются необычайные взрывы, которые постоянно происходят на паровых судах, особенно в Америке, которые в основном возникают из-за крена судна при ожидании пассажиров, что заставляет воду отходить от одной стороны котла, который быстро становится раскаленным. Следующий крен в противоположном направлении обрушивает воду на сильно нагретую поверхность, и таким образом взрывоопасный газ, в дополнение к пару, генерируется быстрее, чем предохранительные клапаны могут от него избавиться.

Очень интересным исследованием, имеющим жизненно важное значение для актуариев компаний по страхованию от пожаров, является относительная подверженность пожарам различных классов профессий и мест проживания. Мы уже точно знаем количество пожаров, происходящих ежегодно в каждой профессии и виде деятельности. Чего мы не знаем и что хотим знать, так это пропорцию, которую жилые помещения, в которых осуществляются такие профессии и виды деятельности, составляют по отношению к общему числу домов в метрополии. Последняя перепись не дает нам никакой информации такого рода, и мы надеемся, что этот пробел будет восполнен в следующий раз, когда она будет проводиться. Согласно отчетам мистера Брейдвуда, за последние двадцать один год количество пожаров в каждой профессии и в частных домах было следующим:

Private Houses
 
4,638
Lodgings
 
1,304
Victuallers
 
715
Sale-shops and Offices
 
701
Carpenters and Workers in Wood
 
621
Drapers, of Woollen and Linen
 
372
Bakers
 
311
Stables
 
277
Cabinet-makers
 
233
Oil and Colour-men
 
230
Chandlers
 
178
Grocers
 
162
Tinmen, Braziers, and Smiths
 
158
Houses under Repair and Building
 
150
Beershops
 
142
Coffee-shops and Chophouses
 
139
Brokers and Dealers in Old Clothes
 
134
Hatmakers
 
127
Lucifer-match makers
 
120
Wine and Spirit Merchants
 
118
Tailors
 
113
Hotels and Club-houses
 
107
Tobacconists
 
105
Eating-houses
 
104
Booksellers and Binders
 
103
Ships
 
102
Printers and Engravers
 
102
Builders
 
91
Houses unoccupied
 
89
Tallow-chandlers
 
87
Marine Store Dealers
 
75
Saw-mills
 
67
Firework-makers
 
66
Warehouses
 
63
Chemists
 
62
Coachmakers
 
50
Warehouses (Manchester)
 
49
Public Buildings
 
46
Если мы посмотрим на простое количество пожаров, независимо от размера промышленной группы, на которую они обрушили свои опустошения, дома показались бы опасными в том порядке, в котором мы их расположили. Но это явно абсурдно, поскольку частные дома стоят во главе списка, а хорошо известно, что они являются самыми безопасными от пожаров среди всех видов жилья. Мистер Браун из Общества актуариев, который взял на себя труд сравнить количество пожаров в каждой промышленной группе с количеством домов, отведенных под нее, насколько он смог найти какие-либо данные в Почтовом справочнике, приводит следующий средний годовой процент пожаров, рассчитанный на период в пятнадцать лет:

Lucifer-match makers
 
30·00
Lodging-houses
 
16·51
Hatmakers
 
7·74
Chandlers
 
3·88
Drapers
 
2·67
Tinmen, Braziers, and Smiths
 
2·42
Carpenters
 
2·27
Cabinet-makers
 
2·12
Oil and Colour-men
 
1·56
Beershops
 
1·31
Booksellers
 
1·18
Coffee-shops and Coffee-houses
 
1·2
Cabinet-makers
 
1·12
Licensed Victuallers
 
·86
Bakers
 
·75
Wine Merchants
 
·61
Grocers
 
·34
Видно, что эта оценка в значительной степени меняет порядок «опасности», как мы расположили их в предыдущей таблице, заставляя те, которые по их совокупному числу казались наиболее опасными профессиями, выглядеть наименее таковыми, и наоборот. Таким образом, производители люциферовых спичек имеют печальное первенство; действительно, предполагается, что они подвержены пожару каждый третий год; в то время как ужасные владельцы гостиниц, плотники, галантерейщики и пекари, находящиеся в верхней части колонки, опускаются в самый низ списка. Эти выводы, тем не менее, являются лишь приближением к истине, поскольку невозможно получить точный отчет о домах, занимаемых различными профессиями. Даже если определенный класс жилья особенно подвержен пожарам, из этого не следует, что он будет считаться очень опасным для страховщиков. На такие соображения влияет другой вопрос: является ли содержимое домов, образующих группу, такого характера, что в случае их возгорания они, вероятно, будут полностью уничтожены, серьезно или лишь слегка повреждены? Например, доходные дома очень подвержены пожарам; но они очень редко сгорают дотла или сильно повреждаются. Из 81 дома, пострадавшего в 1853 году, ни один не был полностью уничтожен; только 4 были сильно затронуты; подавляющее большинство, 77, были слегка опалены от горения оконных и постельных занавесок и т. д. Среди профессий, которые слишком опасны, чтобы быть застрахованными по любой цене, — мы цитируем тарифы Окружного пожарного страхового общества — производители напольных покрытий, торговцы порохом, «запас в печи» шляпников, производители ламповой сажи, производители люциферовых спичек, производители лака и производители ваты; в то время как следующие считаются высокоопасными: дробильщики костей, обжарщики кофе, производители композитных украшений, кожевники, красильщики, сушильщики перьев, производители факелов, чесальные мастерские, обработчики пеньки и льна, производители слоновой кости, лакировщики и производители лака, лабораторные химики, производители патентной лакированной кожи, льнопрядильни, переплавщики грубого жира, производители музыкальных инструментов, торговцы маслом и красками, кожевники, производители промасленного шелка и льна, производители купоросного масла, производители дегтя, торговцы ветошью, торговцы смолой, лесопилки, дробильщики семян, пекари корабельных сухарей, производители мыла, очистители спермацета и воска, рафинеры сахара, торговцы и варщики дегтя, соломенные дома в городах и производители скипидара.

Большая масса этих профессий несет «опасность» на самом своем лице; но не столь очевидно, почему профессия шляпника должна быть такой опасной, а отдельные части его запасов — незастрахуемыми. Нам дают понять, что печи, в которых ведется их производство, а также шеллак и ива являются причинами этой склонности к пожарам. Памятный пожар на пристани Феннинга, который горел с яростью, по сравнению с которой пожар в Королевской бирже и в зданиях Парламента был лишь костром, возник у шляпника на Лондонском мосту, откуда он быстро распространился на склады олдермена Хамфери в тылу, перепрыгнул через Тули-стрит — в этом месте шириной 60 футов — и таким образом вторгся на большую приречную пристань. Две плавучие машины, принадлежащие бригаде, были задействованы по этому случаю, и хотя они выбрасывали между собой четырнадцатьсот галлонов воды в минуту на высоту ста футов, они не имели ни малейшего эффекта на горящую массу.

Ничто не показывает лучше относительные степени опасности, чем различные ставки, взимаемые за страхование. Так, обычный жилой дом платит всего 1 шиллинг 6 пенсов со ста, в то время как сахарный завод платит не менее двух, а иногда и трех гиней со ста, или в 30–40 раз больше. Один и тот же класс домов платит разные ставки в зависимости от их местоположения. Жилье, за которое в Лондоне взимается 1 шиллинг 6 пенсов, в Сент-Джонсе, Ньюфаундленд — городе, известном, или, скорее, печально известном своими пожарами, — облагается нашими английскими компаниями по ставке 1 фунт 11 шиллингов 6 пенсов со ста. Вероятно, самый тяжелый убыток, который когда-либо понесла компания «Феникс», был от пожара в Сент-Джонсе в 1846 году.

Примечательным фактом является то, что город Лондон, который, возможно, является самым густонаселенным местом, которое когда-либо видел мир, долгое время был избавлен от пожаров, затрагивающих значительное количество домов. «Пожирающая стихия», правда, время от времени делала много трапез из огромных складов и общественных зданий; но после великого пожара 1666 года она перестала пожирать целые кварталы города. С того памятного случая нам ни разу не приходилось фиксировать разрушение тысячи домов за один раз, что является частым явлением в Соединенных Штатах и Канаде — да и во всех частях континентальной Европы. Пожары, которые оказались фатальными для больших участков зданий в метрополии, во всех случаях происходили без звона колоколов Боу. Сравнение количества пожаров, произошедших в период между 1838 и 1843 годами в 20 000 домов, расположенных по обе стороны Темзы, сразу показывает превосходную безопасность ее северного берега: среднегодовой показатель пожаров на последнем составляет всего 20 против 36 на южной стороне. За это избавление мы должны благодарить великое бедствие, если мы можем так назвать то, что оказалось благословением. Одним махом оно очистило город и навсегда смело опасное скопление деревянных зданий и узких улиц, которые всегда предоставляли материал для пламени.

Мистер Питер Каннингем в своем «Справочнике по Лондону» приводит следующую любопытную информацию относительно его предполагаемого происхождения:

«Пожар в Лондоне, обычно называемый Великим пожаром, начался на восточной стороне этого переулка (Пуддинг-лейн) около часа или двух ночи в воскресенье, 2 сентября 1666 года, в доме Фарринера, королевского пекаря.

«У истинных протестантов того периода было принято приписывать пожар римским католикам; и когда в 1681 году Оутс и его заговор укрепили это убеждение, следующая надпись была прикреплена на фасаде этого дома (№ 25, я полагаю), возведенного на месте дома Фарринера, пекаря:—

«Здесь, с позволения Небес, ад вырвался на свободу в этом протестантском городе из злобных сердец варварских священников рукой их агента Юбера, который признался и на руинах этого места заявил о факте, за который был повешен, а именно: что здесь начался тот страшный пожар, который описан на соседней колонне и увековечен ею, воздвигнутой в 1681 году, в бытность мэром сэра Питера Уорда, рыцаря».

«Эта знаменитая надпись, установленная в соответствии с приказом Суда общего совета от 17 июня 1681 года, была удалена в правление Якова II, восстановлена в правление Вильгельма III и окончательно снята «из-за остановки прохожих, чтобы прочитать ее». Энтик, который делает дополнение к Мейтленду в 1756 году, говорит о ней «как о недавно убранной». Дом был «перестроен весьма красивым образом».

«Камень с надписью до сих пор хранится, как говорят, в подвале на Пуддинг-лейн. Юбер был французским папистом, двадцати шести лет от роду, сыном часовщика из Руана, в Нормандии. Он был схвачен в Эссексе, признался, что начал пожар, и, настаивая на своем признании, был повешен без каких-либо иных доказательств, кроме его собственных. В своем допросе он заявил, что был «подкуплен в Париже на это действие» и что еще трое «объединились, чтобы сделать то же самое. Его спросили, знает ли он место, где он впервые поджег. Он ответил, что знает его очень хорошо и покажет его любому». Затем ему приказали завязать глаза и возили по нескольким местам Сити, чтобы он мог указать дом. Сначала его привели к месту на некотором расстоянии от него, открыли ему глаза и спросили, не оно ли это; на что он ответил: «Нет, это было ближе к Темзе». «Дом и все, что было рядом с ним», — говорит Кларендон, — «были настолько покрыты и погребены в руинах, что сами владельцы, без какой-либо безошибочной метки, едва ли могли сказать, где стоял их собственный дом; но этот человек привел их прямо к месту, описал, как он стоял, форму маленького двора, фасон дверей и окон и где он впервые поджег; и все это с такой точностью, что те, кто долго жил рядом с ним, не могли бы так идеально описать все детали». Тиллотсон сказал Бернету, что Хауэлл (тогдашний регистратор Лондона) сопровождал Юбера в этом случае, «был с ним и много беседовал с ним, и что он пришел к выводу, что это не могло быть меланхолическим сном». Это, однако, не было мнением судей, которые судили его. «Ни судьи», — говорит Кларендон, — «ни кто-либо присутствовавший на суде, не верили в его виновность, но что он был бедным сумасшедшим несчастным, уставшим от своей жизни, и решил расстаться с ней таким образом». Мы можем с уверенностью приписать пожар другой причине, нежели римский заговор. Мы должны помнить, что пламя возникло в доме пекаря; что сезон был необычно сухим; что дома были деревянными, нависающими над дорогой (их называли пентхаусами), так что переулок был даже уже, чем сейчас, и что в то время дул сильный восточный ветер. Сначала этому придавали очень мало значения. Пипс высунул голову из окна своей спальни на Ситинг-лейн через несколько часов после того, как он начался, и снова лег в постель, как будто это было не более чем обычный пожар, обычное явление, которое, вероятно, скоро будет подавлено. Лорд-мэр (сэр Томас Бладворт), кажется, думал о нем так же мало, пока не стало слишком поздно. Люди, по-видимому, были парализованы, и не было предпринято никаких попыток сколько-нибудь значительных, чтобы остановить его продвижение. В течение четырех последовательных дней он бушевал и набирал силу, перепрыгивая поразительным образом от дома к дому и от улицы к улице, на больших расстояниях друг от друга. Дома в конце концов были снесены, и пламя, все еще распространяющееся на запад, было наконец остановлено у церкви Темпл в Флит-стрит и Пи-Корнер в Смитфилде. За эти четыре дня 13 200 домов, 400 улиц и 89 церквей, включая собор Святого Павла, были разрушены, и Лондон лежал буквально в руинах. Убыток был настолько огромен, что можно сказать, мы до сих пор страдаем от его последствий. И все же преимуществ было немало. Лондон был навсегда избавлен от чумы; и мы обязаны собору Святого Павла, церкви Сент-Брайд, церкви Сент-Стивен-Уолбрук и всем архитектурным славам сэра Кристофера Рена опустошению, которое он вызвал».

В дополнение к этим преимуществам мы приобрели еще одно — КАПИТАЛЬНЫЕ СТЕНЫ — защитную меру, которая предотвращала распространение пожаров в Сити, когда целые улицы были сметены за несколько часов в других частях метрополии, и особенно в том, что можно было бы назвать прибрежными пригородами Лондона — Ротерхит, Гринвич и Грейвсенд. Акт, которым были введены капитальные стены, вступил в силу непосредственно перед перестройкой города и время от времени становился все более строгим и эффективным благодаря различным поправкам. Строительный акт 7-го и 8-го годов правления королевы Виктории содержит важное постановление о том, что «ни один склад не должен превышать 200 000 кубических футов по объему». Огонь становится неуправляемым, когда он имеет доступ к большим запасам горючего материала; в таких условиях он приобретает «укрепленную позицию» и не может, в подавляющем большинстве случаев, быть усмирен, если только не путем раннего внезапного нападения.

Поскольку самое сердце Лондона в значительной степени занято манчестерскими складами, полными самых легковоспламеняющихся материалов, безопасность столицы зависит от этого ограничительного закона. Манчестерские складские работники, тем не менее, умудрились бросить вызов этой части Акта. Возьмем, в качестве последнего и самого вопиющего примера, склады Кука. Это сооружение, которое за последние два года воздвигло свою огромную массу на церковном дворе собора Святого Павла и фактически затмило столичный собор близостью своей монотонной массы, содержит 1 100 000 кубических футов пространства, открытого от конца до конца, или на девятьсот тысяч футов больше, чем оно имеет право занимать. Если бы мы взяли двадцать пять жилых домов обычного размера и снесли их капитальные стены, мы получили бы как раз то положение вещей, которое здесь представлено. Но спросят, если это против закона, почему не вмешиваются соответствующие должностные лица? Где городские инспекторы? Причина, добрый читатель, в следующем: манчестерские складские работники в последние годы приняли новое прочтение закона — прочтение, которое, как мы полагаем, ни один судья не допустил бы, но которое инспекторы еще не осмелились оспорить. «Мы полностью избегаем», — говорят эти джентльмены, — «положений Строительного акта, касающихся складов, поскольку из-за того, что мы нарушаем объем, наши места ведения бизнеса не являются просто хранилищами». Что это прочтение является нарушением духа статута, в этом нет сомнений; что это также нарушение его буквы, мы также верим; если нет, то самое время, чтобы закон был изменен по этому пункту; ибо мы утверждаем, на самом авторитетном основании, что Лондон никогда со времен великого пожара не был в такой опасности всепоглощающего пожара, как сейчас, из-за присутствия и быстрого распространения этих огромных складов, наполненных элементами разрушения и расположенных бок о бок, как будто специально для того, чтобы произвести величайший ущерб путем заражения.

Предположим, например, что пожар однажды утвердился в складах Кука; потушить его было бы немыслимо. Пожарные машины были бы совершенно бесполезны против массы пламени, которая быстро стала бы подобна доменной печи и горела бы белым жаром. Кто знает, что последовало бы за этим? Предполагая, что ветер дует с юга, мы дрожим за собор. Огромный купол построен целиком из дуба, высушенного 150-летней выдержкой, и горючий каркас обшит снаружи только листовым свинцом. Можно подумать, что этого было бы достаточно для защиты от огромных масс горящего хлопка и льняной ткани, которые быстро были бы на него нанесены; но мистер Коттам недавно заявил в Институте инженеров-строителей, что «когда горел театр Принцессы, часть его помещений также загорелась. При осмотре он обнаружил, что это произошло из-за куска пылающего дерева, переброшенного из театра, который, упав в свинцовый желоб, расплавил его, и жидкий металл прошел через потолок на верстак рабочего, где было немного масла, которое он немедленно поджег». Великий купол был бы в такой же опасности, как и мастерская мистера Коттама. Машины были бы бесполезны на такой высоте, даже как каменная галерея, место, где большие массы горящего материала, скорее всего, нашли бы пристанище. Непоправимым, как была бы катастрофа, которой нам угрожают в этом направлении, столь же великая лежит в другом. К востоку от складов Кука, по соседству с купоросным или каким-то другим химическим заводом, расположены Докторс-Коммонс, хранилище огромной массы английских завещаний. Крыши этого комплекса зданий непрерывны; сами здания почти так же сухи, как и сам закон. Если бы одна часть сооружения загорелась, ничто не могло бы спасти целое от разрушения. Можно утверждать, что блок зданий, который командует, подобно батарее, двумя такими важными точками в метрополии, является, в конце концов, огнеупорным, и, насколько это касается опасности извне, это достаточно верно; но поскольку тюки хлопка не являются огнеупорными, невозможно обеспечить безопасность изнутри. Железные колонны в таких случаях плавятся перед белым жаром, как палочки сургуча; камень разлетается на тысячу кусков со скоростью капли принца Руперта; сланец превращается в пемзу, достаточно легкую, чтобы плавать на воде; железные балки и перекрытия из-за своего бокового расширения выталкивают стены; и сами элементы, которые, казалось бы, рассчитаны при обычных обстоятельствах на то, чтобы придать почти неисчерпаемую долговечность сооружению, производят его самое быстрое разрушение. Великий пожар на так называемых огнеупорных заводах мистера Кьюбитта в Пимлико — одно из последних доказательств, которые мы имели, полной ошибочности предположения, что камень и железо могут противостоять действию большой массы яростного пламени. Мы видели на днях части колонн из этого здания, расплавленные, как будто они состояли из олова. Опять же, когда Арсенал Тауэра был разрушен, стволы мушкетов были найдены уменьшенными до самых фантастических форм, а некоторые из самых больших артиллерийских орудий были согнуты. Еще более сильный пример был продемонстрирован на пристани Дэвиса в 1837 году, когда чугунная труба снаружи здания расплавилась, как сосулька. Но такая яростная печь вовсе не обязательна для разрушения чугунных опор, так как из экспериментов мистера Фэрберна следует, что при температуре 600 градусов когезионная сила металла быстро уменьшается с каждым приращением тепла. Мистер Брейдвуд в своем докладе об огнеупорных зданиях, прочитанном перед Институтом инженеров-строителей 29 февраля 1849 года, был первым, мы полагаем, кто обратил внимание на этот серьезный дефект в материале, используемом так широко в современных зданиях. С тех пор как этот доклад был прочитан, случай попал в поле его зрения, который ясно свидетельствует об истинности его позиции:

«Часовня на Ливерпуль-роуд в Ислингтоне, 70 футов в длину и 52 фута в ширину, загорелась в подвале 2 октября 1848 года и была полностью сожжена. После пожара было установлено, что из тринадцати чугунных колонн, использовавшихся для поддержки галерей, только две остались целыми; большая часть остальных была разбита на мелкие куски, металл, по-видимому, потерял всякую силу сцепления, а некоторые части были расплавлены, образцы которых сейчас показаны. Следует отметить, что эти колонны были достаточной прочности, чтобы поддерживать галереи, когда они были заполнены прихожанами, но когда огонь достиг их, они рассыпались под весом только дерева, облегченным, как это должно было быть, ходом пожара».

Но когда мы рассматриваем безопасность манчестерских складов, мы также рассматриваем жизни молодых людей, которые работают в них и в большинстве случаев размещаются на верхних этажах. В нескольких оптовых складах в Сити, как сообщает нам мистер Брейдвуд,—

«Чугунные колонны гораздо меньше по пропорции к весу, который должен быть перенесен, чем те, о которых упоминалось, и были бы полностью в тяге пожара. Если бы пожар к несчастью произошел при таких обстоятельствах, потеря человеческих жизней могла бы быть очень большой, так как шанс того, что пятьдесят, восемьдесят или сто человек спасутся в суматохе внезапной ночной тревоги по одной или двум лестницам на крышу, едва ли мог быть рассчитан, и время, которое такое спасение могло бы неизбежно занять, независимо от всех шансов на несчастные случаи, было бы значительным».

Применение воды только усугубило бы трудность, ибо, если бы она коснулась раскаленного железа, по всей вероятности, это вызвало бы его разрушение и сделало бы его бесполезным в качестве опоры. Хорошо известно, что печные колосники очень быстро разрушаются из-за утечки котла, эффект пара на нижней стороне колосников заключается в том, чтобы искривить и скрутить их. Чтобы обеспечить идеально огнеупорное здание, мы должны прибегнуть к одному из двух курсов — либо мы должны разделить большие склады на отсеки с помощью прочных кирпичных перегородок и, таким образом, ограничить любой пожар, который мог бы возникнуть, в пределах управляемых границ, точно так же, как мы спасаем железный корабль от затопления из-за ограниченного перелома, построив его по отсекам; либо мы должны прибегнуть к старому римскому плану строительства — то есть поддерживать полы на кирпичных опорах и сводчатых арках, хорошо уложенных на цемент, ибо раствор будет распыляться при сильном нагреве. Первый план имеет то большое преимущество, что он обеспечивает безопасность основного содержимого, а также самого здания. Новый Архивный офис на Феттер-лейн является идеальным образцом такого рода и, возможно, единственным абсолютно огнеупорным сооружением в Англии, будучи построенным из железа и камня и не имеющим комнат размером более 17 на 25 футов и 17 футов в высоту, с кубическим объемом всего 8000 футов. Ни одна из комнат не открывается друг в друга, а в сводчатый проход с помощью железных дверей; и если бы документы загорелись в любой из них, они бы сгорели так же безвредно для остальной части здания, как угли в камине.

Не следует полагать, что мы полностью преуменьшаем использование железа и камня при возведении складов, даже если они построены по обычному плану; для внешней структуры они бесценны и делают ее безопасной от большинства посторонних опасностей. Лучшим доказательством этого может служить опыт Ливерпуля, чьи пожары за последнее полустолетие были самого гигантского масштаба. Большие складские и другие склады обычно строились с непрерывными крышами и с деревянными дверями и пентхаусами на разных этажах, которые всегда загорались, когда был пожар на противоположной стороне узких улиц, в которых они обычно располагались. До такой плачевной степени увеличились пожары примерно к 1841 году, что ставка страхования, которая составляла восемь шиллингов со ста, подскочила до тридцати шести шиллингов. Это было примерно во время пожара на Формби-стрит, когда было уничтожено имущество на 379 000 фунтов стерлингов, а общие убытки с начала века составили не менее трех миллионов с четвертью фунтов стерлингов. Масштаб зла требовал соответствующего средства. Билль был получен в 1843 году для внесения поправок в Строительный акт; капитальные стены были возведены на пять футов в высоту между каждым складом, двери и пентхаусы были построены из железа, кубический объем самих зданий был ограничен и т. д.; и эффект этих улучшений заключался в том, чтобы уменьшить риск настолько, что страховые взносы упали до своей нормальной ставки. Нельзя сказать, однако, что Ливерпуль еще очистил себя от бедствия пожара.

В обычных жилищах и в общественных офисах использование железа и камня, опять же, не может быть слишком высоко оценено: в таких зданиях комнаты сравнительно малы, и их содержимое недостаточно легковоспламеняющееся ни по количеству, ни по качеству, чтобы повредить этим материалам. Заметное уменьшение количества пожаров в метрополии можно ожидать от почти повсеместного использования железа и камня в новых структурах такого рода. Дома на Виктория-стрит, Вестминстер, построенные по «плоской» системе, являются, мы бы сказали, полностью огнеупорными, так как полы либо сводчатые, либо заполнены бетоном, который не позволит прохождению огня. Почти весь Париж построен таким образом, и отсюда его свобода от больших пожаров. Если бы не это, ни один город не был бы более склонен страдать, так как дома очень высокие, а подача воды чрезвычайно плохая. Лондонцам кажется немногим лучше фарса наблюдать, как sapeurs-pompiers спешат на пожар с машиной не намного больше садового шприца, за которой следует бочка с водой — ресурсы, которые оказываются достаточными, чтобы справиться с врагом, ограниченным такими узкими пределами.

Не прибегая к расходам на камень и железо, мы могли бы, взяв на заметку парижан, сделать комнаты наших частных домов огнеупорными, отказавшись от абсурдного обычая разделять комнаты полыми деревянными полами и полыми деревянными перегородками, тонко покрытыми штукатуркой — метод, который имеет эффект циркуляции огня снизу доверху дома в кратчайшее возможное время. Если пожар вспыхивает в комнате, потолок, правда, остановит пламя на значительное время; но полые перегородки, полные воздуха, действуют как проводники, и пожарные часто обнаруживали, что пламя распространялось из нижней в верхнюю квартиру по этому секретному каналу, не повреждая промежуточные комнаты и даже не подозревая о его продвижении. Поскольку мы понимаем, что Строительный акт должен быть изменен, мы надеемся, что его составители распространят пункт, касающийся капитальных стен, на комнаты, а также на дома. Расходы должны быть лишь пустяковыми, как будет видно при ознакомлении с небольшой работой мистера Хоскинга, который был первым, мы полагаем, кто просветил английскую публику в восхитительных методах парижских строителей. Вместо использования хлипких планок для своих перегородок они используют прочные дубовые куски дерева, толщиной с садовые ограждения; их они прибивают прочно с каждой стороны каркаса перегородки, заполняют пространство между ними щебнем и гипсом и густо покрывают всю стену последним. Полы управляются таким же образом, а также нижняя сторона лестниц, которые таким образом становятся почти такими же огнеупорными, как каменный пролет. Очень много жизней было бы спасено в Великобритании, если бы этот простой способ был принят нашими строителями, вместо того чтобы делать лестницы из плохо подогнанного дерева, полного воздушных щелей, и покрывать их нижнюю сторону тонкой пленкой штукатурки; ибо огонь всегда направляется к лестницам, которые образуют воронку дома; и отсюда необходимость сделать их как можно более безопасными, чтобы обеспечить линию отступления для обитателей.

Мы сказали, что Лондон растет вверх к небу — ни один дом в любой ценной части метрополии сейчас не перестраивается без добавления по крайней мере одного этажа. Восемьдесят и девяносто футов становится обычной высотой для наших больших офисов и складов, что равносильно тому, что определенная часть метрополии, и постоянно растущая, перерастает возможности Пожарной бригады, так как ни одна машина, построенная по нынешнему плану, не может выбрасывать воду в течение многих минут на такую высоту. Мистер Брейдвуд предвидит, что он должен призвать на помощь обычного чернорабочего — пар. В Америке они уже внедрили этого нового агента с некоторым успехом, а в Лондоне мы доказали его силу в плавучей машине. Паровые пожарные машины, очевидно, скоро будут введены в использование, если только мы не устраним необходимость в машинах вообще, закрепив шланг непосредственно на магистралях, как это делается в Гамбурге. Но чтобы осуществить это, необходимо будет переложить всю метрополию гораздо большими трубами, увеличить их количество и в то же время принять систему постоянного обслуживания. В настоящее время, даже если бы у нас была вода всегда, магистрали часто настолько малы, что исключают использование более двух или трех шлангов — ибо, если коллективные диаметры площадей последних превышают диаметр трубы, которая их питает, давление прекратится и никакая вода не будет продвигаться на какую-либо высоту через струю. Нельзя отрицать, однако, что если бы улицы Лондона были все снабжены вместительными магистралями, а различные компании подключали их обильно (вещь, которую они очень опасаются делать, из страха, что они будут повреждены износом пожарных машин), Лондон стал бы гораздо более безопасным, чем он есть сейчас, так как едва ли какой-либо пожар мог бы противостоять полной силе постоянных потоков тысяч галлонов воды в минуту. В настоящее время большая часть воды тратится впустую; при разрушении зданий Парламента масса этого элемента, равная по площади акру и двенадцати футам глубины, вытекла из магистралей, десятая часть которой не могла быть использована двадцатью тремя струями, которые играли одновременно.

Здесь будет уместно сказать несколько слов о методе тушения пламени с помощью газовой смеси, содержащейся в «огнегасителях» Филлипса. Согласно автору статьи в журнале «Household Words», обычный по размеру гаситель не превышает небольшого вертикального угольного ящика, а его вес позволяет легко перенести его мужчине или женщине в любую часть дома. Он заряжается смесью древесного угля, селитры и гипса, спрессованной в форме большого кирпича: запалом служит стеклянная трубка, вставленная в верхнюю часть этого кирпича, внутри которой находятся две ампулы — одна с хлоратом калия и сахаром, другая с несколькими каплями серной кислоты. Легкий удар по кнопке опускает штифт, который разбивает ампулы, и при контакте различных смесей происходит воспламенение массы; газ, образующийся при этом, воздействует на водяную камеру внутри аппарата, создает пар, и все это вырывается наружу плотным расширяющимся облаком.

Три или четыре года назад мистер Филлипс провел несколько публичных экспериментов со своим огнегасителем, в ходе которых была полностью доказана его способность подавлять самое яростное пламя. Деревянный каркас трехэтажного дома, обмазанный смолой и дегтем, после поджога был мгновенно потушен; с количествами смолы, дегтя и скипидара, которые от воды только сильнее разгораются, аппарат справился еще быстрее. Также самым убедительным образом было продемонстрировано его ценное свойство делать атмосферу плотного дыма, в которой не могло существовать ни одно живое существо, вполне пригодной для дыхания. С тех пор аппарат применялся в Лидсе, где он потушил пожар на чердаке; а осенью 1852 года во время очень серьезного возгорания, произошедшего в помещении для хранения спиртного и впоследствии распространившегося на главный люк почтового парохода «Сити оф Манчестер», он был использован с самым полным успехом. Нет сомнений, что во всех замкнутых пространствах контроль огнегасителя над пламенем является всемогущим — он действует гораздо быстрее воды и, в отличие от нее, не причиняет ущерба. Если пламя не ограничено пространством, гаситель окажется малополезным, поскольку газовое облако, выходящее из него, не тяжелее воздуха и не может быть направлено на какое-либо расстояние. В качестве вспомогательного средства к пожарной машине он будет неоценим во многих случаях, так как позволит пожарному проникать в места, куда в настоящее время он не осмеливается войти, если только не защищен громоздким дымовым костюмом, подача воздуха в который может быть в любой момент перекрыта мусором, падающим на шланг, через который он накачивается машиной.

Хотя говорить подробно о сельскохозяйственных пожарах и поджогах фермерского имущества не входит в наши планы, эта тема слишком важна, чтобы ее полностью игнорировать. Одна из крупнейших лондонских страховых компаний, заинтересованная в сельскохозяйственных запасах, расклеивает объявления на застрахованных ею объектах, в которых после указания о том, что нельзя использовать спички или курить трубки, говорится: «Эта ферма застрахована; в случае пожара пострадает только страховая компания». Вывод заключается в том, что рабочий будет более склонен уважать собственность страховой компании, чем собственность фермера. Однако это вовсе не означает, что преступление всегда продиктовано личной неприязнью. Одним из крупнейших сельскохозяйственных поджигателей в истории был городской ткач, который действовал из общего духа недовольства, не питая никакой ненависти к владельцам и не зная их. В других случаях единственным мотивом является «гулянка», которая обычно следует за пожаром на ферме: этот факт всплыл на суде в Кембридже восемь или девять лет назад, когда человек, приговоренный к смертной казни за поджог усадьбы, признался, что устроил двенадцать различных пожаров, преследуя лишь цель получить несколько шиллингов и угощение в виде хлеба, сыра и эля, которые выдаются рабочим в таких случаях. С другой стороны, если фермер решает не давать вознаграждения, известно, что бездельники могут засунуть руки в карманы и с полным равнодушием, если не с ликованием, наблюдать, как горит его имущество.

Причину пожара, от которой фермеру следует в первую очередь остерегаться, можно сразу увидеть из следующей таблицы, за которую мы благодарны управляющему «Каунти Файр Оффис»:

Убытки по сельскохозяйственным запасам в период с 1 января по 30 ноября 1853 года.

Number

of Fires.
Cause.
Amount.
 
 
£.
s.
d.
49
Incendiary
5214
6
11
17
Lightning
181
5
10
22
Children and others playing with lucifers
1211
18
10
2
Steam thrashing-machines
430
0
0
38
General
1781
19
9
128
 
8819
11
4
Эти убытки приходятся на общую сумму страхования в восемь миллионов. Поджоги и дети, играющие со спичками, — два главных элемента разрушения; и первые, как нам дают понять, ниже общего среднего уровня. Доброе отношение и лучшее образование — единственные щиты, способные защитить фермера от поджогов. Неприятности, возникающие из-за детей, играющих со спичками, можно уменьшить путем полного запрета на использование спичек маленькими мальчиками на ферме, которые, чтобы приготовить себе обед, обычно устраивают пожары возле скирд зимой и среди стоящего хлеба летом, пока «сторожат птиц». Следующие превосходные рекомендации принадлежат мистеру Бомонту, секретарю «Каунти Файр Оффис».

Меры предосторожности, которые следует принять против пожара.

Запретите своим людям использовать спички, курить или раскуривать трубки или сигары, разорять осиные гнезда или стрелять из ружей в скирднике или рядом с ним, а также бросать горячие угли в деревянные хозяйственные постройки на ферме или рядом с ними под угрозой немедленного увольнения.

Располагайте свои скирды в одну линию и как можно дальше друг от друга.

Размещайте скирды сена и стога зерна поочередно; скирда сена задержит распространение огня.

Содержите скирдник, и особенно пространство между стогами и скирдами, свободным от рассыпанной соломы; во всех отношениях поддерживайте чистоту и порядок. Рассыпанная солома чаще становится причиной возгорания, чем сам стог.

Имейте пруд рядом со скирдником, даже если в нем плохой запас воды.

При использовании паровой молотилки ставьте ее с подветренной стороны от стога или сарая, чтобы ветер сдувал искры в сторону от стогов. Устанавливайте двигатель как можно дальше от машины, насколько позволяет длина ремня. Постоянно убирайте рассыпанную солому от двигателя; следите за тем, чтобы два или три ведра воды постоянно находились рядом с зольником, а сам зольник был постоянно полон воды.

 

Как действовать, если в скирднике начался пожар.

Не ждите пожарных машин и помощи рабочих издалека. Полагайтесь исключительно на немедленные и энергичные усилия свои и своих людей.

Не позволяйте тревожить горящую скирду или стог — пусть они догорят сами, — но приложите все усилия, чтобы плотно сжать их и, насколько это возможно, предотвратить разлет горящих частиц.

Соберите все свои одеяла, ковры, мешки, подстилки и другие подобные предметы, тщательно пропитайте их водой и положите поверх и против прилегающих скирд и стогов, в сторону которых дует ветер.

Покрыв таким образом стороны скирд, прилегающих к горящей, сосредоточьте все свое внимание на последней. Сжимайте ее всеми доступными средствами. Если под рукой есть вода, выливайте на нее как можно больше.

Если прибудут пожарные машины, пусть воду направляют на одеяла и т. д., покрывающие соседние стога, а затем на горящий стог.

Среди многочисленных помощников, которые стекаются на помощь в таких случаях, многие приносят вред из-за своего невежества, особенно открывая горящий стог и разбрасывая угли. Чтобы предотвратить это зло, поставьте своего лучшего человека командовать горящим стогом, поручите ему сделать своей единственной обязанностью не допускать его разбора, а также держать его сжатым и поливать водой.

Поставьте других людей, в чьей надежности вы уверены, следить за соседними скирдами, поддерживать на них покрытия и тушить любые угли, летящие с горящего стога. Для этого крайне желательно иметь под рукой лестницы, чтобы один или два рабочих могли взобраться на каждый стог.

Если скирды отделены друг от друга и нет опасности распространения огня на вторую, конечно, желательно спасти как можно больше от горящей. Однако это нередко достигается путем поддержания скирды в плотном состоянии, а не путем ее разбора.

Пошлите за всеми одеялами и брезентами соседей: они неоценимы, находятся под рукой и могут быть немедленно применены.

Компании всегда очень охотно оплачивают любой ущерб, причиненный при попытке спасти их собственность.

Задача пожарной бригады — защищать от огня собственность, а не жизни, хотя люди, конечно, прилагают все усилия для спасения обитателей и всегда снабжены «прыжковым полотном», чтобы ловить тех, кто бросается с крыш и окон домов. Поскольку опасность для жизни обычно возникает на очень ранней стадии пожара, когда только что проснувшиеся обитатели в смятении бегут в очень опасные места и часто губят себя из-за ненужной спешки, крайне необходимо иметь помощь под рукой до того, как пожарные машины смогут прибыть. Правда, у всех приходских церквей стоят лестницы, но они всегда заперты, часто прогнили и никогда не находятся под присмотром обученных людей: соответственно, по своей неэффективности их можно приравнять к приходским пожарным машинам. Доказательство этого было дано во время бедственного пожара, который произошел на Довер-стрит в отеле «Раггеттс», когда миссис Раунд и несколько других лиц погибли из-за того, что смотритель одного из пожарных выходов прихода Сент-Джеймс отсутствовал, когда его вызвали, а по прибытии был пьян, когда пытался привести свою машину в действие: смотритель второго выхода, принадлежащего этому приходу и расположенного на Голден-сквер, отказался ехать на пожар в Сохо, который произошел в 1852 году, потому что это было вне его района: следствием стало то, что семь человек выбросились из окон и все получили более или менее опасные травмы.

В 1833 году Королевское общество по защите жизни от огня, которое было несовершенно организовано годом или двумя ранее, было полностью создано и с каждым годом продолжало расширять сферу своего влияния. Комитет управления, осознавая ценность быстроты при реагировании на пожары, разделил метрополию на пятьдесят пять квадратов по полмили каждый: в сорока двух из них они создали станцию в самой центральной части, где с 9 вечера до 6 утра с Леди-дэй до Михайлова дня и с 8 вечера до 7 утра с Михайлова дня до Леди-дэй можно найти пожарную лестницу и обученного проводника. Когда будут оборудованы оставшиеся тринадцать квадратов, средства спасения от огня будут находиться в пределах четверти мили от каждого дома в Лондоне: таким образом, ночная вахта для этой цели организована лучше в отношении количества станций, чем даже пожарная бригада, и, как и эта сила, находится под общим руководством одного директора. Мы все знакомы с видом этих странных машин, когда они возвышаются в вечерних сумерках по пути к своим назначенным станциям; но немногие, возможно, видели их в действии или изучали способ их конструкции. Существует несколько методов их постройки, но тот, что используется главным образом, — это метод Уайвелла, очень простая машина, быстро приводимая в действие, описание которой мы берем из отчета общества:

«Основная лестница достигает от тридцати до тридцати пяти футов и может быть мгновенно приставлена к большинству окон второго этажа с помощью рычага каретки. Верхняя лестница складывается поверх основной и легко поднимается в представленное положение с помощью веревки, прикрепленной к ее рычажным железным деталям по обе стороны от основной лестницы; или, как недавно принято в одном или двух выходах, с помощью системы блоков вместо рычажных деталей. Короткая лестница для первых этажей помещается под кареткой и часто приносит величайшую пользу. Под всей длиной основной лестницы находится холщовый желоб или мешок, сделанный из прочного парусного полотна, защищенный внешним желобом из медной проволочной сетки, оставляющим достаточно места между ними для прогиба холста при спуске человека. Добавление медной проволоки является большим улучшением, так как, хотя оно не обеспечивает полной защиты от возгорания холста, в большинстве случаев оно помогает и предотвращает возможность падения кого-либо сквозь него. Пропитка холста квасцами и другими растворами соблюдается; но это, предотвращая его воспламенение, не может избежать риска несчастного случая от обугливания холста огнем».

Когда мы помним, что пожарные лестницы часто приходится поднимать над окнами, из которых вырывается пламя, становится ясно, насколько ценна эта двойная защита от разрушения холста. Необходимость в ней была показана при пожаре на Кроуфорд-стрит, Мэрилебон, где произошел взрыв, который поджег холст и заставил проводника упасть как раз в тот момент, когда он спасал обитателя, — несчастный случай, в результате которого он был ужасно травмирован. Когда люди смотрят на эти пожарные лестницы, они обычно содрогаются при мысли о том, что им придется войти в мешок, подвешенный на высоте сорока футов от земли; но в час опасности напуганные обитатели никогда не проявляют ни малейшего нежелания. Оказавшись внутри, они скользят вниз по выпуклому холсту самым мягким образом, без какой-либо быстроты, которую можно было бы вообразить из почти перпендикулярного положения, в котором он висит.

Пожарная лестница, расположенная недалеко от Нью-Роуд, сконструирована так, что ее можно снять с колес, чтобы она могла въехать в длинные сады, которые здесь простираются перед столь многими домами. Высота, достигаемая этими лестницами, варьируется от 43,5 до 45 футов. Дополнительная короткая лестница теперь перевозится большинством из них, которую можно быстро приспособить в экстренном случае к верхней лестнице, что увеличивает высоту до 50 футов.

Бесстрашие проводников этих машин просто поразительно. Знакомство с опасностью порождает хладнокровие, которое позволяет им занимать позиции, которые оказались бы губительными для неподготовленных людей. Поскольку в большинстве случаев они являются главными действующими лицами в драме, за которой наблюдает целая улица возбужденных зрителей, их, возможно, искушают возгласы, чтобы рискнуть собой таким образом, о котором они вряд ли мечтали бы при других обстоятельствах. В дополнение к такому стимулу они награждаются серебряной медалью и денежными суммами за любой необычайный акт доблести. Каждый случай дерзкого спасения заносится в книги общества, из которых мы извлекли несколько примеров, чтобы показать, какие это предприимчивые ребята. При пожаре, который вспыхнул в ноябре 1844 года в доме в Хаттон-Гарден, проводник Саншайн по прибытии обнаружил следующее положение дел. На втором этаже человек сидел на подоконнике одного из окон (всего было четыре окна в ряд), а на третьем этаже человек висел на руках за подоконник на другом краю фасада дома. Спася человека на втором этаже, он не осмелился поднять свою лестницу третьего этажа из страха ударить висящего человека по рукам и заставить его упасть; соответственно, он встал на верхнюю перекладину лестницы второго этажа и, сделав это, смог едва коснуться своими вытянутыми вверх руками свисающих ног бедняги. В этом положении, имея лишь ненадежную опору за оконную раму внизу, а единственной опорой была верхняя перекладина, он крикнул человеку, чтобы тот прыгал, когда он скажет, и обнаружил по его молчанию, что тот глухонемой. Однако, когда его постучали по ноге, он отпустил руки, и проводнику удалось, как ни невероятно это звучит, проскользнуть его между собой и стеной на верх лестницы и благополучно доставить на землю. В следующем случае героем сцены был проводник Чепмен, хотя присутствовал и несгибаемый Саншайн. Перебравшись через крыши двух соседних хозяйственных построек, Чепмен сумел приставить свою лестницу к окну второго этажа горящего дома с задней стороны. Спася даму, он был вынужден вернуться по крышам, так как огонь пробивался сквозь черепицу. Он мог перейти, только сделав мост из короткой лестницы; и едва они покинули помещение, как оно рухнуло с ужасным грохотом.

В другой раз этот бесстрашный человек, проникнув в окно второго этажа дома на Тоттенхэм-Корт-Роуд, был вынужден отступить дважды из-за того, что его лампа погасла в густом дыму. На третьей попытке она осталась гореть и позволила ему обыскать место. «Я громко позвал, — говорит он в своем отчете, — и мне ответили своего рода приглушенным криком. Я бросился через лестничную площадку в заднюю комнату и столкнулся с человеком, который простонал: «О, спасите мою жену!» Я ощупью пробрался и схватил женщину, которая упала вместе со мной, прижимая к груди двух детей. Я поднял их и принес к лестнице, направляя мужчину следовать за мной, и благополучно поместил их всех в холст, откуда они без всяких травм достигли земли; и, наконец, я спустился сам, совершенно измученный». «Мы думали, — сказал свидетель, — когда он прыгнул в окно второго этажа, что мы больше не увидим его живым; и я не могу передать вам, как его приветствовали, когда он появился с женщиной и ее двумя детьми».

Мы ограничимся тем, что процитируем еще один подвиг из отчетов Общества, героем которого был проводник Вуд, получивший почетную грамоту на пергаменте за следующую службу при пожаре на Колчестер-стрит, Уайтчепел, 29 апреля 1854 года:

«По его прибытии огонь бушевал по всей задней части дома, и дым валил из каждого окна; войдя в комнату первого этажа, часть которой была охвачена огнем, он обнаружил пять человек, почти потерявших сознание от чрезмерной жары: он немедленно спустился по лестнице с женщиной на плечах, держа ребенка за ночную рубашку в зубах; снова поднялся, повторно вошел в комнату и, дав возможность отцу спастись, едва спустился с ребенком под каждой рукой, как все здание было охвачено пламенем, что сделало невозможным попытку спасения остальных несчастных обитателей».

Награды Общества не всегда достаются их собственным людям. Уильям Траффорд, полицейский констебль 344, например, получил одну из медалей Общества за то, что «позволил двум людям упасть на него из окон верхнего этажа дома на Колледж-стрит, Камден-таун, и тем самым позволил им спастись без существенных травм». Ничего не говорится об ущербе, нанесенном бедному Траффорду этим актом самопожертвования.

О реальной рабочей ценности пожарных лестниц можно судить по тому факту, что за двадцать лет, что они находятся на службе, они посетили не менее 2041 пожара и спасли от гибели 214 человеческих жизней. Чтобы сделать эту превосходную схему полной, осталось создать только тринадцать станций, при первоначальной стоимости около восьмидесяти фунтов каждая; благотворители не могли бы отдать свои деньги на более достойное дело, чем оснащение этих районов, в которых многие тысячи жителей все еще подвергаются самой ужасной из всех смертей. Чтобы показать, что полезность Общества прогрессировала вместе с количеством их лестниц, нам достаточно привести данные таблицы на следующей странице, составленной к 25 марта каждого года.

Пожарные лестницы, помимо своей особой обязанности, также приносят величайшую пользу пожарным Бригады, так как с помощью своих лестниц они могут подняться к любому окну дома и направить струю прямо на горящую массу, вместо того чтобы разбрызгивать ее впустую, — дело величайшей важности при тушении пожара: ибо если вы не поливаете горящий материал и тем самым не отсекаете пламя у его корня, вы только бесполезно заливаете здание водой, которая, как мы полагаем, во многих случаях столь же разрушительна для запасов и мебели, как и огонь, который она призвана потушить.

Year.
Number of Stations.
Fires

attended.
Lives

saved.
1845
8
increased to
11
116
13
1846
11
"
15
96
7
1847
15
"
21
139
11
1848
21
"
25
197
17
1849
25
"
26
223
31
1850
26
"
28
198
10
1851
28
"
30
226
36
1852
30
"
34
253
25
1853
34
"
40
265
46
1854
40
"
40
328
28
 
Two since added.
 
 
Многое могут сделать сами обитатели, чтобы помочь себе, когда дом горит, в случае, если ни пожарная машина, ни лестница не прибудут вовремя, чтобы помочь им. Мистер Брейдвуд в своей небольшой работе о методе действий при пожарах советует своим читателям репетировать про себя его рекомендации, иначе, когда приходит опасность, они, по его опыту, впадают в «состояние временного расстройства и, кажется, движимы только желанием мышечного движения», выбрасывая стулья и столы с крыш домов, которые едва горят, и, чтобы завершить абсурд, он говорит: «однажды я видел, как посуду выбрасывали из окна третьего этажа».

Средства, которые следует принять для предотвращения распространения пламени, сводятся к тому, чтобы не открывать двери или окна, которые создают тягу. То же правило должны соблюдать и те, кто снаружи; никакая дверь или стекло не должны быть разбиты до тех пор, пока не будут под рукой средства для тушения пожара.

Указания по оказанию помощи людям при эвакуации из горящих помещений.

1. Будьте внимательны, чтобы ознакомиться с лучшими средствами выхода из дома как сверху, так и снизу.

2. При первой тревоге подумайте, прежде чем действовать. Если в это время вы в постели, завернитесь в одеяло или прикроватный коврик; не открывайте больше дверей или окон, чем абсолютно необходимо, и закрывайте каждую дверь за собой.

3. У земли всегда есть от восьми до двенадцати дюймов чистого воздуха: поэтому, если вы не можете идти прямо через дым, опуститесь на руки и колени и продвигайтесь таким образом. Намоченный шелковый платок, кусок фланели или шерстяной чулок, натянутый на лицо, позволяют дышать и в значительной степени исключают дым.

4. Если вы не можете пробраться ни вверх, ни вниз, войдите в переднюю комнату: если есть семья, убедитесь, что они все собраны здесь, и держите дверь закрытой, насколько это возможно, ибо помните, что дым всегда следует за тягой, а огонь всегда устремляется вслед за дымом.

5. Ни в коем случае не выбрасывайтесь сами и не позволяйте другим выбрасываться из окна. Если помощи нет под рукой, а вы в крайнем положении, свяжите простыни вместе и, привязав один конец к какому-нибудь тяжелому предмету мебели, спускайте женщин и детей одного за другим, привязав конец линии простыней вокруг талии и опуская их через окно, которое находится над дверью, а не через то, что над приямком. Вы легко сможете спуститься сами, когда беспомощные будут спасены.

6. Если на женщине загорелась одежда, пусть она немедленно катается по земле; если рядом мужчина, пусть он повалит ее и сделает то же самое, а затем завернет ее в ковер, пальто или первую шерстяную вещь, которая окажется под рукой.

7. Очевидцы, как только увидят пожар, должны бежать за пожарной лестницей или в полицейский участок, если он ближе, где всегда можно найти «прыжковое полотно».

Танцорам и тем, кто привык носить легкий муслин и другие легковоспламеняющиеся предметы одежды, когда они могут вступить в контакт с газом, было бы полезно помнить, что, пропитав их раствором квасцов, они не будут подвержены возгоранию. Если бы это правило соблюдалось в театрах, мы могли бы избежать любого возможного повторения такой катастрофы, как та, что произошла в Друри-Лейн в 1844 году, когда бедная Клара Вебстер была так обожжена на глазах у публики, что умерла через несколько дней.

За двадцать один год существования Бригады пожарных вызывали без необходимости не менее 1695 раз, часто, действительно, из озорства; ибо есть некоторые праздные люди, которые считают забавным отправлять людей и машины за мили к воображаемым пожарам. В большинстве случаев, однако, эти ложные тревоги возникали из-за чрезмерной тревожности людей, которые спешили на станцию за помощью, обманутые огнями, которые они принимали за подозрительные. Природа сама время от времени подает ложную тревогу и доставляет Бригаде бесконечные хлопоты своими причудами. Не только люди на одной станции, но почти половина всей силы были заняты в ноябре 1835 года с 11 часов вечера до 6 часов утра следующего дня в погоне за северным сиянием. Некоторые из дюжины машин, выехавших в тот случай, добрались до Килберна и Хэмпстеда в поисках этих мимолетных огней, которые в точности имитировали обширные пожары. В следующем году красные лучи восходящего солнца обманули некоторых доверчивых членов Бригады и повели их с машинами полным ходом вдоль Коммершиал-роуд и Майл-Энд-роуд. Находясь на этом ложном следе, они наткнулись на настоящий пожар, который, хотя и уступал великому Солу в величии, был гораздо более прибыльным, так как Бог Утра ничего не знает о вознаграждениях первой, второй и третьей машинам.

Самая примечательная и всеобщая ложная тревога, вызванная игрой северного сияния, была осенью этого же года, когда весь северо-восточный горизонт казался охваченным гневным пожаром, от которого, казалось, откатывались огромные облака дыма. В этом случае публика, как и пожарные, была обманута: толпы хлынули из Вест-Энда пешком и в экипажах, чтобы увидеть то, что они вообразили грандиозным эффектом «пожирающей стихии»; и тринадцать машин выехали с полным впечатлением, что целый пригород метрополии в огне.

Тревоги из-за горящих дымоходов вызывали машины не менее 1982 раз за годы существования Бригады, или в среднем дважды в неделю. Будем надеяться, что, поскольку мы приступаем к очистке атмосферы актом парламента, несчастные случаи такого рода постепенно прекратятся. Мы можем теперь с удовлетворением наблюдать за многими высокими трубами, когда плывем вниз по реке, которые, кажется, стоят без дела в воздухе; огромные клубящиеся облака дыма, которые раньше заслоняли небо на южном берегу Темзы, больше не видны, и воздух становится заметно чище. Очевидно, что наши производители, там, где они еще не осознали экономию, которую это принесет, были принуждены энергичным образом, которым министр внутренних дел применил закон против этих черных нарушителей; и мы можем надеяться, что дымопоглощающая решетка доктора Арнотта или какая-либо ее модификация вскоре найдет путь в каждый дом, чтобы завершить работу.

 
 

ПОЛИЦИЯ И ВОРЫ.

Большинство мужчин, достигших того возраста, когда после обеда разрешается расстегнуть одну-две последние пуговицы жилета, могут вспомнить время, когда безопасность жизни и собственности в метрополии зависела от усилий приходского сторожа, вида животного по образцу старого извозчика, обремененного тем же самым серо-коричневым сюртуком с бесчисленными пелеринами, тем же самым платком Белчера или шарфом, говорящего тем же хриплым голосом и столь же пьяного, глупого и невоспитанного. Ночью — ибо не считалось нужным ставить стражу днем — власти предоставляли ему сторожевую будку, чтобы он мог с комфортом наслаждаться своим сном, и снабжали его огромным фонарем, чтобы его лучи позволяли вору вовремя убраться с его пути. Как будто этих средств к бегству было недостаточно для ночного мародера, сторож был снабжен посохом, которым он грохотал по мостовой, когда шел, — шум, который он чередовал с выкрикиванием часа и состояния погоды громким поющим голосом, и который выдавал его местонахождение, когда он сам был далеко вне поля зрения.

Вплоть до 1828 года, и даже десять лет спустя, в Сити эти люди были единственной ночной защитой первой метрополии в мире. У «Чарли», как их фамильярно называли, в любое время было мало боевого духа; но хорошо известно, что они «крепко зажмуривались», когда этого требовали люди, которые могли позволить себе заплатить им за это. Неудивительно, что преступления при такой полиции процветали, или что грабежи участились до такой степени, что встревожили всех мыслящих людей. Мистер Колкухун, магистрат, чья работа о полиции, написанная в начале века, дала первые идеи реформ, которые были приняты с тех пор, оценивает, что ежегодная стоимость имущества, украденного в то время, когда он писал, составляла не менее 1 500 000 фунтов стерлингов; и о том, что зло набирало силу, можно судить по тому факту, что количество скупщиков краденого увеличилось между 1780 и 1800 годами с 300 до 3000!

В дополнение к ночной страже существовал еще один класс лиц, которые, если и были более активными, то в еще большей степени способствовали поражению правосудия, но в совершенно противоположном направлении: мы имеем в виду тех людей, которые зарабатывали на хлеб на крови преступного населения. Правительство страны было главным образом виновато в грехах, совершаемых этими отвратительными существами. Со времен Джонатана Уайлда ловцов воров стимулировали к созданию преступников тем, что называлось парламентскими наградами, или суммами в сорок фунтов, выдаваемыми Министерством внутренних дел лицам, предоставляющим информацию, которая привела бы к осуждению преступников. Целью офицеров было получение кровавых денег, а не подавление преступности; и их преднамеренной практикой было позволять грабежам продолжаться, которые они могли бы предотвратить, чтобы получить награду. Используя их собственный язык, они привыкли «давать делу созреть», пока плата не была обеспечена, а работа была подготовлена для палача. Этих людей не следует путать с бегунами Боу-стрит или детективной полицией, некоторые из которых были способными и, возможно, честными людьми; но они в основном занимались ловлей воров в частных владениях, где плата была достаточной, и мало способствовали, если вообще способствовали, подавлению общей преступности.

С классом сторожей, совершенно неэффективных в качестве превентивной полиции, с классом осведомителей, стимулируемых неразумными постановлениями заманивать людей в злодейство, и с кодексом, диким почти сверх всякой веры — еще в 1800 году существовало 160 преступлений, караемых смертной казнью, и разрушение плотины рыбного пруда или срубание яблони в саду были правонарушениями, наказуемыми смертью; неудивительно, что «смертельно вечнозеленое», как называли виселицу на сленге того дня, приносило плоды круглый год. Старый Таунсенд, офицер Боу-стрит, который давал показания перед комитетом, заседавшим в 1816 году для расследования полиции метрополии, сказал: «Я помню в 1783 году, когда сержант Адер был рекордером, сорок человек были повешены за две казни; сами несчастные люди теперь смеются над этим, они называют это пустяком». Среди более серьезных правонарушений были грабежи, совершаемые конными разбойниками; и, чтобы дать представление об их частоте, мы снова процитируем пикантные показания Таунсенда: «Раньше было два, три или четыре разбойника — некоторые на Хаунслоу-Хит, некоторые на Уимблдон-Коммон, некоторые на Финчли-Коммон, некоторые на Ромфорд-роуд. Я действительно приходил на Боу-стрит утром, и пока я опирался на стол, приходили три или четыре человека и говорили: «Меня ограбили два разбойника в таком-то месте»; «Меня ограбил один разбойник в таком-то месте». Люди путешествуют безопасно теперь благодаря конному патрулю, который был спланирован сэром Ричардом Фордом». Этот конный патруль, созданный в 1805 году, был первым нововведением в старой системе наблюдения; и он преуспел настолько восхитительно, что через несколько лет разбойники были полностью изгнаны из столичных графств, а большие дороги в окрестностях Лондона, которые когда-то были столь же небезопасны, как и в окрестностях Рима, стали такими же упорядоченными, как Флит-стрит. Действительно кажется странным, что, хотя окраины метрополии были таким образом обеспечены новой силой, которая доказала свою полную способность очистить город от негодяев, не было принято никаких мер до 1829 года, чтобы заменить старых приходских констеблей, которые процветали со времен саксов и, по-видимому, были в полном расцвете в правление Елизаветы, поскольку Догберри — это законченный портрет этой расы. Не существовало средств, с помощью которых сторожа разных приходов могли бы сотрудничать против своего общего врага, вора. В Сити они находились под руководством не менее тридцати различных властей. Были уличные смотрители, патруль, приходские констебли и т. д., все действующие под отдельными хозяевами; и разделение было настолько полным, что констебль одного прихода не вмешивался, чтобы предотвратить грабеж, происходящий на противоположной стороне улицы, если это было вне его границ.

Мистер Дж. Эллиот в своих показаниях, данных в 1838 году перед Комитетом по «Полицейским участкам метрополии», упоминает вопиющий пример полного паралича исполнительной власти, возникшего из-за этой абсурдной системы. «Два года назад, — сказал он, — у моего соседа взломали склад и унесли чая на сто фунтов; сторож в конце улицы видел, как телега отъезжает от склада; но он сказал, что это не его участок, и поэтому он не вмешался». Общественное нежелание избавиться от старых сторожей, безусловно, не проистекало из какого-либо незнания их неэффективности; они, по сути, давно стали притчей во языцех из-за своей слабости и слабоумия. Избить «Чарли» было любимым времяпрепровождением молодых повес того дня. Решительная склонность к дремоте этих достойных чиновников была постоянной темой для острот. «Мой друг, — сказал Эрскин, — страдал от постоянной бессонницы, и предпринимались различные методы, чтобы усыпить его, но тщетно. Наконец его врачи прибегли к эксперименту, который удался идеально. Они одели его в пальто сторожа, дали ему в руки фонарь и поместили в будку, и он уснул через десять минут». Можно было бы вообразить, что подобные знаки довольно ясно указывали на то, что реформу встретили бы с восторгом. Результат, однако, доказал, что ругать вещь и исправлять ее — это совершенно разные вещи. Мистер Пил, который прощупывал почву для своего грандиозного эксперимента путем создания дневного патруля на Боу-стрит, добился в 1828 году назначения комитета Палаты общин для расследования целесообразности создания единой системы полиции в метрополии; и комитет, отчитавшись перед Палатой в пользу этой схемы, она была немедленно принята. Это благотворное изменение не было сделано без создания глубокого сенсационного эффекта. Этот конек, «свобода личности», что на самом деле означало свободу мошенников грабить, был немедленно продемонстрирован перед публикой; и мы не сомневаемся, что в тавернах-дебатных клубах того дня сообщалось, что с падением «Чарли» «солнце славы Англии зашло навсегда». И действительно, для англичан, ревниво относящихся к своей личной свободе, создание этой новой силы могло поначалу вызвать некоторую обоснованную тревогу. Это был уже не вопрос нескольких констеблей, а вопрос постоянной армии из почти шести тысяч человек, обученных как солдаты, наученных действовать массами и полностью независимых от контроля налогоплательщиков. Сам факт назначения одним из комиссаров полковника Роуэна, который служил в той квазивоенной силе, ирландской констебулярной полиции, способствовал идее, что новая полиция должна быть настоящей жандармерией. Что это была популярная идея, ясно указывали многочисленные гравюры, появившиеся в то время, изображающие свирепого «Пилера», вооруженного поясом, полным пистолетов, и грозным мечом.

Те, кто привык только к медленному темпу конституционного сторожа, когда он ковылял к своему посту, с изумлением наблюдая за отрядом сержанта, который маршировал вдоль бордюра в плотном строю и быстрым военным шагом, полагали, что столь мощная сила, сосредоточенная под одной головой, может быть использована в политических целях. Констебли никогда не появлялись на улицах, не будучи преследуемыми толпами, которые улюлюкали им и называли их оскорбительными именами «Пилеры», «Сырые лобстеры», «Крушители», «Бобби» и т. д. Наконец, в 1833 году произошло фактическое столкновение между ними и «великими немытыми» на Колдбат-Филдс. Там было назначено собрание чартистов, от которого ожидали серьезных последствий. Были даны указания разогнать его; но во время исполнения своих обязанностей трое полицейских были зарезаны, а один из них смертельно. Можно было бы подумать, что сам факт прихода толпы, вооруженной таким образом, с явной целью сопротивления установленной власти, вызвал бы негодование более респектабельных классов граждан. Эффект был обратным. Присяжные коронера вынесли вердикт о «правомерном убийстве» — довольно значительный признак отношения к новой силе того класса, из которого были выбраны присяжные. Таково было брожение, что была создана комиссия для расследования поведения полиции, и они были оправданы от обвинения в том, что действовали как орган с большей жестокостью, чем это было необходимо. С того периода, за исключением расследования во время волнений из-за «Билля о пиве» по обвинению в разгоне собрания в Гайд-парке с чрезмерной суровостью — обвинение, которое вовсе не было обосновано, — их поведение было настолько образцовым, что полностью устранило первоначальную неприязнь. Опыт послужил тому, чтобы научить людей добродетели умеренности и терпения; и теперь на них смотрят как на конституционную силу просто потому, что мы привыкли к ним.

В настоящее время Столичная полицейская сила состоит из: главного комиссара сэра Ричарда Мейна; 2 помощников комиссара, капитана Лабальмондьера и капитана Харриса; 18 суперинтендантов, 133 инспекторов, 625 сержантов и 4954 констеблей; что составляет в общей сложности 5734 человека всех рангов. Механизм, с помощью которого эта сравнительно небольшая сила способна наблюдать днем и ночью за каждым переулком, улицей и площадью этой огромной метрополии, более того, проверяет каждую доступную дверь и окно ее 400 000 домов, патрулирует 90 квадратных миль территории, осуществляет наблюдение за 8000 предполагаемых воров, которые охотятся на ее жителей, и держит в страхе 40 000 или 50 000 человек, которые составляют «беспокойные классы» метрополии, не очень сложен. Столичный полицейский округ простирается от Чаринг-Кросс на 15 миль в каждом направлении и включает в себя весь Мидлсекс и большие части Суррея, Хартфордшира, Эссекса, Кента, Бакингемшира и Беркшира, для которых семи графств комиссары являются магистратами, а полиция — присяжными констеблями. Река Темза также находится под ее юрисдикцией от Челси до Баркинг-Крик, включая все ее причалы, доки, места высадки и верфи. Весь округ имеет окружность 90 миль и простирается на площади 700 квадратных миль, 100 из которых, образующие так называемую внутреннюю территорию, покрыты нашим великим Вавилоном из кирпича и раствора. Эта широкая территория разделена на 18 дивизионов, каждый из которых охраняется отрядом людей, варьирующимся по численности в зависимости от размера территории, открытого характера собственности или плотности населения:

Letters of

Divisions.
 
Local Names of

Divisions.
 
Strength of each

Division.
A
 
Whitehall
 
380
B
 
Westminster
 
324
C
 
St. James’s
 
265
D
 
St. Mary-le-bone
 
371
E
 
Holborn
 
175
F
 
Covent Garden
 
165
G
 
Finsbury
 
317
H
 
Whitechapel
 
233
K
 
Stepney
 
482
L
 
Lambeth
 
208
M
 
Southwark
 
350
N
 
Islington
 
513
P
 
Camberwell
 
408
R
 
Greenwich
 
454
S
 
Hampstead
 
410
T
 
Kensington
 
288
V
 
Wandsworth
 
381
Thames Police
 
 
 
103
Таким образом, видно, что полицейский X, который так часто фигурирует на страницах «Панча», является мифом нашего шутливого современника.

Каждый дивизион разделен на подразделения, подразделения на секции, и, наконец, секции на участки. Из главных дивизионов A, хотя и один из самых маленьких по площади, является самым важным; это место центральной власти, расположенной в Скотленд-Ярде. Его полицейские — гораздо более статные люди (в среднем выше, чем Гвардейцы), и их обязанности более ответственны, чем у любого другого дивизиона. Они сопровождают Суверена, Парламент, театры, парки и все другие места общественного пользования, такие как скачки в Эпсоме и Аскоте, цветочные выставки, Хрустальный дворец и т. д. Дивизион A, по сути, является для общего состава Столичной полиции тем же, чем Гвардейцы для армии. Чтобы позволить ему выполнять эти дополнительные обязанности, он имеет резервную силу из 250 человек, распределяемых в обычных случаях ротами по пятьдесят человек в дивизионы B, C, D, G и M; из этой резервной силы он черпает при необходимости.

Другие дивизионы довольно похожи по характеру своих обязанностей, которые являются просто обязанностями наблюдения. Однако возникают определенные модификации из-за характера их районов; так, констебль на дежурстве в Уайтчепеле, если его внезапно переведут в Вестминстер или Мэрилебон, обнаружит, что он значительно ошибается, поскольку знакомство с драками во дворах, спорами с бродягами и грубым языком дешевых ночлежек не является хорошей школой для манер, требуемых среди более модного населения. Во всех дивизионах поддерживается точно такая же организация и выполняется такой же объем тяжелой работы. Две трети всей силы находятся на дежурстве с девяти или десяти вечера до пяти или шести утра. Не так давно ночная полиция была приговорена патрулировать улицы в течение девяти часов, не садясь и даже не опираясь своими усталыми конечностями на какую-либо опору. Этот тяжелый труд оказался несовместимым с поддержанием должной бдительности к концу вахты; поэтому люди теперь остаются на дежурстве только восемь часов. Дневная работа разделена на смены и длится с шести утра до девяти вечера. Несмотря на ее большую суровость, есть люди, которые предпочитают стоическую беспрепятственную прогулку ночью, во время которой они выполняют свою работу как машины, более шумному и захватывающему дневному патрулю. Сержанты или инспекторы совершают обход районов, чтобы убедиться, что констебли должным образом патрулируют свои участки.

Если дверь или окно обнаружены в небезопасном состоянии, об их незащищенности немедленно сообщается обитателям; и если констебль не обнаруживает этого обстоятельства во время своего обхода, а оно впоследствии замечается его сержантом или сменяющим констеблем, он получает выговор и штрафуется за свою небрежность. Продолжительная невнимательность карается увольнением. Правонарушения любого рода сурово наказываются, как видно из того факта, что в период между 1850 и 1856 годами 1276 полицейских были изгнаны из рядов. Из них шестьдесят восемь были осуждены в уголовном порядке. Таким образом, люди поддерживаются в рабочем состоянии, а сговор с ворами становится чрезвычайно трудным. Каждое утро главному комиссару в Скотленд-Ярд направляется лист «Происшествий», который содержит полные подробности всех вопросов, заслуживающих внимания, которые произошли в течение ночи по всей метрополии, а запись всего потерянного или украденного имущества, от золотой булавки до сундука с серебром, ведется в том же центральном учреждении.

В случае возникновения какого-либо дела необычайной важности, убийства или крупного грабежа, информация передается констеблем, который первым узнает об этом, в центральный участок своего дивизиона; из этой точки новости распространяются полицейскими, несущими так называемые маршрутные листы, или бумаги с подробностями правонарушения, на обороте которых отмечен час, когда они были получены в различных дивизионах, через которые они прошли. Таким образом, информация может быть распространена за два часа на все участки, за исключением тех, что принадлежат к внешним или пригородным районам. В этих отчетах указаны имена констеблей, которые были на участках, где произошло правонарушение, сержантов, отвечающих за секции, и имена констеблей, чьей особой обязанностью было отследить преступников как можно дальше. Мы понимаем, однако, что электрический телеграф теперь протягивает свои нервоподобные нити ко всем дивизионным участкам в метрополии, и, когда новый агент будет задействован, связь будет почти мгновенной. Таким образом, в случае грабежа каждый констебль будет ознакомлен с подробностями без малейшего промедления, и полицейская сеть будет заброшена одним махом по всей метрополии. Воры больше не смогут скрыться со своей добычей, прежде чем будет поднят крик о помощи после имущества. Если бы телеграф существовал, по всей вероятности, сундук с серебром Ее Величества был бы перехвачен до того, как он достиг поля, где его разграбили в Шордиче. В случаях беспорядков грозного характера телеграф сможет сосредоточить 5000 человек за пару часов на любом месте в пределах пяти миль от Чаринг-Кросс.

На окраинах мегаполиса, во внешних или пригородных районах, разбросанные повсюду констебли в основном выполняют обязанности сельской полиции. Огромные расстояния, которые им приходится преодолевать, требуют использования лошадей; соответственно, здесь мы находим конную полицию — преемников старого конного патруля, созданного в 1805 году. Численность этого отряда, включая рядовых и офицеров, составляет всего 120 человек; они обеспечены выносливыми лошадьми и вооружены саблями и пистолетами. Более того, пешим полицейским, чьи маршруты пролегают по безлюдным сельским районам, разрешено носить холодное оружие — мера предосторожности, которую судьба полицейского, зверски убитого несколько лет назад в поле близ Дагенхэма в Эссексе, доказала как отнюдь не излишнюю.

В центре столичного полицейского округа находится полиция Сити, подчиняющаяся корпорации. Площадь этого «особого» района, если заимствовать церковный термин, составляет всего полторы квадратных мили; однако, будучи самым сердцем деловой жизни, он является, безусловно, богатейшей частью Лондона, ибо, содержа лишь двадцатую часть его жителей, он обладает четырнадцатой частью его богатств. Это небольшое пространство, по сути, является великим сердцем не только мегаполиса, но и всего коммерческого мира. Через его главные магистрали в течение нескольких часов проходит более мощный поток транспорта, чем по любым другим улицам в мире. В 1850 году было установлено, что за один день мимо церкви Боу в Чипсайде прошло не менее 67 510 пешеходов и 13 796 транспортных средств, перевозивших не менее 52 092 человек. По другому каналу сообщения, у Олдгейта близ Минорис, за то же время прошло 58 430 пешеходов и 9 332 транспортных средства с 20 804 пассажирами; по оценкам, в общей сложности не менее 400 000 человек устремляются на эту одну с четвертью квадратную милю в течение двенадцати часов. Скопление столь огромного числа людей на столь ограниченном пространстве, многие из которых вынуждены носить при себе значительные суммы денег, не может не привлекать воров всех мастей и требует постоянной бдительности сравнительно крупного отряда полиции. Впрочем, лишь спустя десять лет после успешного эксперимента со столичной полицией корпорация Лондона, приверженная своей старой системе приходских бидлов, уличных смотрителей и бестолковых констеблей, смогла решиться на принятие новой системы; но следует признать, что нынешний отряд, состоящий из 1 суперинтенданта, 13 инспекторов, 12 станционных сержантов, 47 сержантов и 492 полицейских, всего 565 человек, отлично справляется со своими обязанностями, и Сити со всем своим накопленным богатством теперь так же безопасен, как и остальная часть мегаполиса. Во всех банках постоянно дежурят переодетые в штатское люди, чтобы не подпускать карманников, которые вьются вокруг таких мест, как осы вокруг стены с персиками; а на главных магистралях, таких как Чипсайд, всегда можно встретить шесть или семь полицейских.

Особенности Сити, порождающие характерные для него кражи, заключаются в обилии необитаемых складов, настоящем лабиринте переулков, пересекающих улицы во всех направлениях, и огромном количестве телег и фургонов, постоянно стоящих у дверей складов с ценными товарами. Принимаются величайшие меры предосторожности, чтобы помечать запоры на дверях складов, дабы выявить любую попытку их взлома; и эти ухищрения, как правило, успешны. Сеть переулков всегда будет создавать проблемы полиции и служить защитой карманникам. Не так много лет назад банковский клерк подвергся нападению средь бела дня в одном из таких проходов в самом сердце Сити, но, к счастью, он удержал свой портфель, в котором находилось ценное имущество, и теперь вошло в обычай приковывать такие портфели для бумаг к человеку, подобно тому как в старину приковывали книги к полкам в библиотеках. Также принято, чтобы банковские клерки отрывали уголки у всех банкнот Банка Англии, делая их невозможными к обналичиванию, кроме как лицами, которые могут предъявить соответствующий фрагмент, — уловка, которая, несомненно, положила конец дерзким нападениям на этих курьеров средь бела дня. Самые частые кражи происходят из транспортных средств при погрузке и разгрузке ценного шелка и других товаров у дверей складов. Для охраны таких товаров лучшим полицейским является маленькая собака; и телеги в Сити редко можно увидеть без одного из этих проворных стражей. Старое ограничение, запрещавшее столичной полиции входить в Сити, а полиции Сити — в столичные районы, теперь отменено. Тем не менее, факт их нахождения под разной юрисдикцией препятствует единству действий, которое должно преобладать. Не так давно полицейский Сити, патрулировавший одну из улиц, переходящую в столичный район, получил от прохожего сообщение, что в конце улицы убивают констебля, на что полицейский ответил, что это вне его участка и он не может вмешаться! Когда Сивилла в следующий раз представит свои листы городской корпорации, по всей вероятности, нынешняя изолированная система полиции не будет значиться ни на одном из них.

Скотленд-Ярд, как мы уже говорили, является мозгом или центральным узлом, управляющим системой столичной полиции. Здесь ежедневно заседают комиссары, готовые принять жалобы или другие сообщения от общественности. Его кабинеты полны клерков, но все они в полицейской форме; в одном офисе можно увидеть констеблей, орудующих пером вместо дубинки, составляющих ежедневные сводки и отчеты; в другом — читающих утренние и провинциальные газеты, чтобы узнать, что происходит и где может потребоваться их присутствие, а также чтобы знать, какие воры появились в полицейских судах; в третьем кабинете инспектор зачитывает клеркам из разных отделений подробности, которые целесообразно довести до сведения всего отряда; в четвертом мы видим тайную комнату детективной полиции — этих человеческих кротов, которые работают, не выбрасывая землю наружу, чтобы их путь не был обнаружен. В отдельном кабинете работают иностранные детективы, которые следят за «дурными субъектами» из-за рубежа. Все плавающее иностранное население мегаполиса хорошо известно полиции, и никакие заговоры против союзных правительств вряд ли могли бы быть организованы в Лондоне без их ведома. Все вещи, потерянные в общественном транспорте, поступают сюда. «Бюро находок» содержит груды зонтов, парасолей и тростей, а также любопытное собрание ювелирных изделий и предметов одежды, принесенных честными извозчиками. Однажды был сдан пакет с наличными на сумму 1600 фунтов стерлингов, а в другой раз — банкнота в тысячу фунтов. Ценное имущество всегда востребуется немедленно; но трости, парасоли и зонты накапливаются таким образом, что это доказывает: их потеря происходит из-за небрежности владельцев, а не из-за отсутствия моральных принципов у других. Офисы инспекторов по опасным сооружениям, а также по лицензированию общих ночлежек, водителей и кондукторов общественного транспорта — все эти отделы, управляемые полицией, находятся поблизости.

На плацу отряда — открытом пространстве, окруженном забором рядом с Управлением государственных бумаг, — обычно тренируются от тридцати до сорока человек, чтобы заполнить пробелы, вызванные увольнениями, отставками и т. д. Во время нашего визита двор был занят двумя группами: «сырым материалом» в виде примерно двадцати человек, одетых в самые разные костюмы, и другой партией «готового продукта», застегнутого на все пуговицы в синее и сверкающего металлическими пуговицами. Глазу достаточно было пробежаться по этой «гамме людей», если можно так назвать новобранцев, выстроенных перед нами, чтобы увидеть, из скольких слоев общества пополняется полицейская бригада: рабочие блузы, охотничьи куртки, сюртуки, фраки — некоторые потертые и изношенные, некоторые еще добротные и свежие — указывали на положение их владельцев в жизни и на нужду, до которой некоторые из них были доведены. Молодые люди, окрыленные надеждой, приезжают из провинции попытать счастья, после недолгой борьбы оказываются на мели и принимают эту, самую легкодоступную достойную службу.

Поскольку каждый полицейский должен уметь читать и писать, иметь хорошую репутацию, а также быть здоровым телом и духом, просто излишки рабочей силы не попадают в отряд; более того, люди всегда могут уволиться со службы, предупредив об этом за месяц. По этим причинам в полицию набирается гораздо более интеллигентный класс людей, чем в армию, и примечательно, как эта интеллигентность сказывается. Муштра констеблей и солдат почти одинакова, однако первые осваивают все движения за две недели, тогда как вторым требуется не менее двух месяцев. Интеллигентность определенного рода, однако, может зайти слишком далеко; ваш пронырливый лондонец — очень плохой полицейский; он слишком ветрен и тщеславен, чтобы подчиняться дисциплине, и его отвергают чаще, чем выходцев из других мест, которыми пополняется восемь десятых отряда. Лучшие констебли приходят из провинциальных городов и местечек. Они и быстрее, и «смелее», чем простой деревенский парень, только что приехавший из деревни, — любопытный факт, доказывающий, что мужская сила, как физическая, так и умственная, встречается в популяциях, не слишком скученных, но и не полностью изолированных.

Полицейские, безупречные в своей физической подготовке, затем проходят умственную. Выстроенных в шеренгу, сержант или инспектор опрашивает их об обязанностях. «Предположим, вы видите, как двое дерутся, что вы будете делать?» или «Если вы обнаружите горящий дом, как вы поступите?» Иногда опрашиваемый констебль отвечает на вопрос, но чаще его экзаменатор делает это за него. Когда он обучен и допрошен в полной мере, он снимает свою гражданскую одежду, надевает форму и предстает во всем блеске полицейского. Но он все еще неофит, и прежде чем ему доверят участок, он посещает полицейский суд, чтобы понаблюдать за тем, как обученные констебли ведут себя на свидетельской трибуне. Научившись давать показания четко и кратко, слушать нелепые сцены, не улыбаясь, и переносить брань с невозмутимым терпением, он отправляется в отделение, в котором решил служить (полицейскому всегда, если возможно, предоставляется эта привилегия), и с повязкой на запястье, дубинкой в одном кармане и трещоткой в другом патрулирует свой участок.

Ему даются два особых предписания: никогда не показывать дубинку, кроме как для самозащиты, и никогда не использовать трещотку ночью, кроме как в случае крайней необходимости. Забота о том, чтобы скрыть наступательное оружие, — одна из лучших сторон нашей полицейской организации. Офицеры, присланные сюда для сбора информации перед введением английской полицейской системы в Париже, были поражены этой сдержанностью: французы не могли понять, зачем человеку носить смертоносное оружие, если не для того, чтобы демонстрировать его! В этом маленьком инциденте мы видим существенную разницу между французским и английским характером. Ожидается, что через полгода молодой сотрудник станет надежным офицером; что дикий юноша, который, возможно, еще несколько месяцев назад не знал никаких ограничений, станет машиной, движущейся, думающей и говорящей только так, как предписывает его инструкция; и настолько удивительны силы организации, что таким офицером он, как правило, и становится. Мы все знаем его, ибо видим день за днем, прогуливаясь по улицам. Чопорный, спокойный и неумолимый, он, кажется, не проявляет интереса ни к чему земному; у него нет ни надежд, ни страхов. Среди суеты Пикадилли или гула Оксфорд-стрит полицейский X 59 вышагивает, скорее как институт, нежели как человек. Кажется, у нас нет большего доступа к его личности, чем мы могли бы получить к его мундиру, застегнутому до самого горла. Однако зайдите в секционный дом — учреждение, обычно прикрепленное к главному участку каждого отделения, в котором размещаются холостые полицейские, — и войдите в общую залу или читальный зал, и вы увидите уже не полицейских, а людей; они сбросили свои тесные мундиры, как некоторые другие невареные омары в определенные периоды сбрасывают свои панцири. Они буквально смеются друг с другом! Некоторые пишут, некоторые читают утренние газеты, группа ухмыляется карикатуре на полицейского X 202 в «Панче»; некоторые погружены в ужасы романа, вытянувшись во весь рост на скамье, с подвернутыми брюками; все они чувствуют себя непринужденно, предаваясь разумному отдыху. В общей комнате каждого секционного дома есть библиотека. Та, что на Кинг-стрит в Вестминстере, содержит 1200 томов, хорошо подобранную смесь тем, серьезных и веселых. Некоторые из томов, признаться, удивили нас, поскольку они, казалось, указывали на эрудированный вкус, в наличии которого мы не подозревали полицейских констеблей. Мы приводим несколько их названий, которые попались нам на глаза:

«Святая жизнь» Тейлора.

«Анналы английской Библии».

«Эссе» Маколея.

«Европа» Элисона.

«Сочинения» Пейли.

«Сочинения» Байрона.

«Уэверли» (романы).

«Военно-морская история» Джеймса.

«Современные египтяне» Лейна.

«Жизнь Мухаммеда» Мохуна Лала.

«Журнал Тома Крингла».

«Дневник епископа Хебера».

«Сочинения» Вашингтона Ирвинга.

«Колониальная и домашняя библиотека».

Что вы думаете об этом списке, добрый читатель? Полицейские, читающие Пейли! Стоит ли удивляться, что они такие «синие»? Но мы не должны искажать представление об отряде. Если такие тома зачитаны до дыр настолько, что это показывает, что у какого-нибудь шотландского сержанта есть вкус к богословскому чтению и «фи-ло-со-фии», то преобладающий спрос все же на хорошую английскую литературу; и хотя «Вечный жид» и «Парижские тайны» есть в библиотеке, нам говорят, что мужчины не любят и, по-видимому, не понимают французские романы. Библиотека открыта только по четвергам, и то всего на два часа. Для этого есть философская причина. «То, что мы можем видеть всегда, — сказал суперинтендант, любезно показавший нам секцию, — мы никогда не замечаем: только приезжие знают все достопримечательности мегаполиса». По тому же принципу выдача книг ограничена указанным нами образом, и нам говорят, что этот план оправдывает себя превосходно. Спальни на Кинг-стрит вмещают около девяноста человек, большую часть которых, отработавших ночную смену, мы видели крепко спящими в прекрасный, манящий послеполуденный час. Людям требуется полных три месяца, чтобы привыкнуть спать днем; но, однажды привыкнув, они уже никогда не теряют эту способность, хотя и возвращаются через определенные промежутки времени к дневной смене. Они сами обеспечивают себя завтраками и ужинами, но обедают вместе. Они по очереди готовят на неделю; и созданное таким образом соревнование идет на пользу общему столу, поскольку мы слышим, что ранний горошек и другие сезонные деликатесы попадают на стол полицейских. Было бы огромным благом для женатых сотрудников отряда, если бы для них также нашлось жилье в секционных домах. В наши дни образцовых ночлежек такая несправедливость по отношению к семейным людям вряд ли должна существовать.

Одной из самых веских причин, побудивших г-на Пиля предложить создание новой полиции в 1829 году, была целесообразность учреждения силы, достаточно мощной, чтобы справляться с толпами и подавлять те зарождающиеся волнения, которые, если с ними слишком грубо обращаются военные, склонны оставлять в общественном сознании стойкое чувство раздражения. Резня при «Питерлоо», как ее вульгарно называли, без сомнения, доказала вдумчивому уму Пиля, что с гражданскими беспорядками больше нельзя бороться острым краем меча и что удар дубинкой гораздо более приемлем для английского черепа, чем сабля йомена или пуля «солдата». Этот взгляд был, несомненно, верным. Новая полиция, правда, вступала в контакт с возбужденными толпами не более трех раз — инцидент на Колдбат-Филдс в 1833 году, собрание чартистов в 1848 году и стычка в парке в июле 1855 года. В каждом из этих случаев толпа немедленно рассеивалась, и какое бы раздражение ни существовало в то время, оно быстро угасало. Похоже, нет никаких опасений, что лондонская толпа когда-либо станет серьезной угрозой перед лицом нашего нынешнего полицейского корпуса. Повторение бунтов лорда Джорджа Гордона было бы невозможно. Те, кто содрогается при мысли о вспышке беспорядков в мегаполисе, насчитывающем два с половиной миллиона человек и по меньшей мере пятьдесят тысяч представителей «опасных классов», забывают, что столица настолько обширна, что ее разные части совершенно не знают друг друга. Толпа в Лондоне полностью лишена сплоченности, и составляющие ее индивиды имеют мало общих чувств, мыслей или занятий. Они немедленно разбегутся перед решительной атакой отряда хорошо обученных людей, которые знают друг друга и доверяют друг другу. Истинный лондонец, более того, не боец; он будет остроумно «сквернословить» и «подшучивать» своим языком, но не полезет в драку. Те, у кого есть опыт общения с «гаминами» больших городов Англии, должны были заметить огромную разницу между отсутствием воинственности у мальчишки-кокни и любовью к кулачным боям среди молодежи Бристоля, Бирмингема или Манчестера, которые являются рассадниками призовых бойцов. Большой город обострил ум лондонца, но расслабил его мускулы и запугал его мужество, и он — пигмей в руках энергичных провинциалов. Средний класс — исключение, и мы не сомневаемся, что тот же дух, который маршировал с городским ополчением из Лондона в Глостер во время гражданской войны, все еще присутствует в них.

Мы полагаем, что единственным районом, где могли бы произойти серьезные беспорядки, был бы восток, в окрестностях доков, где находится по меньшей мере двенадцать тысяч моряков, на реке или на берегу, готовых к кутежу, бесстрашных и сильных, действующих с несомненным esprit de corps. Они, если объединятся с семью или восемью тысячами докеров и лодочников, безусловно, создадут силу, с которой трудно справиться. Для таких чрезвычайных ситуаций полиция снабжена холодным оружием, но мы опасаемся, что они не очень хорошо обучены его использованию, и потребовалось бы не менее четырнадцати дней, чтобы довести их навыки до совершенства. Если же в гражданских беспорядках дело дойдет до холодного оружия, мы считаем, что солдаты оказались бы гораздо эффективнее, а их вмешательство было бы менее болезненным, чем вмешательство полиции, вооруженной смертоносным оружием. Предотвращение — истинная обязанность гражданской силы. Один из самых простых методов разгона толпы, чтобы она не имела единства действий, — это марш секций констеблей в двойных шеренгах, скажем, по пятьдесят человек в каждой; эти секции, двигаясь на расстоянии нескольких метров друг от друга, быстро рассекают своим весом самую плотную толпу надвое. Как только это разделение произведено, отдается приказ повернуться направо и налево и маршировать; таким образом, масса разрывается на дюжину беспомощных частей. Если можно задействовать конную полицию, принято направлять ее во всех направлениях сквозь толпу. Те, кто был в Гайд-парке вечером большого воскресного собрания в июле 1855 года, видели, как эффективно этот необычный маневр был выполнен по приказу капитана Лабальмондьера. Всадники, циркулируя среди огромной толпы, полностью дезинтегрировали массу и сделали ее неспособной к общему движению, и это без всяких пререканий; ибо какой смысл спорить с лошадиными копытами? Полицейская дубинка, ткнутая вам в грудь, сопровождаемая категорическим приказом отойти, вероятно, «разозлила» бы любого из нас; но что можно возразить против толчка лошадиного бока или опускающегося тяжелого копыта? Каждый рад как можно скорее убраться с дороги, и таким образом вся компания распадается, как говорится, по собственному желанию.

Вернемся теперь к детективной полиции. Когда в 1829 году был создан столичный отряд, старые офицеры Боу-стрит, не желая работать по новой системе, ушли из общественной жизни и занялись частной практикой по выслеживанию преступников, в каковой деятельности некоторые из них продолжают трудиться по сей день. В течение пятнадцати лет при полиции не было детективного отдела; но неудобство отсутствия столь необходимого колеса в механизме констеблей побудило сэра Джеймса Грэма, который, возможно, имел склонность к этой ветви профессии, возродить братство. Отряд состоит из трех инспекторов, девяти сержантов и корпуса полицейских, называемых «людьми в штатском», чьи услуги могут быть востребованы в любой момент. В каждом отделении есть около шести полицейских, которые берут на себя обязанности детективов, когда это необходимо, что дает в общей сложности 108 помощников, на которых инспекторы и сержанты могут положиться в выполнении своих приказов с тишиной и ловкостью. На всех больших собраниях эти люди распределяются среди толпы, одетые в соответствии с характером собрания. Так, на сельскохозяйственной выставке носятся рабочие блузы или одежда мелкого фермера; на параде — одеяние приличного механика в своем воскресном лучшем наряде. В этом отношении они следуют принципу Природы, которая защищает своих существ от наблюдения, давая им шерсть цвета, несколько похожего на цвет почвы, которую они населяют, — песцу мех белый, как окружающий снег, а зайцу — шубку, едва отличимую от коричневого вереска, в котором он устраивает свое лежбище. Общее правило — размещать этих людей в штатском как можно ближе к полицейским своего отделения, чтобы им могли помочь в поимке преступников.

Человек — в высшей степени охотничье животное, но нет добычи, которую он преследовал бы с таким рвением и упорством, как своего ближнего. Некоторые полицейские, едва вступив в отряд, проявляют этот вкус настолько сильно, что их сразу же отмечают для этой специальной службы. Другие, напротив, остаются годами, не раскрывая ни одного преступления. Из 6000 человек, составляющих отряд, открывается великолепное поле для выбора хороших людей; и Боу-стрит, какой бы великой ни была ее слава, не выпускала более умных детективов, чем те, которыми мы обладаем сейчас. Офицеры, хотя они и не «на короткой ноге» с каждым вором, как в прошлом веке, все же считают необходимым поддерживать личное знакомство с преступным миром, особенно с той его частью, члены которой им в то или иное время могут «понадобиться». Детективы, как и воры, обычно славятся каким-то определенным родом деятельности. Один хорош по домушникам, другой знает, как выследить карманников, а третий — мастер по фальшивомонетчикам. Ограничиваясь отдельными отраслями искусства, они приобретают, так сказать, особое чутье к работе; и удивительно, насколько облегчается их труд разделением обязанностей. Детектив находится в совершенно ином положении, чем обычный полицейский; его работа, какой бы долгой и кропотливой она ни была, чтобы увенчаться успехом, никогда не должна видеть свет. Хотя он мог следить за делом годами, все, что знает о нем публика, суммируется в четырех словах, используемых констеблем, который излагает обвинение в полицейском суде: «из информации, которую я получил» и т. д. Детектив закладывает фундамент, который из-за зыбкой почвы, с которой ему приходится иметь дело, часто гораздо обширнее, чем надстройка. Его обязанность — преследовать преступника через все его уловки и повороты, пока дело против него не станет ясным; а затем бесстрашно вытащить его из укрытия, как хорек вытащил бы кролика, и передать обычному констеблю, чтобы тот доставил его на суд.

Многое из информации, с помощью которой обнаруживаются виновники преступлений, исходит от них самих: так, двое воров ссорятся, и один, движимый местью и подогреваемый надеждой на вознаграждение, доносит на своего сообщника; или какая-нибудь падшая женщина, ревнуя к другой, дает информацию, которая ведет к аресту ее любовника. Месть, которую члены братства совершают над «приятелем», чье предательство было обнаружено, часто бывает настолько показательной, что при общении с полицией проявляется величайшая осторожность, чтобы не вызвать подозрений. Констебль, чья цель — поощрять эти откровения, никогда не должен своей неловкостью дать намек на источник, от которого он получает информацию; более того, он иногда считает необходимым упорно идти по ложному следу, чтобы отвлечь внимание от предателя.

Между детективом и вором нет вражды: когда они встречаются, они обмениваются странным подмигиванием в знак узнавания — вор улыбается, как бы говоря: «Я в полной безопасности, ты же знаешь»; а детектив отвечает взглядом, интерпретация которого: «Мы еще познакомимся поближе». Короче говоря, они оба чувствуют, что используют свой ум, чтобы зарабатывать на жизнь, и между ними существует своего рода молчаливое соглашение, что каждый имеет право играть в свою игру так хорошо, как может.

Преследуя след преступника, офицеры часто натыкаются на другие преступления, о которых они не подозревали, и на время сбиваются со следа, точно так же, как стая гончих — зайцем, перебежавшим им дорогу. В таких случаях единственный путь — пробовать вернуться назад, пока не будет найден первоначальный след. Нередко таким образом натыкаешься на целую сеть мошенничества и обнаруживаешь местонахождение лиц, которые давно были «в розыске». Самого пустякового намека достаточно, чтобы направить детектива на верный путь: ибо, подобно людям, привыкшим работать в темноте, вещи, которые для других невидимы, им кажутся ясными, как день. Склонность соседей к сплетням особенно полезна им в выуживании секретов. Чтобы получить одно звено в цепи фактов, они часто будут околачиваться у дома месяцами, допрашивая разносчика газет, подкарауливая служанку, когда она идет за своим вечерним пивом, и вытягивая из нее все, что им нужно знать, так же легко, как взломщик вскрывает замок, и при этом человек, на которого воздействуют, даже не осознает этого.

Г-н Диккенс опубликовал несколько превосходных статей в ранних номерах «Household Words», которые замечательно иллюстрируют привычки этих офицеров. Из них мы выбираем следующую историю, не потому, что она самая драматичная, а потому, что она показывает огромное количество уловок, с помощью которых детективы достигают своих целей:

«„Талли-хо Томпсон“, — говорит сержант Уитчем, лишь слегка смочив губы своим бренди с водой, — „Талли-хо Томпсон был знаменитым конокрадом, перекупщиком и мошенником. Томпсон в сочетании с приятелем, который иногда работал с ним, выманил у деревенского жителя кругленькую сумму денег под предлогом устройства его на работу — обычная старая уловка — а потом в „Hue and Cry“ за лошадь — лошадь, которую он украл в Хартфордшире. Мне нужно было присмотреть за Томпсоном, и я, конечно, в первую очередь занялся тем, чтобы выяснить, где он. Жена Томпсона жила вместе с маленькой дочерью в Челси. Зная, что Томпсон где-то в деревне, я наблюдал за домом — особенно во время утренней почты — думая, что Томпсон вполне может написать ей. И точно, однажды утром приходит почтальон и доставляет письмо к дверям миссис Томпсон. Маленькая девочка открывает дверь и забирает его. Мы не всегда уверены в почтальонах, хотя люди на почте всегда очень любезны. Почтальон может помочь нам, а может и нет — как получится. Однако я перехожу дорогу и говорю почтальону, после того как он оставил письмо: „Доброе утро! Как поживаете?“ „Как поживаете?“ — говорит он. „Вы только что доставили письмо для миссис Томпсон“. „Да, доставил“. „Вы, может быть, не заметили, какой был почтовый штемпель?“ „Нет, — говорит он, — не заметил“. „Послушайте, — говорю я, — я буду с вами откровенен. У меня небольшое дело, и я дал Томпсону кредит, а не могу позволить себе потерять то, что он мне должен. Я знаю, что у него есть деньги, и знаю, что он в деревне, и если бы вы могли сказать мне, какой был почтовый штемпель, я был бы вам очень обязан, и вы оказали бы услугу торговцу с небольшим делом, который не может позволить себе убыток“. „Ну, — сказал он, — уверяю вас, я не заметил, какой был почтовый штемпель; все, что я знаю, это то, что в письме были деньги — я бы сказал, соверен“. Этого было достаточно для меня, потому что, конечно, я знал, что раз Томпсон прислал жене деньги, вероятно, она напишет Томпсону с обратной почтой, чтобы подтвердить получение. Поэтому я сказал „спасибо“ почтальону и продолжил наблюдение. Днем я увидел, как вышла маленькая девочка. Конечно, я последовал за ней. Она зашла в магазин канцтоваров, и мне не нужно говорить вам, что я заглянул в окно. Она купила почтовую бумагу, конверты и ручку. Думаю про себя: „Это подойдет!“ — проследил за ней до дома и не ушел, можете быть уверены, зная, что миссис Томпсон пишет письмо „Талли-хо“ и что письмо будет отправлено в ближайшее время. Примерно через час или около того вышла маленькая девочка снова, с письмом в руке. Я подошел и сказал что-то ребенку, что бы это ни было; но я не мог видеть адрес на письме, потому что она держала его печатью вверх. Однако я заметил, что на обороте письма было то, что мы называем поцелуем — капля воска сбоку от печати — и опять же, понимаете, этого было достаточно для меня. Я видел, как она опустила письмо в почтовый ящик, подождал, пока она уйдет, затем зашел в магазин и попросил позвать хозяина. Когда он вышел, я сказал ему: „Теперь я офицер детективного отряда; здесь только что было опущено письмо с поцелуем для человека, которого я ищу; и все, что я прошу от вас, это чтобы вы позволили мне посмотреть на адрес этого письма“. Он был очень любезен — взял кучу писем из ящика в окне — вытряхнул их на прилавок лицевой стороной вниз — и там среди них было то самое письмо с поцелуем. Оно было адресовано: „Мистеру Томасу Пиджену, почтовое отделение, Б——, до востребования“. Я отправился в Б—— (миль сто двадцать или около того) той же ночью. Рано утром я пришел на почту; увидел джентльмена, отвечающего за этот отдел; сказал ему, кто я такой; и что моя цель — увидеть и выследить того, кто придет за письмом для мистера Томаса Пиджена. Он был очень вежлив и сказал: „Вы получите всю помощь, которую мы можем вам оказать; вы можете подождать внутри офиса; и мы позаботимся о том, чтобы дать вам знать, когда кто-нибудь придет за письмом“. Ну, я прождал там три дня и начал думать, что никто никогда не придет. Наконец клерк прошептал мне: „Эй! Детектив! Кто-то пришел за письмом!“ „Задержите его на минуту“, — сказал я и выбежал наружу. Там я увидел молодого парня, похожего на конюха, который держал лошадь под уздцы, растянув поводья поперек тротуара, пока он ждал у окна почты письмо. Я начал гладить лошадь и все такое; и сказал мальчику: „Послушай, это же кобыла мистера Джонса!“ „Нет, не она“. „Нет?“ — сказал я: „она очень похожа на кобылу мистера Джонса!“ „Это не кобыла мистера Джонса, во всяком случае“, — говорит он: „это лошадь мистера такого-то из „Уорик Армс““. И он вскочил на нее и уехал — вместе с письмом. Я поймал кэб, поехал следом и был так быстр, что въехал во двор конюшни „Уорик Армс“ через одни ворота как раз тогда, когда он въехал через другие. Я зашел в бар, где обслуживала молодая женщина, и заказал стакан бренди с водой. Он вошел сразу же и передал ей письмо. Она небрежно взглянула на него, ничего не сказав, и воткнула его за стекло над камином. Что делать дальше?“

«„Я обдумывал это в уме, пока пил свой бренди с водой (поглядывая довольно пристально на письмо в это время), но никак не мог найти выход. Я пытался снять жилье в этом доме, но там была конная ярмарка или что-то в этом роде, и все было занято. Мне пришлось остановиться в другом месте, но я приходил в бар туда-сюда пару дней, и там было письмо, всегда за стеклом. Наконец я подумал, что напишу письмо мистеру Пиджену сам и посмотрю, что из этого выйдет. Итак, я написал одно и отправил его; но я намеренно адресовал его мистеру Джону Пиджену вместо мистера Томаса Пиджена, чтобы посмотреть, что это даст. Утром (очень дождливое было утро) я проследил за почтальоном по улице и заскочил в бар как раз перед тем, как он добрался до „Уорик Армс“. Он вошел вскоре с моим письмом. „Здесь останавливается мистер Джон Пиджен?“ „Нет! — хотя постойте“, — говорит барменша; и она сняла письмо из-за стекла. „Нет, — говорит она, — это Томас, и он здесь не останавливается. Не окажете ли вы мне услугу, не отправите ли это для меня, так как на улице так мокро?“ Почтальон сказал „Да“: она сложила его в другой конверт, адресовала и отдала ему. Он положил его в шляпу и ушел.“

«„У меня не было трудностей с тем, чтобы узнать адрес на том письме. Оно было адресовано: „Мистеру Томасу Пиджену, почтовое отделение, Р——, Нортгемптоншир, до востребования“. Я отправился прямо в Р——. Я сказал то же самое на почте там, что говорил в Б——; и снова я прождал три дня, прежде чем кто-то пришел. Наконец приехал другой парень верхом. „Есть письма для мистера Томаса Пиджена?“ „Откуда вы?“ „Нью-Инн, около Р——“. Он получил письмо и ускакал галопом.“

«„Я навел справки о „Нью-Инн“ около Р—— и, услышав, что это довольно уединенный дом, немного связанный с лошадиным делом, примерно в паре миль от станции, решил поехать и взглянуть на него. Я нашел его таким, как его описывали, и зашел послоняться, осмотреться. Хозяйка была в баре, и я пытался завязать с ней разговор; спросил, как дела, заговорил о дождливой погоде и так далее; когда увидел через открытую дверь трех мужчин, сидящих у огня в своего рода гостиной или кухне, и один из этих мужчин, согласно описанию, которое у меня было, был Талли-хо Томпсон!“

«„Я подошел и сел среди них, пытаясь сделать обстановку приятной; но они были очень застенчивы — совсем не хотели разговаривать — смотрели на меня и друг на друга совсем не по-дружески. Я прикинул их, и, обнаружив, что они все трое крупнее меня, и учитывая, что их вид был неприятным — железнодорожная станция в двух милях — и приближалась ночь — подумал, что не могу сделать ничего лучше, чем выпить бренди с водой, чтобы поддержать храбрость. Итак, я заказал свой бренди с водой; и пока я сидел, попивая его у огня, Томпсон встал и вышел.“

«„Теперь трудность заключалась в том, что я не был уверен, что это Томпсон, потому что никогда раньше не видел его; и я хотел быть совершенно уверенным в нем. Однако теперь ничего не оставалось, как последовать за ним и сделать вид, что я смел. Я нашел его разговаривающим снаружи во дворе с хозяйкой. Позже выяснилось, что его разыскивал нортгемптонский офицер за что-то другое, и что, зная, что тот офицер рябой (как и я сам), он принял меня за него. Как я уже заметил, я нашел его разговаривающим с хозяйкой снаружи. Я положил руку ему на плечо — вот так — и сказал: „Талли-хо Томпсон, бесполезно. Я знаю тебя. Я офицер из Лондона, и я беру тебя под стражу за уголовное преступление!“ „Да пошел ты к черту!“ — сказал Талли-хо Томпсон.“

«„Мы вернулись в дом, и двое друзей начали проявлять грубость, и их вид мне совсем не понравился, уверяю вас. „Отпусти человека. Что ты собираешься с ним делать?“ „Я скажу вам, что я собираюсь с ним делать. Я собираюсь отвезти его в Лондон сегодня вечером, как пить дать. Я здесь не один, что бы вы ни думали. Занимайтесь своим делом и держитесь сами по себе. Вам же будет лучше, потому что я знаю вас обоих очень хорошо“. Я никогда в жизни их не видел и не слышал о них, но моя самоуверенность немного их припугнула, и они отступили, пока Томпсон готовился к отъезду. Я подумал, однако, что они могут погнаться за мной по темной дороге, чтобы спасти Томпсона; поэтому я сказал хозяйке: „Какие мужчины у вас в доме, миссис?“ „У нас нет мужчин здесь“, — говорит она угрюмо. „У вас есть конюх, я полагаю?“ „Да, у нас есть конюх“. „Позовите его“. Вскоре он пришел, и это был лохматый молодой парень. „Теперь слушай меня, молодой человек“, — говорю я; „я детектив из Лондона. Этого человека зовут Томпсон. Я взял его под стражу за уголовное преступление. Я собираюсь отвезти его на железнодорожную станцию. Я призываю вас, именем Королевы, помочь мне; и помните, мой друг, вы попадете в большую беду, чем думаете, если не сделаете этого!“ Вы никогда не видели, чтобы человек так широко открывал глаза. „Теперь, Томпсон, пошли!“ — говорю я. Но когда я достал наручники, Томпсон кричит: „Нет! Никаких этих штук! Я не потерплю их! Я пойду с вами тихо, но я не потерплю ничего подобного!“ „Талли-хо Томпсон“, — сказал я, — „я готов вести себя как человек с тобой, если ты готов вести себя как человек со мной. Дай мне слово, что пойдешь мирно, и я не хочу надевать на тебя наручники“. „Я дам“, — говорит Томпсон, — „но я сначала выпью стакан бренди“. „Я не против, если выпью еще один“, — сказал я. „Мы выпьем еще по два, миссис“, — сказали друзья; „и черт возьми, констебль, ты дашь своему человеку выпить, не так ли?“ Я был согласен на это; так что мы выпили все вместе; а потом мой человек и я доставили Талли-хо Томпсона в целости и сохранности на железную дорогу, и я отвез его в Лондон той же ночью. Позже он был оправдан из-за дефекта в доказательствах; и я понимаю, что он всегда превозносит меня до небес и говорит, что я один из лучших людей“.“

Самый многочисленный из всех классов воров, и тот, который использует самый широкий спектр интеллекта, возраста и одежды, — это карманник. От первоклассного вора, который работает вокруг банков шесть или девять месяцев, пока не получит «хороший куш», до жалкого мальчишки, который стаскивает носовой платок, — какое огромное падение! Хотя они связаны общей нитью преступления и преследуют, так сказать, один и тот же род деятельности, герцог не мог бы, и, конечно, не стал бы смотреть на чистильщика улиц с такой надменностью, с какой ведущие мошенники смотрят на мальчишку под предводительством Феджина, который пополняет банданами прилавки Филд-лейн. Популярное представление о карманниках далеко от истины. Предполагается, что их можно сразу узнать по определенной ультра-щегольской манере одеваться и избытку ювелирных украшений, тогда как цель профессионала в искусстве «переноса» — заниматься своим делом незамеченным; ибо быть известным полиции — значит остаться без добычи. Он шьет одежду у самого правильного портного и старается выглядеть как можно больше джентльменом. Необходимость его искусства, правда, обязывает его носить пальто на руке в любую погоду; но так может делать любой истинный человек моды, не вызывая подозрений. Тем не менее, хотя ему удается свободно проходить в толпе и посещать модные собрания, не вызывая подозрений у публики, профессионального ловца воров редко можно обмануть внешностью. Как охотник отмечает свою добычу по особым признакам, известным только его ремеслу, так и детектив может сразу определить, является ли джентльмен, небрежно прогуливающийся вокруг, «неправильным», как говорят на сленге, или добропорядочным человеком.

Главный признак, по которому вора можно отличить в любом собрании, — это блуждание его глаз. В то время как окружающие либо слушают оратора, либо наблюдают за зрелищем, его орбиты беспокойно, если не сказать тревожно, озираются вокруг. Когда ловец воров видит это, он узнает своего человека. Один из детективов полиции, присутствовавший на закладке фундамента колледжа герцога Веллингтона, так объяснил нам поимку джентльменски выглядящего человека, который присутствовал по тому случаю:

«Если вы спросите меня, почему я подумал, что этот человек вор, как только увидел его, я не смог бы вам сказать; я даже сам не знал. Было что-то в нем, как и во всех карманниках, что немедленно привлекло мое внимание и заставило меня устремить на него взгляд. Он, казалось, не заметил, что я наблюдаю за ним, но прошел в самую гущу толпы, но потом он повернулся и посмотрел в ту сторону, где был я — этого было достаточно для меня, хотя я никогда раньше его не видел, и он, насколько мне известно, не пытался залезть ни в один карман. Я немедленно направился к нему и, похлопав его по плечу, резко спросил: „Что вы здесь делаете?“ Без всякого колебания он сказал вполголоса: „Я бы не пришел, если бы знал, что увижу кого-то из вас“. Я тогда спросил его, работает ли он с какими-нибудь компаньонами, и он сказал: „Нет, честное слово, я один“; после этого я отвел его в комнату, которую мы подготовили для безопасного содержания карманников».

Это был дерзкий ход, но он удался, как того и заслуживал. Если бы человек был действительно честным, он бы возмущенно повернулся к тому, кто его допрашивал; но карманники — по сути трусы, как морально, так и физически, и они обычно сразу сдаются, чтобы сэкономить время, когда офицер смотрит на них, как опоссумы имели обыкновение делать, когда они замечали того меткого стрелка полковника Крокетта. Есть поразительный пример этой слабости их племени в забавной работе «Англичанка в Америке». Сцена происходит в американском железнодорожном вагоне:

«Я нашла необходимым изучать физиогномику с тех пор, как покинула Англию, и была в ужасе от внешности моего соседа. Его лоб был низким, глубоко посаженные и беспокойные глаза свидетельствовали о хитрости, и я сразу записала его в мошенники или карманники. Мои убеждения в истинности моих выводов были настолько сильны, что я убрала свой кошелек — в котором, однако, действуя по совету, я никогда не носила более пяти долларов — из кармана, оставив в нем только носовой платок и багажные квитанции, зная, что я никак не смогу бодрствовать все утро. Несмотря на мои попытки противостоять этому, я вскоре погрузилась в забытье, из которого очнулась с осознанием того, что мой спутник вынимает руку из моего кармана. Моим первым порывом было воскликнуть; вторым, который я привела в исполнение, — убедиться в своей потере; которую я обнаружила как весьма тревожную — мои багажные квитанции; все мое имущество было тем самым отдано в распоряжение этого бродяги, ибо я прекрасно знала, что если я потребую свои сундуки без квитанций, проницательный багажный мастер счел бы меня дерзкой мошенницей. Зоркого кондуктора не было в вагоне, и, будь он там, необходимость в привычной подозрительности, присущая его положению, настолько бы вытеснила его первоначальные чувства великодушия, что он не обратил бы внимания на мою просьбу, и не было ни одного из моих попутчиков, чья физиогномика оправдала бы мое обращение к нему. Поэтому, вспомнив, что на моих квитанциях было написано „Чикаго“, и увидев, что на билете вора стоит то же название, я решила ждать поворота событий или появления моих друзей.... С криком, похожим на индейский боевой клич, вагоны влетели в сарай — они остановились — карманник встал — я тоже встала — багажный мастер подошел к двери: „У этого джентльмена квитанции на мой багаж“, — сказала я, указывая на вора. Ошеломленный, он достал их из кармана жилета, отдал багажному мастеру и поспешно ушел. У меня не было желания кричать „Держи вора!“, и у меня едва хватило времени поздравить себя с удачным порывом, который заставил меня сказать то, что я сказала, когда мои друзья появились из соседнего вагона. Они были слишком развлечены моим рассказом, чтобы хоть сколько-нибудь посочувствовать моим чувствам досады; и один из них, джентльмен, занимающий высокий пост на Востоке, от души рассмеялся, сказав в совершенно американском тоне: „Английские леди должны быть „хитрыми штучками“, если они могут перехитрить янки-карманников“».

Быстрота и присутствие духа этой дамы были достойны опытного сыщика, который приметил свою цель на церемонии в Веллингтон-колледже. Это же собрание послужило еще одним примером трусости карманных воров. Как только они появились на месте, четырнадцать из них были схвачены, прежде чем успели проверить ловкость своих рук. Их заперли в одной комнате под охраной всего двух полицейских, однако они даже не попытались бежать, хотя их задержание было незаконным, а терпеливо ждали, пока толпа разойдется. Когда двери распахнулись, они бросились врассыпную, словно крысы из ловушки, и не останавливались, пока не скрылись из виду полиции. Стремительность, с которой они удрали, объяснялась желанием избежать осмотра собравшимися констеблями — мера, к которой полиция часто прибегает, чтобы в будущем узнавать своих «клиентов» в лицо. Однако если взгляд карманника вечно рыщет в поисках добычи, то же самое делает и взгляд сыщика; и случается, что одного принимают за другого. На открытии Хрустального дворца группа детективов, рассредоточившись в толпе, заметила нескольких иностранцев, которые оглядывались по сторонам с видом, вызвавшим подозрения. Этих лиц немедленно взяли под стражу, несмотря на их решительные и яростные протесты, высказанные на очень хорошем французском языке. Когда их привели к инспектору, выяснилось, что это бельгийские полицейские, присланные по просьбе нашего правительства для наблюдения за «mauvais sujets» своей собственной нации.

Профессиональные карманники обычно работают на скачках группами от трех до семи человек; те, кто «прикрывает», как это называется, создают давку, чтобы карманник мог воспользоваться рукой, не будучи замеченным. Считается, что при краже часов кольцо обычно перерезают кусачками. Это случается редко; у воров нет времени использовать какой-либо инструмент, кроме собственных ловких пальцев, а кольцо часов с величайшей легкостью отрывается, так как рычаг воздействия на него очень велик. Один опытный мировой судья предполагает, что способ сбить с толку это братство заключался бы в том, чтобы сделать кольцо на шарнире. Низшие классы воров работают в небольших «школах», скажем, из пары женщин и мальчика, чья маленькая ручка идеально приспособлена для такой работы. Пока одна женщина толкает, мальчик пытается залезть в карман ближайшего к нему человека, а третья «следит за обстановкой», как это называется; если она замечает, что внимание юнца привлекло жертву, она немедленно оттягивает его назад со словами: «Ах, Джонни, зачем же ты толкаешь даму!». Берегите свои карманы, добрый читатель, когда видите вокруг наглых маленьких Джонни — особенно на железнодорожных станциях. Такие места являются главным прибежищем этого класса карманников, и мы слышим, что театры и церкви, как раз когда люди выходят оттуда, — излюбленные места их промысла: женщины создают затор у дверей, а дети пользуются этим. Женские карманы обчистить гораздо легче, чем мужские, по той причине, что отверстие в платье к нему больше, и он висит под собственным весом, не касаясь тела. В толпе эта операция достаточно проста, так как общая давка маскирует движение руки вора; когда жертва идет, требуется более искусное обращение. Руку вводят в тот момент, когда правая нога выносится вперед, потому что карман в это время оказывается позади ноги, что является необходимым условием для вора, иначе малейшее движение ощущается на ноге. Брючные карманы мужчин на улицах никогда не трогают, но в толпе, например, на скачках, «школа» воров может полностью очистить его от всего, что у него есть, с малым риском быть обнаруженными. Первый шаг — выбрать жертву; это требует некоторой осторожности; и если они не могут увидеть, есть ли у него кошелек, и если у них нет возможности проследить, как он его достает, они ощупают все его карманы. «Наводчик», как его называют, проводит рукой по одежде, казалось бы, самым случайным образом; иногда дважды, если сомневается. Убедившись в наличии добычи, сообщники окружают его и ждут окончания забега. Как раз когда лошадь у финишного столба, толпа подается вперед: этим и пользуются воры, в то время как жертва, возможно, для большей безопасности держит руку на кармане, но тщетно. В критический момент человек сзади сбивает ему шляпу на глаза, тот инстинктивно поднимает руку, чтобы поправить ее, и в следующее мгновение его карман вывернут наизнанку. Мало кто из игроков, часто посещающих скачки, избежал того, чтобы его не обобрали до нитки. Редко когда лондонцев грабят на улицах; они слишком заняты и двигаются слишком быстро. Сельские жители — главная дичь для этой «легкорукой» братии: глазея по сторонам, они мгновенно выдают себя своим бдительным врагам и посреди своего восхищения всем вокруг становятся легкой добычей. Вор в поисках кошельков или платков всегда движется, подобно форели, против течения. Есть места, которые, если продолжать нашу рыболовную аналогию, кажутся «прикормленными» для этих рыболовов. Темпл-Бар, церковный двор собора Святого Павла, Шордичский конец Бишопсгейта, Холборн, Чипсайд и другие людные магистрали — все они предоставляют отличную возможность для карманников, и любой, кто знаком с их «нравами и обычаями», может время от времени видеть, как они упражняются в своем ремесле в этих местах, если будет внимательно наблюдать. Они высматривают временную остановку в потоке людей, и упавшая на дороге лошадь, ссора между извозчиком и пассажиром, драка, толпа вокруг витрины с картинами — все это отличные возможности, которыми они мгновенно пользуются.

Майские собрания в Эксетер-холле, однако, составляют самый великолепный урожай для карманника. Если члены различных религиозных деноминаций, стекающиеся туда, избегают давки на лестницах холла, их с должным вниманием «обслуживают» в омнибусе. Дамы и господа, посещающие эти майские собрания, хорошо известны как «омнибусная публика»: на короткий период своего пребывания в городе они останавливаются или гостят либо в Ислингтоне, либо в Клэпхеме, либо в Камбервелле, и «Ватерлоо» и «Виктории» преследуются этим братством так же верно, как больные корабли в тропиках преследуются акулами. Омнибусы обычно «обрабатываются» мужчиной и женщиной; женщина садится с правой стороны от самой респектабельной на вид пассажирки, которую может найти, а мужчина, если возможно, занимает место напротив объекта, подлежащего обработке. Если это молодая особа, мужчина «смотрит на нее так, что она теряется», и, пока она смущена его дерзостью, «приятель» с помощью плаща, наброшенного на руку, или, если это мужчина, просунув руку через карман своего плаща, сделанный открытым изнутри для этой цели, может спокойно обчистить ее карманы. Если жертва — дама средних лет или пожилая, ее внимание занимают разговором, пока идет процесс очистки. Дело сделано, и сообщники выходят при первой удобной возможности. Очень редко карманник промышляет в одиночку; но недавно в газетах был описан случай, который доказывает, что искусный мастер может работать в одиночку. Человек по имени Уильям Генри Барбер был обвинен в суде на Уоршип-стрит в краже портмоне у дамы в омнибусе в Сток-Ньюингтоне: он был хорошо известен полиции, но обычно избегал наказания благодаря своей ловкости. Его маневры были описаны дамой, жительницей Сток-Ньюингтона, которую он обокрал ранее:

«Она села в омнибус», — сказала она, — «в Кингсленде несколько недель назад, чтобы доехать до города, и оказалась рядом с солидным мужчиной джентльменского вида, который был одет в строгое черное, с белым шейным платком, и, по-видимому, был диссентерским проповедником. Джентльмен постепенно приближался к ней и прижимался; но она не придала этому значения, так как он был очень поглощен чтением газеты всю дорогу — настолько поглощен, что она не видела его лица, и он, казалось, не замечал, что его газета несколько раз частично закрывала ее платье. Незнакомец вскоре вышел, и она сделала то же самое через несколько минут, а когда затем сунула руку в карман, чтобы сделать покупку, обнаружила, что ее кошелек украден, а вместе с ним семь соверенов и некоторое количество серебра».

«Диссентерский проповедник», очевидно, регулярно работал на дороге в Сток-Ньюингтон, и, без сомнения, «строгое черное» и белый платок были приняты с полным знанием того, какой «серьезный» класс пассажиров он, скорее всего, встретит в омнибусах, курсирующих в этот пригород. Ограбления такого рода в последнее время значительно участились. Безопасность, с которой карманники могут работать, будучи выведенными из-под надзора полиции, является большим стимулом для воров заняться этим конкретным видом деятельности.

Заработки того, что называется «школой» мальчиков, которые крадут карманы сообща под присмотром учителя, должны быть значительными; ибо некоторое время назад нам показали счет, составленный одним из таких Фейгинов за стол и кров своих подающих надежды юнцов, из которого следовало, что обычная плата за каждого составляла две гинеи в неделю! Этот человек был хорошо известен несколько лет назад на суррейской стороне реки как Мо Кларк. Он посещал скачки, одетый в глубокий траур, со своими юными помощниками в куртках и отложных воротничках; и вся группа в глазах обычного наблюдателя представляла собой печальное зрелище вдовца, оставшегося с семьей маленьких детей оплакивать потерю нежно любимой матери. Их внешний вид обезоруживал подозрения и позволял им опустошать карманы окружающих на досуге. Дальнейшая судьба двух из этих детей, хотя и воспитанных в лицемерии и пороке, доказывает, что старая поговорка «вор однажды — вор навсегда» не всегда верна, ибо в настоящий момент они процветают как владельцы кэбов и омнибусов.

Преимущество работы вне поля зрения полиции в последнее время побудило некоторых карманников ходить в церковь с молитвенником в руках и красть карманы либо в церковных скамьях, либо во время прохода прихожан по проходу. Женщины — величайшие мастера в этом виде воровства, и они являются постоянными посетительницами конфирмаций, грабя на глазах у всех во время самого трогательного обряда Церкви. Наряд этих женщин достаточно безупречен; но у них, как и у большинства других членов карманного братства, лоск только снаружи; они почти никогда не имеют образования, и в тот момент, когда открывают рот, они выдают себя. Этот факт особенно полезен при обнаружении другого большого класса воров — магазинных воришек. Дама не может зайти в магазин шелка или полотна, не будучи пораженной тем, как грубо продавец освобождает прилавок, как только покупательница садится. Грабежи, которым они подвергаются, служат некоторым оправданием их подозрительности, ибо помощники не могут сразу сказать, кто может быть покупателем, и если бы дорогие товары оставались на виду, пока они отвернулись, неизбежно происходили бы серьезные кражи. Ценность манеры речи как диагностического признака характера была продемонстрирована не так давно у Messrs. Swan and Edgar, где дама попросила показать ей немного «валансьенского» кружева. За «леди» установили наблюдение, и она была быстро уличена в том, что спрятала карточку с ценным кружевом.

Масштабы воровства, совершаемого даже дамами высокого ранга и положения, очень велики; есть лица, обладающие манией такого рода, настолько хорошо известные в торговом сообществе, что их адреса и описания передаются из рук в руки для взаимной безопасности. Служащие позволяют им прятать все, что им угодно, не делая вида, что замечают их, а затем посылают счет с ценами на украденные товары в их дома. Ювелирные магазины особенно подвержены классу воровства, называемому «пальминг» (ловкость рук). Один из банды входит первым и отвлекает внимание помощника; затем заходит другой и наводит справки о каком-нибудь предмете, который находится на другой стороне магазина; затем, возможно, третий, не узнавая своих товарищей, следует за ним и просит что-нибудь, говоря, что он спешит, так как должен успеть на определенный поезд, и в то же время вытаскивает часы, чтобы показать свое нетерпение. Внимание лавочника таким образом отвлекается от сообщников, которые грабят лотки перед ними, забирая их ценное содержимое. Некоторые из этих парней настолько ловки, что, если замечают, что кто-то наблюдает за ними, они могут «загнать обратно» товары, которые спрятали, и, будучи обвиненными, принимают вид оскорбленной невинности, что заставляет торговца поверить, что его собственные глаза, должно быть, обманули его. Высший разряд воров иногда «меняет вещи», как это называется. Это должно быть отнесено к изящным искусствам мошенничества. Они заходят в первоклассные дома и просят показать ценные ювелирные изделия, такие как бриллианты, ожерелья и браслеты, которые хранятся в футлярах. Заметив футляр, они уходят, обещая зайти с «дамой». Затем изготавливается точно такой же футляр, с которым они приходят во второй раз и просят показать тот самый браслет, которым восхищались ранее, и, подменяя пустой футляр тем, что содержит драгоценности, уходят с видимой неспособностью решиться на покупку. Многие кражи на крупную сумму произошли таким образом. Ювелиры подвержены нападениям как снаружи, так и изнутри. Из рассказа, переданного заключенным капитану Честертону, когда тот был губернатором тюрьмы Колдбат-филдс, мы извлекаем следующий метод действий в том, что называется «звездным остеклением» (starring the glaze):—

«Один или два человека отвлекают внимание, пока другой «звездит». Это делается либо алмазом, либо путем вставки маленького перочинного ножа через замазку, около угла стекла, и его растрескивания; мокрый палец ведет трещину в любом направлении; обычно образуется угол. Кусок прорабатывается до конца и вынимается; при необходимости «звездится» еще один кусок, чтобы позволить свободно просунуть руку. В уединенном районе пользуются возможностью привязать дверь, чтобы никто не мог выйти, и при проезде тяжелого экипажа рука просовывается через квадрат стекла, на который был наложен кусок плотной бумаги, покрытый патокой, чтобы предотвратить шум от падающего стекла, а затем извлекаются ценные предметы. Это называется «хлопнуть остекление» (spanking the glaze). В другое время стороны, намеревающиеся «звездить», приходят за ночь или две до этого и разбивают один из нижних квадратов стекла, затем за магазином устанавливается наблюдение, чтобы узнать, когда квадрат будет заменен, что, конечно, замазка мягкая, может быть удалено по желанию; кусок кожи, на который намазана смола, прикладывается к квадрату, чтобы предотвратить его падение при вдавливании. Таким образом экономится много времени».

Мы часто слышим о прогрессе интеллекта в воровстве и о высотах, до которых его профессора довели его в эти последние дни. Не может быть большего заблуждения; все трюки карточных шулеров, подбрасывателей колец, карманников и т. д. стары как мир, и не похоже, что они исполняются сейчас хоть немного искуснее, чем во времена Елизаветы. Мистер Чарльз Найт в своей очаровательной статье о лондонских мошенничествах приводит примеры трюков шекспировской эпохи, которые доказывают, как он отмечает, что карманные кражи во всех их формах преподавались так же искусно во времена Тюдоров, как Фейгином и его мальчиками в «Оливере Твисте». Его описание школы воров, обнаруженной в 1585 году, является примером:—

«Среди прочих они нашли некоего Уолтона, джентльмена по рождению и некогда купца с хорошей репутацией, но со временем пришедшего в упадок. Этот человек держал эль в Смартс-Ки, недалеко от Биллингсгейта, а после, за какой-то проступок, закрытый, он начал новый образ жизни; и в том же доме он добился того, чтобы все карманники города стали приходить к нему. Была создана школа для обучения молодых мальчиков срезанию кошельков. Были повешены два устройства — одно было карманом, а другое — кошельком. В кармане были определенные счетные жетоны, и он был обвешан ястребиными колокольчиками, а сверху висел маленький пугающий колокольчик; в кошельке были серебряные монеты, и тот, кто мог вынуть жетон без шума, допускался к званию публичного Фойстера (Foyster); а тот, кто мог вынуть кусок серебра из кошелька без звона колокольчиков, признавался судебным ниппером (nypper), согласно их терминам искусства».

Трюки, которые мы перечислили, требуют хитрости, легкости рук и ловкости, а не силы и мужества. Как карманник стоит во главе этой школы, так взломщик стоит на высшей вершине другого великого раздела преступности, который достигает своих целей силой и мужеством. С тех пор как действует система условного освобождения, этот отдел процветает до тревожной степени. Освобожденный каторжник возвращается в общество с расширенным опытом тюрем и с жестоким пренебрежением к опасности. Внезапно брошенный на произвол судьбы, с запятнанной репутацией, общество не оставляет ему лучших средств к существованию, чем его старый преступный путь. Один парень, которого привели на Боу-стрит, совершил не менее четырех краж со взломом в течение трех недель после того, как был освобожден! Банды головорезов в масках из крепа и со смертоносным оружием стоят у кровати глубокой ночью и, ограбив и запугав своих жертв, оставляют их связанными и с кляпами во рту таким образом, что это опозорило бы бандитов. Правда, эти кражи со взломом ограничиваются уединенными домами, расположенными в сельской местности; но кражи со взломом в последнее время участились даже в столице. Некоторые из мастеров стали настолько искусны, что никакая система засовов или решеток не способна удержать их снаружи. Однако, возможно, стоит отметить, что лист железа на внутренней стороне панели часто может остановить самых искусных взломщиков; и все операторы этого класса, которые открылись по этому вопросу тюремным властям, признают, что совершенно невозможно, не подняв тревогу, взломать окно, которое слегка заперто тонким железным прутом и снабжено колокольчиком. Ставня, защищенная таким образом, которая немного поддается давлению, не позволит работать коловороту, не создав движения, которое обязательно вызовет тревогу.

Большинство краж со взломом, имеющих какое-либо значение, особенно те, при которых украдено много серебра, являются так называемыми «подстроенными»; то есть воры находятся в переписке со слугами в доме или с теми, кто был уволен. Многие кражи, которые кажутся совершенными удивительным образом снаружи, совершаются изнутри. Однако при «подстроенных» кражах воры редко позволяют сообщнику в доме знать, когда произойдет ограбление, из страха перед тем, что называется «двойной подставой»; то есть, чтобы человек, который изначально «подстроил» ограбление, не имел, из мук совести или по другим причинам, офицеров в ожидании, чтобы схватить их. Искусным взломщикам вполне достаточно знать, где хранятся ценности, и общую планировку дома. Мы обязаны янки чрезвычайно умным методом проникновения в спальни отелей, даже когда постоялец запер дверь. Конец ключа, который выступает через замок, захватывается парой стальных плоскогубцев, и дверь отпирается, пока путешественник спит в призрачной безопасности. Несколько краж такого рода произошли в последнее время. Самое изобретательное воровство «подстроенного» типа, о котором мы когда-либо слышали, произошло много лет назад в большом городе в Гэмпшире. Банда первоклассных взломщиков, услышав, что некий банкир в провинциальном городе имеет привычку хранить крупные суммы денег в сейфе банковского дома, в котором он сам жил, решила их выкрасть. Для этой цели самый проницательный и респектабельный на вид мужчина средних лет из банды был отправлен в город, чтобы разведать обстановку и получить представление о характере своей жертвы. Банкир, как он выяснил, принадлежал к секте примитивных методистов и проводил так называемые «праздники любви». Взломщик соответственно прикинулся проповедником, изучил особый метод проповедования, принятый в секте, носил белый шейный платок, принял носовой гнусавый тон и запасся мощным арсеналом библейских фраз. Вооруженный таким образом, он воспользовался случаем, чтобы выступить, и так «трогательно», что слух о его «проповедях» вскоре дошел до ушей банкира, и он был принят как гость. Как только его нога оказалась внутри дверей, он быстро «улучшил момент» в своей собственной манере. Близость росла, и вскоре он был в таких дружеских отношениях со всеми в доме, что приходил и уходил без внимания. Он ознакомился с положением сейфа и сделал восковые слепки замков. Их он отправил своим приятелям в город и в должное время был снабжен фальшивыми ключами. С их помощью он открыл сейф, сделал точные записи о стоимости и характере его содержимого и заменил все так, как нашел. План улицы, дома и конкретной комнаты, в которой хранилось сокровище, был затем подготовлен и передан сообщникам в Лондоне. Он убедил своего доброго друга банкира провести праздник любви в вечер, назначенный для окончательного удара. За несколько минут до времени, назначенного для ограбления, он предложил, чтобы все собрание присоединилось к нему в возвышении своих голосов во славу Господа. Взломщик усердно и долго старался поддерживать гимн, и было произведено достаточно шума, чтобы скрыть замыслы менее искусных сообщников, чем его собственные. Псевдопроповедник, чтобы обезоружить подозрения, оставался со своим другом в течение двух недель после кражи, и по его отъезде все женщины «секты» плакали, что такой хороший человек уходит от них!

Во многих случаях слуги являются лишь бессознательным инструментом в руках взломщика. Мы рискнем сказать, что больше квартирных краж совершается из-за тщеславия служанок, чем по любой другой причине. Ловкий молодой человек, услышав, что в определенном доме можно поживиться, ухитряется завязать знакомство с одной из служанок и начинает бурно ухаживать за ней. Мы все знаем, насколько разговорчивы молодые женщины со своими возлюбленными, и результат таков, что через короткое время он узнает от нее все подробности, которые ему нужны — привычки семьи, время их ухода, положение сундука с серебром и запоры дверей. Там, где держится только служанка на все руки, процесс проще. Возлюбленный заходит в отсутствие семьи в церкви, предлагает прогулку и берет на себя ключ от уличной двери, который, незаметно для девушки, передается сообщнику; и пока вежливый любовник и его подружка наслаждаются прохладой вечера, дом грабят. Несколько месяцев назад в полицейском суде Ламбета проводилось расследование, где бедная девушка, которую сделали орудием взломщика, пыталась покончить с собой, чтобы избежать последствий своей глупости. Ее рассказ о том, как была сделана «подстава» на нее, дает хороший пример стиля «подстройки» квартирной кражи:—

«Молодой человек, с которым она случайно познакомилась, зашел после того, как семья ушла, и она пригласила его в заднюю гостиную. Затем он попросил ее одеться и пойти с ним, и он остался в задней гостиной, пока она одевалась. Находясь в задней гостиной, он спросил ее, может ли она достать бокал вина, и она сказала ему, что не может, так как вино заперто. Он сказал, что это не имеет значения, так как они выпьют, когда выйдут, и что он ожидает встретить свою сестру у «Слона и Замка». Затем они покинули дом и пошли на прогулку, а дойдя до «Слона и Замка», оставались там некоторое время, ожидая сестру молодого человека, но не увидели ее. Затем они направились в паб, где выпили по бокалу бренди с водой, и молодой человек проводил ее до конца улицы, где они расстались, с намерением встретиться в час дня на следующий день и провести вместе вторую половину дня. Подойдя, чтобы отпереть дверь, она обнаружила ее приоткрытой, а войдя, обнаружила, что дом ограблен. Обнаружив это, она не знала, что делать, но подумала, что придумает историю о том, что в дом забрались воры, и взяла нож и порезала себе руку; но после этого, не зная, как показаться на глаза хозяину или хозяйке после того, как была такой грешницей, она снова взяла нож, намереваясь убить себя, и нанесла рану на горло».

Этого признания было достаточно для офицеров, и ее «молодой человек» вместе с сообщниками были пойманы и осуждены. Частота этих ограблений должна заставить домовладельцев быть начеку относительно того, какие ухажеры допускаются, чтобы «молодой человек» не оказался обычным взломщиком в маскировке. Мы также советуем домовладельцу остерегаться другой опасности, которая иногда угрожает ему, когда у него пустой дом по соседству. Воры всегда, если возможно, используют его как базу для операций против других. Они подкрадываются к сумеркам вечера, когда обитатели обычно внизу, вдоль парапета и последовательно входят в спальни соседних домов. Таким образом, до полудюжины домов были ограблены по одному и тому же случаю. Полицейские констебли всегда внимательно следят за этими пустующими домами, размещая частные метки на какой-то части помещений; и если какой-либо из этих знаков нарушен, они подозревают, что что-то не так, и проводят дальнейшую проверку. В Сити, где огромное количество ценного имущества хранится на складах, частные метки используются гораздо чаще, чем в других частях столицы, и постоянно меняются, чтобы они не стали известны ворам и не были использованы в их пользу.

Профессиональные нищие почти без исключения являются ворами; но так как они обычно набираются из низших слоев населения, они никогда не достигают высших рангов, а ограничиваются мелкими кражами или хитрыми способами обмана честных людей. Полуголый несчастный, который, кажется, обращается к полу подвала в жалобных выражениях, имеет зоркий глаз на ложки, которые он может увидеть чистящимися внизу; а потерпевший кораблекрушение моряк, только что выброшенный на берег из Сент-Джайлса, был бы неприятным человеком для встречи в темном пригородном переулке. Профессиональные нищие мигрируют в своих привычках. Они путешествуют из города в город не в грязных лохмотьях, в которых мы привыкли их видеть, а в хорошей одежде; лохмотья носят их женщины, и их надевают только тогда, когда они приближаются к месту, в котором намереваются просить милостыню.

Существует дерзкий класс воров, называемых «драгсменами» (dragsmen), которые грабят транспортные средства. В Вест-Энде они в основном действуют на кэбах, идущих к железнодорожным станциям или от них. Поскольку этот вид воровства совершается на глазах у пешеходов, он редко предпринимается, кроме как в сумерках вечера. Драгсмен ухитряется повиснуть сзади, как будто он просто совершает тайную поездку, но на самом деле, чтобы перерезать кожаные ремни и развязать крепления, и иметь возможность в любой удобный момент незаметно снять ящик или посылку. Беспечность публики — лучший сообщник этого сорта вора. В случае с драгоценностями леди Элсмир ящик был положен не внутрь, а снаружи кэба, в котором ехал камердинер, и не посреди других ящиков, а самым последним из всех — как раз то место, в которое драгсмен и поместил бы его. Теперь известно, что ограбление было совершено между Беркли-сквер и Гросвенор-сквер, так как человека видели с пакетом, стоящим на углу Маунт-стрит, Дэвис-стрит, торгующимся с извозчиком, чтобы тот отвез его в Сити. Человека и его добычу отвезли в паб, но ящик, должно быть, был немедленно переложен, ибо через два часа с момента его потери он был найден опустошенным от содержимого на пустыре в Шордиче. Можно было бы на мгновение заподозрить, что это было «подстроенное» ограбление, но мы лишены возможности принять эту точку зрения, так как, мы полагаем, подозревается, что человек продал драгоценности, которые стоили, возможно, 25 000 фунтов стерлингов, за самую ничтожную сумму. Он должен был быть совершенно невежественен в их стоимости и, случайно получив великолепную добычу, выбросил ее за бесценок. Не через много недель после этого необычайного ограбления сундук с серебром ее Величества был украден из фургона между Букингемским дворцом и Большой Западной железной дорогой. Рядом с транспортным средством шли люди, и кажется удивительным, как можно было незаметно убрать тяжелый сундук при таких условиях; но в этом случае, как и в предыдущем, грабителям была предоставлена всякая возможность делать свою работу беспрепятственно. Во-первых, ящик был поставлен в такое положение, что его дно оказалось вровень с выступом фургона. Во-вторых, путь от Букингемского дворца до Паддингтона был, по мнению водителя, слишком длинным, чтобы ехать без остановки по пути; поэтому он остановился у маленького паба, и каждый человек, отвечающий за имущество, зашел внутрь выпить. По их собственному рассказу, они не останавливались более минуты; этой минуты было достаточно: как Лаэрт, вор мог бы сказать: «Этого хватит». В этом случае также ящик был найден пустым в поле в Шордиче, и считается, что человек, находящийся на условном освобождении, приложил руку к обоим ограблениям.

Привычки воров несколько изменились после учреждения новой полиции и принятия принципа предотвращения вместо обнаружения при работе с преступным населением. Во времена старых бегунов с Боу-стрит у разных классов воров были свои дома для встреч, в которых они регулярно собирались. Эта договоренность допускалась магистратами и одобрялась офицерами как полезная для них при поиске правонарушителей, которые были нужны. Джон Таунсенд, говоря о предполагаемом преимуществе этих «флэш-хаусов» (притонов), сказал: «Я знаю, двадцать пять или двадцать шесть лет назад было четыре дома, куда мы могли заскочить, и я брал троих или четверых, или пятерых, или шестерых за раз, и трое или четверо из них были осуждены, и все же паб был довольно хорошо управляем». Возможно, офицеры, которые жили за счет поимки воров, имели веские причины поддерживать эти притоны, в которых замышлялось большинство ограблений; сейчас дело обстоит совсем иначе, когда полиция получает оплату скорее за день, чем за сдельную работу, скорее еженедельным жалованьем, чем кровавыми деньгами, и все известные притоны давно закрыты. Лет пятнадцать назад несколько оставалось в Боро, но суперинтендант Хейнс разогнал их и искоренил. Воры не могут встречаться сейчас в респектабельных домах, ибо если бы они это делали, констебли узнали бы об этом факте, и хозяин быстро потерял бы свою лицензию. Принятие Закона о общих ночлежках также помогло в рассеивании отчаянных банд, одна из которых, известная под названием «Сорок воров», наводняла город несколько лет назад. Можно спросить, какое взаимное товарищество существует среди этих изгоев, которые живут под поверхностью «общества»? Из семи или восьми тысяч воров в столице очень немногие знакомы друг с другом; они, по сути, разделены на столько же секций, сколько можно найти среди честных людей. За пределами своего собственного круга они не общаются со своими собратьями. Карманник — такое же отдельное существо от взломщика, как бонд-стритский денди от жителя островов Южного моря; они даже не говорят на одном жаргоне и не могли бы практиковать искусство друг друга больше, чем сапожник мог бы сделать стол. Эти естественные разделения подземного мира мошенников чрезвычайно облегчают операции полиции. То, как они делают свою работу, также в некоторых случаях является довольно хорошим ориентиром для детективов. Мастерство и индивидуальность проявляются как в незаконных, так и в законных занятиях — в том, как взламывается дверь, так же, как в стиле, в котором пишется картина; и искусный офицер, внимательно осмотрев дверь или окно, иногда скажет: «Это похоже на работу «Белоголового Боба» или «Билли-быстрый», должно быть, приложил руку к этой работе».

Ведущие карманники — единственный класс воров, которые «соприкасаются», если мы можем так выразиться, с обычным обществом лучших людей. Практик в этой линии должен одеваться и быть как можно больше похожим на джентльмена, чтобы заниматься своим делом без подозрений. Соответственно, он живет с женщиной, которая выдает себя за его жену, в приличных квартирах, и обычно на этаже гостиной. Так как его заработки часто очень велики, у него все вокруг самого дорогого сорта; его образ жизни роскошен, и он пьет не меньше, чем хок и шампанское. Он иногда ведет банковский счет, и один человек по имени Браун, недавно задержанный, имел баланс у своего банкира в 800 фунтов стерлингов! Поскольку члены этого братства работают исключительно в дневное время, уходя утром и возвращаясь вечером, хозяйка верит, что они заняты коммерческими делами и имеют бизнес в Сити; и, поскольку часть их игры — платить щедро, она считает их образцовыми жильцами!

Домашние привычки воров все довольно похожи; колеблясь между тюрьмой и каторгой, они проявляют обычные характеристики людей, занятых опасными предприятиями. Они в основном проводят свое время, когда не на «работе», в азартных играх, курении и выпивке, и в прослушивании приключений своих товарищей. Следует помнить, однако, что профессиональный вор, даже если он пьет, никогда не бывает пьян; он занят отчаянными предприятиями, которые требуют от него держать ум в тонусе не меньше, если не больше, чем честного человека. Когда карманник при деньгах, он тратит их самым расточительным образом — отправляется в тур со своей спутницей на остров Уайт или в любое другое место, которое хочет увидеть, и останавливается в лучших отелях. В некоторых из этих поездок он не считает зазорным потратить 30 фунтов стерлингов за две недели, а когда деньги заканчиваются, он возвращается «к работе». Воры обычно верны друг другу; действительно, общность опасности, в которой они живут, развивает эту добродетель до необычайной степени. Если «приятель» схвачен, они с радостью выкладывают по гинее каждый, чтобы обеспечить ему адвоката для суда; и если он должен быть заключен в тюрьму, они делают сбор для него, когда он выходит. Любопытным обстоятельством является быстрота, с которой новости о том, что кто-то из группы был арестован, распространяются среди его товарищей. Мы уверены, что как только молодой вор пойман и доставлен в полицейский участок, хотя он мог грабить далеко от своего дома, какой-нибудь сообщник приносит ему обед или чай, как само собой разумеющееся.

Лучший класс карманников иногда действует по принципу акционерного общества «с ограниченной ответственностью». Когда намечается хорошее дело — ограбление золотого песка или ограбление банка — нередко несколько из них «вносят» по 50 фунтов стерлингов каждый, чтобы обеспечить средства для ведения плана деловым образом. Если в конце концов работа удается, внесенные деньги тщательно возвращаются лицам, их внесшим — многие из которых годами жили на добычу, полученную таким образом, без того, чтобы полиция могла их обнаружить. Часто скупщики совершают эти авантюры в преступности и планируют ограбление ювелирного магазина с таким же хладнокровием и проницательностью, как если бы это была обычная коммерческая спекуляция, и добыча распоряжается таким же деловым образом. Часы, что называется, «перекрещиваются», то есть имена производителей и номера вынимаются и вставляются свежие; затем они экспортируются в больших количествах в Америку. Все предметы серебра немедленно бросаются в тигель и переплавляются, чтобы поставить их вне надежды на идентификацию. Во многих случаях, когда скупщик не может полностью полагаться на вора, принято, мы полагаем, использовать промежуточных скупщиков, чтобы сделать невозможным проследить имущество до его конечного пункта назначения. Не следует полагать, что страсть к наживе всегда является единственным стимулом к ограблению. «О, как я люблю воровать! Если бы у меня были тысячи, я бы все равно был вором»; таковы были слова, произнесенные юношей в тюрьме Колдбат-филдс и подслушанные губернатором.

Если механизм предотвращения и обнаружения преступлений так значительно улучшился в течение этого нынешнего столетия, то же самое можно сказать и о методе отправления правосудия. Вплоть до 1792 года магистраты Боу-стрит — первого «полицейского офиса», как его тогда называли, — получали оплату самым отвратительным из всех способов, пошлинами, которые часто получались таким позорным образом, что магистраты получили название «торгующих судей» и «корзиночных судей». Наш старый друг Джон Таунсенд, которого мы должны призвать еще раз на помощь, дает представление об их разбирательствах, и он знал их хорошо. Он сказал: «План состоял в том, чтобы выдавать ордера и забирать всех бедных дьяволов на улицах, а затем был их залог, 2 шиллинга 4 пенса, которые получал магистрат. При задержании сотни девушек, это составило бы, по 2 шиллинга 4 пенса, 11 фунтов 13 шиллингов 4 пенса. Они никого не отправляли в тюрьму, ибо залог был гораздо лучше!». Старый достойный Боу-стрит затем рисует картину того, как магистрат улаживает сумму этих нечестно полученных пошлин со своим клерком в понедельник утром. «Корзиночные судьи» были так названы, потому что позволяли подкупать себя подарками корзин с дичью. Эти злодеяния были настолько вопиющими, что, по словам Таунсенда, «они в конце концов привели к Полицейскому биллю, и это было большим благословением для публики — покончить с этими людьми, ибо они были не чем иным, как поощрителями мошенников, порока и грабителей. В этом нет никаких сомнений». В 1792 году было создано семь других «офисов», а именно: Куин-сквер, Грейт-Мальборо-стрит, Хаттон-Гарден, Уоршип-стрит, Ламбет, Шедуэлл и Юнион-стрит, каждый офис имел трех магистратов, которые выполняли обязанности по очереди. Они, с добавлением пригородных судов, с тех пор были увеличены до одиннадцати. Они образуют судейские кресла, к которым доставляются все правонарушители в этой великой столице с 2 500 000 жителей, либо для наказания в упрощенном порядке, либо для отправки на сессии для суда.

Полицейские суды можно сравнить со столькими же шахтами, прорытыми в гладкой поверхности общества, через которые кипящая масса разврата, насилия и преступности ежедневно бурлит перед глазами публики. Зритель не может сидеть рядом с магистратом на скамье в течение пары часов, не чувствуя, что существуют течения порока, текущие среди населения так же неизменно, как пассаты в тропиках. Панорама греха проходит перед его глазами, и он содрогается при мысли, что это лишь одна нить, вытянутая из ткани порока, которая лежит в основе всей системы элегантной, пунктуальной и образованной столичной жизни. По каждому делу, которое предстает перед ним, магистрат без посторонней помощи должен решать быстро и справедливо, если только он не желает вызвать на свою голову громы вечно бдительной прессы. В дополнение к своим судебным обязанностям он должен отвечать на бесчисленные вопросы и давать советы по правовым вопросам нуждающимся людям: и все это среди зловонной атмосферы, которая рассчитана на то, чтобы подавить как тело, так и разум. Тем не менее, работа выполняется восхитительно, и правосудие, столь же быстрое, как то, что отправляется кади в восточных сказках, и гораздо более беспристрастное, вершится над толпой, приведенной перед ним.

Из анализа уголовных отчетов столичной полиции видно, что преступления имеют свои особые сезоны. Так, попытки совершить самоубийство обычно происходят в июне, июле и августе и редко в ноябре, согласно общепринятому представлению; комфорт, очевидно, учитывается даже при совершении этого отчаянного акта. Обычные нападения и пьянство также удивительно умножаются в собачьи дни. Зимой, напротив, увеличиваются кражи со взломом и, по какой-то неизвестной причине, сбыт фальшивой монеты.

Характер дел, рассматриваемых в полицейских судах, варьируется в некоторой степени в зависимости от района и других причин. Боу-стрит по-прежнему сохраняет превосходство над другими судами, которое она осуществляла в старые времена, когда существовали конный патруль и детективная полиция, известные как бегуны Боу-стрит; и это происходит вследствие ее особой юрисдикции над лицами, которые подпадают под действие иностранного права. Дела этого класса — поджог, убийство или банкротство — слушаются в частном порядке, обычно главным магистратом, и показания направляются непосредственно в Министерство иностранных дел. Лица, находящиеся на условном освобождении, совершившие новые правонарушения, здесь лишаются своих билетов и задерживаются по ордеру Министерства внутренних дел. Все дела Внутреннего дохода и Почтового отделения, такие как кража из писем, рассматриваются исключительно на Боу-стрит, который является, по сути, правительственным офисом.

Темзская полиция занимается мятежами и убийствами, совершенными в открытом море, и все споры по Закону о торговом мореплавании поступают как само собой разумеющееся в этот суд, вместе с большей частью преступников, местом преступлений которых являются доки и река. Пьянство, порок моряков, и возникающее из него неподчинение составляют очень большую часть обвинений района. Уоршип-стрит знаменита, или, скорее, печально известна, своими «жене-избивателями». Причина любопытна и дает подсказку филантропам реформировать жилища бедных, а не принимать суровые акты парламента против мужей, которые во многих случаях только служат для усугубления зол, возникающих из их жестокости. Большинство «жене-избивателей» происходят из Бетнал-Грин, где есть большое количество больших старых особняков, сдаваемых рабочему классу по этажам или квартирам. Иногда до двадцати семей живут в одном доме. Дети играют в проходах как на нейтральной территории, возникают споры, и матери принимают стороны своих соответствующих отпрысков с диссонирующей свирепостью. Это гонит мужчин в пабы, где они пьют свой портер охлажденным и слушают более приятные звуки в виде бесплатных концертов. Жены в свою очередь гонятся к дверям таверн, чтобы искать своих супругов, со словами не слишком примирительными, и жестоко избиваются пьяными мужьями, которых забирают на следующий день и дают шесть месяцев тюрьмы, семья в большинстве случаев безвозвратно разрушается и разоряется этим. Некоторые из магистратов, видя пагубное действие системы, попытались найти решение проблемы, заставляя мужа обещать позволить жене получать его еженедельную зарплату от его хозяина, чье согласие на это соглашение было дано. Во многих случаях этот план работал хорошо, так как муж знает, что при малейшем нарушении соглашения его супруга может дать ему шесть месяцев тюрьмы, так как приговор по делу был только приостановлен. Но эта власть, опять же, часто злоупотребляется женщинами, и для них обычное дело при малейшей угрозе со стороны их супругов сказать: «Следи за тем, что ты делаешь, или я дам тебе «шестерку»».

Дела о попрошайничестве в основном рассматриваются в полицейском суде Мальборо-стрит, так как богатые улицы в его окрестностях являются главными сценами этого неудобства. Слепые нищие особенно облюбовали Риджент-стрит, Оксфорд-стрит и Пикадилли, самые людные магистрали Вест-Энда. Мы предупреждаем наших читателей против их благотворительных склонностей к этим людям. Если бы правда была известна, крик «Пожалейте бедного слепого!», далеко не возбуждая их жалости, вызвал бы их отвращение. Слепые нищие, как класс, являются самыми распутными негодяями в столице, думающими ни о чем, кроме своих низменных аппетитов, и грабящими благотворителей ради своего удовлетворения. Один из этих людей, недавно взятый под стражу, был обнаружен сидящим за завтраком с ветчиной и четырнадцатью яйцами пашот перед ним! В полицейском суде Вестминстера пешие гвардейцы постоянно являются посетителями против своей воли; но отмечается как необычайное, что ни один из конных гвардейцев не был обвинен здесь годами.

Сложился обычай, согласно которому мировые судьи выступают в роли раздатчиков милостыни от лица общественности в тех случаях, которые привлекли внимание благотворителей через прессу. Многие бедные, всеми покинутые существа внезапно обнаруживали, что стали не только знаменитыми, но и сравнительно богатыми благодаря простому изложению своей истории в одном из таких судов. Известие об этом разлетается по стране со страниц «Таймс», и в течение двух-трех дней судью заваливают почтовыми переводами в пользу пострадавшего, причем дарители лишь просят, чтобы их пожертвования были отмечены в публичных журналах. Ежегодные поступления в различные суды по особым делам, должно быть, составляют значительную сумму; кроме того, существует постоянный поток небольших сумм в ящик для бедных, содержимое которого распределяется по усмотрению судьи. Ежегодный доход из этого последнего источника составляет около 300 фунтов стерлингов в год в судах на Мальборо-стрит и Боу-стрит соответственно, большая часть которых передается нуждающимся, чьи дела рассматривались в суде, а остаток раздается на Рождество беднякам по соседству в виде угля и свечей. Мы особенно стремимся сделать этот факт достоянием гласности, чтобы благотворители знали, что их дары идут по назначению. Мы полагаем, что мировые судьи не поощряют подобные пожертвования, поскольку считают, что раздача милостыни несовместима с их должностью; но, с другой стороны, нельзя отрицать, что таким образом оказывается огромная временная помощь лицам, чьи нужды не могут быть удовлетворены работным домом. Заслуживающим того людям часто предоставляются средства к существованию, рабочим, чьи инструменты сгорели при пожаре, выдаются новые, а в некоторых случаях женщинам, брошенным мужьями в особо тяжелых обстоятельствах, оплачивался проезд в Австралию. Тысячи людей в Англии, которые лишь хотят знать, где существует подлинное несчастье, чтобы поспешить на помощь, имеют больше гарантий того, что их не обманут в этих случаях в полицейских судах, чем при частных просьбах, поскольку у мировых судей есть средства для проверки заявлений просителей. Тем не менее, даже эти проницательные государственные служащие время от времени бывают обмануты, и сравнительно крупные суммы были получены ими для лиц, которые впоследствии оказывались недостойными помощи; и в тех случаях, когда обман обнаруживался вовремя, деньги по указанию дарителей передавались более истинным объектам благотворительности.

Сборы, штрафы и конфискации, получаемые в одиннадцати столичных полицейских судах и мировыми судьями внешних полицейских округов, весьма значительны; в 1855 году они составили 11 315 фунтов 16 шиллингов 6 пенсов. Эта сумма идет на покрытие расходов судов, которые вместе с жалованьем должностных лиц и другими статьями составили в том же году 63 021 фунт 0 шиллингов 5 пенсов. Расходы можно считать разумными, если вспомнить, что ежегодно рассматривается 60 000 дел, многие из которых требуют детального знания статутного и общего права. Главное, что требует улучшения, — это здания судов. Полицейский суд на Темзе — единственный, который хоть сколько-нибудь подходит для своих целей. К нему примыкает огороженный двор, куда может въехать полицейский фургон и высадить заключенных, не выставляя их на всеобщее обозрение, что является важным моментом во времена общественных волнений. Клеркенуэлл и Вестминстер — следующие по степени благоустроенности суды, но обоим не хватает пространства и воздуха; Ламбет, хотя и построен недавно, является полным провалом; многие другие суды располагаются в небольших частных домах; а в судах на Мальборо-стрит и Хаммерсмите дела ведутся на верхних этажах. В последнем суде часто можно услышать, как о людях, доставленных к мировым судьям, говорят: «он прошел сорок ступеней». В отношениях с простым народом, с которым этим учреждениям приходится иметь дело в основном, правосудие должно отправляться с должным внешним видом; должна соблюдаться формальность высших судов и в некоторой степени их пышность. Мировой судья, сидящий в простом черном костюме, как обычный джентльмен, и юрист, отправляющий правосудие в парике и мантии, — это две большие разницы для низших классов, какими бы они ни были для образованных людей; а отсутствие официального костюма и скученность, неизбежная при нынешнем ограниченном пространстве, не способствуют внушению народу большого уважения. Полицию следует, по крайней мере, поставить на один уровень с окружными судами. Последним приходится иметь дело с менее важными интересами. Вопросы о ничтожных долгах нельзя сравнивать с вопросами, затрагивающими свободу личности; право заключения в тюрьму на шесть месяцев с каторжными работами гораздо важнее, чем вынесение решений по денежным спорам на сумму менее пяти фунтов. Недостаточно того, чтобы правосудие вершилось; именно мнение, которое народ имеет о нем, производит эффект, и до тех пор, пока судейское кресло не станет внушительным, а те, кто сидит на нем, не будут облачены в одеяния, отличающие судью от обычного человека, закон, теряя большую часть своей впечатляющей силы, будет терять свое моральное влияние на правонарушителей. Вульгарный страх перед наказанием может остаться, но урок, который передается чувствам торжественной величавостью трибунала, полностью исчезнет.

 
 

СМЕРТНОСТЬ В РЕМЕСЛАХ И ПРОФЕССИЯХ.

Естественно предположить, что в таком оживленном улье промышленности, как Англия, где столь значительная часть населения — по крайней мере половина — занята в искусстве и производстве, последствия непрерывного труда и изнуряющее влияние многих профессий будут оказывать определенное воздействие на здоровье и долголетие ремесленника. Мы не можем противопоставить нежные мышцы ребенка бездушной энергии пара, не вызвав напряжения жизненных сил рабочих, что должно быть крайне вредным для них. Мы не можем обречь население, численностью равное населению многих германских государств, жить вечно в недрах земли, не будучи готовыми к повышенному уровню смертности. Сотни разнообразных производств и ремесел, которые заставляют страну гудеть от труда, должны осуществляться в условиях, более или менее враждебных идеальному здоровью. Если мы возьмем сельскохозяйственного рабочего высшего класса, чей ежедневный труд совершается под открытым небом, то станет ясно, что все ремесла, которые ведут свои монотонные занятия в тесных мастерских переполненных городов, в вынужденных позах и подвергаясь изнуряющим испарениям, должны в некоторой степени не дотягивать до его уровня здоровья. Тем не менее, мы не думаем, что публика готова к тому положению вещей, которое обнаруживает тщательное изучение санитарного состояния определенных слоев рабочего населения. Привыкнув к тому, что их обеспечивают всеми удобствами легкой жизни и роскоши, великие средние и высшие классы, возможно, никогда не задумывались о том, каким образом эти потребности и удобства удовлетворяются. Привыкнув вкушать мед, нам никогда не приходит в голову, что, возможно, его производство в некоторых случаях стоит жизни рабочей пчеле. И все же леди, которая из шелкового уюта своего кресла оглядывает свою гостиную, может извлечь урок сострадания к бедному рабочему почти в каждом предмете, который лежит перед ней. Эти глянцевые визитные карточки, если бы они могли говорить, возможно, могли бы рассказать о парализованной руке, которая их сделала; то великолепное зеркало, которое освещает величественную комнату, без сомнения, отражало дрожащую фигуру истощенного итальянского мастера, отравленного парами ртути; те портьеры, такие мягкие и нежные, возможно, вызвали неизлечимую болезнь у ткача, чей желудок был поврежден постоянным давлением о станок; фарфоровая ваза на полке потянула руку «окунальщика» в яд, который рано или поздно уничтожит ее силу и, может быть, вызовет у него манию и смерть; более того, сама бумага на стенах, окрашенная во всю весеннюю яркость, возможно, изъязвила своим ядовитым порошком пальцы оклейщика. История производства почти каждого предмета элегантности или искусства открыла бы нам картины рабочих, временно или постоянно ставших инвалидами при их изготовлении. Все это страдание — многое из которого полностью предотвратимо — продолжается без жалоб, рабочий выбывает из строя, и другой мгновенно занимает его место, на смену которому, возможно, приходит третий. Мы убеждены, что такая растрата здоровья и жизни не могла бы быть терпима, если бы публика была полностью осведомлена о масштабах зла; по этой причине мы попытаемся в следующем эссе дать правдивую картину того, что можно, пожалуй, без педантизма назвать патологией промышленных занятий и профессий в этой стране.

Среди тех ремесленников, которые страдают от вдыхания пыли и других грубых частиц, выделяющихся при выполнении их работы, первыми стоят шлифовщики Шеффилда. Доктор Дж. К. Холл в серии статей, опубликованных недавно в «Британском медицинском журнале», рисует картину состояния этих несчастных людей, которая поистине ужасает и, без сомнения, дает им печальное первенство в занятии самым смертоносным ремеслом из существующих. Шлифовка делится на сухую, мокрую и смешанную; то есть различные стальные изделия, выходящие из мастерской шеффилдского ножовщика, подвергаются воздействию камня полностью сухого, вращающегося в воде, или процессам, включающим оба метода. Из трех первый является самым смертоносным: вилки, иглы, сверла и т. д. шлифуются исключительно на сухом камне, и количество мелкодисперсной металлической пыли и кремнистого песка, выделяющихся в процессе, можно представить, если мы скажем, что дюжина бритв, весящих 2 фунта 4 унции в том виде, в каком они выходят из кузницы в черновом варианте, теряют в процессе «придания формы» на сухом камне более пяти унций, а сам камень диаметром семь дюймов уменьшился бы на один дюйм. Чтобы принять смесь камня и стали, так быстро выделяющуюся, положение шлифовщика слишком удобно; оседлав свою «лошадку», как называют раму, в которой вращается точильный камень, с коленями, согнутыми под острым углом, телом, наклоненным вперед, и головой, висящей над работой, его рот приводится в фатальный контакт с ядовитой пылью, а глаза — с потоком искр. Шлифовка вилок выполняется полностью на сухом камне, и, следовательно, это самое смертоносное занятие в Шеффилде. Около 500 мужчин и мальчиков в настоящее время посвящают себя разрушению в период ранней зрелости на благо пользователей стальных вилок. «Школа серебряных вилок», возможно, воображает, что эти мерзкие приспособления давно изгнаны в тот же лимб, что и щипцы для снятия нагара, и будет удивлена, узнав, что в Шеффилде изготавливается больше стальных вилок, чем когда-либо, и бедный шлифовщик, вдыхая в свои легкие продукты этого изготовления, в своем собственном лице олицетворяет ужасный отрывок из заупокойной службы — «прах к праху», — поскольку болезнь, вызванная этим, обрывает его жизнь в среднем возрасте двадцати девяти лет! «Мне в следующем месяце исполнится тридцать шесть лет», — заметил шлифовщик жалобно доктору Холлу, — «и вы знаете, мастер, это уже очень старый человек в нашем ремесле». Другая операция, почти такая же смертоносная, как шлифовка вилок, — это «правка камня». Эти точильные камни лишь грубо обтачиваются до круглой формы каменотесами, и шлифовщик берет на себя дело уменьшения и удаления всех их неровностей, что он делает, вращая их против куска стали — при этом в процессе выделяется огромное количество пыли. При мокрой шлифовке, которая применяется при производстве пил, напильников, серпов, столовых ножей и режущих инструментов, образуется сравнительно мало пыли, и в этих занятиях шлифовщики живут сравнительно дольше; их средний возраст колеблется от тридцати пяти до сорока лет. В дополнение к разрушительному воздействию этих частиц металла и камня на нежную оболочку легких, сухой шлифовщик подвергается серьезному повреждению глаз от раскаленных частиц стали, разлетающихся в виде искр. Более осторожные рабочие, однако, защищают себя от опасности, надевая большие очки из обычного оконного стекла. Эти очки, когда они используются некоторое время, дают практическое доказательство своей полезности, ибо при их осмотре обнаруживается, что они испещрены частицами стали, которые, будучи раскаленными, вплавляются в стекло.

В грубой номенклатуре ремесла болезнь, которая так рано уничтожает изготовителя вилок и игл, называется «шлифовщицкой гнилью». Легкое при осмотре после смерти выглядит так, будто его окунули в чернила, а ткань, вместо того чтобы демонстрировать обычный губчатый характер этого органа в здоровом состоянии, режется как кусок индийской резины! Цвет и затвердение легкого сухого шлифовщика обусловлены хроническим воспалением, которому оно подвергалось с раннего возраста из-за присутствия раздражающих частиц стали и камня в его мельчайших воздушных путях. Но зачем вообще шлифовать всухую, невольно воскликнет читатель, если плата за это занятие — смерть? Шлифовщик отвечает, что есть определенные операции, которые нельзя выполнить на мокром камне; в качестве примеров приводятся придание закругленной спинки бритвам, технически называемое «горблением», и закругленной стороны ножницам. Давление во время процесса придания формы настолько велико, что трение качения быстро привело бы к износу камня, и рабочий не смог бы удержать лезвие на нем. Тогда, опять же, мы можем спросить, в чем необходимость этой закругленной формы — стал бы бреющийся холодным утром хоть немного заботиться о том, круглая или квадратная спинка у его бритвы? Стала бы леди, манипулируя кружевом своими ножницами, колебаться, принять ли трехгранную ножку ножниц вместо полукруглой, если бы она знала, что разница стоит жизни ближнему? И все же такие пустяковые различия, как между круглым и плоским, стоят на пути здоровья или страданий целого класса рабочих! Мы приводим список средней продолжительности жизни мастеров по стали в Шеффилде: сухие шлифовщики вилок — 29 лет; бритв — 31 год; ножниц — 32 года; режущих инструментов и шерстяных ножниц — 32 года; пружинных ножей — 34 года; столовых ножей — 35 лет; напильников — 35 лет; пил — 38 лет; серпов — 38 лет — причем возрастающее долголетие пропорционально количеству воды, используемой на камне, и большему количеству взрослого труда; такие изделия, как пилы, серпы и инструменты, к счастью, слишком тяжелы для манипуляций детьми, занятыми и, таким образом, рано заболевающими при производстве более легких изделий.

Единственное облегчение, которое можно извлечь из этой мрачной картины растраченной жизни, заключается в том, что дела обстоят не так плохо, как в старину. Благодаря тому, что камню придается большая скорость, многие изделия, такие как перочинные и карманные ножи, теперь шлифуются мокрым камнем, которые раньше шлифовались сухим; и, к счастью, большая часть пыли была устранена в лучших мастерских, таких как мастерская господ Роджерс, путем внедрения вентиляторов по принципу веялки, которые выдувают пыль и песок, выходящие из точильного камня, через дымоход, соединенный с трубой. Этот вентилятор, однако, используется лишь частично; сами шлифовщики, которым он предназначен принести пользу, жалуются, что «ремесло и так достаточно плохое, и если бы люди жили дольше, оно было бы настолько переполнено, что не было бы никакой возможности заработать на жизнь»: тот же дух отверг маску из намагниченной проволоки мистера Абрахама, изобретенную много лет назад для той же цели. Нет сомнения, однако, что в этом вопросе должен господствовать разум и что Законодательное собрание должно сделать работу на сухом камне без вентилятора наказуемым правонарушением, точно так же, как работу на опасном оборудовании без ограждений; ибо там, где в последнем случае из-за небрежности теряется одна жизнь, в первом тысячи погружаются в преждевременную могилу. Шлифовщики, мокрые или сухие, могут также защитить свои легкие самым замечательным образом, просто позволив расти бороде и усам. Волосатые придатки верхней губы и подбородка — это природные респираторы, и было замечено, что те люди, которые позволили ей в этом отношении идти своим путем, обнаружили, что она несколько мудрее моды или популярного обычая.

Из тех ремесленников, которые подвергаются воздействию раздражающей пыли, шахтеры, вероятно, занимают второе место после несчастных сухих шлифовщиков. Если мы исследуем состояние этих людей, мы немедленно поражаемся плачевным условиям, в которых они трудятся, и удивляемся выносливости и терпению, с которыми они подчиняются труду, по сравнению с которым труд сытого, хорошо устроенного преступника — приятное времяпрепровождение. В настоящее время более 300 000 человеческих существ играют роль гномов на благо общества в целом, изо дня в день спускаясь в недра земли и появляясь вечером. О человеческой жизни они знают так же мало, как вереница черных муравьев, за которыми мы наблюдаем, выходящими из своих нор в земле. И все же шахтер — это промышленный Атлас Англии. Если бы он перестал трудиться, этот оживленный улей людей быстро бы умолк, а гигантские конечности машин, которые сейчас выполняют черную работу мира, стали бы такими же неподвижными, как зачарованный сад из сказки до прихода принца. Без угля и железа, меди и олова, которые они с трудом добывают из огромных глубин, Англия была бы лишь третьеразрядной державой. Жизнь столь безрадостная и все же столь полезная — более того, необходимая для нашего национального существования — должна, по крайней мере, получать от правительства всяческую защиту, которую можно вокруг нее воздвигнуть; и все же, если мы последуем за шахтером в его галерею и рабочую ячейку, мы поразимся опасностям и трудностям, которые без нужды навязываются ему в черном царстве, в котором он движется и существует. Возьмем, к примеру, угольщика. Во многих шахтах на западе Англии пласты угля имеют толщину не более двадцати или двадцати пяти дюймов; и поскольку цель рабочего — извлечь уголь с как можно меньшим количеством окружающей почвы, он часто ведет свою работу на значительное расстояние через отверстие не более, а часто и менее двух футов высотой. Если наш взрослый читатель-мужчина соизволит присесть на пол, à la Turque, скажем, под обеденным столом, например, а затем представит себе неудобство долбления топором нижней стороны обеденного красного дерева в течение двенадцати часов, он получит некоторое представление о мышечном узле, в который бедный угольщик вынужден завязывать себя на весь срок своей рабочей жизни, будучи вынужденным при этом выполнять бурную физическую нагрузку. Можно ли удивляться тому, что в таких обстоятельствах тело человека, подобное Аполлону, становится навсегда скрученным и согнутым, как узловатый корень дуба, который был согнут в расщелине какой-нибудь скалы? Если мы посмотрим на угольщика, мы сразу увидим, что его спина изогнута, ноги кривые, а разгибательные мышцы икр атрофированы из-за долгой болезни. Он так долго завязывал себя в узел, что прямое положение его расы становится для него наказанием. Достоверно известно, что несколько угольщиков, будучи приговоренными к тюремному заключению в тюрьме Уэйкфилда с каторжными работами, единственной жалобой, которую они высказывали, было то, что они были обязаны во время работы сохранять обычную позу разумных существ. Но ограниченное пространство — лишь одно из многих злых условий, в которых они трудятся. В большинстве случаев угольщик работает в зловонном воздухе; ибо, несмотря на все официальные проверки, вентиляция шахт по-прежнему отвратительна. Рудничный газ либо превращает его в пепел, либо удушливый газ бесшумно гасит его жизнь. Как бы хороша, более того, ни была общая система вентиляции в шахте, непредвиденные несчастные случаи могут произойти в любой момент. Кайло угольщика ударяет в галерею старой шахты, где, возможно, в течение века скапливался углекислый газ; и отравленный воздух врывается и делает свое дело в одно мгновение; или внезапное вторжение карбюрированного водорода, высвобожденного обвалом массы угля, встречает шахтера, который работает, возможно, неосторожно, с обнаженной свечой; — и следует взрыв, который заполняет вход в шахту рыдающей толпой новоиспеченных вдов и сирот.

Ежегодно теряется более 1500 жизней, главным образом по этим причинам, и не менее 10 000 несчастных случаев за тот же период свидетельствуют об опасном характере занятия шахтера, несмотря на строгую правительственную инспекцию. Унизительно знать, что Англия все еще далеко позади континентальных наций в своих методах предотвращения этих ужасных катастроф. Мистер Макворт в своей лекции в Королевском обществе искусств заявил, что смертность от несчастных случаев в угольных шахтах...

 
 
Killed
 
Persons.
Prussia
 
1·89
per
1000
per annum.
Belgium
 
2·8
 
"
England
 
4·5
 
"
Staffordshire
 
7·3
 
"
Это сравнение, столь унизительное для Англии, нельзя объяснить превосходящим духом приключений наших соотечественников, поскольку добыча угля в Бельгии в полтора раза больше на акр угольного поля, чем в Англии. Однако мы хотим привлечь внимание не к драматическим несчастным случаям в угольных шахтах, которые время от времени потрясают общество, а скорее к молчаливому прогрессу болезни, которая делает его смерть столь преждевременной, а жизнь столь жалкой. В дополнение к его стесненному положению во время работы, его запас кислорода мал; ибо по всей вероятности воздух, поставляемый ему, должен циркулировать много миль по шахте и проходить над экскрементальными отложениями человека и лошади, а также гниющей древесиной шахты, прежде чем он наконец достигнет его в ослабленных потоках в его уединенной рабочей ячейке. Длительное лишение солнечного света, опять же, имеет тенденцию обеднять его кровь, обесцвечивать его, короче говоря, как растительные продукты, аналогично лишенные дневного света. Именно через легкие, однако, здоровье шахтера атакуется в первую очередь. Воздух угольной шахты (такой, какой он есть) содержит огромное количество угольной пыли в механической взвеси, и это, как само собой разумеющееся, постоянно проходит в легкие шахтера. Доказательством этого является так называемая «черная мокрота» угольщика, которая при исследовании под микроскопом оказывается состоящей из слизи, наполненной мелкодисперсными частицами угля. Постоянное вдыхание такой атмосферы приводит к тому, что называется «черным легким». Дыхательный аппарат угольщика засоряется, короче говоря, угольной пылью, и после смерти он имеет вид, будто его окунули в чернила. Писатель, который недавно исследовал это необычное патологическое состояние, так описывает свой опыт двух вскрытий:

«В каждом случае черная тягучая жидкость, полученная таким образом при разрезании различных частей легкого (более особенно задних и нижних частей нижних долей) и при разрезании бронхиальных трубок, была выпарена до сухости, а остаток, будучи раздробленным и подвергнутым красному калению в фарфоровой трубчатой реторте, вел себя точно так же, как уголь при аналогичных обстоятельствах, т.е. он выделял дымоподобный газообразный продукт, который при легкой конденсации осаждал гидросульфид аммония и каменноугольную смолу, и, будучи таким образом очищенным, горел во всех отношениях как хорошо известные соединения двух карбидов водорода (обычный газ)».

Доктор Грегори из Эдинбурга много лет назад путем деструктивного анализа пришел к такому же выводу относительно углеродистой природы этого отложения. Присутствие этого инородного тела в легких ведет ко всей череде легочных заболеваний. Астма, бронхит и пневмония встречаются слишком часто, и мы, следовательно, не удивлены, услышав, что совокупное количество болезней, испытываемых этим классом за период жизни от двадцати до шестидесяти лет, составляет 95 недель, или на 67 процентов больше, чем в среднем по стране.

Ревматизм, ведущий к болезни сердца, — еще одна очень распространенная жалоба шахтера. Действительно, все условия плохо управляемых шахт кажутся готовыми для распространения этой болезни. Когда шахты прокладываются на значительную глубину, температура пропорционально увеличивается, и 80 градусов по Фаренгейту — обычная температура в конце выработок круглый год. После воздействия этой гнетущей атмосферы в течение всего дня угольщик, возможно, внезапно выходит на открытый воздух у входа в шахту, жизненно подавленный своим длительным напряжением, когда горький ветер сбривает поверхность земли при температуре значительно ниже точки замерзания. В угольном бассейне, простирающемся от Валансьена до Ахен-ла-Шапель, шахты издалека заметны благодаря наличию огромных зданий, которые окружают механизмы и верх шахты. В этих зданиях подготовлены помещения, в которых угольщики переодеваются до и после работы и моются в ваннах, наполненных горячей водой из паровой отводной трубы. Важность этой санитарной меры очень велика, поскольку угольщики, как и трубочисты, подвержены кожным заболеваниям из-за загрязненного состояния их кожи. Леди Бассет, как мы понимаем, установила эти ванны на своих шахтах в Камборне, в Корнуолле; но мы считаем, что обеспечение соблюдения санитарного акта такой важности не должно быть оставлено на усмотрение филантропических тенденций отдельных лиц, а должно требоваться правительством. Если бы положение такого рода было сделано обязательным и было установлено более строгое законодательство в отношении вентиляции шахт, несомненно, можно было бы устранить огромное количество заболеваний. Подсчитано, что худшие угольные шахты могут быть тщательно проветрены при стоимости один пенни на человека в день, и что в хорошо сконструированных печах потребление одной тонны угля в день в нижней части восходящего ствола позволит каждому угольщику добывать на одну тонну угля больше в день при том же количестве усилий. В таком случае не может быть оправдания для массового удушения шахтеров. Те владельцы шахт, которые открыты только для этих призывов к кошельку, должны знать, что в их интересах, в денежном смысле, хорошо проветривать, поскольку консервирующий эффект чистого воздуха на деревянные перегородки, которые составляют столь дорогую статью в горном деле, дает экономию в 80 процентов.

Наши замечания до сих пор были направлены исключительно на угольные шахты и угольщиков, так как это, безусловно, самые обширные промышленные занятия такого рода. Металлоносные шахты, такие как оловянные и медные рудники Корнуолла и свинцовые рудники Дербишира, находятся в довольно таком же пагубном состоянии, но в одном отношении они еще более разрушительны для жизни, чем угольные шахты. В последних уставший рабочий поднимается с глубин шахт на поверхность с помощью веревки. Корнуольский же шахтер, с другой стороны, должен нести свое истощенное тело в некоторых случаях тысячи футов вверх по ряду крутых лестниц к устью шахты. Было подсчитано, что многим шахтерам приходится таким образом совершать каждую ночь усилие, равное восхождению на вершину Кадер-Идрис, и это в восходящем стволе, используемом для извлечения гнилого воздуха! Пагубный эффект на уже уставшего шахтера давно известен, однако лишь в немногих великих шахтах Корнуолла неутомимая рука паровой машины была призвана спасти его от этого ненужного труда. Используемый механизм называется «человеческой машиной» и полностью отличается от того, что применяется в угольных шахтах. Вместо веревки балка из дерева или железа опускается на всю длину ствола; эта балка через равные промежутки в десять футов имеет маленькие платформы, прикрепленные к ней, достаточные, чтобы обеспечить место для стояния шахтеру; по бокам ствола находятся аналогичные платформы с такими же интервалами. При каждом ходе двигателя балка поднимается или опускается на расстояние десяти футов, следовательно, шахтеру нужно только сделать шаг с фиксированной платформы на движущуюся, чтобы быть поднятым на десять футов каждый раз, когда она поднимается. Таким образом, до ста человек поднимаются одновременно на несколько тысяч футов за несколько минут без каких-либо усилий, кроме тех, что необходимы для того, чтобы сделать несколько десятков шагов. Это любопытное изобретение существенно принесло пользу шахтеру, и там, где оно используется, наблюдается явное отсутствие болезни сердца, вызванной лазанием по бесконечным лестницам, расположенным в почти вертикальном положении.

Доктор Гринхоу в своем отчете о распространенности определенных заболеваний в различных округах Англии и Уэльса очень ясно доказывает вредный характер работы свинцового шахтера сравнениями, которые он делает между уровнями смертности мужчин и женщин в Рите и Алстоне, которые являются чисто свинцово-добывающими округами. В первом свинцовые шахтеры умирают со скоростью 2037 на 100 000 всех возрастов, в то время как их жены, сестры и дочери, которые заняты по-разному, умирают со сниженной скоростью 1711 на 100 000; другими словами, добыча свинца в этом одном типичном округе вызвала избыток не менее 3,26 смертей на каждые 100 000 жителей; и если мы проведем сравнение относительно распространенности легочных заболеваний между двумя полами старше двадцати лет, мы обнаружим, что уровень смертности мужчин вдвое выше, чем у женщин. Злое влияние добычи меди на мужское население не столь заметно, но все же достаточно очевидно. Так, в Редруте, в котором этот вид труда осуществляется исключительно, мы обнаруживаем, что на каждые 100 000 населения 220 мужчин умирают от легочных заболеваний больше, чем женщин; а в Пензансе, который является исключительно оловянно-добывающим округом, превосходство мужской смертности над женской в том же населении всех возрастов составляет 104.

Каменщик, как и шахтер, особенно подвержен страданию от присутствия раздражающих веществ в легких. Утверждалось, что в Эдинбурге члены этого ремесла редко живут более пятидесяти лет. Это, несомненно, связано с природой материала, с которым они работают. Есть веские основания полагать, что степень повреждения, наносимого нежным воздушным ячейкам легкого, должна измеряться природой вдыхаемых частиц. Так, рваные части гранита, отделяемые долотом, гораздо более вероятно причинят вред, чем менее неровная пыль каменщика. Таким образом, мы можем объяснить высокий уровень смертности, который, как говорят, существует среди каменщиков нашей северной столицы. Чистильщики в гончарных мастерских осуществляют свое страшное ремесло в атмосфере, нагруженной измельченным кремнем, минеральной пылью самого мучительного характера: мы не удивлены, поэтому, услышать, что в этом процессе легочное заболевание еще более свирепствует, чем среди эдинбургских каменщиков, и немногим уступает таковому у сухих шлифовщиков Шеффилда, которые принимают в свои легкие зазубренные частицы стали, а также пыль точильного камня. Будет излишним рассматривать все ремесла, на которые влияет пыль, поскольку ремесленники, занятые в них, аналогично подвержены легочным заболеваниям, если не в равной степени. Так, мельники становятся чахоточными и астматичными от летающей муки своих мельниц; изготовители нюхательного табака — от табака, который пронизывает воздух их мест работы; изготовители жемчужных пуговиц страдают еще больше от той же причины; а люди Шеффилда, которые насаживают ножи на рукоятки из кокосового дерева или эбенового дерева, поражены болезнью, точно такой же, как сенная астма. Шодди-шлифовщики Вест-Райдинга, которые измельчают и разбивают тряпки в машине под названием «дьявол», подвергаются тому, что они называют шодди-лихорадкой, вследствие дьявольской пыли, выделяющейся в процессе разрывания. Оформители и препараторы волос, особенно иностранных волос, быстро подрывают здоровье из-за пыли и зловония, производимых их операциями.

Злые последствия, возникающие от осуществления этих ремесел, однако, меркнут, когда их сравнивают с разрушением, вызванным летающим пухом льняных фабрик. Эти фабрики нанимают детей нежных лет, которые должны работать в атмосфере, нагруженной растительными частицами до такой степени, что в некоторой мере это затуманивает зрение. Хеклеры — главные страдальцы в этом отделе промышленности, особенно дети, многие из которых вынуждены работать столько же времени, сколько взрослые — то есть столько, сколько человеческая природа может выдержать. Мы скажем больше, однако, когда придем к рассмотрению последствий отбеливающих и красильных работ, в отношении тех ремесел, которые истощают юношеские силы больших частей рабочего населения и, таким образом, наносят бесконечно больший ущерб расе, чем более любопытные болезни меньших ремесел, которые могут быть достаточно суровыми, но не затрагивают более чем бесконечно малые части населения.

Можно было бы предположить, что работники с разлагающимся растительным и животным веществом страдали бы от болезни и смертности, лишь уступающей ремесленникам, подверженным испарениям ядовитых металлов. A priori, мы сказали бы, например, что мусорщики, ночные работники и работники в канализациях были бы среди самых нездоровых рабочих классов, и, действительно, рутинные санитары суммарно сказали бы нам, что так оно и должно быть. Загрязненный и пыльный мусорщик, чье само имя — упрек, проводит лучшую часть своей жизни в очистке отвратительных отходов цивилизации; у него есть еще одна обязанность, которую он должен выполнить, что приводит его в еще более тесный контакт с неприятными испарениями. Свалка, или двор мусорщиков, конечно, является огромной коллекцией уличного смета, отходов рынков, а также ночных нечистот и пыли домов, но ей не позволяют оставаться в ферментирующей и неразборчивой массе. Почти как только она отложена, мужчины, женщины и мальчики нанимаются для просеивания и сортировки кучи; кости, стекло, шерстяные и льняные тряпки, старое железо и другие металлы должны быть устранены из массы и отложены в сторону, а уголь и большие шлаки извлекаются из бесполезной золы «горными людьми». Едва ли было бы возможно привести человеческую жизнь в более тесный контакт с грязью всякого рода, чем мы находим ее у работников на этих свалках. И все же, как ни странно, доктор Гай, который исследовал их санитарное состояние, находит их одними из самых здоровых среди нашего рабочего населения. «Они, за очень немногими исключениями», — говорит он нам, — «здоровая на вид, румянолицая раса»; то есть они носят свой естественный румянец под своим искусственным оттенком, меняя более модный метод Мэй-Фэр.

«Один или два мальчика», — говорит он нам, — «которых я видел за работой, были бы отличными моделями для художника». Наши лондонские читатели, возможно, помнят, как видели отряды крепких и розоволицых молодых женщин, не в послеобеденном туалете, пробирающихся около пяти часов от Мраморной арки через Гайд-парк; это «горные женщины», главным образом ирландки, направляющиеся домой в трущобы Вестминстера; их внешний вид полностью подтверждает взгляды доктора Гая относительно здорового вида этих работников. Мастера-мусорщики, которые живут со всеми своими семьями среди этих куч пыльного запустения, вызывают восхищение этого искателя истины еще больше; и наконец, вырываясь из спокойной бесстрастной манеры, которую философский статистик, имеющий дело только с общими истинами, обычно навязывает себе, он таким образом справедливо дает волю своему восхищению родом мусорщиков:—

«Чтобы завершить этот отчет о здоровье этого очень полезного класса людей, я просто добавлю, что два десятка или около того мастеров-мусорщиков, которые были собраны более чем в одном случае судом, уже упомянутым (обвинительный акт за создание помех против владельца свалки), как источник этих запросов, являются самой здоровой группой людей, которых я когда-либо видел. Я не думаю, что в городе или в деревне такая группа людей могла бы быть собрана, кроме как путем отбора; и не будет преувеличением утверждать о них, что если бы сравнение ограничивалось жителями Лондона или наших больших городов, ни два десятка отобранных ремесленников не могли бы сравниться с тем же количеством мусорщиков, собранных случайно».

Это высокая похвала, и, несомненно, заслуженная; но немногие люди, однако, подозревали бы, что Гигиея так тесно прижимала к своей груди грязного мусорщика в его грязном фартуке. Доктор Гай, однако, дает нам твердые цифры для своих приятных пассажей. Если мы сравним мусорщика с другими рабочими, помещенными в несколько схожие обстоятельства, он выходит победителем над ними. Так, в то время как каменщик-разнорабочий, как правило, очень бедный ирландец, это правда, страдает от лихорадки, в соотношении 35½ процентов, а кирпичник — 21 процент, мусорщик испытывает только 8 процентов болезней от той же причины. Этот результат действительно кажется удивительным, когда мы помним, что санитары иногда приписывают так много болезней присутствию запущенной кучи мусора; но, как очень справедливо замечает доктор Гай, те испарения, которые могут оказаться вредными, будучи заключенными в небольшом пространстве — а наши дома, как колокола, покрывают и удерживают бесчисленные примеси — становятся безвредными, будучи полностью подвергнутыми воздействию воздуха. Мы подозреваем, однако, что способность золы поглощать вредные испарения всех видов лежит в основе поразительного иммунитета, который мусорщик проявляет ко всем лихорадочным жалобам. Ночные работники и канализационные рабочие, опять же, приводятся в прямой контакт с самыми отвратительными, и, как публика склонна полагать, самыми ядовитыми животными испарениями; они шевелятся в самом очаге лихорадки, однако многими наблюдателями было замечено, что они удивительно свободны от этой болезни. Сэр Энтони Карлайл говорит нам, что из пятидесяти человек, занятых в канализациях в его время, только трое болели лихорадкой. Трак заявил, что из восемнадцати, осмотренных его помощником, только двое имели даже легкие расстройства, и они сообщили ему, что аппетит усиливался от испарений; и, наконец, доктор Гай говорит нам, что из тридцати четырех ночных работников, осмотренных им, только один имел приступ лихорадки, и он только из-за того, что был без работы в течение трех недель; он страдал, короче говоря, от смены воздуха, а возможно, и от нехватки пищи. Доктор Гай, в маленькой брошюре, из которой мы уже цитировали, излагает самый замечательный факт, иллюстрирующий изменения мнений, даже среди медицинских работников, относительно последствий вдыхания канализационных испарений. Он говорит, что джентльмен, который сопровождал его в одной из его инспекций по двору мусорщика, сообщил ему, что «он прекрасно помнит тридцать лет назад, когда он был мальчиком, видя целых двенадцать пациентов, направленных факультетом того дня ходить вокруг желобов для ночных нечистот на территории его отца; и он апеллировал за подтверждение этого заявления к своему брату, который сказал, что он видел десятки пациентов, прилежно вдыхающих эту любопытную дозу лекарства». Трак, который написал свой знаменитый «Трактат о влиянии ремесел и профессий на здоровье» примерно в этот период, говорит нам, что родители чахоточных юношей в его время отдавали их в обучение к мяснику в надежде предотвратить эту грозную болезнь. Пытаясь избежать Сциллы, они попадали в Харибду, поскольку является хорошо установленным фактом, что мясники, хотя и свободны от чахотки и золотухи, очень склонны к воспалительным заболеваниям. Они редко болеют, но когда болеют, им приходится тяжело, — настолько, что, как класс, эти веселые, краснолицые люди, сами картины своей собственной говядины, живут недолго. Последствия животных испарений и контакт животных веществ с кожей в защите рабочих от чахотки — очень замечательное обстоятельство. Кожевники, постоянно работающие среди дубильных ям, редко, как мы полагаем, поражаются чахоткой; а те ремесленники в шерстяном производстве, называемые суконщиками, чьи кожи смазаны маслом в течение дня, представляют собой поразительный контраст с работниками хлопчатобумажных фабрик — их плоть пухлая и розовая, а мышцы сильные. Мистер Томпсон из Перта, который исследовал этот предмет, обнаружил, что вес ста молодых людей, так занятых, увеличился за три месяца на 575 фунтов, давая среднее увеличение на 5¾ фунтов, а в восьми отобранных случаях прирост за тот же короткий период составил в среднем не менее 17 фунтов на каждого человека. Благотворный эффект этого отдела шерстяного производства настолько хорошо известен, что в Йоркшире высшие классы часто посылают деликатных членов своих семей на шерстяные фабрики для пользы их здоровья. Применение масла, особенно масла из печени трески, к коже, действительно было рекомендовано чахоточным пациентам, так как тем самым большее количество углеродистого материала может быть введено в систему без ее расстройства, чем любым другим. После того, как мы обратили внимание на так много занятий, которые положительно вредны для ремесленников, по крайней мере приятно иметь возможность указать на одно крупное и быстро растущее производство, которое столь явно благотворно в своих операциях на здоровье человека.

Существует класс ремесленников, который страдает от вдыхания ядовитых веществ в легкие, как шлифовщики и каменщики и т. д., но инородное вещество здесь представляет себя в форме тонкого пара, а не в форме пыли. Мы мало думаем, когда зажигаем люциферову спичку — этот несравненный продукт цивилизации, чей изобретатель заслуживает статуи в каждой столице Европы, — какие страдания она, возможно, вызвала при своем производстве. Состав на конце спички состоит из фосфора, соединенного с оксимуриатом калия и клеем, сделанного в пасту и поддерживаемого в жидком состоянии путем помещения над нагретой металлической пластиной. В этот состав «окунальщик» окунает связку спичек, и при этом он вынужден вдыхать выделяющийся пар, который сильно заряжен фосфорной кислотой, эффект которой на него иногда бывает самым катастрофическим. Через некоторое время он испытывает самые мучительные боли в костях челюсти, но главным образом в нижней; они начинают опухать, происходит гнойное выделение, и, наконец, кость умирает и отходит. Мистер Стэнли, один из хирургов больницы Святого Варфоломея, имел пациента, который таким образом потерял всю нижнюю челюсть. По-видимому, существует значительное сомнение, действует ли яд локально или конституционально. Можно было бы естественно предположить, что если бы действие было локальным, оно сначала оказало бы эффект на кости носа, но, насколько простирается опыт хирургии, «окунальщик» всегда сохраняет свой нос нетронутым. Что ядовитые испарения имеют определенный конституциональный эффект, аспект рабочего сразу объявляет; трупный по цвету лица, истощенный до степени и болезненно нервный, он представляет вид человека, страдающего от присутствия какого-то раздражающего яда в крови. Конечно, очень замечательно, что фосфор, который в форме фосфата извести является очень важным компонентом кости, должен иметь такой необычайный эффект на нее, когда он принимается в систему способом, который мы описали. Мы не осведомлены, что этот препарат, когда он принимается в желудок только, когда-либо производил замеченный локальный эффект; но, без сомнения, это количество ядовитого агента, которому подвергается рабочий, так как он не только принимает испарения непосредственно в свой рот и воздушные пути в акте «окунания», но вся атмосфера фабрики становится настолько пропитанной фосфором, вследствие его волатилизации, когда процесс сушки спичек продолжается, что его одежда даже становится насыщенной до такой степени, что в темноте они кажутся совершенно светящимися. В Вене, где производится огромное количество люциферовых спичек, некроз челюсти является обычным явлением среди рабочих; и немецкие врачи полагают, что болезнь возникает главным образом у лиц золотушной привычки, надкостница или выстилающая оболочка костей которых особенно склонна принимать воспалительное действие, смерть кости следует как само собой разумеющееся. Если этот взгляд на случай верен, все золотушные лица должны быть предупреждены от занятия, как опасного, и во всех случаях работодатели должны принять всякую предосторожность в своей власти, чтобы предотвратить повторение такого вреда для занятых. Мистер Стэнли говорит, что скипидарное масло, которое является растворителем фосфора, когда оно выставлено в блюдцах, поглощает пар, который делает столько вреда, и что его использование на крупной фабрике люциферовых спичек в окрестностях Лондонской больницы сопровождалось счастливейшим успехом. Таким образом, у нас есть еще один пример силы химика заставить хорошие элементы своего ремесла сражаться со злыми в деле человечества.

Другой и более распространенный пример, в котором рабочий приносится в жертву роскоши, — это случай водного позолотчика. Мастерство этого ремесленника используется в золочении металлов, главным образом серебра, действием огня. Металл, подлежащий золочению, покрывается амальгамой золота и ртути, а затем подвергается воздействию испарений древесного угля, который выгоняет ртуть и оставляет золото прилипшим к металлу. Во время процесса испарения ртути вдыхаются рабочим, и, действительно, откладывают свои металлоносные частицы по всей поверхности кожи. Результат в том, что он быстро становится пораженным ртутным тремором, или, на языке мастерской, он получает «приступ дрожи». Если он продолжает свою работу, тремор быстро увеличивается. Доктор Уотсон, описывая пациента, так пораженного, говорит:—

«Его ввели в комнату, идя неуверенными шагами, его конечности дрожали и танцевали, как будто он был подвешен на проволоках. Сидя на стуле, он был сравнительно спокоен — вы бы не предположили, что он чем-то болен; но, как только он попытался встать и пойти, его ноги начали сильно трястись с быстрым движением. Он не мог ни держать их устойчиво, ни направлять их с точностью».

Если бы не было больно созерцать, некогерентное мышечное действие рабочих, так пораженных, казалось бы смешным. Пытаясь положить свою пищу в свой рот, он будет иногда, как при хорее, тыкать ее в свой глаз или свою щеку; и крайние случаи были известны, в которых несчастный водный позолотчик, так пораженный, был вынужден принимать свою пищу как четвероногое. По мере того, как болезнь увеличивается, цвет лица становится коричневого оттенка, и вскоре бред, и, наконец, отсутствие сознания наступает. К этому цвету лица приходит водный позолотчик; и так как серебрильщик зеркал подвергается действию ртути, как прикосновением, так и вдыханием, те же эффекты производятся на него. Если бы очаровательная красавица, когда она осматривает свою красоту в зеркале, могла бы хоть на мгновение увидеть отраженным это бедное разбитое человеческое существо, с дрожащими мышцами, коричневым лицом и почерневшими зубами, она, несомненно, вздрогнула бы от ужаса; но, как есть, рабы роскоши и тщеславия выпадают из жизни незамеченными и не заботясь, как поток путешественников исчезал один за другим через мост Мирзы. К счастью, тонкий палец электричества в некоторой мере эмансипировал водного позолотчика от ужасов его искусства. Вольтов столб теперь осаждает металл без вмешательства ртути, и наука устранила еще одно из тех разрушительных агентств, которые до сих пор поражали этот класс ремесленников.

Серебрение зеркал и стекол по-прежнему остается опасной операцией; однако нет никаких сомнений в том, что при наличии должным образом сконструированных дымоходов летучий металл полностью удалялся бы. В самом деле, именно через дымоход большая часть металла сейчас и улетучивается; так, Трак сообщил нам, что один фабрикант рассказал ему, как однажды из сажи, вычищенной из дымохода, он собрал двадцать фунтов хорошей ртути. Другой, весьма удобный способ, к которому иногда прибегают те, кто подвергается воздействию паров и оксида ртути, заключается в том, чтобы закрыть рот трубкообразным хоботком, который свисает в стороне от летучего металла и таким образом подает оператору чистый воздух.

Трак сообщает нам, что рабочие, занятые с латунью, также страдают от вдыхания испарений этого металла. Бирмингемские плавильщики латуни страдают от перемежающейся лихорадки, которую они называют «латунной трясучкой». Этот недуг оставляет их в состоянии сильной слабости. Те, кто занимается опиловкой латуни, по тому же источнику, подвержены весьма своеобразному заболеванию: подобно Титлбэту Титмаусу, их волосы приобретают ярко-зеленый цвет. Предполагается, что медь в латунной пыли соединяется с жиром волос, в результате чего образуется оксид меди. Медники, разумеется, страдают подобным же образом. Водопроводчики во время пайки подвергаются воздействию испарений оксида свинца, что со временем приводит к параличу; а во время пайки выделяются многие вредные испарения, имеющие сладковатый привкус и обладающие сильными вяжущими свойствами, что часто вызывает приступы сильных запоров.

Однако ядовитые металлы могут поражать слизистую оболочку в виде мелкодисперсного порошка, используемого в ремеслах. Существует чрезвычайно красивая бумага яблочно-зеленого цвета, которую часто выбирают за ее прохладный и жизнерадостный вид. Автор и сам однажды был введен в заблуждение соблазнительным видом обоев такого типа и оклеил ими свою библиотеку. Как ни странно, сильная простуда, казалось, одолевала каждого, кто долго задерживался в этой комнате, даже посреди лета, особенно если они часто соприкасались со стенами. После расспросов оклейщика обоев тайна быстро прояснилась. «Я никогда не клею такие обои, — сказал он, — чтобы не заработать сильную боль в горле и слезотечение. Все в нашем деле знают, что иметь с ними дело — верный способ простудиться». Жизнерадостный зеленый цвет бумаги — это не что иное, как ацетоарсенит меди, раздражающий яд первого класса. Ворсистая часть бумаги содержит большое количество пигмента в виде пыли, которая, разумеется, легко отделяется от стен при малейшем воздействии. Ошибочно полагали, что металл должен быть переведен в летучее состояние под воздействием тепла, прежде чем он сможет отделиться от бумаги; но процесс отделения является механическим, а не химическим; ядовитая пыль либо осыпается, либо счищается со стены и смешивается с обычной пылью в комнате; поднятие книги или перемещение стопки бумаг оказывается достаточным, чтобы привести эти частицы в движение и вызвать их контакт со слизистыми оболочками глаз, носа и горла; отсюда и возникает сильное раздражение, которое так точно имитирует последствия сильной простуды. Профессор Тейлор, знаменитый медицинский токсиколог, более того, доказал наличие мышьяка в пыли, осыпавшейся с бумаги такого типа. В письме в Medical Times and Gazette от 1 января 1859 года он пишет:

«Я приобрел в магазине оптиков Марратта и Шорта, по адресу Кинг-Уильям-стрит, 68, Лондонский мост, некоторое количество пыли для анализа. Стены этого магазина оклеены неглазурованной мышьяковистой бумагой, и, насколько мне известно, они оклеены ею уже около трех лет. При сборе этой пыли с верхушек футляров, содержащих инструменты, соблюдалась величайшая осторожность, чтобы не касаться стен. Количество, собранное таким образом для исследования, составило около 450 гран. Она была почти черной и под микроскопом казалась состоящей из волокон сажистых частиц. Она была очень легкой и хлопьевидной. Сто пятьдесят гран этой пыли были исследованы по методу Рейнша, и из них было получено достаточно металлического мышьяка, чтобы покрыть около десяти квадратных дюймов медной фольги, в дополнение к куску медной сетки. Из последнего осадка путем нагревания были легко получены октаэдрические кристаллы мышьяка. Футляр не протирали от пыли в течение девяти месяцев. Даже пыль с инструментов, запертых в футлярах, которые были оклеены зеленой бумагой только с обратной стороны, оказалась пропитанной этим ядовитым пигментом. Половины грана пыли оказалось достаточно, чтобы довольно густо покрыть металлическим мышьяком квадратный дюйм медной сетки. Эти факты, — говорит профессор Тейлор, — ведут к неизбежному выводу, что воздух в комнате, стены которой оклеены неглазурованной мышьяковистой зеленой бумагой, может быть насыщен мелкой пылью ядовитого ацетоарсенита меди. Те, кто живет в таких комнатах, подвергаются вдыханию этой пыли. Таким образом, яд может проникнуть в организм через легочную мембрану или воздействовать на глаза, нос и горло путем местного раздражения».

После этого неопровержимого свидетельства ядовитого характера пигмента в этой бумаге нетрудно понять, что рабочие, занятые в ее производстве, особенно подвержены приступам болезни, проявляющей все симптомы острого гриппа; или что оклейщики обоев при работе с ней иногда вынуждены на время оставлять работу, чтобы избавиться от мучительных симптомов, которые вызывает обращение с ней.

В Шеффилде существует занятие, связанное с изготовлением инструментов, которое образует своего рода связующее звено между болезнями, возникающими при работе со сталью, и теми, что проистекают из работы со свинцом: мы имеем в виду изготовление напильников. К сожалению, различные препараты свинца очень широко используются в искусствах и ремеслах этой страны; и поскольку его воздействие на человеческий организм очень велико, его пагубное влияние ощущается в огромном количестве профессий самого разного характера. Так, производители белил, вальцовщики листового свинца, маляры, водопроводчики, гончары, производители фарфора, измельчители красок, стекольщики, эмалировщики карточек, свинцовые рудокопы и производители дроби — все попадают под влияние сатурнизма; даже бедные кружевницы Бельгии не избегают его, ибо производитель, чтобы волокно выглядело белым, требует, чтобы они посыпали его порошком свинцовых белил, и, возможно, таким образом он может попасть на нежную кожу герцогини!

Может показаться странным, что рабочий по стали должен страдать от отравления свинцом, но это происходит следующим образом: мастер по изготовлению напильников, чтобы надежно удерживать напильник и в то же время защитить тонкое лезвие острого зубила, которым он нарезает насечку на поверхности напильника, помещает его на свинцовую подложку, лежащую на наковальне. При нарезке крупных трехгранных напильников рабочий использует до фунта свинца в неделю; он отделяется от массы в результате трения и использования зубила в виде мелкого черного порошка. Любопытно, что первой частью анатомии мастера по напильникам, которая подвергается воздействию, является палец, который лежит на свинце; сначала он немеет, а затем парализуется. Если ремесленник не примет к сведению это привередливое прикосновение пальца, вскоре яд схватит его за запястье, и однажды прекрасным утром он проснется и обнаружит, что у него то, что в торговле называют «отвисшей кистью»; то есть разгибательные мышцы запястья парализованы, и кисть беспомощно падает вперед, как передняя лапа кенгуру. Здесь специфическое действие яда проявилось через кожу пораженной части. То же самое наблюдается у маляров, которые более подвержены свинцовому параличу, чем, пожалуй, любые другие рабочие, имеющие дело со свинцом. Палец, который первым касается кисти, первым и страдает; а гончар, которому в ходе своего ремесла приходится окунать изделия в препарат свинца и кремня для создания глазури, страдает подобным же образом, но еще сильнее. Хорошо известно, однако, что конституциональные эффекты, которые проявляются в упорных запорах и коликах, возникают из-за попадания свинца непосредственно в рот, либо в виде мелкодисперсных частиц, либо в виде взвеси в воздухе, либо непосредственно с пальцев манипуляторов: так, маляры едят пищу пальцами, испачканными краской. Сами испарения краски способны очень быстро парализовать некоторые организмы; одной ночи, проведенной в свежевыкрашенном доме, достаточно, чтобы вызвать колики, особенно у маленьких детей. А доктор Уотсон в своей «Практике медицины» описывает случай, когда человек страдал от отвисших кистей, хотя, по ее словам, она никак не была связана со свинцом: однако при перекрестном допросе выяснилось, что ее сыновья «прошлым летом проводили свободное время, изготавливая птичьи клетки и крася их в зеленый цвет в той самой комнате, в которой она обычно жила». Окунальщики, как их называют на гончарных производствах, пожалуй, подвергаются более ужасным последствиям свинцового отравления, чем любые другие рабочие: в дополнение к параличу и коликам, коварный яд иногда проникает в мозг, начинается мания, и они умирают в состоянии буйного помешательства. Измельчение и упаковка свинцовых белил настолько разрушительны, что люди могут работать на этой операции лишь несколько часов в день; пыль, которая выделяется, проникает сквозь одежду и покрывает кожу до такой степени, что эти ремесленники после принятия лечебной ванны из сульфида калия в воде выходят как арапы.

На этих предприятиях крысы и мыши быстро травятся мелкой пылью свинцовых белил, которая проникает даже в их норы. Ремесленник, который работает со свинцом в различных его соединениях, может, однако, значительно смягчить свои беды, соблюдая идеальную чистоту. Перед каждым приемом пищи он должен тщательно мыть руки, а после работы менять одежду. Медицинская наука дала ему средство быть предупрежденным о том, что свинец проникает в его систему, с помощью особого и редко подводящего диагностического признака: там, где металл проник в систему, возле края десен обнаруживается синяя линия; когда этот «синий Питер» поднят, он может знать, что опасность близка и что, если он не будет более осторожен, его кормящая рука вскоре безжизненно упадет вдоль тела. Во всех случаях, однако, профилактика лучше лечения; и мы рады узнать, что почти полное избавление от малярных колик и паралича было достигнуто на некоторых крупных малярных предприятиях путем принуждения ремесленников пить лимонад, приготовленный путем добавления капли серной кислоты на галлон воды. Предполагается, что серная кислота образует со свинцом, попавшим в рот и желудок, сульфид этого металла, который нерастворим и, следовательно, не может быть поглощен абсорбентами в систему.

Существует много важных классов рабочих, чьи страдания не имеют в себе ничего любопытного или драматического, которые, тем не менее, поставляют самый большой контингент в армию смерти. Во главе этих мрачных компаний маршируют портные, пекари и модистки больших городов и поселков. Эти три класса поставляют больше жертв тому, что ошибочно называют «английской смертью», или чахоткой, чем любые другие. Тем не менее, нет сомнений в том, что не хватает лишь одного условия, чтобы сделать эти занятия сравнительно здоровыми, и это одно условие — чистый воздух. Доктор Арнот заставляет обезьян в Зоологическом саду преподать нам урок в этом отношении, который не должен быть нами упущен. В своих показаниях перед Комиссией по здравоохранению он говорит:

«Был построен новый дом для обезьян, и не жалели средств, которые, по мнению лиц, ответственных за управление, могли бы обеспечить этим уроженцам теплого климата весь достижимый комфорт и безопасность. К несчастью, однако, полагали, что цель будет лучше всего достигнута путем превращения новой комнаты почти в то, чем является гостиная английского джентльмена. Для ее отопления были установлены два обычных гостиных камина как можно ближе к полу, с низкими отверстиями дымоходов, чтобы нагретый воздух в комнате не уходил через дымоходы, в то время как окна и другие отверстия в стенах выше были сделаны как можно более плотными. Некоторое дополнительное количество теплого воздуха поступало через отверстия в полу от труб с горячей водой, расположенных под ним. Для вентиляции в холодную погоду в плинтусе комнаты под полом были сделаны отверстия с ошибочным представлением о том, что углекислый газ, образующийся при дыхании этих животных, будучи тяжелее другого воздуха в комнате, отделится от него и уйдет вниз. Когда все это было сделано, в комнату поместили около шестидесяти здоровых обезьян, многие из которых уже перенесли несколько зим в Англии. Месяц спустя более пятидесяти из них были мертвы, а немногие оставшиеся умирали. Эта комната, открытая только снизу, была таким же верным «гасителем» для живых обезьян, как перевернутая кофейная чашка, удерживаемая над пламенем свечи и вокруг него, является гасителем для свечи. Не только тепло от каминов и теплый воздух, которому позволяли поступать через отверстия в полу, но и горячее дыхание и все нечистые испарения от тел обезьян поднимались сначала в верхнюю часть комнаты, чтобы полностью смешаться с атмосферой там, и никак не могли выйти, кроме как в составе этой нечистой атмосферы, постепенно уходя через дымоходы и отверстия в плинтусе. Поэтому с того момента, как обезьяны вошли в комнату, и до тех пор, пока они не умерли, они не могли вдохнуть ни единого глотка свежего воздуха».

Вскрытие доказало, что все эти обезьяны умерли от чахотки; так что у нас есть практическое доказательство того, что эту страшную болезнь можно вызвать по желанию. Теперь то, что произошло в обезьяннике, происходит в более мягкой форме в сотнях мастерских, в которых работают портные и модистки в этом мегаполисе. В подавляющем большинстве случаев портные работают вместе в комнатах, никоим образом не соразмерных количеству занимающих их людей. Во многих случаях они работают колено к колену на рабочем столе при температуре от 95 до 100 градусов, при полном отсутствии вентиляции, ибо когда она предусмотрена, ослабленные рабочие, опасаясь простудных заболеваний, затыкают ее. Результатом является уровень чахотки среди них, уступающий только тому, что распространен среди шеффилдских шлифовщиков и пекарей. Скрещенное положение ног, в котором он работает, в некоторой степени уподобляет его шахтеру. Было предложено, чтобы вместо того, чтобы так сгибаться вдвое в течение всего времени своей рабочей жизни, он работал на столе, имеющем отверстие по окружности его тела, с сиденьем, закрепленным для его поддержки внизу. Такое приспособление сделало бы его положение удобным и позволило бы ему приблизить работу довольно близко к глазам, не сгибаясь над ней, как он делает сейчас. Поскольку портной в основном занят черной и темной одеждой, его глаза сильно напрягаются, особенно если он работает при газовом освещении: отсюда он подвержен значительному ухудшению зрения.

Пекарь подвергается еще большему количеству изнуряющих влияний в отношении своего здоровья, чем портной. Во всех случаях его место работы находится в замкнутом подвале, где печь и газ умудряются поддерживать температуру на тропическом уровне. Обычно рядом находится уборная, и стоки не всегда в порядке; воздух, и без того достаточно грязный, должен быть загрязнен еще и летающей мучной пылью, столь раздражающей тонкие дыхательные пути легких. В атмосфере, таким образом преднамеренно отравленной элементами болезни, наемный пекарь обычно заперт с семи часов вечера до четырех часов следующего утра, а к концу недели он занят почти два полных дня подряд. Удивительно ли, что уровень их заболеваемости ужасен — выше, чем даже у портных? Доктор Гай говорит нам, что не менее тридцати одного из ста сплевывают кровь, и что каждый второй наемный рабочий у пекарей, продающих дешевый хлеб, которые работают в еще худших условиях, подвержен этой опаснейшей болезни. Мы убеждены, что публика не может знать, что они едят свой хлеб насущный ценой жизненной крови производителей. Парламент отказался вмешаться в их пользу, но лорд Шефтсбери взял на себя их дело, и мы верим, что вскоре сила общественного мнения приведет к отмене ночной работы, которая лежит в основе этого зла. Во всяком случае, те, кто желает помочь в освобождении этих рабов цивилизации, с удовольствием увидят внедрение аэрированного хлеба, который с помощью машин изготавливает буханку гораздо более чистым методом, чем ручной труд, и выполняет весь процесс менее чем за час. Внедрение машин в эту торговлю сразу же излечит болезни, на которые жалуются, которые в большинстве случаев являются результатом тесных помещений и недостаточных средств хозяев-пекарей.

Модистки, особенно лондонские, почти так же нездоровы, как портные. Свидетельства, данные перед Специальным комитетом Палаты лордов в 1855 году по вопросу о целесообразности принятия законопроекта о защите швей, безусловно, ужасают в той истории, которую они рассказывают о растрате юных жизней. В течение четырехмесячного сезона самое короткое время, которое работают эти бедные молодые создания, — с шести утра до двенадцати ночи, а когда их очень сильно поджимает время, они вынуждены принимать пищу стоя. В периоды сильного напряжения молодые девушки работали четыре дня и ночи подряд; и лорд Эшли публично упомянул на собрании в Эксетер-холле 11 июля 1856 года о свидетельнице, которая работала, не ложась в постель, с четырех часов четверга до половины одиннадцатого вечера воскресенья. Такой труд в тесных комнатах, пропитанных человеческими испарениями и дополнительно ухудшенных чрезмерным использованием газа, едва ли может сравниться по смертоносности с любым занятием, которым занимается даже более сильный пол; и мы не удивлены, услышав, что в модных ателье модисток часто можно встретить работниц, падающих в обморок от полного истощения; как выразительно говорит врач королевы, «образ жизни, более полно рассчитанный на разрушение здоровья человека, едва ли можно было бы придумать». Мистер Уайт Купер, окулист королевы, заявляет в своей недавно опубликованной работе о глазах, что он обычно наблюдал значительный рост числа пациентов этого класса, приходящих к нему после того, как объявлялся общий траур. Комитет Королевского общества искусств, который несколько лет назад подготовил отчет о промышленной патологии профессий, влияющих на глаза, рекомендует, чтобы свет падал на работу, а не в глаза; они также рекомендуют, чтобы цвет материала, над которым работают швеи, менялся как можно чаще, на том основании, что для сохранения тонуса органа он должен иметь разнообразие стимулов, так как его длительное применение к одному и тому же цвету неизбежно истощает его. Следующее предложение от путешественника, которое включено в этот интересный отчет, заслуживает внимания: «Швеи, вышивальщицы и кружевницы должны работать в комнатах, обитых зелеными жалюзи и занавесками на окнах. Когда я был в Северном Китае, я убедился в очень большом преимуществе, с которым это правило было принято изысканными вышивальщицами той части страны. Их книги узоров часто называют «Книгами Леди Зеленого Окна»». Среди болезней, поражающих работниц, мы не должны забывать упомянуть недуг, называемый «коленом горничной», который характерен для тех слуг, которые много стоят на коленях на твердых влажных камнях или досках. Давление на колено вызывает очень болезненное воспаление бурсы, или подушечки, которую природа поместила между кожей и надколенником, или коленной чашечкой.

Сапожники ведут сидячий образ жизни, как портные и модистки, но они не работают так часто в компании, следовательно, они избегают разрушительного влияния грязного воздуха; однако они подвержены, как и ткачи, болезням желудка из-за постоянного давления, оказываемого на него в их случае колодкой. У некоторых старых сапожников обнаруживается впадина в подложечной области в форме каблука ботинка, сформированная, по сути, давлением этого предмета, который он зажимает между этой частью своего тела и коленями во время шитья. Как и у модисток и портных, их зрение страдает из-за необходимости направлять такой тонкий объект, как острие иглы: производители патентованных ботинок особенно подвержены страданиям глаз из-за блестящей черноты материала, над которым они работают. Мы видим, что швейные машины были внедрены в эту торговлю в Нортгемптоне, к большому неудовольствию тех, кому они принесут пользу. Внедрение этой полезной машины сразу же поднимет это и десятки других ремесел, таких как портные, модистки, перчаточники и все, кто использует иглу, до достоинства производств, требующих значительного капитала, наличие которого является некоторой гарантией интеллекта и доброжелательности хозяев, а также принятия более крупных и здоровых мастерских для своих людей. Поскольку этот очень большой класс рабочих насчитывает более полумиллиона человек в Великобритании, мы приветствуем швейную машину как освободителя от тяжелого труда не самого обычного рода.

Наборщик, который работает в атмосфере, очень похожей на ту, которой дышат портной и модистка, подобно им, подвержен тяжелым легочным заболеваниям. В некоторых газетных офисах они рассажены так плотно, как только могут стоять их кассы с литерами, и они ведут свою монотонную работу, которая ограничивается множеством мелких движений правой руки, передающей левой руке литеры в процессе «набора». Акцидентные печатники, у которых гораздо больше разнообразия движений, неизменно здоровее газетных наборщиков; и доктор Гай заметил, что те наборщики, которые работают на верхних этажах крупных заведений и, следовательно, в атмосфере, пропитанной примесями, поднявшимися из переполненных комнат внизу, а возможно, и из машинного отделения в придачу, гораздо больше страдают от сплевывания крови и чахотки, чем те, кто работает под ними. В типографии, так плохо проветриваемой, он смог сделать очень поучительное сравнение; например, на втором этаже было занято пятнадцать человек, а на третьем и самом верхнем этаже — семнадцать человек, работающих точно таким же образом. При личном опросе каждого из мужчин относительно его здоровья, только четверо из пятнадцати на втором этаже предъявили какие-либо жалобы; один страдал от несварения желудка, второй — от кашля, третий — от язв на ногах, а четвертый был тем, что можно назвать мнительным больным. Но из семнадцати, занятых на самом верхнем этаже, трое имели сплевывание крови, двое были подвержены заболеваниям легких, а пятеро — постоянным и сильным простудам. Таким образом, десять из этих семнадцати были подвержены заболеваниям, поражающим грудную клетку, в то время как только один из пятнадцати в комнате внизу имел заболевание такого рода. В ходе своих исследований относительно здоровья рабочих в типографиях тот же умный статистик наткнулся на еще один факт относительно печатников, который, по-видимому, имеет общее применение. Печатники, или те, кто делает оттиски с литер, набранных наборщиками, обычно располагаются в том же здании, что и они, и часто в той же комнате, в точно таких же условиях в отношении вентиляции и качества воздуха; тем не менее, серия опросов выявляет тот факт, что печатники гораздо здоровее первых двух. Единственный способ объяснить эту разницу заключается в характере их труда. Печатник должен использовать длительные и несколько насильственные усилия, размахивая рычагом своего пресса, разворачивая и сворачивая тимпан и завинчивая его станину. По сравнению с этими разнообразными мышечными движениями, самая тяжелая работа наборщика — это поднятие литер из кассы в верстатку; однако результат таков, что подверженность печатника чахотке составляет лишь половину от таковой у наборщика, а других болезней — на треть меньше.

Это очень примечательный факт, который неотразимо указывает на вывод, что грязный воздух и нагретая атмосфера могут переноситься с гораздо большей безнаказанностью теми, кто тяжело трудится, чем теми, кто занимается сидячей работой. Прекрасная леди, которая удостаивает нас своим вниманием, возможно, сделает свой собственный вывод из этого опыта, который, несомненно, совпадает с ее практикой и инстинктом, что гораздо лучше вальсировать до пяти часов утра в переполненном бальном зале, чем оставаться в течение того же периода безутешной «стеновой розой». По-видимому, существует также другой закон в отношении двух классов рабочих, столь же достойный внимания. Печатник, хотя он наслаждается лучшим здоровьем и самым долгим «зеленым возрастом», не живет в отдельных случаях так долго, как наборщик. Точно так же могучий кузнец, хотя он гораздо более здоровый человек, чем портной, и, как правило, дольше живет, все же не насчитывает столько патриархов в своих рядах, сколько «портняжка». Это сравнение справедливо между теми, кто много или мало упражняется на свежем воздухе. Мистер Нейсон, который тщательно проработал этот факт в своем томе по «Жизненной статистике», приводит следующую весьма интересную таблицу:

Age.
EXPECTATION OF LIFE IN
In-door occupation, with
Out-door occupation, with
Little Exercise.
Great Exercise.
Little Exercise.
Great Exercise.
20
41·8822
42·0133
37·8017
43·4166
30
35·1170
34·5022
30·1435
36·5832
40
27·9113
27·8004
23·0357
29·1284
50
20·5022
21·1805
17·2754
21·9732
60
14·0430
15·1413
11·0169
15·5635
70
8·6490
10·4407
4·5607
9·3313
Таким образом, в возрасте от двадцати до тридцати лет садовник, рабочий, кровельщик, погонщик скота и весь класс людей, которые зарабатывают на хлеб тяжелым трудом на ветру, дожде и солнце, имеют ожидаемую продолжительность жизни по крайней мере на шесть лет больше, чем кучер, сторож и другие, которые одинаково подвержены воздействию погоды, но чья кровь не циркулирует и не очищается в равной степени постоянным и активным усилием. Будет также замечено, что работник на открытом воздухе с небольшим количеством упражнений проигрывает в сравнении с сидячим работником в помещении — другими словами, жизнь кучера хуже, чем жизнь лавочника. Мы подозреваем, однако, вместе с мистером Нейсоном, что невоздержанность должна таким образом перевешивать чашу весов против сидячих занятий на открытом воздухе. Мы все знаем, например, что Иегу не трезвенник, и наши подозрения, более того, подкрепляются тем фактом, что машинисты поездов, которые вынуждены поддерживать строгую трезвость, хотя и относятся к классу сидячих работников на открытом воздухе и подвергаются воздействию ураганного ветра и езде под дождем в течение большей части своего существования, все же удивительно свободны от чахотки — той зловещей болезни, которая выкашивает бедного печатника, который не может терпеть малейшего сквозняка на своем рабочем месте.

По мере нашего продвижения вверх по социальной лестнице можно было бы естественно предположить, что мы найдем ценность жизни выше, а занятия — более здоровыми. Однако большой вопрос, не имеет ли ремесленник, подверженный стольким вредным обстоятельствам, преимущества перед лавочником. Это может показаться на первый взгляд невозможным, но когда мы начинаем рассматривать жизнь, которую ведет торговец, и особенно мелкие торговцы, которые составляют столь большую долю этого класса, мы обнаруживаем, что они подвержены накоплению неблагоприятных влияний. В большинстве случаев индивид этого рода ограничивает себя минимально возможным количеством места, в котором он может вести свой бизнес, — остальную часть дома он сдает под офисы. В этом ограниченном пространстве он живет, не принимая никаких адекватных упражнений, часто скрываясь в темной внутренней комнате, через глазок которой он наблюдает за покупателями. Ночью он вдыхает атмосферу, загрязненную множеством газовых ламп, и когда, наконец, ставни закрыты, его часто можно застать за сортировкой и расстановкой товаров, потревоженных в течение дня. Удивительно ли при таких обстоятельствах, что он погибает быстрее, чем ремесленник, который весь день трудится на каком-нибудь вредном производстве, а ночью спит в каком-нибудь жалком жилье? Хорошо известно, что в Лондоне почти невозможно найти торговца в третьем поколении. Класс полностью поддерживается розовощекими юношами, которые приезжают из деревни, полные надежд и здоровья, а затем постепенно превращаются в бледного торговца среднего возраста, принимая, так сказать, печальный цвет и облик большого города, точно так же, как зайцы и лисы становятся белыми в северных широтах, когда зима приносит свой снег.

Существуют определенные классы торговцев, которые страдают от необычных кожных заболеваний вследствие обращения с товарами своей торговли. Так, мельник, чьи руки постоянно погружены в муку, подвержен сыпному заболеванию этих конечностей вследствие нападений мучного клеща — маленького насекомого, которое можно найти в некоторых видах муки. «Чесотка бакалейщика», опять же, вызывается обращением с сахаром, зараженным специфическим для него микроорганизмом. Мы видели сахар, который буквально шевелился по всей своей массе из-за огромного количества присутствующих в нем насекомых, и они легко нападают на руку и вызывают сыпь, подобную обычной чесотке. Трубочисты, опять же, страдают от более грозного заболевания — рака, вызванного раздражающими свойствами сажи на определенных участках кожи тела. Мы также не должны исключать из рядов нездоровых городских профессий жалкую расу клерков, чье монотонное занятие и поза, постоянно зафиксированная в форме буквы Z, делают их очень нездоровым классом людей.

Официанты в отелях и тавернах подрывают свое здоровье тайным пьянством. Медицинский друг говорит, что его опыт общения с ними заключается в том, что за немногими исключениями они все «сгнили от постоянного питья». Лакеи пьют не так много, но они настолько грубо перекормлены и недогружены работой, что всегда страдают от плеторы. Цель «Джеймса» — разжиреть, но он платит цену за свои амбиции. Они, по сути, находятся в положении каторжников во Фримантле, Австралия, которые в то время, когда наши солдаты умирали от нехватки пищи в Крыму, страдали от того, что многозначительно называли «чумой обжорства». Чрезмерное перекармливание и недогрузка работой были, по-видимому, правилом в каторжном заведении; и, как следствие, не менее 1554 пациентов находились под медицинским наблюдением менее чем за шесть месяцев с заболеваниями органов пищеварения, воспалительными поражениями глаз и кожными высыпаниями. Лекарство в виде скудного рациона и большого количества работы быстро привело дела в порядок. Не часто низшие или средние классы страдают от перекармливания; но алкоголь — это бич многих профессий и занятий. Гигантский возчик пивоварни, который кажется созданным под стать фламандской упряжке, которой он управляет, — всего лишь гигант на глиняных ногах; его веселый вид — это заблуждение и ловушка. Огромное количество пива и портера, которое ему разрешают работодатели — из принципа, полагаем, что «не заграждай рта у вола молотящего», — настолько портит его кровь, что царапина повергает его, а любая серьезная болезнь почти наверняка уносит его в могилу. Обычный рабочий, который живет примерно в тех же условиях, за исключением искушения пить, имеет среднюю продолжительность жизни 47,5 лет, но он умирает в раннем возрасте 43 лет.

Если мы возьмем другую категорию лиц, постоянно сталкивающихся с пьянством, то увидим, что результат столь же неблагоприятен. Посыльный из питейного заведения в столице, чье одутловатое лицо и наглый взгляд нам так хорошо знакомы, едва ли доживает до половины отведенного ему срока. В его случае, помимо постоянных возлияний, он до полуночи непрерывно дышит атмосферой, состоящей из дыхания пьяниц, несвежего табака и всех нечистот, возникающих от яркого газового освещения джинного дворца; поэтому неудивительно, что его средний возраст составляет всего 41,5 года, в то время как лакей может рассчитывать на то, что будет угощаться хозяйской олениной до 44,5 лет. Трактирщик почти такой же грешник в плане невоздержанности, как и его работник, и в результате его жизнь как минимум на 2,5 года короче и без того ограниченного срока жизни ремесленника.

Доктор Гай, приложивший немало усилий для определения продолжительности жизни в образованных классах, пришел к поразительному выводу: чем выше ступень в социальной иерархии, чем больше средств для потакания своим слабостям, тем меньше шансов на долгую жизнь. Люди так долго привыкли считать обладание богатством лучшей гарантией процветающего физического состояния, что, возможно, удивятся, узнав: по мере того как из любого класса изымается здоровый стимул к труду, в той же пропорции сокращается средняя продолжительность его жизни. И все же наш повседневный опыт лишь подтверждает результаты научных исследований в этом вопросе. Когда человек, проживший долгую и активную жизнь, внезапно уходит на покой с мыслью, что он заслужил отдых и пришло время наслаждаться жизнью, десять против одного, что он выбрал самый верный способ сократить свой век; и как бы мы ни улыбались вкусам вышедшего на пенсию мыловара, который всегда считал своим долгом приходить в свою старую лавку в «дни варки», мы все же видим, что инстинкт подсказывал ему верно, ибо никто из нас не может вынести праздности, особенно те, кто долго практиковался в трудолюбии.

Регулярность, трезвость, а также активность ума и тела — это та пища, которой питается жизненная сила; напротив, роскошь, распущенность и лень — это язвы жизни. Сравнение долголетия различных образованных классов доказывает это самым примечательным образом. Возьмем, к примеру, три ученые профессии. Если бы читателя спросили, кто живет дольше — священник, юрист или врач, он, скорее всего, ответил бы, что юрист. Привыкнув видеть почтенный возраст на судейском кресле и пораженный тем фактом, что наши ведущие лорды-судьи, как правило, были и остаются вельможами весьма преклонных лет, он, возможно, был бы оправдан, отдав пальму первенства долголетия им. Однако, по правде говоря, как класс они живут меньше всех. Гонка идет ноздря в ноздрю, это правда, но они проигрывают на полголовы. Священник, как мы естественно предполагаем, обладает более высоким уровнем здоровья и достигает большего возраста, чем любой другой член общества, за исключением бедняги Ходжа, самого скромного члена его паствы. Его средний возраст, если учитывать только тех лиц, которые перешагнули 50-летний рубеж, составляет 74,04 года, что несколько больше, чем у врача, который доживает в среднем до 72,95 лет. Мы ожидали бы эту незначительную разницу, поскольку последний подвержен многим шансам заражения и ведет более городской образ жизни, чем первый. Если, однако, сравнение проводится между высшими ступенями двух профессий — между архиепископами и епископами и баронетами, занимавшими посты врачей и хирургов при суверене, то последние имеют преимущество в четыре года, и в обоих случаях юрист отстает в гонке от священников и врачей: от последних в своем обычном ранге всего на несколько дней, а от класса медицинских баронетов, по сравнению с судьями, более чем на четыре года; сколько здесь значит упорная учеба, чередующаяся с крепким портвейном, мы вряд ли рискнем сказать. Джентри можно считать такими же долгожителями, как и духовенство; хорошо обеспеченные жильем, хорошо питающиеся и ведущие сельскохозяйственный образ жизни с активными привычками, они имеют мало болезней и особенно свободны от чахотки. Офицеры флота имеют небольшое преимущество перед офицерами армии — скажем, один год жизни. С этой точки, где социальная иерархия совершает скачок и облачается в пурпур и тонкое полотно знати, светильник жизни начинает быстро угасать. Аристократия этой страны живет на год с лишним меньше, чем тот, кто трудится со всеми заботами и тревогами священника, юриста или врача; а члены королевских домов (рассчитано по возрасту членов как континентальных, так и английских королевских семей) спускаются по лестнице жизни так быстро, что имеют на три года меньше существования, чем пэр; и, наконец, мы подходим к «самой вершине суверенитета». Потентат, стоящий на высочайшей вершине человеческого величия, окруженный, казалось бы, всеми условиями, благоприятствующими комфорту и долголетию, огражденный от случайностей, которые постоянно подстерегают пути обычных смертных, — его жизнь действительно казалась бы заколдованной; однако суровый факт будет смотреть нам в лицо: песок жизни бежит у него гораздо быстрее, чем у любого другого из образованных классов. Его годы в среднем составляют лишь 64, или на 10 меньше, чем у духовенства, которому, вероятно, приходится вести самую тяжелую битву в мире — битву относительной бедности против внешних приличий. «Можно было бы ясно показать», — говорит г-н Нейсон в своей книге «Жизненная статистика», — «проследив различные классы общества, в которых существуют достаточные средства к существованию, начиная с самых скромных и переходя к средним и высшим классам, что происходит постепенное ухудшение продолжительности жизни; и что как раз тогда, когда жизнь со всем ее богатством, пышностью и великолепием, казалось бы, становится более ценной и заманчивой, ее возможности и шансы на наслаждение уменьшаются. Насколько позволяют судить результаты цифр, это состояние, по-видимому, проистекает непосредственно из роскошного и избалованного образа жизни среди более состоятельных классов, чьи искусственные привычки мешают характеру и степени тех физических упражнений, которые в более простом классе общества сопровождаются долгой жизнью». Поистине, в этой жизни есть дух компенсации, если бы мы только могли «извлечь его». Бедный сельский житель тридцати лет, который съедает свой скудный обед под живой изгородью, имеет шанс прожить на тринадцать лет дольше, чем монарх того же возраста, облаченный в пурпур и, возможно, владыка половины обитаемого мира!

 

КОНЕЦ.

 
 

Примечания:

[1] Эта кофейня в Свитингс-Рентс не упоминается г-ном Каннингемом в его «Справочнике по Лондону». Он упоминает первую, основанную в 1657 году в Сент-Майклс-Элли, Корнхилл, и вторую (дата не указана), открытую в «Радуге» на Флит-стрит. Мы полагаем, что должны уступить место этому новому открытию между ними.

[2] Один торговец мебелью сколотил состояние на объявлении с заголовком «Совет лицам, собирающимся вступить в брак». Наш остроумный друг «Панч» последовал за этим прелюдией с единственным словом «Не стоит», заменив им списки кроватей с четырьмя стойками.

[3] В статье о чаях, поступающих в торговлю, которая появилась в «Квортерли Джорнал оф зе Кемикал Сосайети» за июль 1851 года.

[4] Ассамский чай — единственное исключение из этого правила, но его импортируется очень мало.

[5] Тот, что продается фирмой Messrs. Dakin, на кладбище собора Святого Павла.

[6] Едва ли нужно говорить, что великие лондонские пивовары никогда не давали повода заподозрить себя в фальсификации своего напитка.

[7] Недавно был принят закон, который, как мы надеемся, в некоторой степени обуздает грубейшие продовольственные махинации против общественности.

[8] С тех пор пошло на изготовление медвежьего жира.

[9] О великой ценности этого вывода можно судить по тому обстоятельству, что несколько выдающихся натуралистов из честного уважения к репутации профессора Оуэна пытались предотвратить публикацию статьи, в которой он с верной проницательностью научного гения уверенно объявил об этом факте.

[10] История миграций крыс окутана сомнениями, и ни одному из описаний нельзя доверять. Голдсмиту уверяли, что норвежская крыса, как ее называют, хотя она была совершенно неизвестна в этой стране, когда обосновалась в Англии, пришла к нам с побережья Ирландии, куда ее завезли на судах, торговавших провизией с Гибралтаром.

[11] Когда работала атмосферная железная дорога до Эпсома, крысы приходили за смазкой, которая использовалась для того, чтобы сделать бесконечный кожаный клапан, проходивший по верху всасывающей трубы, герметичным. Некоторые из них попадали в трубу, откуда их засасывало с каждым проходящим поездом; тем не менее, день за днем другие приносились в жертву таким же образом.

[12] Один туземец в Индии, заметив однажды крысу, пробегавшую по полу, наклонился, чтобы посмотреть на нее. Находясь в этом положении, он внезапно почувствовал, как что-то тянет его назад за волосы, и, подняв руку, обнаружил большую кобру, пытавшуюся высвободить зубы из его локонов. Рептилия также заметила крысу и упала с крыши, когда пеон внезапно подставил свою персону между охотником и его добычей. Змея и крыса сбежали; но мировой судья округа, приказав на следующий день снести дом, обнаружил кобру с наполовину переваренной крысой в желудке.

[13] Одна дохлая крыса под полом сделает комнату непригодной для жилья. Финансист с европейской известностью нашел свою гостиную невыносимой. Он предположил, что канализация неисправна, и потратил большие средства на устранение зла. Неприятность продолжалась, и крысолов угадал причину беды. Когда подняли доски, возле проволоки от звонка обнаружили дохлую крысу. Звонок прозвенел, когда она проходила мимо, и кривошип поймал и задушил ее.

[14] В уютной маленькой комнате, которая выглядела вполне по-домашнему по сравнению с палатами для бедных в обычных психиатрических лечебницах, мы видели во время нашего последнего визита молодого музыканта, играющего на виолончели перед восхищенной аудиторией. Признаки подобного наслаждения постоянно встречаются посетителю, освещая моральную атмосферу здания жизнерадостностью, совершенно не соответствующей его предвзятым представлениям об этом печально известном сумасшедшем доме.

[15] Мы полагаем, что принимаются меры для осуществления этого необходимого изменения; но если Парламент не окажет давление на Министерство внутренних дел, мы ожидаем увидеть завершение этого мероприятия тогда, когда будет закончена колонна Нельсона, и не раньше.

[16] Стены одной из палат в Колни-Хэтч повсюду украшены хорошо выполненными барельефными картинами на греческие сюжеты, сделанными одним из пациентов. Нам сообщили, что душевнобольные, переведенные сюда из неукрашенных палат, входят в помещение с выражением восторга и особенно стараются сохранить объекты своего удовольствия в хорошем состоянии. В некоторых столичных приютах обитатели украсили свою тюрьму скульптурами и картинами; а немцы любят потакать любви к цвету, заполняя некоторые окна витражами. Во Франции вокруг заведения расставляют множество цветов, как выдающиеся источники наслаждения. В этих деталях нам есть чему поучиться у наших континентальных братьев.

[17] Эти сведения относительно колонии душевнобольных бедняков в Гиле взяты из статьи доктора Вебстера в «Журнале психологической медицины» доктора Уинслоу. Этот журнал, возникший по инициативе доктора Форбса Уинслоу и с самого начала находившийся под его умелым редакторством, дал огромный импульс изучению психологии. Он расширил взгляды врача, занимающегося душевнобольными, и, расширив его горизонт, дал ему гораздо лучшее знание той специальной области, к которой он ранее ограничивал свои исследования. Невозможно понять работу больного ума, не обладая знанием его обычного действия, так же как невозможно интерпретировать звуки больного легкого, не будучи предварительно знакомым со звуками здорового. Великая заслуга, которую доктор Форбс Уинслоу оказал, распутывая феномены разума как в его нормальном, так и в расстроенном состоянии, дает ему право на очень высокую похвалу и заслуженно поставила его в число первых медико-психологов наших дней.

[18] В нижеследующем отрывке, извлеченном из официального сообщения Комиссарам по делам душевнобольных и опубликованном в одном из их парламентских отчетов, доктор Форбс Уинслоу объясняет принципы, которыми должен руководствоваться врач при моральном лечении душевнобольных, находящихся под законным контролем и надзором: — «В управлении душевнобольными и в ведении приютов, как государственных, так и частных, принцип лечения должен состоять в полном и либеральном признании важности предоставления душевнобольным максимальной свободы и поблажек, совместимых с их безопасностью, защищенностью и выздоровлением; в то же время подвергая их минимальной степени механического и морального ограничения, изоляции, уединения и наблюдения, соответствующих их фактическому болезненному состоянию ума в данный момент. Также необходимо помнить как существенный принцип лечебного процесса важность вовлечения душевнобольных, содержащихся в приютах, насколько это возможно, в сферу социальных, добрых и семейных влияний. Во многих случаях изоляция, уединение и абсолютная свобода от всех видов раздражителей, физических и психических, во время острых и недавних стадий безумия, являются непременно необходимыми для выздоровления; но в некоторых формах меланхолии, мономании и в некоторых хронических болезненных состояниях ума никакой метод морального лечения не дает таких больших лечебных результатов, как тот, о котором идет речь. Мне не нужно отмечать, что эта система лечения не может быть принята, за исключением тех заведений, где есть активный, опытный и интеллигентный штатный медицинский офицер, который полностью осознает огромную ценность таких простых семейных влияний на умы душевнобольных. В нашем моральном лечении не проявляем ли мы иногда излишнюю осторожность и не осуществляем ли, с самыми лучшими и добрыми намерениями, чрезмерную степень морального ограничения и бдительности? Я думаю, мы иногда можем ошибаться, будучи немного слишком недоверчивыми к душевнобольным. Настаивая на необходимости, при определенных формах болезненного ума, большого и постоянного наблюдения, особенно в случаях суицидальной мономании, а также недавних и острых приступов, я бы предложил тем, кто управляет приютами, необходимость, с целью принятия лечебного процесса, больше доверять тем, кто вверен их попечению, и позволять пациентам большую степень свободы, поблажек и воли, чем они в настоящее время пользуются во многих наших государственных и частных приютах. Во многих фазах безумия, при которых заключение является обязательным, слову пациента можно полностью доверять; и при определенных четко определенных ограничениях ему следует позволить чувствовать, что ему доверяют, и что он не полностью (хотя и в заключении) лишен своей свободной и независимой деятельности. Я вполне уверен, что разумная либеральность такого рода будет обычно сопровождаться самыми счастливыми лечебными результатами и значительно способствовать комфорту и счастью пациента. Пациентам следует разрешать время от времени посещать богослужения вне приюта, когда обстоятельства не противопоказывают эту практику; им также следует позволять выходить за пределы приюта, посещать места развлечений, посещать научные выставки; и штатный медицинский офицер должен стать их другом и компаньоном; таким образом внушая им доверие к своему мастерству и добрым намерениям и примиряя их со степенью морального ограничения, которому они могут быть неизбежно подвергнуты».

[19] В Бельгии, где многие душевнобольные бедняки размещаются в религиозных домах и за ними ухаживают братья и сестры этих заведений, нередко можно обнаружить пациентов в определенное время дня полностью брошенными и предоставленными самим себе — служители заняты своими религиозными обязанностями!

[20] Возможно, стоит отметить, что Комиссары по закону о бедных также разработали эту проблему с очень похожими выводами в 1851 году, и что исследования, проведенные шведским правительством относительно состояния душевнобольных в Норвегии в 1835 году, дополнительно подтверждают утверждение о том, что безумие преобладает в сельских районах в большей степени, чем в городских.

[21] Если зритель, опираясь на перила пристани и наблюдая за «Устричной улицей», как называют торговцы линию устричных лодок, пришвартованных борт о борт, когда-либо был в недоумении, почему это в самый разгар рынка, когда палубы переполнены покупателями, матросы видны слоняющимися вокруг лодок или сидящими на фальшбортах, покуривающими свои утренние трубки, в то время как обязанность измерения и переноски устриц выполняется «братствами», принадлежащими корпорации Лондона, он теперь узнает причину. Пар, однако, несомненно, упразднит многие из этих городских злоупотреблений, и доставляемые по железной дороге устрицы окажут мощную помощь доставляемому по железной дороге углю в отмене правил, которые не соответствуют эмансипированному духу времени.

[22] С тех пор как это было написано, новый рынок в Копенгаген-Филдс был открыт, и теперь установилось совершенно иное положение вещей.

[23] Этот отчет содержит некоторую небольшую долю дичи, количество которой не указано.

[24] Существует, признаемся, некоторое небольшое расхождение между этой оценкой мяса, забитого в сельской местности, на Ньюгейтском рынке и известным количеством, привезенным по железной дороге, так как, безусловно, 161 200 быков, 509 600 овец и 62 400 телят и свиней намного перевешивают 36 487 тонн мяса, привезенного разными линиями, даже «отбрасывая» субпродукты. Но г-н Гиблетт и Смитфилдские комиссары вместе с ним настолько уверены, что он занижает цифры, что мы доверяем его оценке и принимаем как должное, что много мяса, забитого в сельской местности, должно поступать на рынок другим транспортом, нежели железная дорога.

[25] С тех пор как вышеизложенное было написано, эти прекрасные здания были заняты сэром Уильямом Армстронгом, где под завесой секретности его необычайная артиллерия теперь строится при полном исключении старого стиля пушек.

[26] Французский фабрикант, выполнивший заказ, адресовал письмо одному из камергеров Императора, из которого мы приводим следующий отрывок: — «Это, я полагаю, первый раз, когда Англия, которая до сих пор считалась способной удовлетворить самые непредвиденные потребности своей армии, оказалась вынуждена прибегнуть к французской промышленности. Я слишком близко к сердцу принял поддержание репутации моей страны в глазах наших соперников, чтобы оставить что-либо невыполненным для исполнения заказа, который был мне доверен, и я имел удовлетворение получить от английского правительства самые лестные комплименты. С целью увековечить память об этой операции, которая является почти событием в промышленности, я заказал медаль, которую должен выгравировать г-н Луи Мерли, получивший большой приз в Риме и являющийся одним из художников, которыми гордится Франция. Я искренне желаю получить милость представить эту медаль его Величеству Императору, а также модель винтовок, изготовленных для Англии; и я молю Ваше Превосходительство быть столь любезным, чтобы исходатайствовать для меня аудиенцию у его Величества». Аудиенция была предоставлена, и медаль и модель огнестрельного оружия были представлены в надлежащей форме.

[27] Торговцы ежегодно снабжаются образцом пороха Уолтем-Эбби, чтобы направлять их в производстве.

[28] Мы можем более верно сравнить эту систему с отопительным аппаратом теплицы. Горячие воды Гольфстрима, проводимые через Атлантику, являются форсирующей силой, которая стимулирует растительность Корнуолла, откуда лондонский рынок снабжается ранними овощами.

[29] Эффект этого Акта, принятого в 1839 году, был весьма заметен. За три года до этого средняя ежегодная потеря лесовозов составляла 56,5, а потеря жизни — 300. В течение трех лет после вступления его в силу потеря судов упала до 23,5, а потеря жизни — до 106.

[30] В то время как гражданского рабочего призывают выполнять работу солдата дома, как ни странно, мы отправляем солдата выполнять работу эмигранта за границей. Отряд Королевских инженеров некоторое время назад покинул эти берега с целью выполнения этой обязанности в Британской Колумбии.

[31] Г-н Джеффрис сообщает нам, что видел во время мятежа плакат вербовочного сержанта, на котором была гравюра британского кавалериста, рубящего сипая и отбирающего у него мешок с сокровищами.

[32] Эта идея санитарного офицера для армий в полевых условиях возникла у г-на Дж. Раналда Мартина, который долгое время отстаивал эту меру в своей переписке с медицинскими журналами и с правительством Ост-Индии. Этому джентльмену мы также обязаны предложением о санитарном офицере в гражданской жизни.

[33] Код буквенных сигналов в игольчатом телеграфе, обычно используемый в Англии. Обычно используются две иглы, чтобы облегчить передачу сигналов: —

Пусть a обозначает отклонение левой иглы влево, a´ — вправо; b — отклонение правой иглы влево, b´ — вправо. Тогда вот код:

+
 
a
A
 
a a
B
 
a a a
C
 
a´ a
D
 
a a´
E
 
a´
F
 
a´ a´
G
 
a´ a´ a´
H
 
b
I
 
b b
K
 
b b b
L
 
b´ b
M
 
b b´
N
 
b´
O
 
b´ b´
P
 
b´ b´ b´
R
 
a b
S
 
a a b b
T
 
a a a b b b
U
 
a´ a b´ b
W
 
a´ b´
X
 
a´ a´ b´ b´
Y
 
a´ a´ a´ b´ b´ b´
Таким образом, F обозначается двумя последовательными отклонениями левой иглы вправо; R — одновременным отклонением обеих игл влево. Там, где требуются обе иглы, они могут быть и отклоняются одновременно; там, где используется только одна, ее отклонения должны по необходимости быть последовательными. Знак + означает «Я не понимаю»; буква E — «Я понимаю».

[34] Может заинтересовать наших читателей воспроизведение первого опубликованного уведомления, которое мы смогли найти об экспериментах профессора Уитстона, относящихся к электрическому телеграфу, и которое появилось до его связи с г-ном Куком: — «В течение июня прошлого года (1836), в курсе лекций, прочитанных в Королевском колледже в Лондоне, профессор Уитстон повторил свои эксперименты по скорости электричества, которые были опубликованы в «Философских трудах» за 1834 год, но с изолированной цепью из медной проволоки, длина которой была теперь увеличена почти до четырех миль; толщина проволоки составляла 1/16 дюйма. Когда использовалось машинное электричество, электрометр, помещенный в любую точку цепи, отклонялся, и везде, где непрерывность цепи была нарушена, были видны яркие искры. С вольтовым столбом или с магнитоэлектрической машиной вода разлагалась, игла гальванометра отклонялась и т. д. в середине цепи. Но, что имеет более прямое отношение к предмету сообщения нашего уважаемого корреспондента из Мюнхена, профессор Уитстон дал набросок средств, с помощью которых он предлагает преобразовать свой аппарат в электрический телеграф, который с помощью нескольких пальцевых упоров будет мгновенно и отчетливо передавать сообщения между самыми отдаленными точками. Эти эксперименты, как мы понимаем, все еще продолжаются, и аппарат, как он сконструирован в настоящее время, способен передавать тридцать простых сигналов, которые, скомбинированные различными способами, будут вполне достаточны для целей телеграфной связи». — Из «Магазина популярной науки» (Паркер, Стрэнд) за 1 марта 1837 года.

[35]

a
 
-
b
 
- —— -
c
 
—— - -
d
 
- - - ——
e
 
- -
f
 
—— ——
g
 
- —— - -
h
 
—— —— ——
i
 
- - -
j
 
- - —— - -
k
 
- —— —— -
l
 
- ——
m
 
- —— - ——
n
 
- —— ——
o
 
- - - -
p
 
- - —— -
q
 
—— - —— -
r
 
——
s
 
—— -
t
 
- - ——
u
 
- - - - -
v
 
—— —— -
w
 
—— —— - -
x
 
—— - - ——
y
 
—— - ——
z
 
—— - - -
[36] В справедливости по отношению к Компании, которая весьма правильно ревниво относится к разглашению подробностей своих сообщений, мы просим заявить, что мы получили вышеуказанный факт от лица, совершенно не связанного с Офисом электрического телеграфа.

[37] Г-н Рейтер теперь выполняет эту обязанность как для внутренних, так и для иностранных новостей.

[38] Использование металлической или земляной пластины будет понятно из следующего заявления Штейнхейля: — «Из-за низкой проводимости воды или земли по сравнению с металлами необходимо, чтобы в двух местах, где металлический проводник находится в соединении с почвой, первый представлял очень большие поверхности контакта. Предполагая, что вода проводит в два миллиона раз хуже, чем медь, поверхность воды, пропорциональная этому, должна быть приведена в контакт с водой. Если сечение медной проволоки составляет 0,5 квадратной линии, потребуется медная пластина площадью 61 квадратный фут, чтобы проводить гальванический ток через землю, как это делала бы рассматриваемая проволока».

[39] Возможно, стоит отметить, что почти все континентальные телеграфы объединились в конфедерацию, называемую Австро-Германским союзом, которая включает линии Австрии, Пруссии, Саксонии, Баварии, Ганновера, Вюртемберга, Нидерландов, Дании и Великого герцогства Баден. Союз регулирует тариф и все вопросы, касающиеся работы союзных линий.

[40] См. «Тариф ставок, взимаемых за общие депеши на Питтсбургском и Луисвиллском телеграфе, Электрический телеграф Джонса, Нью-Йорк», стр. 105.

[41] Пожарная служба Уэст-оф-Ингленд, которая сохраняет командование собственными двигателями.

[42]

The following are the stations:—
 
No. of engines.
Watling Street (the principal station)
 
4
Wellclose Square
 
3
Farringdon Street
 
4
Chandos Street, Covent Garden
 
3
Schoolhouse Lane, Ratcliffe
 
1
Horseferry Road, Westminster
 
1
Waterloo Road
 
1
Paradise Row, Rotherhithe
 
1
Jeffrey Square, St. Mary-Axe
 
2
Whitecross Street
 
1
High Holborn, No. 254
 
2
Crown Street, Soho
 
2
Wells Street, Oxford Street
 
1
Baker Street, Portman Square
 
1
King Street, Golden Square
 
3
Southwark Bridge Road
 
3
Morgan’s Lane, Tooley Street
 
1
Floating engine, off King’s Stairs, Rotherhithe
 
1
"off Southwark Bridge
 
1-36
[43] Повторное обращение к этой ценной работе более чем подтвердило мнение, которое мы первоначально выразили о ней. Мало книг большей полезности, чем то, что является, по сути, «Историей Лондона, прошлого и настоящего».

[44] Крыша комплекса зданий, составляющих Сомерсет-хаус, также является сплошной, тем самым значительно увеличивая риск для всего здания, если одна его часть загорится.

[45] В Ноттингеме, где у них есть гипс в окрестностях, как и в Париже, они формируют свои полы и перегородки таким же прочным образом, и следствием этого является то, что здание в этом городе редко сгорает дотла.

[46] Ниже приведены станции пожарных лестниц: —

Западный округ. — 1. Эджвер-роуд, возле Кембридж-террас; 2. Бейкер-стрит, угол Кинг-стрит; 3. Грейт-Портленд-стрит, у часовни; 4. Нью-роуд, угол Олбани-стрит; 5. Нью-роуд, Юстон-сквер, перед церковью Сент-Панкрас; 6. Камден-таун, перед «Саутгемптон Армс»; 7. Баттл-бридж, Кингс-Кросс; 8. Гилфорд-стрит, Больница для подкидышей; 9. Бедфорд-роу, южный конец; 10. Харт-стрит, Блумсбери, у церкви Святого Георгия; 11. Тоттенхэм-Корт-роуд, у часовни; 12. Оксфорд-стрит, угол Дин-стрит, Сохо; 13. Оксфорд-стрит, угол Мэрилебон-лейн; 14. Оксфорд-стрит-вест, угол Коннот-плейс; 15. Саут-Одли-стрит, у часовни; 16. Бромптон, возле Найтсбридж-Грин; 17. Итон-сквер, у церкви Святого Петра; 18. Вестминстер, № 1, Брод-Сэнкчуари; 19. Вестминстер, № 2, Хорсферри-роуд; 20. Вест-Стрэнд, Трафальгарская площадь, у церкви Святого Мартина; 21. Стрэнд, у церкви Святого Климента.

Восточный округ. — 22. Нью-Бридж-стрит, у Обелиска; 23. Холборн-Хилл, угол Хаттон-Гарден; 24. Олдерсгейт-стрит, напротив Картузиан-стрит; 25. Клеркенвелл, Сент-Джон-стрит, напротив Корпорейшн-роу; 26. Ислингтон, № 1, на Грине; 27. Ислингтон, № 2, Комптон-террас, Хайбери-энд; 28. Олд-стрит, Сент-Люкс, угол Бат-стрит; 29. Шордич, перед церковью; 30. Бишопсгейт-стрит, возле Уайдгейт-стрит; 31. Уайтчепел, Хай-стрит, перед церковью; 32. Олдгейт, угол Лиденхолл-стрит и Фенчерч-стрит; 33. Королевская биржа, у статуи Веллингтона; 34. Чипсайд, у Западного обелиска; 35. Саутуарк, перед церковью Святого Георгия; 36. Ньюингтон, Обелиск, напротив «Слона и Замка»; 37. Кеннингтон-Кросс; 38. Ламбет, у Приюта для девочек-сирот; 39. Блэкфрайарс-роуд, угол Грейт-Шарлотт-стрит; 40. Финсбери-циркус, угол Уэст-стрит; 41. Сент-Мэри-эт-Хилл, угол Руд-лейн; 42. Кондуит-стрит, угол Грейт-Джордж-стрит.

[47] Г-н Уокер, суперинтендант отдела А, мы полагаем, выбрал книги в этих библиотеках. Любовь к книгам, проявленная этим джентльменом, достаточно доказывает, что литературные вкусы не несовместимы с энергичным выполнением полицейских обязанностей.

[48] Пристрастие к кухарке, приписываемое полицейскому, является, мы уверены, клеветой на силы. Комиссариат дома слишком хорош, чтобы оправдать какие-либо подозрения в этом низком роде любви к кладовой.

[49] Мы извлекли этот анекдот из очень интересной работы, опубликованной капитаном Честертоном, озаглавленной «Откровения тюремной жизни».

[50] С тех пор как вышеизложенное было написано, внимание Правительства было привлечено к состоянию наших шахт, и комиссия по расследованию, как мы слышим, будет вскоре назначена.

[51] У. Т. Кокс, эсквайр, в «Британском медицинском журнале».

[52] Правильная оценка ценности жизни, возможно, более важна для Дружественных обществ, чем для Страховых компаний, поскольку диапазон болезней в рабочих классах гораздо шире, чем в высших и средних слоях жизни. Г-н Хардвик в своем руководстве по зарегистрированным Дружественным обществам указал на тот факт, что подавляющее большинство этих обществ основано на расчетах, которые в конечном итоге должны закончиться их банкротством: и среди причин, которые ведут к этому катастрофическому результату, он упоминает полное пренебрежение, проявляемое в этих клубах к надлежащей оценке состояний здоровья в различных профессиях и местностях. Должно быть ясно, что гончар, средний уровень болезни которого в возрасте от 20 до 70 лет составляет более 333 недель, получает очень несправедливое преимущество перед клерками или школьными учителями, которые могут оказаться в одном клубе с ним и чей средний уровень болезни за тот же период составляет всего 48 недель. Красильщик, опять же, который при нынешней системе управления Дружественными обществами может быть принят в клуб на тех же условиях, что и колесник, претендует на 293 недели болезни против 64 недель колесника. Здоровый сельский ремесленник таким образом вынужден платить за нездорового городского механика. Если мы возьмем случай шахтера или шеффилдского шлифовщика и свалим его без расспросов в то же Дружественное общество, что и сельскохозяйственного рабочего, должно быть ясно, что последний должен платить за более чем среднюю болезнь своих товарищей. Пока относительная ценность жизни и болезни среди рабочих классов не будет полностью понята и принята во внимание в отношении выплат членов, ясно, что здоровые профессии должны быть принесены в жертву нездоровым.

[53] Изобретательный француз по имени Берно только что изобрел машину для нарезки напильников, которая, мы надеемся, войдет в общее употребление и устранит паралич, возникающий от нынешнего ручного труда. Говорят, что работа машины более ровная, чем ручная: напильники, нарезанные утром ремесленником, превосходят те, что нарезаны во второй половине дня, из-за того, что его мышцы устают.

 Curiosities of Civilization, by Andrew Wynter—A Project Gutenberg eBook