Примечание корректора

Для HTML-версии было создано оглавление. Опечатки, допущенные при печати, были исправлены; они отмечены при наведении курсора мыши и перечислены в конце этой книги. Все остальные несоответствия оставлены в том виде, в каком они были в оригинале.

THE

CONTINENTAL MONTHLY:

DEVOTED TO

LITERATURE AND NATIONAL POLICY.

Том IV. —СЕНТЯБРЬ, 1863.— № III.

НЕНАВИСТЬ ЮГА К НОВОЙ АНГЛИИ В ОЖИДАНИИ НОВОСТЕЙ! РАННЯЯ ИСТОРИЯ КНИГОПЕЧАТАНИЯ И ГАЗЕТНОГО ДЕЛА В БОСТОНЕ И НОВОЙ АНГЛИИ РАЗВЕДКА У ФОРТА МОРГАН ЖЕСТОКИЙ ПЛОТНИК ДНЕВНИК ФРАНЧЕСКИ КРАСИНСКОЙ ОСТРОВ ИСТОЧНИКОВ МОГИЛА РАЗУМ, РИФМА И РИТМ ВОСПОМИНАНИЕ ВЕЛИКИЙ БУНТ ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ ВЕСЕННЯЯ ГОРА ВЫНОСЛИВОСТЬ ЯПОНСКИЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН? ДЖЕФФЕРСОН ДЭВИС И ОТКАЗ ОТ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ РЕДАКЦИОННЫЙ СТОЛ AMOR PATRIÆ VINCIT ДОБРАЯ БОГИНЯ БЕДНОСТИ СОДЕРЖАНИЕ.—№ XXII

НЕНАВИСТЬ ЮГА К НОВОЙ АНГЛИИ.

В наши дни странных и поразительных событий, стремительных и фундаментальных перемен, любопытных и неожиданных поворотов; в эти дни, дрожащие от вибраций политической атмосферы и содрогающиеся от яростного землетрясения национальной войны; в эти дни, которые заполняют полотно истории с более пугающей быстротой, более полными, важными и решительными результатами, чем любая предшествующая эпоха в летописях мира, — историю, которая, если когда-либо будет написана правдиво и достойно, потребует более глубокого поиска моральных причин и следствий, более пристального изучения философии разума и более тщательного взвешивания политических суждений, чем любая драма, когда-либо разыгранная на великой мировой сцене, — в такие дни, повторяю, любопытно и полезно подвергнуть каждую новую моральную фазу, которая проявляется, строгому анализу и проследить каждое следствие — моральное, политическое, государственное или общественное — до причины или причин, которые, после беспристрастного рассмотрения, могут оказаться породившими его. Беспристрастное и объективное применение истинных и справедливых принципов столь же существенно для правильного политического суждения, как и для верного морального решения, и тот, кто позволяет вести себя страсти, эгоизму, предрассудкам или слепому обожанию партии, вместо спокойных убеждений просвещенного разума и совести, тем самым бесчестит себя и отрекается от права, которым обладает, действовать в интересах себя и всех. Особенно это верно при демократической форме правления, где каждый гражданин, по сути, является законодателем, где мнение ведет к политическому действию и, следовательно, несет ответственность за курс, который это действие может принять, и где каждый помогает увеличить число тех великих партий, которые в своих планах и контрпланах создают или разрушают общее благополучие. Если это верно для отдельных граждан, то насколько же более это верно для тех могучих двигателей прессы и партии, которые охватывают столь грандиозные круги влияния и устанавливают, в величии или во мраке, столь важные национальные условия. Что они плодотворны как злом, так и добром, свидетельствует каждая великая национальная борьба, каждый кризис в делах наций и человечества. Каждое национальное состязание видело взлет и падение антивоенной партии и ощущало влияние прессы, действующей в интересах этой партии. Они не обязательно всегда были неправы. Часто бывало обратное, хотя их падение и позор, брошенный на них, были не менее неизбежны. Только когда они возникали в ходе войны, затрагивающей великие моральные и гуманитарные принципы в ее успешном ведении, ощущается вся сила такого противодействующего влияния, становится очевидным все зло. Нет дела, сколь бы справедливым оно ни было, нет войны, сколь бы священной она ни была, нет доверия, сколь бы высоким и почетным оно ни было, которые не встретили бы насилия этой злой оппозиции и опасности предательства с этой стороны. Пока люди обладают жаждой власти, положения и золота; пока разум подчинен страсти, свобода не находится в безопасности без стража, а свободы человечества не способны устоять без «вечной бдительности». Даже наша национальная война, величайшая и святейшая из времен, как по своим целям, так и по результатам, является лишь последней, самой печальной иллюстрацией этого факта. Когда эти современные суждения, истинные или ложные, как они проявят себя, ныне в пылу времени развивающиеся в мыслях тех, кто действительно мыслит, и кристаллизующиеся в бесчисленных газетах и периодических изданиях, которые наводняют нашу землю, и в партийных записях часа, будут тщательно просеяны, и верный и беспристрастный вердикт будет вынесен, чтобы перейти в «золотую урну истории», без права на апелляцию с тех пор, велика будет слава или позор видных актеров в драме, разыгрывающейся сейчас перед глазами мира.

Что за зрелище предстает перед нашими изумленными глазами? Гений Свободы, стоящий на пороге своего осажденного храма, бледный, скованный, преданный в доме своих же друзей, но решительный и бесстрашный, как всегда, с взором спокойным и твердым, с рукой, крепко сжимающей Великую хартию наших прав по рождению и прав по рождению всего человечества. В то время как яростный и мстительный враг лает на нее спереди, а верные и преданные теснятся в бесчисленных полчищах вокруг нее по ее зову, ложная и трусливая шайка подло прокрадывается через незащищенные проходы и, с ложью, клеветой и лживыми языками, пытается подорвать основы ее силы. Низкие саперы и минеры! Слава Богу, вас мало! И число людей, которых вы пытаетесь одурачить и совратить с их пути верности, ежечасно уменьшается, по мере того как ваши хитроумно придуманные схемы взрываются. Разве вы не знаете, что народ свободных штатов лоялен до мозга костей? Что великие принципы непобедимы, как судьба, скажем скорее, Провидение? И что те, кто не желает двигаться в их поступательном курсе, должны быть раздавлены под колесами их триумфальной колесницы? Неужели вы не боитесь суда потомков? Пусть партийная пресса сегодняшнего дня и те, кто вдохновляет и поддерживает ее здесь, на Севере, кто тщетно и бессильно пытается повернуть вспять прилив человеческого прогресса, помогая и потворствуя гнуснейшему мятежу против хорошего правительства, который был виден с тех пор, как Сатана, этот архимятежник, предпочел «скорее царствовать в аду, чем служить на небесах», содрогнутся от отчета, который даст им безошибочный язык истории, даже если они не заботятся о благе человечества, связанном с благополучием этой земли. Я назвал этих людей немногими, ибо не может быть, чтобы великая и освященная веками организация, чьими клеветниками, надеюсь, являются эти люди, гордящаяся великими старыми именами Джефферсона и Джексона как основателей и записывающая в свои ряды так много тысяч солидного крестьянства и твердых людей страны, действительно окажется неверной своему имени и доверию и будет готова сойти в историю в одеянии ужаса и позора, которое, подобно легендарной рубашке Несса, будет цепляться за нее вечно как за предателя страны, если она не стряхнет с себя этих гнусных осквернителей. Ни одна партия не смогла бы пережить тяжесть гнусного обвинения в создании преград на пути этой войны, которая, как мы твердо верим, хотя и ужасна и кровава, пока длится, должна закончиться тем, что даст свежий и энергичный импульс делу искупления и продвижения человечества — импульс, который ничто впоследствии не сможет существенно сдержать.

Хотя один лишь всеобъемлющий принцип лежит в основе аномального состояния вещей, которое предшествовало и, наконец, вылилось в колоссальный гражданский конфликт, через который сейчас проходит страна — яростное крещение огнем и кровью, необходимое, чтобы очистить и восстановить ее в первозданной чистоте и величии, чей конец, безусловно, еще не наступил, — все же он постоянно принимает новые обличья и был метко уподоблен вирулентному и неизлечимому раку в политическом организме, который, будучи загнанным в одном месте, мгновенно прорывается с удвоенной яростью в другом. Его последняя и излюбленная форма — это ненависть к Новой Англии. Я назвал ее южной ненавистью к Новой Англии. Этим я не намерен обозначать какой-либо географический предел или границу. Эта война — не война секций, а война идей; и термины «южный» и «северный» должны быть ограничены этим идеальным значением. Две секции, как таковые, не ополчились друг против друга, но два антагонистических принципа, представленных этими секциями, находятся, по печальной правде, в смертельной вражде. Мы видим сторонников Союза на Юге и сецессионистов на Севере; но есть разница в положении тех, кто противостоит правительству на Севере, и тех, кто поддерживает его на Юге. Первые — это честолюбивые лидеры, которые берут на себя смелость действовать от имени возмущенного народа; вторые — просто народ, или его часть, лишенная организации и руководства и, следовательно, вынужденная подчиниться тирании, которая наложила на них свою железную руку. Я не верю и никогда не верил в утверждаемое единодушие южного народа. Вспоминая мое восьмилетнее проживание среди людей Юга и знакомство с ними, преимущественно двух хлопковых штатов, я не могу думать, что они почти до единого утратили свое уважение и любовь к национальному знамени и власти и, вместо того чтобы снова подчиниться им, предпочли бы быть «английскими колонистами», «французскими вассалами» или «русскими крепостными»! Нет; их лидеры сначала грубо обманывают и вводят их в заблуждение, а затем подло клевещут на них. Что существует кажущееся единство, я признаю; но я думаю, что время недалеко, когда, если федеральное правительство лишь выполнит свой долг и использует свою власть и силу мудро, калеча мятежную фракцию всеми возможными способами, тысячи освобожденных рук потянутся к мечу в ее защиту, и столько же освобожденных голосов сольются в приветственном «Да здравствует!», которое разразится для ее встречи. Ибо, будучи столь долго приучаемыми к подавлению любых независимых идей, любых настроений, которые не совпадают с доктринами, в полную веру в которые эти лидеры стремились воспитать людей последнего поколения, а именно: божественное происхождение и предназначение рабства, и другой вредной и абсурдной догмы о суверенитете штатов, которая, если бы не рабство и его настоятельные требования, никогда не увидела бы света, а родилась бы мертвой, — они не имеют представления о свободе мнений и выражений, дозволенной среди нас, и их умы и совесть стали нервными и апатичными до поразительной степени; или, если они думают и чувствуют, как очень многие, они страдают в молчании, не смея сопротивляться угнетающей фракции, которая так долго правила ими. Моральная сила и мужество не являются плодом подчинения принципам и идеям, которые постепенно заполнили южный ум. Неудивительно, что настроения в пользу Союза, которые так явно проявились в начале мятежа, вскоре стали подобны одному из тех ручьев, что, начинаясь стремительно у своего горного истока, текут некоторое время чисто и быстро, а затем начинают блуждать и замедлять свой бег, пока, наконец, не теряются в унынии и запустении какой-нибудь болотистой пустыни и так никогда не достигают своего назначения — открытого моря. Нет в мире народа, столь оскорбленного и обманутого, как основная масса южных белых. Если вы жалеете угнетенных другой расы, то жалейте еще больше тех, кто вашей собственной крови, кто страдает от худшего рабства и кто еще не знает этого, но нежно обнимает цепи своего рабства. Затем, также, подумайте о тысячах северных мужчин и женщин, разбросанных по всему Югу, и скажите, думаете ли вы, что они связаны сердцем и рукой с разрушителями правительства.

Но при всем этом как противовесе, все же там существует неоспоримо сильная и беспринципная фракция, состоящая из ведущих умов Юга, острых, властных, софистических, привыкших к политическому и социальному господству и поддерживаемая небольшой, но хитрой меньшинством здесь, на Севере, столь гнусным и презренным, что в сравнении с его приверженцами они, эти рабовладельческие олигархи, — «Гиперион по сравнению с сатиром». Они, вместе с тысячами как на Севере, так и на Юге, введенными ими в заблуждение и одураченными, образуют грозную оппозицию, с которой правительство даже сейчас сходится в смертельной схватке. Они представляют одну из двух великих идей, наконец встретившихся в решающей борьбе на этом Североамериканском континенте после бесчисленных мелких стычек, разведок и меньших конфликтов, которые окрашивали поля сражений мира лучшей кровью человечества в течение стольких тысяч лет. Теперь это не детская игра — никакого дипломатического притворства — никаких ударов мечом, предназначенных для парирования, никаких макиавеллиевских уловок или маскировок. Бой близок, отчаян, смертелен; это борт к борту; это сердце, ищущее обнаженного сердца, сверкающий глаз к глазу, забрало опущено, и горячее дыхание смешивается с горячим дыханием, когда враги сходятся в последней схватке. Другая идея воплощена в принципах Конституции и Декларации независимости и представлена федеральной властью. Юг, таким образом, принимается за обозначение одного, а Север — его противоположности. С одной стороны — варварство, рабство, несправедливость, невежество, деспотизм, горести и проклятия угнетенных рас, карнавал дьяволов; с другой — цивилизация, свобода, справедливость, образование, республиканизм, радость и благодарность искупленного человечества, юбилей радости среди ангелов. На стороне разъединения — бесконечные распри, междоусобные войны, постоянные армии, сокрушительные долги, увядающая торговля, всякое улучшение в застое, тирания, мрачно опускающаяся на свободы народа и отдельных лиц, и национальное влияние, ушедшее навсегда. На стороне Союза — почетный мир, законное расширение, социальный порядок и улучшение, растущая торговля, образование и возвышение масс, путь к успеху, открытый для всех, свобода и права всех, даже самых малых и бедных, обеспечены, и нация занимает передовое место среди наций, ее флаг любят не меньше, чем боятся, ее правительство — образцовое в мире, и великий эксперимент самоуправления находится в безопасности вне пределов неудачи. Кто сомневается в исходе такой борьбы — кто хотел бы обмануть себя, не будучи единым с Богом и добрыми людьми в славе триумфа, столь возможного и верного?

Но почему ненависть всех мятежников, Севера и Юга, так злобно направлена именно на Новую Англию? Что она сделала больше, чем Нью-Йорк или Иллинойс? Опять я отвечаю: это не географическая Новая Англия так боится и ненавистна, а идеи, которые она представляет. Я уже назвал их «северной» идеей. Но если природа нашей политической философии будет внимательно изучена, если мы точно проанализируем гений наших институтов в их надлежащем и беспристрастном действии, мы будем вынуждены признать, что именно «пуританская» идея преобладала; что это, по сути, спасительная оговорка в евангелии нашего национального спасения. И Новая Англия была первым домом пуритан — фокусом, из которого излучались мириады лучей света, хранителями которого они были, в самые отдаленные уголки страны. Пусть никто не пугается упоминания слова «пуританин». Есть люди, у которых нет иного представления о пуританине, кроме как о коротко стриженном, угрюмом персонаже с гнусавым выговором, который вечно предается безумной склонности петь псалмы, цитировать Писание или сжигать ведьм. Это люди, которые никогда не могут заглянуть в глубокую бездну великой истины, но вполне готовы посмеяться над ее пародией или карикатурой. А какая высокая или святая истина не была искажена? Я, например, не завидую уму или сердцу того, кто может считать имя пуританина знаком позора или упрека и кто не имеет ни сочувствия, ни восхищения к суровой решимости, удивительной стойкости, глубокому энтузиазму к свободе, непоколебимой вере и высокому религиозному рвению тех мужчин и женщин, которые первыми зажгли факел в пустыне, вскоре ставший маяком мира.

И я не хотел бы, чтобы меня поняли как призывающего к огульному и неразборчивому обожанию пуритан как «секты». Это название, которое было даровано им в поношение и которое они, конечно, носили не кротко, но явно гордились им как словом высшей похвалы и чести, я использую как удобное для характеристики идеи, которую хотел бы представить. Эти люди были лишь избранными инструментами в руках Того, Кто, несомненно, всегда упорядочивал ход дел в мире, чтобы открыть новую эпоху в его истории. Время созрело — люди были сформированы — и через них свободные принципы, которые накапливались веками, которые волновали души, оживляли воображение и ускоряли желания лучших и благороднейших представителей расы с момента ее рождения до сих пор, должны были наконец найти непреодолимый голос, безграничный простор, несдерживаемое расширение на новой и великолепной арене. Ибо свобода не принадлежит ни времени, ни климату, ни цвету кожи, ни секте, ни национальности. Она — первородный дар Божий Его разумным созданиям и является царским приданым каждой человеческой души. Она не родилась с пуританами и не умерла с ними. Ни в какую эпоху или стране, ни среди какой секты или народа она не была без своего священства, своего алтаря, своего ритуала, своего сердечного поклонения. И она не виновата в злодеяниях и зверствах, совершенных от ее имени. Идеи и принципы, которые пуритане были призваны осуществить и воплотить в великой политической структуре, были самыми благородными, редкими, самыми долговечными и благотворными; недостатки, которые портили красоту и последовательность их собственного характера, были преувеличениями их добродетелей и возникали из слабости и нестабильности человеческого сердца, даже когда оно наиболее управлялось и вдохновлялось высочайшими мотивами. Принципы остаются твердыми, непоколебимыми, бессмертными; о дефектах мы можем только скорбеть и прощать их ради величия, которое они лишь портили, но не могли уничтожить.

Из-за слабости нашей природы, из-за коварства сердца рвение, которое в своем надлежащем проявлении достойно восхищения, как побуждающее нас к великому энтузиазму в деле, которое считается истинным и святым, часто вырождается в слепую и горькую фанатичность, столь же неразумную, сколь и предосудительную; вера, которая пронзает невидимое и вечное и фиксирует свой спокойный взор на Том, Кто сидит неизменным среди бесконечных рядов перемен, всеведущий среди бесконечных глупостей и пороков Своих созданий, всепрощающий и вселюбящий среди ненависти и противодействия слабых, конечных сердец, становится мрачным аскетизмом или свирепым инквизиторским деспотизмом, превращая Его — этого славного и любящего Бога — в холодное, эгоистичное, неразумное Существо, столь же далекое от наших симпатий и любви, как Он далек от заботы о нас, и существующее лишь для того, чтобы принимать ненавистное поклонение испуганных и порабощенных душ; и то, что было высоким, бескорыстным, бесстрашным посвящением истине и долгу, становится узкой, эгоистичной, безумной жаждой господства секты или партии, или распространения некоторых любимых догм, которые, будучи далекими от практического влияния на счастье, долг или судьбу души, являются лишь камнями преткновения, усеивающими темные горы тщетных, эгоистичных, высокомерных человеческих спекуляций. Как нет силы более безжалостной, чем теологический или духовный деспотизм, так нет склонности ума более легкой, тонкой или сильной, чем склонность к нему. Сказать, что эти люди ошибались, — значит сказать, что они были людьми. Но если они разделяли общую подверженность ошибкам такого рода, давайте не будем забывать, что если бы не они, какими бы ошибочными и непоследовательными они ни были, семена свободы, принесенные с тысячи берегов и собранные в течение тысяч веков, могли бы не быть пересажены на этот континент, и это могучее баньяновое дерево американской свободы не пустило бы свои миллионы корней в почву повсюду и не простерло бы свои миллионы переплетающихся ветвей, став верным и надежным убежищем для наций.

Я восхищаюсь пуританами не как «сектой». Долой все партийные линии, все секционные предрассудки, все барьеры вероисповедания или секты в такое время, как это, когда все нации, вероисповедания и цвета кожи выстраиваются в сомкнутые ряды, плотный и непроницаемый волнорез, чтобы противостоять угрожающему приливу мятежа и разрушения, чей угрюмый рев стоит в наших ушах, и когда «кучи убитых братьев» смотрят в печальное лицо неба с полей, где они пали, героически сражаясь за сохранение общего наследия. Нет! Занимается лучший день — день более светлых обещаний, более спокойной красоты, более долговечного блаженства, чем когда-либо прежде радовавший сердца людей. Чтобы увидеть приход этого дня, все добрые, истинные и лояльные ждут и работают, независимо от веры, языка или национальности. Я не считаю грехи пуритан результатом принципов, которыми они, как они утверждали, руководствовались, а скорее чем-то внешним и антагонистичным им. Их идеи и принципы привели к самой широкой конституционной свободе, в то время как свободная мысль, свободное слово, свободное исследование, широкая индивидуальная свобода, которую, как церковь, под влиянием сурового теологического деспотизма они стремились подавить, под теми самыми институтами, которые они основали, сегодня являются гордостью, жизнью, славой свободной и прогрессивной Новой Англии.

Только в этом широком смысле я использую термин «пуританин», чтобы обозначить агентство, посредством которого Провидение сочло нужным инициировать идеи, которые должны были сформировать основу нашего национального государственного устройства.

Пуританская идея, таким образом, преобладала в принципах, воплощенных в Декларации прав и в Конституции. Но кто-то скажет: Вашингтон не был пуританином, как и Джефферсон, и большинство первых творцов нашего правительства. Допустим, что они не родились на пуританской почве, par excellence, но разве они не были духом и пониманием пуританами? (На самом деле, я подозреваю, что Вашингтон был пуританином из пуритан.) Вирджинский пуританин, даже кавалер-пуританин, тогда не был тем странным феноменом, lusus naturæ, каким он был бы в наши дни. Кроме того, давайте помнить, что Конституция не была продуктом какого-либо человека или группы людей. Она была результатом политических идей и потребностей эпохи и страны. Эти люди, воспитанные в духе времени, лишь направили их развитие, помогли инициировать царство этих идей и придать им конкретное воплощение, не более того. Великими и добрыми людьми они были — достойными продуктами прославленной эпохи рождения великого народа. Это благородная вещь, вещь для славы и справедливой гордости, если люди живут в такое время, когда могут разделить вдохновение и заставить его жить в великих делах, не говоря уже о его создании.

Каковы же тогда отличительные характеристики этой пуританской идеи или влияния?

С тех пор как страна вообще имеет историю, Новая Англия считается центром, постоянным домом чистой морали. Это не требует сложной аргументации для подтверждения. Записи ее уголовных и гражданских судов свидетельствуют об этом; так же как и общий порядок в ее небольших общинах и более крупных городах, а также высокий характер многочисленных мужчин и женщин, которые, эмигрируя в различные части страны, несут с собой, куда бы они ни выбрали дом, чистые принципы, которые они усвоили вокруг домашних очагов в своей родной Новой Англии, — трудолюбие, бережливость, послушание закону, превосходный интеллект, которые делают их лучшими гражданами в любом сообществе. Общины Новой Англии, как правило, обладают более высоким стандартом морали, более разумным приверженностью тому, что считается долгом, более простым социальным общением и более чистыми социальными манерами и обычаями, с меньшим количеством распущенности и упущений, чем, возможно, любой другой народ в мире может похвастаться. И не претендуют на совершенный характер для пуританина Новой Англии. Напротив, есть некоторые черты, которые, в их избытке, мы хотели бы видеть опущенными в его составе. Они, однако, окажутся лишь преувеличениями его добродетелей по большей части, и ради этих добродетелей могут быть легко терпимы, хотя они достаточно часто подвергались нападкам время от времени. Из этого высокого состояния морали проистекает очень высокая степень социального порядка, который, в своем результате, опять же, дает большую социальную и индивидуальную свободу. Нигде не будет найден более свободный народ, и все же более соблюдающий закон. Действительно, первое является лишь следствием последнего. Культивированный разум сразу видит, что чем совершеннее соблюдается закон, тем более абсолютной становится свобода; что высшая личная и социальная свобода достижима только через совершенное послушание законам, которыми связаны лица и общества.

Опять же, несомненно верно, и это может быть заявлено как характеристика, коррелирующая с вышеупомянутой, что нигде больше не проповедуется более чистое евангелие, чем в Новой Англии. Благочестие сердца Новой Англии глубоко и сильно, если не демонстративно и неистово. Оно не похоже на порыв ветров или стремительность потоков; его вера может быть горящей, но это устойчивое горение скрытого огня, вестальское пламя, а не отблеск пожара. Оно скорее напоминает мне, в своей глубине, силе и чистоте, океан, спокойный, однородный и монотонный внешне, но скрывающий под своей поверхностью множество быстрых течений и сильных противотечений, множество прекрасных просторов, множество прекрасных секретов жизни, красоты и славы. Религиозная вера Новой Англии полностью и благочестиво принимает те возвышенные доктрины христианства, которые были даны как благая весть, действительно, для расы; не для избранных немногих, а для отдельного мужчины и женщины расы. Она верит в реальном и буквальном смысле декларации Павла, что «Бог произвел от одной крови весь род человеческий»; и вступительное предложение Декларации прав для них — нечто большее, чем «блестящее обобщение». Глубокая, разумная религиозная вера, можно сказать, лежит в основе всех институтов Новой Англии, политических и социальных. Ибо что есть тот гений христианства, который всегда находил своего истинного выразителя в учениях теологии Новой Англии и в жизни и практике ее народа? Не есть ли это свобода каждого человека, без различия цвета кожи или состояния, но просто в силу его человечности, учиться и подчиняться каждому закону своего существа, физическому, моральному, интеллектуальному, социальному и религиозному? Быть несвязанным в следовании лучшему свету, который совесть и откровение могут дать ему относительно конституции и законов его существа, его долга перед самим собой, своим ближним и своим Творцом, и его судьбы, которую он сам должен определить? Христианскую религию можно всесторонне определить как золотой круг, который включает в себя все сложные обязанности, интересы и привязанности самого сложного существа, человека, и поднимает его, и связывает его обратно, со всеми его способностями, надеждами и симпатиями, к престолу Бесконечного, от которого, в своем низком, скованном и греховном состоянии, он является чужаком; и все это через любовь и милосердие Самого Бесконечного. Это я считаю истинным намерением и славным результатом христианства, когда ему позволено иметь свободное и беспрепятственное действие на душу человека. Будет видно, что оно почти безгранично — сила, адекватная работе, которая должна быть выполнена, и в этом смысле является поистине «силой Божьей и мудростью Божьей». Эта сила доминирует, сознательно или бессознательно, над каждым отношением жизни в Новой Англии, будучи вплетенной в саму жизнь ее институтов. Я верю, что этот тайный, тихий, но активный, всепроникающий фактор очень мало понят, и все же он объяснит многое в пуританском характере, чего не откроет никакой другой ключ. Я упомянул чистую мораль, которая является следствием, прежде чистого христианства, которое является причиной, просто потому, что следствие более очевидно на первый взгляд.

Третья великая характеристика пуританской идеи — это «чистый республиканизм». В самом широком смысле я считаю это также следствием только что упомянутого; ибо, если проверить, весь дух и тон христианства — республиканские. На почве Новой Англии, с того часа, когда маленькая группа героев-пилигримов впервые ступила на негостеприимный берег, своими следами на нем превратив бесплодную скалу в святую святыню для любви и почитания мира, всегда было надежное убежище, настоящий палладиум республиканских институтов, человеческих свобод. Не только его религиозные тенденции вызвали преследование и ненависть к пуританизму в Старом Свете, что дало импульс решимости пересадить себя на землю, где свобода, если ничего другого, должна была быть найдена. Это были в равной степени его республиканские и демократические теории. Души, сделанные свободными духом Господним, какими были души тех великих старых пуритан, не могли больше терпеть тиранию Карлов и Георгов Британии, и поэтому, через кровь, огонь, меч и цепи, зародыш свободы был перенесен через водную пустыню, чтобы быть посеянным заново, как они думали и предлагали, в благодатной почве региона, граничащего с Гудзоном, но, как Бог пожелал, в извращенной и бесплодной почве скалистой, омываемой морем Новой Англии. Поистине, это было новое зрелище. Никогда в истории народов прежде не было видно, чтобы голая идея была достаточно сильна, чтобы заложить основы великого государства через преследования, изгнание, смерть и невыразимые лишения, худшие, чем смерть. О вы, кто хотел бы дискредитировать память и имя пуритан, вспомните эту благороднейшую эру времени; поднимитесь на один час, если у ваших душ есть какие-либо крылья, до высоты этого величия и прикажите клевете и очернению замолчать!

Этот зародыш республиканской свободы пустил глубокие корни и приобрел неизгладимое влияние на их гражданское устройство и весь механизм их гражданского правительства; и, распространяясь из Новой Англии на прилегающие колонии, а от них на другие, вскоре пропитал всю конфедерацию, в конечном итоге сформировав основу национального правительства, национального состояния, которое до сих пор представляло высшую цивилизацию мира.

Разве не ясно тогда, почему они делают так, кто противостоит и ненавидит влияние и идеи Новой Англии? Если что-то могло бы измерить полную гнусность рабства и его унизительное влияние на ум, это было бы рассмотрение бесстыдной уверенности, с которой его любители защищают его, и в то же время нападают на те священные принципы, которые лежат в основе нашей национальной жизни, и без которых мы мертвы и обременяем землю. Наша нация держит «в доверии» определенные принципы, для успешного осуществления которых нации земли ждут в приглушенном и мучительном ожидании, и в случае неудачи которых мы были бы не лучше любого из выродившихся, несуществующих народов погребенных веков; или, скорее, в случае неудачи довести их до триумфального оправдания, нам было бы гораздо лучше быть как Содом и Гоморра. Эти принципы сейчас являются ставкой, за которую лояльные люди страны с радостью отдают жизнь, сокровища, детей, «все», лишь бы они победили.

Мы слышим много, в наши дни, из мятежных источников, о другой расе, которая заселила Вирджинию и Каролину, чем та, что населяла Новую Англию, и неизмеримом превосходстве первой. Если верить рупору конфедерации, г-ну Джефферсону Дэвису, последние и их потомки не достойны даже быть «рабами» первых и находятся на ступень ниже в шкале творения, чем гиены! Отличаясь языком, манерами, обычаями, идеями, нет никакой возможности мирного союза, говорят органы конфедерации. В конце концов, язык исчерпан эпитетами, выражающими их презрение, неуважение и ненависть к «янки», как их оскорбительно прозвали. Но игнорируют ли эти люди тот факт, что первоначальные поселенцы как Новой Англии, так и Вирджинии были чисто английскими? Они были точно из того же рода. Что касается «характера» каждого, я не могу сделать ничего лучше, чем процитировать из работы, которой американцы могут быть как рады, так и горды, работы, которая представила нас и наши институты в более истинном и справедливом свете, чем любая до нее. Я имею в виду работу М. де Токвиля о «Демократии в Америке». В первом томе, пятой главе, он говорит:

«Люди, посланные в Вирджинию, были искателями золота, авантюристами без ресурсов и без характера, чьи бурные и беспокойные духи подвергали опасности младенческую колонию и делали ее прогресс неопределенным. Ремесленники и земледельцы прибыли позже; и хотя они были более моральной и упорядоченной расой людей, они ни в коем случае не были выше уровня низших классов в Англии. Никакие возвышенные концепции, никакая интеллектуальная система не направляли основание этих новых поселений».

Он добавляет в примечании:

«Только некоторое время спустя некоторое количество богатых английских капиталистов пришло, чтобы обосноваться в колонии».

Правда, со временем некоторые люди высокого характера и положения были привлечены мягким климатом и девственными ресурсами новых южных колоний и, скупая большие участки земли, обосновались навсегда, заметно изменив состояние дел. Потомки таких людей, как эти, впоследствии стали самыми известными лидерами Революции, которую осуществили пуританские принципы. Они были людьми, которыми потомки могут гордиться, но несомненно, что у них было «очень мало» потомков; «следовательно», основная масса рабовладельцев, каждый из которых хотел бы верить в себя и пытался заставить других верить в него, как в отпрыска этого прославленного рода, должна была иметь очень другое происхождение.

В разительном контрасте с вышеприведенным отчетом, вот что он говорит о первых поселенцах северных колоний:

«Поселенцы, которые обосновались на берегах Новой Англии, все принадлежали к более независимым классам своей родной страны. Их союз на почве Америки сразу представил собой уникальный феномен общества, не содержащего ни лордов, ни простолюдинов, ни богатых, ни бедных. Эти люди обладали, пропорционально своему числу, большей массой интеллекта, чем можно найти в любой европейской нации нашего собственного времени. Все, без единого исключения, получили хорошее образование, и многие из них были известны в Европе своими талантами и своими приобретениями. Другие колонии были основаны авантюристами без семьи; эмигранты Новой Англии привезли с собой лучшие элементы порядка и морали; они высадились в пустыне, сопровождаемые своими женами и детьми. Но что особенно отличало их, так это цель их предприятия. Они не были вынуждены необходимостью покинуть свою страну; социальное положение, которое они оставили, было тем, о котором можно было сожалеть, и их средства к существованию были верны. Они также не пересекали Атлантику, чтобы улучшить свое положение или увеличить свое богатство: призыв, который вызвал их из комфорта их домов, был чисто интеллектуальным; и, сталкиваясь с неизбежными страданиями изгнания, их целью был триумф идеи».

Пусть мир судит между пуританином и так называемым кавалером!

Как отмечает тот же автор: «Влияние рабства, соединенное с английским характером, объясняет манеры и социальное состояние южных штатов»; так же верно, что влияние почти неограниченной демократии, продукта широко распространенного интеллекта и чистой религии, соединенное с английским характером, объясняет своеобразную цивилизацию Новой Англии. Ничего странного, конечно, что после широкого и продолжительного расхождения двух агрессивных принципов в течение более двухсот лет они, наконец, пришли к положению гигантских антагонизмов и сошлись в смертельной схватке за господство. Совершенно естественно, что невежество и умственная тьма рабской Вирджинии или Каролины должны бояться и ненавидеть прежде всего свет знания, который исходит из Новой Англии; естественно, что несомненная аморальность и распущенность принципов, порожденные рабством, должны съеживаться от контраста с состоянием морали, непревзойденным по чистоте в мире; и что угодливая церковь и духовенство, которые во святое имя религии и «используя ливрею небес, чтобы служить дьяволу», осмелились самыми тонкими софизмами и самыми очевидными извращениями исказить истинные учения Библии и были готовы бросить вызов анафемам, провозглашенным против тех, кто добавляет или вычитает из чего-либо, написанного в ней, должны охотно согласиться на разделение, которое могло бы облегчить их несколько от ненавистного сравнения, по крайней мере. Сравните энергичную, последовательную и возвышенную теологию Новой Англии, широко распространенное влияние ее образованного и филантропического духовенства с той частью духовенства и церкви Юга, которая, поддерживая рабство, потеряла всякую связь с человеческими симпатиями, всякое влияние, кроме как в регионах, где величайшее преступление против человечества стало предметом интереса, грязных спекуляций. Увы! Какое более печальное зрелище можно было бы увидеть, чем служители Христа, использующие свои таланты, чтобы вести свой народ к неправильному, насмехаясь над религией, волоча ее снежные крылья в грязи самых коррумпированных политических догм, делая все возможное, чтобы перевернуть тот великий краеугольный камень, установленный самим Христом в первоначальном храме христианства и человечества: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними: ибо в этом закон и пророки».

Что мужчины и женщины, наученные с младенчества смотреть на рабство как на моральное и политическое, а также материальное благо; чьи идеи, манеры, привычки стали переплетены с его существованием в их среде, и которые, независимо от того, насколько ложно, как могут думать те, кто смотрит на это с относительно бескорыстной точки зрения, полагают, что оно лежит в основе их социального процветания и счастья; которые привыкли с форума, предвыборных трибун, кафедры и прессы слышать об институте, который апеллирует к столь многим эгоистичным инстинктам и принципам в человеческом сердце, восхваляемом и защищаемом, и сделанном Ultima Thule южной надежды, гордости и амбиций; что они должны смотреть с неудовольствием и гневом на такое влияние, которое институты Новой Англии всегда должны оказывать, не так удивительно. Но что люди могут быть найдены здесь, на свободном Севере, да, более того, в самой Новой Англии, чтобы сочувствовать им, повторять их деградировавшие настроения и желать видеть рабовладельческую власть верховной в стране, — это то, что превосходит удивление и почти веру. Тем не менее, часть большой, старой и почитаемой партии стала их жалкими союзниками и клакерами. Правда в том, что мы можем сказать и верить, что рабство — это ужасное зло, гнусная несправедливость, совершенная по отношению к целой расе, и поэтому должно умереть, но это не говорит и половины проклятой истории: худшее — это то, что оно постепенно убивает добродетель, мужественность, моральную жизнеспособность нации, которая позволяет его; что оно сделало это в нашей собственной нации до тревожной степени, является великой, внушающей страх причиной, почему оно должно быть выкорчевано, отменено как влияние в правительстве.

«Ах, но», — говорит северный предатель, — «именно эта отмена сделала всю беду. Если бы не было аболиционистов, не было бы войны. Аболиционисты несут ответственность за все это». Мягче, бедный, слабоумный человек! Разве здравый смысл любого человека не говорит ему, что где бы ни существовало зло, в природе вещей заложено, чтобы кто-то противостоял ему — чтобы возникло желание избавиться от него? Это главная милость Божья к миру, после того как Он обеспечил спасение для него, что эта совесть оставлена ему, это чувство зла, и воля и борьба за отмену зла. За такое возражение аболиционисты действительно несут ответственность!

Есть определенные слова, которые стали использоваться в неопределенном, ханжеском роде, так что они не имеют никакого значения вообще, или, по крайней мере, значение очень обманчивое. Эти слова представляют собой пугала для немыслящих людей, и беспринципные люди не упускают возможности извратить этот факт в своих или партийных целях. Таковы некоторые из терминов, которые были применены к Новой Англии, как Югом, так и Севером. Ее называют радикальной, и самое абсурдное и вредное представление о радикализме Новой Англии распространено, особенно на Юге. Сказал мне один южный джентльмен по одному случаю (он был врачом, был одним из самых умных рабовладельцев, которых я когда-либо встречал, и был случайным автором в De Bow's Review):

«Вы, новоанглийцы, ни во что не верите; вы все вольнодумцы — разве не так?»

Par parenthese, это слово «вольнодумец» — еще один из терминов, конвенционально оскорбляемых. Этот джентльмен только что говорил об этой самой вещи, радикализме Новой Англии, и в своем вопросе показал явную идею, что он включает в себя тот вид неверия, то отбрасывание всех вероучений или стандартов веры, популярно известное как «вольнодумство». Оно также включает, в умах многих южных людей, осуществление своего рода личной лицензии, отказ от хороших старых установленных ориентиров мысли и действия, и сильное стремление пробиться на новые пути эксперимента, независимо от формы или закона. Северная женщина, отправляющаяся на Юг, считается «сильной духом», особенно пока она не доказала, что она «женственна». Нет ничего более абсурдного, чем эта идея, когда рассматриваешь, что нет людей на земле столь свободных, независимых и оригинальных, интеллектуально, как они, которые обладают столь глубоким и постоянным уважением и почитанием к тем же законам и институтам. Новая Англия — это плодовитый улей, откуда роятся все «измы», которые заражают страну, говорят они. Они не понимают, что в состоянии общества, где образование всеобщее, где ум постоянно встречает ум, а мысль сталкивается с мыслью, беспокойная и вздымающаяся масса должна всегда выбрасывать что-то на поверхность, это может быть пена, это могут быть спутанные сорняки, грубые камни, или простые ракушки, или это могут быть любопытные и ценные драгоценные камни, подходящие для блеска в короне, или ракушки ослепительных цветов и многообразных извивов, подходящие для сияния в редких кабинетах. Безволновый и застойный штиль массы южного ума не может иметь никакого представления об интеллектуальном движении, которое всегда происходит в таком сообществе, как Новая Англия.

Но этот радикализм особенно несет на своем «ужасном фронте» то пугало всего консерватизма, во всем мире — «отмену». Нет слова, столь оскорбляемого, как это. Сама вещь столь же стара и неизбежна, как отношение причины и следствия, как существование греха и праведности, как состязание между Богом и Сатаной. Как будто могло не быть аболиционистского настроения там, где существовал агрессивный, ненавистный принцип рабства!

Затем та своеобразная и ценная черта характера янки, которую французы так метко называют savoir faire, а они сами называют «способностью», сила достижения, знание того, как делать, понимание того, как приспособить средства к целям, что делает янки столь полезным и разносторонним, и, следовательно, ценным приобретением для общества — получила свою полную долю южных оскорблений и насмешек. «Они сбывают нам свои изобретения, половина из которых бесполезна», — говорят они. «Они обманывают нас своими товарами, своими мануфактурами, своими патентами и снадобьями. Они богатеют на наших нуждах и забирают мировую торговлю из наших гаваней, столь превосходящих их, и они всегда заняты, и вмешиваются в дела каждого; и мы ненавидим их — ах, как мы ненавидим их!» Короче говоря, определенный ведущий класс на Юге, тот, который формирует и ведет пустую, съеживающуюся, испуганную вещь, которую они называли «общественным мнением», пришел к тому, чтобы ненавидеть и презирать все, что является отчетливо новоанглийским, и, наконец, сделать злую, предательскую попытку свергнуть правительство, которое, как они знают, получило свой высший и контролирующий импульс от пуританских идей той части страны. В материальном мире нет ничего более ясного, чем факт, воплощенный в старой пословице: «Соломинки показывают, в какую сторону дует ветер». В сфере морального и социального закона, однако, признаки, столь же ощутимые, направления, в котором устанавливается течение общественных настроений, обычно игнорируются или остаются незамеченными в то время; и только когда великие события привлекли внимание к причинам, которые их породили, эти признаки принимают всю значимость, причитающуюся им. Эти второстепенные симптомы, которые я заметил, неприязни к Новой Англии в южном уме, были ясно видны во всех делах и высказываниях их общественных деятелей этого поколения, по крайней мере, чтобы не идти дальше, и в высказываниях прессы по всему Югу. Выпады, намеки, сарказмы, снисходительность, оскорбления были навалены на «янки» представителями рабовладельческой власти, в Национальном Конгрессе, в законодательных собраниях штатов, в их публичных речах и приспешниками прессы, пока не казалось, что они должны были упасть на мертвые уши, так мало лихорадки они вызвали в крови Севера. Тем не менее, если кто-то предполагает, что мнимые причины неприязни являются реальными, он ошибается. Разве кто-либо из них всех, из этих лидеров, я имею в виду, предполагает хоть на мгновение, что янки-работорговец, надсмотрщик, коробейник, любящий наживу торговец, работорговец, охотник за рабами, угодливый политик или крикливый, глотающий грязь церковный торгаш является истинным представителем влияния и идей Новой Англии? Или что нынешняя демократия «Медноголовых» той секции является реальным выразителем подлинного духа пуританской демократии? Конечно, нет. Они — проницательные люди, с большим проницанием, и по-своему храбрые и рыцарственные, и я поистине не удивлюсь, если бы они не хотели иметь этих ренегатов-янки даже в качестве «рабов». Нет! Фактическая причина их ненависти — это тихое, всепроникающее влияние «свободных институтов» Новой Англии, которые черпают свою силу и эффективность из всеобщих средств образования, там пользующихся. Закройте школьные дома и сожгите школьные книги в Новой Англии сегодня, и пусть эти свободные институты станут мертвой буквой тем самым, и «янки» были бы так же хороши, как кто-либо в их глазах, потому что меч, который их интеллект держит всегда подвешенным над головой рабства, был бы эффективно положен ржаветь в ножнах. Разве это не жалкое, отвратительное зрелище, что люди найдены, северные люди, «новоанглийские янки» даже, чтобы преклонить колени перед рабовладельцами до сих пор, после груза презрения и оскорблений, уже наваленных на них, и смиренно кричать: «Еще — дайте нам больше презрения — наши спины созданы, чтобы нести бремя!»

Боже, помилуй таких созданий!

И это те самые люди, которые выступают за конфедерацию штатов, где Новая Англия осталась бы предоставленной самой себе! Новая Англия осталась бы в стороне? Глупцы! Думать, что это возможно. Негодяи! Считать это желательным, если бы это было возможно. С таким же успехом можно изгнать Творца из вселенной, которую Он создал, — солнце из системы, которую оно согревает и освещает! Не раньше, чем вы уничтожите сущность, внутренний дух Правительства, которое из всех правительств в мире обеспечивает «наибольшее благо для наибольшего числа людей»; не раньше, чем Свобода умрет и будет предана своей последней могиле; не раньше, чем храм знаний будет заколочен и дважды заколочен; не раньше, чем все ваши народные школы будут закрыты, ваши свободные прессы закованы в кандалы, ваша свободная Библия запрещена, ваше право на свободное слово и свободное исследование задушено до смерти; не раньше, чем ваши корабли пойдут ко дну, и молот затихнет на ваших верфях, и ваши железные дороги перестанут прокладывать путь в пустыне, выпрямленный для вступления самой передовой цивилизации; не раньше, чем раса янки-капиталистов вымрет, а предприимчивость, бережливость, трудолюбие, нерв, моральное мужество, интеллектуальное завоевание материального мира станут преданием, — только тогда это станет возможным. Нет! Я благодарю Бога за то, что летопись Новой Англии настолько верна и неизгладима, что ничто не может вырвать ее из этой земли, даже если бы вся ее географическая площадь была навсегда поглощена водами океана, который опоясывает ее в бесплодном величии. Идеи, принципы никогда не могут умереть или быть стерты. Они переживут крушение материи и окончательную катастрофу вселенной. И ее империя — это империя идей. Мала, как она есть, она обладает силой самых передовых идей высочайшей цивилизации мира. Эти идеи наконец сдержали так долго наступавшие рабские принципы, которые так странно были оставлены расти рядом с ними ранними творцами Правительства, и кто сомневается, что победит? Борьба может быть долгой, дорогостоящей, и свобода может в конечном итоге едва спастись со своей жизнью. Но так же верно, как человечество движется вперед; так же верно, как средний прогресс расы никогда не бывает регрессивным; так же верно, как право несет в своем лоне семена вечной жизни, а зло — семена вечной смерти; так же верно, как Бог восседает на Своем престоле и небеса правят, свободные идеи Новой Англии еще будут властвовать над этим континентом и, по крайней мере, в своей моральной силе, формировать и переформировывать правительства мира. Если не будут сохранены в целости людьми этого поколения, то другие достигнут этого конечного результата. Бог не ограничен в Своих действиях. Он возвышает одного и низвергает другого, и поколение, которое окажется достойным построить храм, чтобы Он мог обитать в нем, сохранить и усовершенствовать прекрасное наследие, которое Он предоставил Своим освобожденным, Своим искупленным и наделенным правами людям из всех наций, в которых они находились в ментальном и политическом рабстве, — будьте уверены, оно удостоится чести и привилегии. И не думайте, о люди, которым доверено это высокое доверие, что будет малым делом оставить это первородство другим; ибо, как никакой народ прежде не был столь отмечен тем, что имел этот святейший ковчег завета свободы в своей среде, так и могила позора, в которую вы будете брошены, если филистимляне лишат вас его, будет бездонной. Нет воскресения для людей, которые предали бы такое дело, нагруженное, как оно есть, надеждами и будущей судьбой борющихся рас земли.

А о вы, другие люди (хотел бы я, чтобы вы были людьми!), которые в союзе с предателями, да, которые даже хуже них, чтобы совершить это проклятое дело, знайте, что эта яма разверзлась для вас. Вниз — вниз — глубже — глубже — низвергнутые в погибель проклятиями тех, кто придет после вас, кого вы так безжалостно обидели.

В том ужасающем видении ада, увиденном поэтом Данте, те, кто предал страну, свободу, подвергались самым страшным страданиям, преследовались самыми мстительными демонами и были доведены до самого крайнего горя. Среди бледных, преследуемых, кричащих теней, проносящихся через этот лимб ужасов, они были заметны в своем наказании. И если раскаяние в действительности является неумирающим червем, неугасимым огнем того будущего состояния, которое воздает за дела этого, несомненно, предатель этого доброго, свободного Правительства будет вынужден испытать его неизмеримые ужасы. Спасение нашей страны, таким образом, и ее положение и влияние как одной из семьи наций зависят от ее возвращения к тем фундаментальным принципам свободы, морального права и справедливости, которые лежат в основе нашей системы и по большей части формируют нашу надстройку, и от их обеспечения. Наш — это моральный рычаг, который должен сдвинуть мир, если мы того пожелаем. Если мы потеряем наш моральный престиж, мы — ничто. У нас лучшее Правительство в мире, но со времен отцов оно по большей части управлялось хуже всего. Вместо того чтобы заставить его работать в интересах свободы, фактом было обратное, и все влияние и покровительство Правительства годами были в пользу рабского элемента. До прихода нынешней Администрации это постепенное ухудшение в духе Федерального Правительства достигло состояния, настолько позорного и стыдного, что одного лишь размышления об этом достаточно, чтобы окрасить щеку любого честного человека в красный цвет. Пришло время, если когда-либо, поставить кульминацию на всем этом, и теперь это будет вещь, за которую нужно бесконечно благодарить, если в лояльных штатах осталось достаточно добродетели, мужественности и истинного патриотизма, чтобы привести нацию, с Божьей помощью, благополучно через беды и бедствия, в которые ее привели ее апатия, ее выжидание и раболепие перед злом.

О, если бы я могла говорить убедительными тонами пророка или ангела, вместо слабого голоса женщины, я бы заставила услышать себя по всей длине и ширине страны каждого человека, любого касты или цвета кожи, любого рождения или языка, любой национальности или политического кредо, Севера, Востока, Запада, Юга, и особенно этого великого Запада, которым я так горжусь и в котором уверена, и сказала бы им:

«Восстаньте! Держитесь как мужчины — будьте сильны! На вас пришли концы мира. Если в вас есть мужественность, проявите ее сейчас! Если вы достойны имени американца, сделайте так, чтобы оно сейчас почиталось среди наций. Если есть какой-либо стимул в славе карьеры, которая открылась бы ускоренному прогрессу Союза, наконец свободного и искупленного, без тирана или раба, пусть это укрепит ваши сердца и вдохновит ваши усилия сейчас. Если вы не желаете самопоздравлений коронованных деспотов мира, а также отчаяния и плача их подданных миллионов, позаботьтесь о том, чтобы этот великий эксперимент самоуправления не провалился сейчас. Если вы хотите порадовать сердца наших друзей в других странах, Брайтов и Кобденов, Гаспаренов и Лабулэ, либеральных людей, которые любят истину, справедливость, право, свободу, которые «едины со своим родом», будьте амбициозны в сотрудничестве с ними в деле возвышения и улучшения человечества».

Те, кто пользуется великими возможностями, — это люди, которых История спасает от забвения и помещает в память человечества навсегда, будь то с благословениями или проклятиями, со славой или позором, как благодетелей или врагов своего рода. Редкая возможность проходит перед этой нацией. Кто воспользуется ею и как? Мы увидим.

В ОЖИДАНИИ НОВОСТЕЙ!

Следующее стихотворение, «В ожидании новостей», было написано матерью, которая говорит:

«Если в истине есть какая-то сила, это стихотворение должно выражать то, что задумано; ибо мой собственный мальчик, которому едва исполнилось пятнадцать, был в битве при Калпепере, и я не знала, жив он или мертв! Он был слишком молод, чтобы идти в армию, но я не могла устоять перед его искренними мольбами — ибо он высок и мужественен, и я хорошо знаю, если бы я была на его месте, я бы тоже взвалила свой ранец и пошла!»

Вся честь таким матерям! — Ред.

Waiting, O Father! a fond mother waiting,

Waiting so anxious, the dark tide's abating!

Waiting all breathless, in agonized anguish,

Living by heart-throbs that spring up—then languish;

Catching each sound that comes back from the battle,

Dark shrieks and groans and the lonely death rattle,

Imaging visions of feverish thirsting—

Hearts in their utterest loneliness bursting!

Thinking of him, late the babe of her bosom,

Fair faced and blue eyed, love's tenderest blossom,

Dashing along 'mid the carnage around him,

Fearless as Mars 'mid the balls that surround him,

Changed, as by magic, from home's tender brother,

Lovingest son, both to father and mother—

Changed to a man, to a stern, noble soldier—

None in the field that is braver or bolder!

Writing: 'I'm proud of the name, dearest mother!

Craven is he who would hold any other

While our loved standard of freedom 's in danger,

May he forever be held as a stranger!'

Such are the words in his last noble letter!

What fifteen years that could write any better?

Now I am waiting to know if he 's wounded—

Waiting—to know how my fears must be bounded:

Closed his eyes may be to sorrow or danger—

Dead he may be in the land of the stranger!

God of the desolate—Rachel's Consoler!

Light of the universe—Nature's Controller!

Pity me, pity me! Send consolation!

Let not my heart feel this deep desolation!

He is so young, and he loves me so truly—

Scourge me not, Father! so deep—so unduly!

Leave him! to lighten my life-load of sorrow!

Leave him to brighten the clouds of my morrow!

Leave him to love me when other loves fail me,

Leave him to strengthen when rude storms assail me!

Leave him—so kind, both as son and as brother;

Leave him, a future of hope to his mother!

God of all battles! speed, speed this decision!

Let us not look, as afar, at a vision!

Send to our soldiers the true men to lead them:

They have the courage—do Thou guide and speed them!

Then shall our sisters, our wives, and our mothers

Feel that our husbands, our sons, and our brothers,

Though they may fall, are not led to the altar

Heedless and reckless, like beasts by the halter!

Then we may feel, though their dear blood is staining

Freedom's fair banner, a COUNTRY we're gaining!

Then we may look, though with eyes dim and burning,

Some day or other, their blessed returning!

Or we may see, though with eyes dim with weeping,

Freedom's bird hover in love o'er their sleeping:

Feeling, though sorrow may make our heads hoary,

They are not victims of weakness, but glory!

РАННЯЯ ИСТОРИЯ ПЕЧАТНОГО И ГАЗЕТНОГО ДЕЛА В БОСТОНЕ И НЬЮ-ЙОРКЕ.

Написать статью об истории искусства печати, не отдав дань уважения, в первую очередь, Дьяволу и доктору Фаусту, будет считаться не только нарушением всех прецедентов, но и, в отношении этих лиц, положительным нарушением хороших манер. Они так долго ассоциировались друг с другом, не только в народных преданиях, но и в книгах, что большая часть читающего мира, кажется, думает, что они были первоначальными партнерами в республике словесности. Действительно, по какой-то абсурдной причине мнение до сих пор довольно распространено, что один из первоначальных участников был молчаливым партнером, хотя и не спящим, в каждом печатном заведении с тех пор. Предложение в этой степени, безусловно, недопустимо; и все же, исходя из морального состояния значительной части прессы, должно быть признано, что существуют сильные косвенные доказательства того, что в несчастных влияниях, оказываемых упомянутым персонажем на дела людей, он не совсем пренебрегает прессой. Как бы то ни было, пресса стала, особенно в этой стране, двигателем такой большой важности в повседневных делах жизни — ее энергии обладают такой огромной силой, как для добра, так и для зла, что считается, что несколько минут можно с пользой потратить на то, чтобы взглянуть на ее возникновение и ранний прогресс в Бостоне и Нью-Йорке.

Честь создания первого печатного станка в американских колониях принадлежит Массачусетсу. Прошло всего восемнадцать лет с момента высадки пилигримов в Плимуте, прежде чем в Кембридже — тогда столь же густонаселенном, как Бостон, — заработал печатный станок. Проект создания прессы в Новом Свете был задуман и почти осуществлен преподобным Джесси Гловером, диссидентским священником в Англии, который в значительной степени интересовался основанием колонии, и часть семьи которого уже была в Америке. Г-н Гловер собрал средства на покупку своего пресса, шрифтов и другого необходимого оборудования за счет пожертвований в Англии и Голландии. С этими материалами он отправился в Америку в 1638 году, но умер за несколько дней до того, как корабль достиг берега. Кембридж был в то время местом гражданской и церковной власти в Массачусетсе; и поскольку академия, которая впоследствии выросла в Кембриджский университет, была тогда начата, ведущими людьми колонии было решено основать там прессу; и там она оставалась в течение шестидесяти лет под их контролем, и сорок лет до того, как пресса была основана в какой-либо другой колонии. Первым печатником был Стивен Дэй, нанятый в Лондоне г-ном Гловером и предположительно являющийся потомком знаменитого Джона Дэя, известного печатника. Вторым печатником в колониях был Сэмюэл Грин, которому Дэй передал бизнес в 1649 году. Полковник Сэмюэл Грин, покойный почтенный редактор New London Gazette, был потомком по прямой линии от первоначального печатника с таким именем; семья непрерывно занималась этим бизнесом почти двести лет. Старший Грин печатал индейские Библии и Заветы для тех ранних апостолов Нового Света, которые первыми занялись благородным делом попытки цивилизации и евангелизации аборигенов этой страны — благородной расы диких людей, которые растаяли перед бледнолицыми, как иней под лучами утреннего солнца.

Стойкие республиканские религиозные деятели Новой Англии очень скоро стали так же скупы на предоставление свободы прессы, как и Понтифик и коронованные особы Европы. Поскольку были опубликованы некоторые религиозные трактаты, которые духовенство и Генеральный суд сочли слишком либеральными, в 1662 году были назначены цензоры прессы; но в следующем году Провинциальным правительством было приказано, чтобы «печатный станок был так же свободен, как и прежде». Эта свобода, однако, вскоре стала использоваться свободнее, чем когда-либо. Внимание и страхи Правительства были, соответственно, снова пробуждены; и в октябре 1664 года было принято постановление, что никакой печатный станок не должен быть разрешен ни в каком другом городе или месте колонии, кроме Кембриджа; и что никакому лицу или лицам не должно быть позволено печатать что-либо даже там, кроме как с разрешения по крайней мере двух из совета трех цензоров, назначенных для этой цели. Но даже цензоры не были достаточно строги, чтобы угодить Генеральному суду — ибо, разрешив публикацию той самой превосходной и благочестивой маленькой работы «Подражание Христу» Томаса Кемпийского, она была признана еретической Законодательным собранием, и ее дальнейшая публикация без новой редакции была запрещена в 1667 году. Основная претензия против нее заключалась в том, что она была написана папистским священником.

В 1671 году Генеральный суд распорядился о пересмотре и публикации законов колонии. До того времени законы всегда печатались за счет содружества. Но богатый книготорговец по имени Джон Ашер обратился за разрешением опубликовать их за свой собственный счет; и чтобы помешать Грину печатать дополнительные экземпляры для себя, он добился принятия закона, запрещающего печатать больше экземпляров, чем он укажет; и в этом постановлении мы находим происхождение авторского права в этой стране. В 1673 году авторское право было закреплено за Ашером на семь лет. Грин вскоре стал плодовитым печатником. Он приехал в эту страну настолько обездоленным, что был вынужден спать под укрытием бочки; но дожил до преклонного возраста, имел двух жен и девятнадцать детей. В начале жизни он был избран прапорщиком кембриджской роты ополчения, а впоследствии дослужился до звания капитана, в чине которого прослужил тридцать лет. Он был настолько привязан к своей военной жизни, что, будучи уже очень старым, его приносили на плац в кресле, чтобы он руководил учениями своей роты. Некоторые из его потомков занимались печатным бизнесом более века в Коннектикуте. Другие члены его семьи основали свой бизнес в Аннаполисе, в Мэриленде, в 1740 году, где он продолжается их потомками до сегодняшнего дня.

Партнером старшего Грина в течение ряда лет был Мармадьюк Джонсон, который был прислан из Англии Комиссарами по делам индейцев, чтобы помочь в печатании Библии на индейском языке. Однако он плохо кончил, и через два года после своего прибытия был судим и признан виновным в том, что произвел незаконное впечатление на дочь г-на Грина. Обвинение в обвинительном акте заключалось в «соблазнении дочери г-на Сэмюэла Грина, печатника, и отвлечении ее привязанности без согласия ее отца». Это было прямым нарушением закона колонии; ибо в те добрые времена ни одна молодая леди не могла рискнуть влюбиться, не спросив, как послушный ребенок, согласия своего отца. Но Джонсон был виновен вдвойне, поскольку у него была жена в Англии. Поэтому он был оштрафован на пять фунтов и приказан вернуться домой к своей первой любви. Этот приказ, однако, некоторое время обходился; и впоследствии он нашел средства добиться примирения с Грином — его жена, вероятно, умерла тем временем — и вступить в партнерство с отцом своей американской очаровательницы. Ее благоразумный отец, однако, как наиболее вероятно, заставил ее перестать любить его, поскольку хроники тех дней говорят, что непостоянный типограф женился в 1770 году на Рут Кейн из Кембриджа. Затем он начал подниматься в мире и был избран на должность констебля, которая в те дни была гораздо более высокой, чем должность шерифа сейчас.

В 1674 году первая пресса была основана в Бостоне с разрешения Генерального суда; и были назначены два дополнительных цензора — одним из которых был преподобный Инкриз Мэзер. Печатником был Джон Фостер, который также был в некотором роде астрономом. Он составлял и печатал альманахи; но умер в раннем возрасте тридцати трех лет. Он был человеком такого большого уважения, что по случаю его смерти были опубликованы два стихотворения. Одно из них заканчивалось следующими строками:

'This body, which no activeness did lack,

Now 's laid aside like an old almanack;—

But for the present 's only out of date,

'Twill have at length a far more active state.

Yea, though with dust thy body soiled be,

Yet at the resurrection we shall see

A fair Edition, and of matchless worth,

Free from Erratas, new in Heaven set forth;

'Tis but a word from God, the Great Creator,

It shall be done, when he saith Imprimatur.'

«Кто бы ни читал, — говорит Исайя Томас, — знаменитую эпитафию Франклина самому себе, у того возникнет подозрение, что она была взята из этого оригинала».

Одним из учеников Грина был индейский юноша, который стал мастером дела и помогал в печатании индейской Библии Элиота. Однако, когда началась война Короля Филипа, его грудь воспламенилась amor patriæ, и он убежал и присоединился к своим соотечественникам. Вернувшись снова, согласно прокламации, после смерти великого короля наррагансетов, Джеймс, ибо таково было его английское имя, получил помилование и работал по специальности до конца своей жизни. По словам Элиота, он был самым точным печатником в колонии — единственным, «кто был способен исправлять прессу с пониманием». Он напечатал Псалтирь и несколько других работ на индейском языке; и, будучи всегда известным как Джеймс Печатник, он принял последнее в качестве своей фамилии. Он женился и вырастил семью с этим именем, чьи потомки недавно жили в Графтоне.

Первой газетой, опубликованной в Северной Америке, была Boston News Letter, начатая в апреле 1704 года Джоном Кэмпбеллом. Она была напечатана с разрешения цензоров на половине листа того, что тогда называлось горшечной бумагой — большого размера фолио. Кэмпбелл был книготорговцем и почтмейстером Бостона. Газета была напечатана Бартоломью Грином. Первый номер содержал речь Королевы обеим палатам Парламента; некоторое уведомление о попытках Претендента, Джеймса Восьмого Шотландского, который, как говорили, посылал папистских миссионеров из Франции; три или четыре абзаца внутренних новостей; четыре пункта корабельных новостей из Филадельфии, Нью-Йорка и Нью-Лондона; и одно объявление редактора. Газета выходила пятнадцать лет, еженедельно, на половине листа фолио, без конкурентов на континенте, и постоянно страдала от нехватки поддержки. В 1719 году редактор предпринял большие усилия, чтобы расширить свою публикацию. Он заявил в своем проспекте, что нашел невозможным, с еженедельным полулистом, освещать все общественные события Европы, вместе с событиями американских колоний и Вест-Индии. Он тогда отставал на тринадцать месяцев от новостей из Европы, и чтобы устранить трудность, он решил публиковать каждые две недели полный лист фолио, он впоследствии объявил, как преимущество этого расширения, что за восемь месяцев он смог довести иностранные новости до пяти месяцев с даты своей публикации!

Какой контраст между газетой того дня и нашей собственной! Тогда новости из Англии, пятимесячной давности, были свежими и пикантными. Теперь мы должны получать их за двенадцать дней, и даже тогда посылать флоты новостных лодок с мыса Рейс, чтобы доставить их нам на два дня раньше, чем пар может доставить корабль в Нью-Йорк и Бостон. Тогда новости семидневной давности из Нью-Йорка в Бостон были достаточно быстрыми для экспресса. Теперь, если мы не можем получить новости из Вашингтона менее чем за то же количество минут, мы бушуем и штормим, и говорим о создании новых телеграфных компаний. Тогда четыре уютные маленькие газеты фолио в месяц содержали все, что делал мир, о чем кто-либо заботился знать. Теперь газета, публикуемая каждое утро, размером с грот, нуждается в приложении; и я полагаю, что нет редактора ни в одном из наших крупных городов, который публикует половину нового материала, который он получает подготовленным.

Второй американской газетой была Boston Gazette, первый номер которой был опубликован в декабре 1719 года Уильямом Бруксом, преемником Кэмпбелла на посту почтмейстера. Она была напечатана на половине листа фолио Джеймсом Франклином, братом Бенджамина Франклина, который проходил у него стажировку. Владелец, печатник и издатель Gazette, однако, вскоре сменились; и в 1721 году New England Courant была основана в Бостоне Джеймсом Франклином, который был одновременно владельцем и издателем. С основанием этой газеты начались газетные войны Америки, которые продолжаются с тех пор. Франклин, задетый тем, что его вытеснили из Gazette, начал нападать на этот журнал с горечью. Он сделал Courant не столько газетой, сколько эссеистом; и она была наполнена дискуссиями о преобладающих религиозных мнениях того дня и нападками на государственных чиновников и духовенство. Эти эссе предоставлялись обществом из девяти литературных джентльменов, которых одни называли вольнодумцами, а другие — «Клубом адского огня». Молодой Бенджамин писал некоторые из эссе, хотя авторство в то время не было известно. Среди прочих вопросов, прививка от оспы тогда горячо оспаривалась как крайне неуместная. Характер газеты был энергичным, а ее тон — религиозного скептицизма. Она недолго привлекала много общественного внимания и вызывала негодование колониального Правительства и духовенства. Преподобный Инкриз Мэзер, будучи объявленным в Courant одним из ее сторонников, выступил с длинным и гневным опровержением этого утверждения. «Я хорошо помню, — говорит этот выдающийся и превосходный богослов, — когда гражданское Правительство приняло бы эффективный курс, чтобы подавить такой проклятый пасквиль! Что, если это не будет сделано, я боюсь, что какой-то ужасный суд придет на эту землю, и что гнев Божий восстанет, и не будет средства. Я не могу не жалеть бедного Франклина, который, хотя и молодой человек, может быть, скоро должен предстать перед судом Божьим; и какой ответ он сможет дать за печатание вещей столь подлых и отвратительных?» По правде говоря, всем тем, кто связан с прессой, было бы хорошо помнить этот отрывок от этого превосходного человека; ибо кто может оценить зло даже одной лжи, однажды пущенной в обращение?

Вскоре Франклин был арестован Правительством и заключен на четыре недели в общую тюрьму за поведение своей газеты. Совет также опубликовал приказ, в котором говорилось, что Франклин опубликовал много отрывков, смело отражающих Правительство провинции, министерство, церкви и колледж, и что она часто содержала абзацы, стремящиеся наполнить умы читателей тщеславием к бесчестию Бога и служению добрых людей — в результате чего было решено, что ничего не должно быть опубликовано в указанной колонии, что не было бы сначала прочитано и разрешено секретарем колонии.

Приказ, кажется, не был исполнен; и первый номер газеты после освобождения Джеймса Франклина содержал еще одно эссе от клуба, с повышенной смелостью. Оно было озаглавлено своего рода текстом следующим образом: «А затем, после того как они предали анафеме и прокляли человека дьяволу, и дьявол не хотел, или не взял его, тогда заставить шерифа и тюремщика забрать остатки дьявола».

Другие публикации, столь же либеральные и столь же оскорбительные для гражданских властей, были представлены обеим палатам Генерального суда, и был назначен совместный комитет для рассмотрения и отчета. Этот комитет сообщил, что тенденция газеты Франклина заключалась в том, чтобы «высмеивать религию и приводить ее в презрение». Поэтому они рекомендовали запретить Джеймсу Франклину публиковать что-либо, не проверенное и не одобренное секретарем заранее. Рекомендация была принята, но Франклин снова проигнорировал приказ, за что был привлечен к ответственности за неуважение к Генеральному суду; но присяжные проигнорировали обвинительный акт. Он был, однако, связан обязательством о хорошем поведении в соответствии с приказом Генерального суда.

Эти разбирательства были сурово атакованы в American Weekly Mercury, которая к тому времени была основана в Филадельфии; и Ассамблея провинции Массачусетс была осуждена как состоящая из угнетателей и фанатиков, которые делали религию лишь двигателем разрушения для людей. Их государственные чиновники были провозглашены замечательными своим лицемерием, воздвигнутыми как «бич в руках Всемогущего за грехи людей».

Эти нападки, несомненно, были написаны клубом в Бостоне и отправлены в Филадельфию для публикации. Но ни клуб, ни Джеймс Франклин не подчинились приказу Суда; и с целью уклонения от него имя Джеймса было убрано из газеты, а имя Бенджамина подставлено. Последний был тогда несовершеннолетним, и это было первое введение его имени в общественную жизнь. Но хотя и бедный мальчик-печатник, имя, таким образом, впервые использованное как щит для других, кто был за кулисами, с тех пор бросило вызов миру своими собственными прославленными делами.

С этой сменой имени издателя пришел новый проспект, вероятно, первая попытка такого рода тогда еще юного философа. Этот проспект был довольно странным, как будет видно из следующего отрывка: «Основной целью этого еженедельника будет развлечение города самыми комичными и забавными инцидентами человеческой жизни; которые в таком большом месте, как Бостон, не преминут получить универсальное подтверждение. И мы не преминем наполнить эти страницы благодарным вкраплением более серьезной морали, которая может быть извлечена из самых смешных и странных частей человеческой жизни».

Характер газеты, однако, не кажется, изменился к лучшему от смены имен. Она продолжалась под именем Бенджамина Франклина некоторое время после того, как он покинул ее; но члены клуба в конце концов устали от труда, и газета прекратила существование в 1727 году. Джеймс Франклин затем переехал в Род-Айленд и основал первую газету в этом штате, в Ньюпорте.

Остается заметить еще одного из ранних бостонских редакторов, который, кажется, был странной рыбой — несколько остроумным, но, используя просторечную пословицу, «грубым, как собака крысолова». Он впервые основал Boston Weekly Rehearsal в 1731 году, а затем Boston Evening Post. Его звали Томас Флит. Массачусетс был тогда рабовладельческой страной, и Флит владел несколькими неграми, двоих из которых он обучил искусству печати. Их звали Помпей и Цезарь — единственные два римлянина, я полагаю, которые когда-либо принадлежали к печатной братии. Эти честные ребята жили и печатали до окончания войны за Независимость, став свободными людьми по Конституции Массачусетса 1780 года. Флит был забавным и остроумным в ведении своей газеты, особенно в своих объявлениях. Свидетельствуйте следующее объявление об одной из его негритянок на продажу: «На продажу, печатником этой газеты, самая лучшая негритянка в этом городе, которая переболела оспой и корью; здорова как лошадь, бодра как птица, будет работать как бобр».

В те дни существовало общее зло, которое, как можно опасаться, теперь стало хроническим. Люди были склонны пропускать оплату своих газет. Флит часто должен был жаловаться на этот вопиющий грех, даже против людей с большими религиозными исповеданиями. Однажды он прочитал им довольно суровый урок об их несправедливости и угнетении в этом отношении. «Каждый, — говорит он, — думает, что имеет право читать новости, но немногие находят в себе склонность платить за них. Очень жаль, что почва, которая так хорошо выносит благочестие, не должна давать сносный урожай обычной честности».

Более того, в древних хрониках клеветнически сообщается, что Флит не был благословлен самой красивой и кроткой женой и дочерьми в Бостоне. Однажды он пригласил друга пообедать с ним на pouts, вид рыбы, тогда считавшийся большим деликатесом, и к которой, как он знал, его друг был необычайно привязан. Его домашние дела, однако, не двигались очень гладко в то утро, и когда они сели за стол, джентльмен заметил, что pouts отсутствуют.

«О нет, — сказал Флит, — просто посмотрите на мою жену и дочерей!»

Двадцать один год прошел с момента основания газеты в Бостоне, прежде чем Уильям Брэдфорд начал New York Gazette в октябре 1725 года. Она была напечатана на половине листа фолио, с большим и почти изношенным шрифтом. В Нью-Йоркской городской библиотеке есть большой том этих газет в хорошей сохранности. Объявления в среднем не превышают трех или четырех в неделю, и это в основном беглые негры. Корабельные новости были достаточно миниатюрными; время от времени корабль и полдюжины шлюпов прибывали и уходили в течение недели. Такова была ежедневная газета, опубликованная в коммерческом мегаполисе Соединенных Штатов сто тридцать восемь лет назад!

Через восемь лет после основания Gazette Брэдфорда, New York Weekly Journal был начат Джоном Филипом Зенгаром. Эта газета была основана с целью противодействия колониальной администрации губернатора Кросби, под покровительством, как предполагалось, достопочтенного Рипа Ван Дама, который ранее выполнял обязанности исполнительной власти в качестве Президента Совета. Первый крупный процесс о клевете, рассмотренный в Нью-Йорке, был инициирован Правительством в 1734 году против Зенгара. Он был заключен в тюрьму на основании ордера губернатора и Совета; и было запрошено согласие Палаты представителей на судебное преследование. Палата, однако, отказалась. Губернатор и Совет затем приказали сжечь клеветнические бумаги общим палачом или бичевателем возле позорного столба. Но и общий бичеватель, и общий палач были должностными лицами корпорации, а не Короны, и они отказались участвовать в иллюминации. Бумаги были поэтому сожжены заместителем шерифа по приказу губернатора. Следующая неэффективная попытка была предпринята, чтобы получить обвинительное заключение против Зенгара, но большое жюри отказалось найти законопроект. Генеральному прокурору было затем приказано не подавать информацию против него за печатание клеветы, и он содержался в тюрьме до следующего срока. Его адвокат предложил исключения из комиссий судей, которые последние не только отказались слушать, но и исключили его адвоката, г-д Смита и Александра, из коллегии адвокатов. Зенгар затем получил другого адвоката — Джона Чемберса из Нью-Йорка и Эндрю Гамильтона из Филадельфии. Суд в конце концов состоялся и вызвал большой интерес. Истина, согласно старому английскому закону о клевете, никогда не могла быть представлена в качестве доказательства и, конечно, была исключена на настоящем процессе. Гамильтон, тем не менее, вел дело с большим мастерством. Он показал присяжным, что они являются судьями как закона, так и факта, и Зенгар был оправдан. Вердикт был встречен приветствиями аудитории; и корпорация проголосовала за свободу города Эндрю Гамильтону «за замечательную услугу, оказанную жителям этого города и колонии, его защитой прав человечества и свободы прессы». Сертификат был отправлен г-ну Гамильтону г-ном Стивеном Байардом в превосходной золотой шкатулке, на крышке которой были выгравированы герб города с несколькими классическими и подходящими девизами.

Таким образом, власть всегда была направлена против свободы прессы; и таким образом люди всегда были готовы поддерживать ее.

Вскоре после отказа от своей газеты Брэдфордом, она была возобновлена Джеймсом Паркером под двойным названием The New York Gazette and Weekly Post Boy. В 1753 году, десять лет спустя, Паркер взял партнера по имени Уильям Уэйман. Но ни один из партнеров, ни оба они вместе, не обладали неукротимым духом Джона Филипа Зенгара. Опубликовав в марте 1756 года статью, отражающую поведение жителей округов Ольстер и Ориндж, Ассамблея, питая высокое уважение к величию народа, обиделась на это, и оба редактора были взяты под стражу сержантом-по-оружию. Какова была точная природа оскорбления суверенного народа этих округов, неясно. Но редакторы вели себя трусливо. Они признали свою вину, попросили прощения у Палаты и оплатили расходы по разбирательству; в дополнение ко всему этому они выдали имя автора. Он оказался не кем иным, как преподобным Езекией Уоткинсом, миссионером в округе Ольстер, проживающим в Ньюбурге. Преподобный джентльмен был соответственно арестован, доставлен в Нью-Йорк и признан виновным в тяжком проступке и неуважении к власти Палаты. Какого вероисповедания был этот г-н Уоткинс, неясно. Но ни Лютер, ни Кальвин, ни Хью Латимер не предали бы право свободного обсуждения, как он, прося прощения у Палаты, стоя, чтобы получить выговор, оплачивая сборы и обещая быть более осмотрительным в будущем, с целью получения своего освобождения.

Этот случай дает самый уникальный пример осуществления сомнительной власти наказания за то, что называется неуважением, в истории. Суд, несомненно, имеет право защищать себя от оскорбления во время сессии; и так же имеет законодательный орган, хотя власть наказания за такое преступление, без суда присяжных, сейчас серьезно ставится под сомнение. Но для законодательного органа распространить мантию своей защиты на своих избирателей в таком деле — это осуществление власти, параллель которому трудно найти. Верно то, что люди, тогда или сейчас, которые избрали бы таких членов в Законодательное собрание, не заслуживают ничего, кроме презрения.

Четвертая газета, основанная в Нью-Йорке, называлась Evening Post. Она была начата Генри Де Форестом в 1746 году. Она была примечательна главным образом глупостью, небрежностью грамматики и худшей орфографией, и умерла, прежде чем смогла ходить самостоятельно.

В 1752 году был начат New York Mercury, а в 1763 году название было изменено на New York Gazette and Weekly Mercury. Эта газета была основана и опубликована Хью Гейном, под знаком Библии и Короны, Ганновер-сквер. Она велась со вкусом и мастерством и стала лучшей газетой в колониях. В 1763 году Гейн был привлечен Ассамблеей за публикацию части ее разбирательств без разрешения, и к тому же неточно. Он был джентльменом доброго духа и никогда не имел силы удержаться от извинений, когда его просили. Он соответственно извинился, получил выговор и был освобожден.

Когда в 1775 году приближался шторм войны, Mercury содержала серию патриотических статей под подписью Watch Tower. Но когда британские силы приблизились к Нью-Йорку, патриотизм Гейна начал остывать; и в течение всего курса войны за Независимость его Mercury предоставляла очень точные указания состояния борьбы. Когда с вигами, Хью Гейн был вигом. Когда с роялистами, он был лоялен. Когда борьба была сомнительной, столь же сомнительной была политика Хью Гейна. Короче говоря, он был самым совершенным образцом подлинного «неопределившегося». По прибытии британской армии он на некоторое время переехал в Ньюарк; но вскоре вернулся в город и опубликовал газету, посвященную делу Короны. Его курс был плодотворной темой для шутников того дня; и при мире поэтическая петиция от Гейна к Сенату штата, излагающая его жизнь и поведение, была создана с большим талантом и юмором. Его газета прекратилась с войной.

Другая газета, называемая New York Gazette, была начата Уэйманом, бывшим соратником Паркера. В 1766 году Уэйман был арестован за неуважение к Ассамблее, по обвинению не более чем в двух опечатках при печатании речи сэра Генри Мура, губернатора колонии. Одна из этих ошибок заключалась в печатании слова NEVER вместо ever; а другая была пропуском слова NO, из-за чего смысл предложения был изменен на противоположный. Уэйман протестовал, что это была простая неосторожность; но законодатели в те дни были настолько цепкими к «привилегии», что было начато расследование; но в конце концов нарушитель был освобожден из «мерзкого заключения» при условии признания своей вины, просьбы о прощении и обещания вести себя более осмотрительно в будущем.

Ассамблея, однако, была более строгой в этом случае из-за подозрения, что одна из ошибок была преднамеренной; но таковым явно не был факт.

Ничто не может быть более раздражающим для авторов и издателей, чем ошибки прессы; и все же те, кто не обучен искусству печати, едва ли могут представить трудность их избегания. Искусство корректуры с идеальной точностью — это высокое и трудное достижение. Чтобы достичь обычной точности в ежедневной газете, требуется чтение и исправление по крайней мере двух корректур; и даже тогда редактор, который не стал закаленным в делах долгой практикой и долгим терпением, часто будет шокирован превращением смысла в бессмыслицу, или убийством одного из своих самых счастливых замыслов, или выщипыванием точки из одного из своих самых аккуратных абзацев опечаткой.

На ранних стадиях искусства печати опечатки были гораздо более многочисленными, чем в книгах современного исполнения, где есть реальное усилие достичь обычной точности. Тогда было очень обычным для тома обычного размера содержать страницу за страницей errata в конце. Одним из самых замечательных примеров такого рода был любопытный трактат Эдварда Ли «О религии и обучении», опубликованный в 1656 году. В конце работы были две страницы фолио исправлений очень мелкими символами. Сам автор жалуется следующим образом: «У нас нет Плантье или Стивенса (два знаменитых печатника другого дня) среди нас; и это не легкая задача — указать главнейшие errata; ложных пунктуаций слишком много; здесь не хватает буквы, там слишком много буквы; слишком много слога, одна буква вместо другой; слова соединены, которые должны быть разделены; слова перепутаны, хронологические ошибки и т. д.»

Случай Ли, однако, был не таким тяжелым, как у монаха, который написал и опубликовал «Анатомию мессы» в 1561 году. Сама работа содержала только сто семьдесят две страницы, к которым были добавлены ПЯТНАДЦАТЬ страниц errata. Благочестивый монах написал извинение за эти неточности, которое, если оно верно, доказывало, что его случай был действительно жестоким — ясно доказывая, более того, что даже если дьявол первоначально помогал доктору Фаусту и Гутенбергу в изобретении, его серное величество очень скоро стало больным от своей сделки. Монах утверждает, что он написал работу, чтобы обойти уловки Сатаны, и что дьявол, всегда начеку, предпринял попытку обойти его. Для этой цели Сатана, во-первых, заставил рукопись промокнуть в сточной канаве, пока она не стала сравнительно неразборчивой; и, во-вторых, он заставил печатников совершить больше опечаток, чем когда-либо прежде было сделано в книге не большего размера. Но злоба Люцифера не закончилась здесь. Он заставил священника действовать под своим влиянием во время внесения исправлений!

Но не все были непреднамеренными ошибками прессы в те дни, которые казались таковыми. Были слова и фразы, запрещенные Папой и Инквизицией; и иногда ловким управлением запрещенное слово, хотя и не вставленное в текст, могло быть достигнуто в таблице errata.

Это уникальный факт, что издание Латинской Вульгаты Папой Сикстом Пятым, хотя Его Святейшество тщательно контролировал каждый лист, когда он проходил через прессу, всегда оставалось без конкурентов в типографской неточности. Еще более любопытным был факт, что Папа, в полноте понтификальной непогрешимости, приложил к первому тому буллу об отлучении от церкви любого и каждого печатника, который при перепечатке работы когда-либо сделал бы какое-либо изменение в тексте. К изумлению публики, однако, когда Библия появилась, она кишела ошибками, слишком многочисленными для errata. Во множестве случаев было необходимо перепечатывать целые отрывки в обрывках и наклеивать поверх неверных стихов. Большие усилия были предприняты, чтобы отозвать издание; и теперь его можно найти только среди редких коллекций как памятник литературных ошибок. Если Дьявол когда-либо беспокоит себя исправлением корректурных листов, он был гораздо более склонен стоять у локтя Папы, пока Библия печаталась, чем беспокоить свою голову в отношении месса-книги бедного монаха, на которую была сделана ссылка.

Опечатки случаются по-разному; иногда по небрежности, иногда из-за невежества и глупости печатника, а иногда по замыслу. Происходящие любым способом, они часто забавны, а иногда продуктивны для положительного зла. Несколько примеров каждого вида будет достаточно.

В прекрасном описании Пантеона Экенсайдом, выразительная фраза «SEVERELY great», не будучи понятой печатником, который взялся думать за себя, была напечатана «serenely great».

Издание Библии было однажды опубликовано в Англии, в котором слово not было опущено в седьмой заповеди. За это преступление, будь то по небрежности или по замыслу, архиепископ наложил самый тяжелый штраф, когда-либо записанный в анналах литературной истории. Издание требовалось отозвать и уничтожить, и был наложен штраф в 20 000 фунтов стерлингов.

Было более суровое наказание, чем даже это, присужденное в Германии однажды за умышленное изменение священного текста. Кажется, что в Быт. iii. 16, еврейское слово, которое было переведено как husband в английском переводе, является lord в немецком. Это отрывок, в котором Бог говорит Еве: «И желание твое будет к мужу твоему, который будет господствовать над тобою». Немецкое слово, означающее lord, — HERR; и в том же языке слово NARR отвечает за fool. Случай был таков: новое издание Библии печаталось в доме вдовы, чей муж был печатником. Энергичная леди, не любя подчиненного положения своего пола и приобретя немного знаний об искусстве, выждала возможность ночью войти в печатню; и пока форма лежала на прессе, она осторожно вытащила буквы H и e и вставила вместо них буквы Na. Насилие не было обнаружено вовремя, и Библия вышла, объявляя, что человек должен быть дураком женщины. Такое, вероятно, слишком часто бывает, но джентльменам не хотелось бы видеть это в печати. Серьезно, однако, лицо, совершающее такое преступление, должно испытывать ужасный страх перед страшным проклятием, провозглашенным в заключении Апокалипсиса.

Издание Catholic Missal было однажды опубликовано во Франции, в котором случайная замена просто буквы u на a была причиной шокирующей ошибки, изменив, как это было, слово calotte (церковная шапочка или митра) на culotte, что, как известно моим читателям, означает, на английском языке гостиной, мужские короткие штаны. Ошибка произошла в одном из указаний по проведению службы, где сказано: «Здесь священник снимет свои culotte!»

Среди ошибок, которые произошли по замыслу, была одна, которая случилась в старом Hudson Balance, когда преподобный доктор Кросвелл был редактором того древнего и превосходного журнала. Купец по имени Питер Коул случайно женился. Коул, однако, был очень непопулярен и не был одним из самых ярких умов даже тех дней. Невеста тоже была немного больше «нет», чем «да», в своем интеллектуальном оснащении. Раньше в стране была обычная практика при отправке браков в прессу прикреплять кусочек поэзии в форме какой-то сладкой гименеальной сентиментальности. В соответствии с этим обычаем, шафер добавил строку или две из одного из поэтов, где бард говорит о блаженстве состояния брака, «когда heart встречается с heart взаимно мягко». Злые мальчики в печатне, однако, исправили поэта, заставив строфу читать так:

'When head meets head, reciprocally soft.'

Другой пример, еще более забавный, был следующим: мальчик в печатне, который знал больше о наборе шрифта, чем о греческой мифологии, просматривая стихотворение, которое они печатали, наткнулся на имя Hecate, одного из женских божеств нижнего мира, встречающееся в строке, подобной этой:

'Shall reign the Hecate of the deepest hell.'

Мальчик, думая, что обнаружил ошибку, побежал к мастеру-печатнику и с нетерпением спросил, есть ли e в cat. «Ну, нет, ты болван», — был ответ. Прочь побежал мальчик в печатный зал и извлек нежелательную букву. Но представьте ужас и поэта, и издателя, когда стихотворение появилось со строкой:

'Shall reign the He cat of the deepest hell.'

Но пусть набор, подготовленный для книги или газеты, будет сколь угодно выверенным при отправке в печать, ошибки нередко случаются по еще одной причине, а именно: из-за того, что время от времени выпадает буква, если набор был недостаточно хорошо подогнан или недостаточно туго зажат в железной раме, которую печатники называют «рамой» (chase). Насколько серьезной может стать потеря одной-единственной буквы, видно из следующего примера. Печатник, готовивший к печати набор «Книги общих молитв», не заметил, как выпала буква «c» в следующей фразе: «We shall all be CHANGED in the twinkling of an eye» (Мы все изменимся во мгновение ока). Когда книга вышла, к ужасу благочестивых прихожан, фраза гласила: «We shall all be HANGED in the twinkling of an eye» (Мы все будем повешены во мгновение ока).

Иногда выпадает целая страница или даже весь набор, превращаясь в то, что печатники называют «пи» (pi) — то есть в кучу всяких букв, знаков препинания, символов, пробелов, образующих невообразимую мешанину, что влечет за собой суровую необходимость разбирать всю эту массу буква за букрой. В уединенных типографиях, где мало рабочих и неоткуда ждать помощи, такая катастрофа — дело серьезное. Показателен случай, произошедший много лет назад в округе Онейда. Редактор готовил газету к печати (ибо в сельской местности редактор и печатник часто совмещаются в одном лице), как вдруг его набор рассыпался — груда материи и сокрушение слов. Ближайшая типография находилась только в Олбани, и перебрать шрифты для газеты на этой неделе было невозможно. Но газета должна была выйти во что бы то ни стало из-за юридических объявлений на первой полосе. Поэтому он нашел выход: опубликовал газету с пустой страницей, вставив крупными буквами: «Опущено за неимением места!»

Но, в конце концов, если учесть, из скольких отдельных и мелких металлических кусочков состоит книжный набор или газетная полоса, приходится удивляться, что опечаток не гораздо больше, чем есть на самом деле. Одна страница одной из наших крупнейших газет не может содержать менее 150 000 отдельных металлических элементов, каждый из которых должен быть точно подогнан на своем месте, иначе неизбежны ошибки и путаница.

Но вернемся от этого долгого отступления к ранней газетной прессе Нью-Йорка. Газета под названием «New York Chronicle» издавалась в 1761–1762 годах, а затем прекратила существование. Следующей в 1763 году вышла «New York Pacquet», но как долго она просуществовала — неизвестно. В 1766 году Холт основал «New York Journal, or General Advertiser», которая в течение года была связана с «Gazette» Паркера, однако «Journal» печаталась как отдельная газета. Джон Холт редактировал первую вигскую газету, издававшуюся в Нью-Йорке; и его патриотизм, в отличие от случая с Хью Гейном, не появлялся и не исчезал по мере приближения или удаления опасности от города. В 1774 году Холт отказался от королевского герба и убрал эту гравюру с заголовка своей газеты, заменив ее изображением змеи, разрезанной на куски, с выразительным девизом: «Объединяйся или умри». В январе 1775 года змея была соединена и свернута кольцом, держа хвост во рту, образуя двойное кольцо: внутри кольца находилась колонна, стоящая на Великой хартии вольностей и увенчанная фригийским колпаком свободы; колонну с обеих сторон поддерживали шесть рук, символизирующих колонии. На теле змеи, начиная с головы, были написаны следующие строки:

'United now, alive and free,

Firm on this basis Liberty shall stand;

And thus supported, ever bless our land,

Till Time becomes Eternity.'

Рисунки 1774 и 1775 годов были превосходны: первый наглядно иллюстрировал разобщенное состояние колоний, а второй представлял собой эмблему их силы в единстве. Холт сохранял свою честность до конца. Когда британские войска заняли Нью-Йорк, он переехал в Эзопус, ныне Кингстон, и возродил свою газету. После сожжения этой деревни врагом в 1777 году он переехал в Покипси и издавал там «Journal» до заключения мира в 1783 году, когда вернулся в Нью-Йорк и возобновил выпуск газеты под названием «The Independent Gazette; or, The New York Journal Revived». Холт был непоколебимым патриотом, но недолго пережил достижение свободы своей страной. В 1784 году он придал своей газете новый типографский вид и начал выпускать ее дважды в неделю, став второй газетой в Соединенных Штатах с такой периодичностью. Однако в начале того же года он скончался. «Journal» некоторое время продолжала издавать его вдова, но после нескольких смен названия и владельцев в 1787 году газета перешла в руки Фрэнсиса Гринлифа, который превратил ее в ежедневную под названием «Argus, or Greenleaf's New Daily Advertiser». Гринлиф также издавал полуеженедельную газету под названием «New York Journal and Patriotic Register». Мистер Гринлиф был практичным печатником, достойным и предприимчивым человеком. Он стал жертвой желтой лихорадки в 1798 году. Газета некоторое время продолжала выходить под руководством его вдовы, но в конечном итоге попала в руки того знаменитого политического гладиатора Джеймса Читэма.

«Independent Reflector» была газетой, основанной Джеймсом Паркером в 1752 году и просуществовавшей два года. Среди ее авторов были губернатор Ливингстон, преподобный Аарон Бёрр (отец выдающегося и несчастного государственного деятеля с тем же именем), Уильям Александр (впоследствии лорд Стирлинг) и Уильям Смит, историк Нью-Йорка. Тон газеты был не по душе власть имущим: она была свободной и бесстрашной в своих дискуссиях, и были найдены способы заставить ее замолчать. Существовало мнение, что Паркера подкупили, чтобы он отказался печатать ее дальше.

Знаменитый Джеймс Ривингтон начал свою газету под грозным названием «Rivington's New York Gazette; or, The Connecticut, New Jersey, Hudson's River, and Quebec Weekly Advertiser» в 1773 году. В выходных данных значилось: «Напечатано в его всегда открытой и независимой типографии, напротив Ганновер-сквер». Хорошо известно, что Ривингтон был королевским печатником на протяжении всей Войны за независимость; и забавно проследить, как постепенно проявлялся его торизм по мере того, как над страной сгущались тучи. В заголовке газеты изначально был рисунок большого корабля под парусами. В 1774 году корабль исчез из виду, а на его месте появился королевский герб; а в 1775 году слова «всегда открытой и независимой» были убраны из выходных данных. Эти признаки не понравились патриотам страны, и в ноябре 1775 года отряд вооруженных людей из Коннектикута верхом въехал в город, окружил его жилище, ворвался в типографию, уничтожил прессы и выбросил шрифты в «пи». Затем они забрали их, переплавили и отлили из них пули. Газета Ривингтона была фактически остановлена — «опущена за неимением места» — до тех пор, пока британская армия не заняла город. Сам Ривингтон тем временем побывал в Англии, где приобрел новое печатное оборудование, вернулся и основал «The New York Royal Gazette, published by James Rivington, printer to the King's most excellent Majesty». В течение оставшихся пяти лет войны газета Ривингтона была самой выдающейся по количеству лжи и лояльности среди всех других журналов в Америке. Она выходила дважды в неделю; в то же время в Нью-Йорке под покровительством британских офицеров издавались еще четыре газеты — по одной на каждый день, так что, по сути, они имели преимущества ежедневной газеты. Говорили и верили, что Ривингтон, в конце концов, был тайным предателем короны и, по сути, секретным информатором Вашингтона. Как бы то ни было, по мере приближения конца войны и начала заката перспектив королевских войск лояльность Ривингтона начала остывать; и к 1787 году королевский герб исчез, а название газеты, больше не «Royal Gazette», стало просто «Rivington's New York Gazette and Universal Advertiser». Но хотя он старался играть республиканца, народ ему не доверял, и в том же году выпуск газеты был прекращен.

В 1775 году Сэмюэл Лаудон начал издавать свою «New York Pacquet and American Advertiser». Когда Нью-Йорк попал в руки врага, Лаудон переехал в Фишкилл и издавал свою газету там. По окончании войны он вернулся в город и начал издавать ежедневную газету, которая выходила много лет.

Мы таким образом обрисовали историю книгопечатания и газетной прессы в Бостоне и Нью-Йорке, от внедрения этого искусства до периода Революции. Из этих кратких очерков можно составить представление о зародыше газетной прессы, которая сейчас является одной из главных гордостей нашей страны. Публичная пресса ни одной другой страны не сравнится с прессой Соединенных Штатов ни по своему моральному или интеллектуальному влиянию, ни по проявлению той мужественной независимости мысли и действия, которая должна характеризовать прессу свободного народа. Каким пророком был бы великий шотландский романист, если бы предсказание, которое он вложил в уста Галеотти Мартиваля, астролога Людовика XI, в романе «Квентин Дорвард», было написано в то время! Людовик, которого справедливо считали Тиберием Франции, представлен посещающим мистическую мастерскую астролога, которого его Величество застал за тогда еще недавно изобретенным искусством размножения рукописей с помощью механизмов — иными словами, печатного аппарата.

«Могут ли вещи столь механического и земного значения, — спросил король, — интересовать мысли того, перед кем Небо развернуло свои собственные небесные свитки?»

«Мой брат, — ответил астролог, — поверьте мне, что, рассматривая последствия этого изобретения, я читаю с такой же верной уверенностью, как и по любому сочетанию небесных тел, самые ужасные и зловещие перемены. Когда я размышляю о том, с какими медленными и ограниченными запасами поток науки до сих пор доходил до нас; как трудно было получить ее тем, кто наиболее страстно искал ее; как верно она предавалась забвению всеми, кто любит свой покой; как легко она могла быть отведена или вовсе иссушена нашествиями варварства; могу ли я смотреть без удивления и изумления на участь грядущего поколения, на которое знание снизойдет, как первый и второй дождь, непрерывно, неубывающе, безгранично; удобряя одни земли и затопляя другие; меняя весь облик общественной жизни; утверждая и ниспровергая религии; воздвигая и разрушая королевства...»

«Постой, постой, Галеотти, — воскликнул король, — наступят ли эти перемены в наше время?»

«Нет, мой королевский брат, — ответил Мартиваль; — это изобретение можно сравнить с молодым деревом, которое только что посажено, но в грядущих поколениях оно принесет плоды столь же роковые, сколь и драгоценные, как плоды Сада Эдемского; а именно: познание добра и зла».

СНОСКА:

[A] Для любознательного читателя сообщу, что полная подшивка «Boston News Letter» до сих пор хранится в Вустерской исторической библиотеке. Также имеется неполная подшивка в библиотеке Нью-Йоркского исторического общества.

РАЗВЕДКА У ФОРТА МОРГАН,

И

ЭКСПЕДИЦИЯ НА ОЗЕРЕ ПОНЧАТРЕЙН И РЕКЕ ПЕРЛ, ПРОВЕДЕННАЯ МОРТИРНОЙ ФЛОТИЛИЕЙ КАПИТАНА Д. Д. ПОРТЕРА, ВМС США.

В предыдущей статье о сдаче фортов Джексон и Сент-Филип, которая появилась в майском номере «The Continental Monthly», упоминалась эффективность мортирной флотилии, к которой по специальному указанию флаг-офицера Д. Г. Фаррагута был прикомандирован отряд Береговой службы под руководством помощника Ф. Х. Гердеса. Этот отряд оказывал гидрографические, а также военно-морские услуги там, где это требовалось, причем их пароход «Sachem» использовался командиром флотилии так же, как и любое другое судно под его командованием. Капитан Портер в своих письмах к суперинтенданту Береговой службы пишет от 29 апреля 1862 года: «Мистер Гердес, несомненно, писал вам и посылал планы. Я держу его в довольно напряженной работе. Времена того требуют» и т. д.

16 мая. — «Я не щадил «Sachem», а обращался с ней как с остальными судами, подвергая ее обстрелу, когда это было необходимо. Я смотрю на «Sachem» так же, как смотрел бы на топографический отряд в армии, и если я потеряю ее при таком использовании, она окупит себя сполна».

После сдачи фортов на Миссисипи мортирная флотилия собралась на острове Шип, и «Sachem», получив приказ присоединиться к ней, прибыла туда 7 мая. Согласно инструкциям командира, пароходный дивизион флотилии 8-го числа вышел к бару Мобил и в тот же вечер встал на якорь под прикрытием Сэнд-Ки, а именно:

«Harriet Lane», ком. Дж. М. Уэйнрайт, флагман. «Westfield», командир У. Б. Реншоу. «Owasco», командир Джон Гест. «Clifton», лейтенант-коммандер Чарльз Болдуин. «Jackson», лейтенант-коммандер С. Вудворт. «Sachem», помощник Береговой службы США Ф. Х. Гердес.

Капитан Портер планировал собрать свои мортирные суда, вышедшие днем ранее с острова Шип, у внешнего бара залива Мобил. Затем он намеревался пересечь бар по их прибытии и встать на якорь внутри на заданных расстояниях для бомбардировки фортов Морган и Гейнс. Эти расстояния должны были быть установлены и точно определены отрядом Береговой службы. К несчастью, уже день или два свирепствовал сильный северо-восточный шторм, который сделал невозможным любое продвижение парусных судов, отнеся большинство из них далеко в море. Командир приказал отряду Береговой службы промерить бар и установить буи в крайних точках отмелей. Мистеры Олтманс и Харрис, каждый в отдельной шлюпке, были отправлены для выполнения этой задачи и завершили ее к 10 часам утра. Пароход «Clifton» сопровождал шлюпки Береговой службы для защиты и курсировал туда-сюда, пока на восточной и западной косе устанавливались веховые буи, но, подхваченный течением, он подошел слишком близко к восточной отмели внутри бара и сел на мель, как раз когда была предпринята попытка развернуть его. В то время был отлив. Все попытки снять его с мели были безуспешны, и даже мощному пароходу «Jackson», который был отправлен ему на помощь командиром, пришлось оставить эту попытку и оставить его под огнем форта Морган. Враг открыл огонь по нему сразу после того, как он сел на мель, и некоторые ядра и снаряды из форта падали в двадцати ярдах от его носа. Капитан Портер тогда предложил помощь «Sachem», которая из-за своей малой осадки могла подойти ближе, чем «Jackson». Очистив винт, который запутался в каких-то свисающих снастях, «Sachem» снялась с якоря и встала рядом и к югу от «Clifton» незадолго до сумерек. Она отдала оба своих тяжелых якоря, чтобы предотвратить любое волочение из-за огромного напряжения, которое неизбежно возникло бы при попытке стащить севший на мель пароход. К нему был отправлен девятидюймовый канат, один конец которого был закреплен на «Sachem». К этому времени прилив начал подниматься, и, к счастью, при первом же натяжении каната «Clifton» всплыл и был быстро подтянут к борту «Sachem». Медлить было нельзя, так как снаряды и ядра из форта падали очень густо; поэтому «Clifton» немедленно развел пары и вышел из зоны обстрела. «Sachem» осталась, чтобы поднять свои якоря, которые были отданы, и занималась этим до 10 часов вечера, после чего встала рядом с «Harriet Lane». Капитан Портер, как и капитан Болдуин, выразили большое удовлетворение бодрой готовностью и морской выучкой, проявленными отрядом на «Sachem».

10 мая, на восходе солнца, задул штормовой ветер с востока, и, поскольку не было никаких шансов, что мортирные шхуны достигнут бара Мобил, капитан Портер подал сигнал пароходному дивизиону возвращаться на остров Шип. «Sachem» была вторым судном, снявшимся с якоря, и, хотя была сравнительно медленной, теперь она имела преимущество полного комплекта парусов. Рано вечером все пароходы снова стояли на якоре у косы острова Шип. Ночью, между 11 и 12 мая, вернулся «Harriet Lane» с командиром, который тем временем побывал в Пенсаколе и захватил там форт Мак-Ри, военно-морскую верфь и город, которые были эвакуированы несколькими днями ранее. Капитан Портер сначала намеревался отправить помощника Гердеса с «Sachem» в Пенсаколу, чтобы заменить буи и маяки, уничтоженные врагом. Позже было решено, что отряд будет сопровождать несколько пароходов в экспедиции на озеро Пончартрейн и реку Перл, и, принимая во внимание малую осадку парохода Береговой службы и знание местности ее офицерами, он приказал, чтобы «Sachem» шла первой, а за ней следовали «Westfield», «Clifton» и «Jackson». Рано утром 13 мая он подал сигнал с флагманского корабля дивизиону к отправлению, и в 6 часов утра пароходы были на траверзе острова Кэт. «Sachem» благополучно провела их через обширные отмели, и хотя временами оставалось не более шести дюймов запаса воды, ни одно из судов не коснулось дна. В районе острова Гранд наблюдатель заметил судно, и после доклада старшему офицеру экспедиции капитану У. Б. Реншоу он приказал «Sachem» начать преследование. Выстрел из орудия вскоре заставил его остановиться, и мистер Харрис был отправлен на борт, где при осмотре не обнаружил ни названия, ни флага, ни документов, короче говоря, ничего, кроме нескольких человек. Судно было взято на буксир и доставлено капитану Реншоу, который отправил его на остров Шип. Пароходы снова снялись с якоря и прошли через Риголетс, миновав форт Пайк, который тогда был занят национальными войсками. После входа в озеро Пончартрейн вечером был замечен пароход на расстоянии пяти-шести миль, и командир, выяснив у отряда Береговой службы достаточную глубину в озере, приказал «Clifton» следовать за «Sachem». В половине седьмого вечера ведущее судно остановило шхуну, а пятнадцать минут спустя — другую. На обеих побывали мистеры Олтманс и Харрис, которые обнаружили, что это торговые суда с пропусками от генерала Батлера. Когда пароходы проходили мимо города Мандевиль, жители подняли большой белый флаг высоко над деревьями; вероятно, не имея американского флага. После связи с канонерской лодкой США «New London» все четыре судна встали на якорь у реки Чифанкт. Было установлено, что «New London» занимается выслеживанием вражеских судов в этой реке, и поэтому капитан Реншоу решил на следующее утро отправиться к реке Перл, которую намеревался обследовать. В пять часов утра 14 мая дивизион снялся с якоря, ведомый, как и днем ранее, «Sachem». В десять часов «Jackson», выйдя из строя, сел на мель и подал сигнал о помощи. «Sachem» было приказано оказать ему помощь; но тем временем отряд Береговой службы предоставил информацию, которая позволила бы другим пароходам безопасно добраться до устья реки Перл, придерживаясь южного берега в Риголетс. Когда «Sachem» подошла к «Jackson», его капитан сообщил мистеру Гердесу, что, поскольку транспортное судно «Whiteman» (приз) должно вскоре пройти, ожидается, что оно облегчит груз и отбуксирует пароход с мели. Поэтому «Sachem» двинулась дальше и в десять часов достигла «Westfield» и «Clifton», стоявших на якоре недалеко от устья реки Перл.

Враг установил ряд частоколов прямо поперек этой реки, оставив лишь проход для судов вверх и вниз. Это препятствие состояло из тяжелых бревен, вбитых вертикально в илистое дно и соединенных поперечинами, к которым были прикованы цепями несколько бревен так, чтобы они плавали под прямым углом. Длина препятствия составляла около трех четвертей мили, и суда могли пройти только через проход, под огнем орудий, когда форт Пайк удерживался врагом. Целесообразность этого устройства несколько сомнительна, так как оно четко обозначало в остальном запутанный фарватер и могло позволить быстроходному пароходу прорваться мимо батарей без опасности быть задержанным на обширных илистых отмелях.

В восемь часов утра 15 мая три парохода снялись с якоря и направились вверх по реке Перл, причем «Westfield» и «Clifton» следовали за «Sachem». В одиннадцать часов достигли Пирлингтона, разбросанной деревни. Здесь были обнаружены две шхуны и небольшой пароход («William Hancock»), на которые поднялся мистер Харрис с «Sachem»; но когда было доказано, что они не участвовали в поддержке дела мятежников, их больше не беспокоили. Пароходы мортирной флотилии поднялись по реке примерно на тринадцать миль выше Пирлингтона, когда поток стал совсем узким, а повороты — такими крутыми, что дальнейшее продвижение для больших лодок казалось невозможным. Поэтому капитаны Реншоу и Болдуин поставили свои суда на якорь и перешли на борт «Sachem», которая из-за меньшей осадки и меньшей ширины могла подняться выше, а кроме того, была легче в управлении. Продвигаясь на ней, часто приходилось крепить ее корму к деревьям и разворачивать нос на очень крутых поворотах реки. В трех милях от Гейнсвилла, где поток стал чрезвычайно узким и извилистым, а берега с обеих сторон густо заросшими лесом, «Sachem» попала в очень внезапную засаду и подверглась сильному ружейному огню с восточного берега. Это было немедленно встречено с судна шестьюдесятью винтовочными и ружейными выстрелами, и перестрелка из стрелкового оружия продолжалась с обеих сторон в течение некоторого времени. Исполняющий обязанности офицера «Sachem», мистер Дж. Г. Олтманс из Береговой службы США, находясь на баке и руководя экипажем, был опасно ранен винтовочной пулей в грудь и упал. Его немедленно перенесли в каюту, а исполняющему обязанности помощника Харрису было приказано занять его место. Он сделал это мгновенно и оставался на этой позиции в течение всего последующего плавания. Как только длинные орудия «Sachem» и 20-фунтовая винтовка Паррота смогли быть наведены, заросли были очищены залпами картечи и винограда, и огонь врага был подавлен. Других потерь на борту парохода не было, но многие члены экипажа едва избежали вреда, особенно те, кто находился рядом с рулевой рубкой. Одежда штурмана и рулевого была пробита пулями, а борта и палубы парохода были аналогично отмечены во многих местах. Поскольку выше Гейнсвилла река становилась еще уже и извилистее, стало совершенно невозможно продвинуть «Sachem» выше. Поэтому капитан Реншоу приказал развернуть ее вниз по течению. При этом маневре возникли большие трудности. Успех был достигнут только путем вырубки нависающих деревьев на берегу, затем подачи ее кормой в берег, крепления кормы и разворота носа с помощью шлюпок. Во время этого разворота одна из шлюпок «Sachem» и гичка «Clifton» были разбиты о плавающие бревна, а флагшток был снесен свисающими ветвями леса. Однако национальный флаг был поднят на грот-мачте, и пароход наконец освободился и направился вниз по реке, чтобы воссоединиться с «Westfield» и «Clifton». При подходе к борту мистер Олтманс был немедленно переведен по доброму совету капитана Болдуина на «Clifton» и, будучи устроенным настолько комфортно, насколько позволяли обстоятельства, был помещен под опеку доктора Нестелла, хирурга лодки. Сердечный командир этого судна всегда будет пользоваться искренней благодарностью каждого члена отряда Береговой службы за его усилия от имени их храброго товарища. Доктор исследовал рану мистера Олтманса, но не смог обнаружить пулю, которая, кстати, была извлечена шесть месяцев спустя доктором Либерманом в Вашингтоне, после того как она постепенно переместилась из груди к правой лопатке. У доктора Нестелла не было больших надежд в то время, когда он взял на себя заботу о раненом офицере, но он полагал, что при надлежащем уходе и внимании возможно его выздоровление. В восемь часов вечера суда встали на якорь в озере Борнь, а на следующее утро, 16 мая, вся экспедиция вернулась на остров Шип. Капитан (ныне адмирал) Портер навестил мистера Олтманса и немедленно принял соответствующие меры для его отправки к друзьям в Нью-Йорк на просторном и комфортабельном пароходе «Baltic», капитан Комсток.

Между 16 и 22 мая котлы «Sachem» были очищены, и был произведен некоторый ремонт ее механизмов, по окончании которого мистеру Гердесу было приказано командиром отправиться к Юго-Западному проходу Миссисипи, чтобы заменить там отсутствующие буи и вехи и обследовать вход.

Покинув остров Шип 22 мая, «Sachem» вошла в устье Пасс-а-л'Утр реки Миссисипи и достигла форта Джексон 23-го числа вечером. Здесь были найдены конические буи и пять или шесть якорей и цепей, которые были удалены конфедератами, доставлены вниз и заменены «Sachem» на их первоначальных местах у Юго-Западного прохода. Этот важный пролив Миссисипи, в настоящее время самый доступный и лучший, был обследован, офицерами Береговой службы была составлена рукописная карта, и копии ее были немедленно отправлены флаг-офицеру Фаррагуту, капитану Портеру, генерал-майору Батлеру и в офис Береговой службы в Вашингтоне; в последнем месте карта была немедленно литографирована и широко распространена в Нью-Йорке и Новом Орлеане.

Когда флаг-офицер Фаррагут приказал капитану Портеру подняться по Миссисипи со своей мортирной флотилией до Виксберга, отряд на «Sachem» был снова вызван. Судно снялось с якоря 8 июня под руководством исполняющего обязанности помощника Джозефа Э. Харриса, которому мистер Гердес передал командование, но, к несчастью, через несколько часов после начала плавания она сломала вал, ударившись о корягу, и была полностью выведена из строя до проведения обширного ремонта. Ее отбуксировали из Батон-Ружа, где произошла авария, в Новый Орлеан и там передали капитану Моррису из ВМС США, командующему шлюпом «Pensacola». Офицеры и экипаж «Sachem» были возвращены в Нью-Йорк на транспортном пароходе США. Так закончилась экспедиция отряда Береговой службы, прикомандированного в 1862 году к мортирной флотилии.

Взаимодействие и общение офицеров военно-морского флота с офицерами Береговой службы в течение знаменательных дней осады форта Джексон, разведки в Мобиле, экспедиции на озере Пончартрейн и реке Перл, вплоть до того времени, когда «Sachem» была выведена из строя для дальнейшего участия в операциях той кампании, укрепили теплые чувства привязанности и искренней дружбы, и с тяжелым сердцем автор этих строк прощался со своим уважаемым командиром и другом двадцатилетней давности, а также со своими другими соратниками по опасностям и триумфам той незабываемой кампании.

Портер теперь продолжает свою славную карьеру в качестве контр-адмирала национального флота, и его имя с тех пор было и навсегда останется связанным с Виксбергом, Арканзас-Постом, Ред-Ривер и Гранд-Галфом. Командиры Ричард Уэйнрайт с «Hartford», Джонатан Уэйнрайт с «Harriet Lane», У. Б. Реншоу с «Westfield» и лейтенант Ли, также с «Harriet Lane», ушли от своих друзей и соратников, славно посвятив свои жизни делу нашей страны, но оплакиваемые и поминаемые своими друзьями. Мистер Олтманс медленно оправился от ранения и с тех пор служил на топографической службе в Потомакской армии. Сейчас он находится в Инженерном департаменте генерала Бэнкса в Луизиане, где оказался очень полезным и до сих пор весьма успешным. Мистер Харрис, которого ценят и уважают офицеры флота и Береговой службы, вернулся к своей законной работе в офисе Северо-Западной границы. Мистеры Холтер и Боуи остаются в Береговой службе и в настоящее время заняты выполнением своих обязанностей.

ЖЕСТОКИЙ ПЛОТНИК.

Lay, darling, thy hand on this heart of mine!

Ah! hear'st thou that knocking within the shrine?

A cruel carpenter dwells there, and he

Is busily making a coffin for me!

There's hammering and pounding by day and by night;

All sleep from my eyelids he scares in affright:

Ah, Master Carpenter, work still more fast,

That so I may slumber in peace at last!

—Heine.

ДНЕВНИК ФРАНЧЕСКИ КРАСИНСКОЙ;

ИЛИ ЖИЗНЬ В ПОЛЬШЕ В XVIII ВЕКЕ.

Масленичный вторник, 26 февраля.

Наш маленький Маттиас говорит: «Сто всадников, посланных вдогонку за мисс Барбарой, никогда не смогли бы ее догнать». Теперь она ее светлость старостина. Как я могу описать все развлечения и удовольствия, которые у нас были во время этого праздника? Я была так же смущена, как и очарована, и должна постараться привести свои мысли в порядок, чтобы продолжить в надлежащем порядке.

Рано вчера утром мы отправились в церковь в Лиссове; жених и невеста исповедались, а затем причастились на торжественной мессе. Они преклонили колени перед главным алтарем, и после мессы приходской священник дал им благословение. Я была очень рада, когда увидела, что Барбара надела красивое утреннее платье, которое я сшила для нее: оно сидит на ней точно по фигуре. Но так как было очень холодно, она была вынуждена набросить поверх него белую атласную пелерину, подбитую мехом белой лисы, что немного помяло утреннее платье. Ее голова была очаровательно убрана — белая вуаль из блонды ниспадала до самых ног.

Сразу после возвращения в замок они позавтракали, и угощение было подано с большим великолепием.

После завтрака Барбара поднялась в свою комнату, где моя мать в сопровождении двенадцати дам руководила ее туалетом. На ней было платье из белого атласа с муаровыми полосами, отделанное брабантской блондой, вышитой серебром. У ее платья был длинный шлейф. На боку был приколот букет розмарина, а несколько веточек того же цветка были вплетены в волосы и закреплены золотой застежкой, на которой были выгравированы стихи с датой и днем свадьбы, а также различные поздравления, соответствующие случаю.

Барбара выглядела очень красивой в этом наряде, но мать не хотела, чтобы она надевала какие-либо драгоценности. Она верит, что ношение их в такое время — предзнаменование несчастья, и сказала: «Та, кто носит драгоценности в день своей свадьбы, будет проливать горькие слезы всю оставшуюся жизнь». Бедной Барбаре этого было достаточно, ибо она уже так много плакала, что ее глаза были совсем опухшими. В букете, который мать приколола Барбаре на бок, были золотой дукат, отчеканенный в день ее рождения, кусочек хлеба и немного соли. Таков обычай, и говорят, что невеста, обеспеченная таким образом, никогда не будет нуждаться ни в одном из этих трех предметов первой необходимости. Кроме них, принимается еще одна символическая предосторожность: добавляется крошечный кусочек сахара, чтобы подсластить горести брака.

Двенадцать молодых девушек, увенчанных цветами, включая меня, предшествовали Барбаре в салоне. Старшей из нашей группы только что исполнилось восемнадцать лет.

Полковник и аббат Винсент ждали нас у входа в большой зал; нас встретил староста с двенадцатью джентльменами. Широкое блюдо, наполненное цветами, несли позади них: каждый букет состоял из розмарина, мирта, лимонных и апельсиновых цветов, перевязанных узлами белой ленты. Мы, молодые леди, несли золотые и серебряные булавки, чтобы прикреплять их.

Моя мать и пожилые дамы, руководившие церемониями, проинструктировали нас о надлежащем способе поведения и обо всех формах, которые необходимо соблюдать, чтобы никто не был задет или обижен. Мы прекрасно поняли их инструкции, но к тому времени, как мы полностью вошли в салон, все было забыто.

Мы начали с того, что прикалывали букеты самым подобающим и торжественным образом, но вскоре нас охватило непреодолимое желание смеяться. Мы совершили тысячу глупостей и ошибок, но нам их легко простили; и я не могу сказать, что была удивлена этим, ибо уже заметила, что никто не держит зла на молодых девушек, особенно когда они хорошенькие.

Наша веселость вскоре заразила всех остальных: женатые люди, старые и молодые, те, кто не имел никаких прав на букет, просили его у нас, и мы давали их с любезностью. Через несколько мгновений вся пирамида цветов исчезла; золотые и серебряные булавки были все розданы, и мы были вынуждены прибегнуть к обычным; но так как давали их мы, они были очень хорошо приняты. Короче говоря, все были очарованы, и зал расцвел, как сад, цветами, разбросанными во всех направлениях.

Я вдруг заметила, что наш маленький Маттиас уединился в углу зала и выглядел очень грустным: он не получил букета. Когда я подошла к нему, он сказал мне низким и сентиментальным тоном:

«Все молодые леди забыли меня, и я не удивлен: но ты, Франческа, ты, которую я носил на руках — ты, которую я любил с твоего младенчества — ты не должна была забывать меня... Ах! мне очень грустно, ибо я предвижу, что даже если бы ты вышла замуж за принца королевской крови, я не был бы на твоей свадьбе».

Я покраснела до самых глаз: наш бедный Маттиас был совершенно прав. Я побежала так быстро, как могла, в свою комнату в поисках букета, но, к несчастью, они все были разобраны; мать раздала их все гостям. Садовник живет на значительном расстоянии от замка, и я не знала, что мне делать, так как очень хотела, чтобы у Маттиаса был свой букет, независимо от всех соображений о его пророчестве. Вдруг мне пришла в голову отличная идея; я разделила свой собственный букет, перевязала половину его белой лентой и приколола к его петлице золотой булавкой, оставив обычную для себя. Маттиас был очарован этим поступком и сказал мне:

«Франческа, ты лучше, чем красива; ты ангел доброты. Я иногда бываю пророком: пусть желания, которые я питаю к тебе, все исполнятся! Я буду бережно хранить этот букет до твоей свадьбы... Кем ты будешь, Франческа, когда я верну его тебе?»

Как странно! Слова Маттиаса занимали мой ум весь вечер. Они звенели у меня в ушах, и я не могла их забыть... Но что за идея! Являюсь ли я Барбарой Радзивилл? [B] Мы все еще живем во времена, когда короли совершают мезальянсы?... Какое безумие! Я мечтаю, когда должна думать только о своей сестре. Я вернусь к церемонии.

Вся компания собралась в зале и не сводила глаз с двери. Две створки складной двери распахнулись, и Барбара, поддерживаемая двумя дамами, вошла, плача. Она дрожала, когда шла; казалось, она почти задыхалась от волнения и едва могла сдержать рыдания. Староста смотрел на нее нежно и, подойдя к ней, взял ее за руку, чтобы подвести к нашим родителям. Затем они оба преклонили колени, чтобы получить родительское благословение; все присутствующие были глубоко тронуты. Получив благословение, пара совершила круг по комнате, и каждый выразил добрые пожелания и поздравления.

Наконец они вошли в замковую часовню, где перед алтарем стоял аббат Винсент. Министр Борх, представитель короля, и Кохановский, сын кастеляна, предложили свои руки Барбаре, в то время как староста дал свои мисс Малаховской и мне. Мои родители, остальные члены семьи и наши гости вошли парами. Тишина была настолько глубокой, что можно было отчетливо слышать шелест шелковых платьев. На алтаре горело множество восковых свечей, ступени были покрыты богатым ковром, вышитым золотом и серебром; два молитвенника из красного бархата, один с вышитым гербом Красинских, а другой — семьи Свидзинских, были предназначены для использования женихом и невестой. Все преклонили колени; дамы справа, а джентльмены слева от алтаря. Я держала золотое блюдо, на котором лежали два обручальных кольца. Мой отец и мать стояли позади Барбары, а палатин — позади своего сына.

Затем был пропет «Veni Creator», после чего аббат Винсент произнес длинную речь на латыни и, наконец, начал церемонию бракосочетания.

Барбара, несмотря на свои слезы и рыдания, сказала совершенно отчетливо: «Я беру тебя, Михал» и т. д. Но староста говорил гораздо громче и с гораздо большей уверенностью в себе.

После обмена кольцами супружеская пара преклонила колени у ног моих родителей и получила их благословение.

По знаку церемониймейстера музыканты и итальянские певцы, приглашенные специально для этого случая, начали играть и петь.

Снаружи наши драгуны дали залп из мушкетов, и стреляли все пушки. Когда снова стало тихо и можно было услышать себя, мой отец обратился к молодоженам со следующими словами:

«Этот союз, благословленный Небесами, послужит во славу Вечного, который правит вселенной. Пусть ваши обеты, принятые Богом, будут залогом вашего счастья! Вы должны бережно хранить его, но миссия мужа гораздо серьезнее; он становится проводником и отцом своей жены. Я возлагаю полное доверие на ваши добродетели и хорошие качества. Что касается тебя, дитя мое, твой долг — быть всегда благодарной своей матери за воспитание, которое она дала тебе, и за заботу, с которой она следила за твоим младенчеством. Оставайся всегда добродетельной; добродетель — это сокровище счастья, прямой путь и слава, превосходящая все земные блага. Будь всегда благоразумна и сдержанна в своих словах, скромна и любезна в своих действиях и никогда не переставай возносить благодарность Богу. Люби и повинуйся своему мужу, как ты всегда любила и повиновалась своим родителям; избегай всего злого, будь тверда в самообладании и покорна всем печалям, которые ты должна встретить в этом мире. Сделай свою религию своим постоянным проводником, и пусть Бог благословит тебя, как я делаю это в этот торжественный момент!»

При этих последних словах Барбара снова начала плакать; ее голос так изменился, что никто не мог расслышать, что она ответила моему отцу; она упала к ногам наших родителей.

Затем последовали поздравления со всех сторон. Аббат Винсент, окропив всех присутствующих святой водой, преподнес патену жене королевского кравчего, Джордан, чтобы она могла поцеловать ее. Это была большая ошибка, непостижимая забывчивость прав старшинства: он должен был предложить ее сначала кастелянше Кохановской, матери представителя принца королевской крови. Моя мать, которая, к счастью, заметила ошибку, исправила ее, попросив кастеляншу занять место перед палатиной Грановской при сопровождении старосты. Барбара шла между представителем короля и палатином Малаховским. В таком порядке мы вернулись в большой зал, и вскоре после этого был объявлен обед.

Стол был очень большим, в форме буквы «В». Сервировка была великолепной; в центре стояла сахарная пирамида высотой в четыре фута; французский повар работал над ней две недели; она представляла храм Гименея, украшенный аллегорическими фигурами и увенчанный объединенными гербами Красинских и Свидзинских, окруженными французскими надписями. Было, кроме того, множество других изысканных предметов: фарфоровые фигурки, золотые и серебряные корзины и т. д.; действительно, стол был так заставлен, что наш карлик Питер тщетно пытался бы пробраться среди различных блюд и украшений. Я не могла сосчитать количество блюд, и дворецкий, я уверена, тщетно пытался бы назвать количество выпитых бутылок вина. Возможно, даст некоторое представление тот факт, что за время трапезы была опустошена целая бочка венгерского вина: ее называли «вином мисс Барбары». Мой отец купил ее в день рождения Барбары, чтобы ее выпили на ее свадьбе, в соответствии со старым польским обычаем. У каждой из нас есть своя бочка вина, и наш дворецкий говорит мне, что когда моя пролежит в погребе еще два года, она будет идеальной.

Тосты были бесчисленны; все пили за молодоженов, за республику, короля, герцога Курляндского, принца-примаса, духовенство, хозяина и хозяйку дома и дам. После каждого тоста бутылки разбивались, стреляли пушки и трубили трубы.

В конце десерта на смену всему этому шуму пришло полное спокойствие: мы думали, что отец собирается подать сигнал к выходу из-за стола, но мы ошиблись. Он позвал стюарда и сказал ему несколько слов; тот вышел из комнаты, но вскоре вернулся, принеся черный сафьяновый футляр, которого я никогда раньше не видела. Отец открыл его и достал кубок, украшенный драгоценными камнями; он был в форме ворона; он показал его всем гостям и сказал, что он перешел к нему по наследству от древнего римского рода Корвинов и что он никогда не прикасался к нему со дня своей собственной свадьбы. Затем он взял из рук дворецкого большую бутылку, покрытую почтенной пылью, свидетельствующей о великой древности. Он рассказал нам, не без некоторой гордости, что этому вину сто лет; он вылил все содержимое в кубок, не оставив ни капли, но так как кубок был еще не полон, он налил в него еще такого же вина из другой бутылки и, наконец, выпил его за процветание молодоженов. Тост был встречен с энтузиазмом; музыка снова заиграла, а пушки загремели. Кубок пошел по кругу стола, и его сила была такова, что сотня бутылок старого вина была опустошена, прежде чем он совершил полный круг. После этой высшей чести каждый покинул стол, как мог.

Уже наступила ночь. Дамы поднялись в свои комнаты, чтобы переодеться, но невеста и молодые леди, прислуживающие ей, остались в том же виде. Около семи часов, когда винные пары немного рассеялись, все начали думать о танцах, и представитель короля открыл бал с Барбарой. Сначала танцевали только полонезы, менуэты и кадрили, но по мере того, как гости становились все более возбужденными, они отважились на мазурки и краковяки. Кохановский танцует краковяк до совершенства. Согласно древнему обычаю, ведущий поет строфы, которые повторяются остальными. Он импровизировал одну в тот момент, когда начал танцевать с Барбарой; насколько я помню, она звучала так:

'Neither king nor palatine to-day would I be,

The fortune of the starost only give to me;

For he has truly merited the fair,

The lovely lady, sweet beyond compare.'

Бал и тосты, которые были возобновлены, как будто их раньше не предлагали, внезапно прекратились, и посреди зала поставили стул. Невеста села на него, двенадцать молодых леди начали распускать ее головной убор, напевая жалобными тонами:

'Ah! Barbara, farewell,

We have lost thee!'

Моя мать сняла ее венок, а мадам Малаховская надела вместо него кружевной чепец. Я бы от души посмеялась над этой переменой, если бы Барбара не была вся в слезах: однако чепец был ей удивительно к лицу, и все повторяли, что муж будет любить ее нежно, очень нежно. Я уверена, что не сомневаюсь в этом: кто мог бы не любить такое доброе, милое юное создание?

Церемония надевания чепца завершилась, все снова начали танцевать, и из уважения к обычаю, введенному новым двором, невеста станцевала драбант с представителем короля, после чего оркестр исполнил торжественный полонез. Палатин Свидзинский предложил невесте руку, и она по очереди танцевала со всеми присутствующими джентльменами. Поскольку полонез — это скорее променад, чем танец, он подходит для всех возрастов; мой отец однажды совершил круг по залу с Барбарой, а затем вернул ее старосте, как и подобало. Полонезом бал завершился, и мать отправила нас всех спать.

...Я хорошо выспалась, и отдых мне действительно был нужен; но сегодня утром я не чувствую особой усталости. Боже! Как я была счастлива вчера! Я танцевала чаще с представителем князя, чем с кем-либо другим; он такой приятный и так очаровательно беседует! Это неудивительно, ведь он был в Париже и Люневиле; на самом деле, прошел всего год с тех пор, как он вернулся. Тогда его сразу же приставили к особе князя, которого он очень хвалит. В самом деле, если его господин более галантен, чем он, то он должен быть чем-то поистине идеальным.

Я очень рада, что праздник продолжится сегодня вечером; но нам нужно начать танцевать пораньше, ведь в масленичный вторник после полуночи танцевать нельзя.

Я еще не видела Барбару — то есть ее светлость старостину, ибо родители желают, чтобы мы называли ее именно так. Ее отсутствие совершенно выбивает меня из колеи, но я унаследовала ее кровать и рабочий стол. Наконец-то я получила все почести, причитающиеся старшей. Я больше не Франческа, и уж тем более не Фанни; я — юная старостина... По правде говоря, мне нужно было хоть какое-то утешение.

Среда, 27 февраля.

Сегодня Пепельная среда, и нам придется томиться целый год, прежде чем снова наступит карнавал.

Наши гости уже начинают разъезжаться. Представитель его величества уехал вчера, а супружеская чета отправится в путь послезавтра. Мы проводим их до Сулгостова. Староста не может приглашать посторонних, так как во время Великого поста все развлечения запрещены; исключение было сделано лишь для Кохановского, сына каштеляна. Он настойчиво просил об этом одолжении, и староста не смог ему отказать, так как они были товарищами по учебе.

Я в восторге от предстоящей маленькой поездки. Я увижу дворец и владения моей дорогой сестры. Я никак не могу привыкнуть называть ее «ее светлость старостина», когда говорю о Барбаре, но знаю, что должна следовать примеру родителей, которые называют ее только так.

Барбара стала очень серьезной после замужества; она носит платья с длинными шлейфами; в своих пышных нарядах она кажется мне на несколько лет старше и все еще выглядит довольно печальной, но это легко понять, ведь она вот-вот покинет дом отца и матери; к тому же мысль о том, чтобы остаться совсем одной с человеком, которого она едва знает, должно быть, тяготит ее.

Она так робка со старостой, что никто бы не подумал, что он ее муж; но он ничуть не робеет: он называет ее «моя жена», часто подходит к ней и говорит с ней гораздо больше, чем когда-либо говорил с нашими родителями.

Суббота, 9 марта.

Мы вернулись вчера из Сулгостова: я там необычайно хорошо повеселилась, но это настоящая печаль — не иметь возможности привезти ее светлость старостину обратно с нами. Как летит время! Прошла уже неделя с тех пор, как она покинула замок!

В прошлую пятницу, когда все наши гости разъехались, Барбара встала рано и отправилась в приходскую церковь в Лиссове; она преподнесла золотое сердце в дар часовне, где находится образ ее святой покровительницы, а затем попрощалась с добрым священником. Вернувшись в замок, она простилась со всеми придворными и слугами; затем спустилась на ферму и раздала все мелкие вещи, которые составляли ее домашнее хозяйство, пока она была девицей. Она отдала своих коров, гусей и кур бедному крестьянину из Малешова, у которого только что сгорел дом; себе она оставила лишь двух хохлатых кур и своих лебедей, которых заберет с собой в Сулгостов. Своих птиц и цветы она отдала мне.

После этого распределения своего небольшого имущества она выразила желание еще раз обойти весь замок; она посетила все комнаты на каждом этаже и долго оставалась в часовне и в наших собственных покоях. Мы едва закончили завтрак, как послышался щелчок кнутов, и вошел камергер, чтобы объявить, что кареты готовы. Староста подошел к Барбаре и сказал ей, что пора ехать. Ее сердце сжалось от этих слов, и слезы хлынули из глаз; она бросилась к ногам наших родителей, чтобы поблагодарить их за всю доброту, за заботу, которую они ей дарили, и за счастье, которым она наслаждалась в течение восемнадцати лет. Она добавила:

«Все, чего я могу желать в будущем, — это быть такой же счастливой, как я была до сегодняшнего дня».

Впервые в жизни я видела, как плачет мой отец. Ах! Какие нежные благословения получила наша бедная Барбара!.. Все, кто присутствовал при этой сцене, были глубоко тронуты.

Когда мы достигли подъемного моста, капитан наших драгун преградил нам путь и сказал старосте, что не позволит ему проехать, пока не получит какой-нибудь залог в знак обещания, что в будущем он привезет Барбару обратно в замок. Староста отдал ему красивое бриллиантовое кольцо.

Во время этого разговора у меня было время осмотреть экипажи старосты. Они поистине великолепны: первый был двухместным, желтого цвета, обитый красной тканью; за ним следовал прекрасный ландо, затем фаэтон и несколько бричек. Лошади принадлежали к лучшим породам. В желтую карету, предназначенную для молодоженов, были запряжены шесть благородных животных, белых и серых. Различные члены свиты следовали в других экипажах, а мы (молодые дамы) замыкали шествие.

Ее светлость старостина громко плакала, и мы отчетливо слышали ее рыдания; они почти разбили мне сердце.

Придворные, камергеры и даже крестьяне сопровождали нас довольно долгое расстояние. Барбара раздала им все деньги, что были при ней, а староста проявил неслыханную щедрость; он одарил каждого, начиная со стюарда и заканчивая последним слугой в замке.

Везде, где мы останавливались, чтобы дать отдых лошадям или переночевать, обслуживание было восхитительным. Староста отдавал распоряжения, и столы накрывались словно по волшебству. Евреи, содержащие большинство постоялых дворов на большой дороге, выставляли все наружу, даже своих детей и товары, чтобы освободить нам место.

Незадолго до прибытия в Сулгостов мы встретили палатина и аббата Винсента, которые опередили нас, чтобы встретить молодых.

Крестьяне во главе со стюардом старосты встретили нас на границе Сулгостовского поместья. Старший из крестьян произнес речь, по окончании которой все громко закричали: «Да здравствуют жених и невеста сто лет!»

Когда мы въехали во двор дворца, рота гусар дала залп из мушкетов, а капитан взял на караул. Палатин со своим племянником и всем своим двором встретил нас у первых ворот; со всех сторон раздавались громкие приветственные возгласы.

Староста вручил ее светлости старостине огромную связку ключей, и на следующий день она взяла бразды правления в свои руки. Она отдавала приказы и распоряжения так, что слушать ее было одно удовольствие; правда, наша мать с самого детства обучала ее всем тонкостям ведения домашнего хозяйства.

Сулгостов расположен иначе, чем наш замок в Малешове; у этих двух особняков мало общего. Первый — это дворец, а второй — замок.

Сулгостов весел и великолепен; роскошь царит повсюду, и величие проявляется в малейших деталях. Двор многочислен, а стол превосходен; но что еще важнее, так это готовность услужить и внимание, которое каждый проявляет к моей сестре. Предвижу, что она скоро забудет наш замок.

В Сулгостове я попробовала несколько превосходных новых блюд и впервые в жизни пила кофе. Мои родители его не любят; они говорят, что он вреден для молодых людей, особенно для девушек, так как горячит кровь и делает кожу желтой. Но я верю, что однажды они отбросят этот предрассудок. Прошло не так много времени с тех пор, как кофе впервые появился в Польше, и люди должны привыкать к нему постепенно. Что касается меня, то я пила его в Сулгостове вдоволь; староста очень любит этот напиток и получил от моих родителей разрешение мне выпивать по маленькой чашке каждый день.

Кстати о кофе, мы все от души посмеялись однажды, когда кто-то вспомнил стихи поэтессы Дружбацкой. Говоря о невесте, только что прибывшей в замок мужа, она пишет: «Она не смогла найти даже трех зернышек кофе; но он дал ей вместо этого большую суповую тарелку, наполненную супом из пива и сыра».

Конечно, новой старостине жаловаться не на что.

Мне было очень жаль так скоро покидать дворец старосты. Господин Кохановский, сын каштеляна, очень оживленный и необычайно нас развлекал; когда мы выезжали, он всегда ехал верхом рядом с дверцей нашей кареты.

Ее светлость старостина горько рыдала, когда мы расставались с ней. Мне тоже было очень грустно, и сейчас, когда мы вернулись в Малешов, становится еще грустнее; боюсь, эта меланхолия не скоро пройдет.

Вторник, 12 марта.

Я предвидела, что сестра заберет с собой всю мою веселость. Замок кажется пустым, и все удовольствия исчезли вместе с нашей дорогой Барбарой... Мои родители тоже очень грустят: Барбара, будучи старшей, проводила с ними гораздо больше времени, чем мы, и оказывала им тысячу услуг. Я пытаюсь занять ее место, но я очень неуклюжа, когда раскуриваю трубку отца или выбираю шелк для вышивки матери. Со временем и с Божьей помощью надеюсь стать более искусной, но я никогда не смогу сравниться с Барбарой (должна назвать ее так хотя бы раз). У меня много доброй воли, но, несмотря на это, я многое забываю, в то время как сестра никогда ничего не забывала: весь двор отзывается о ней в самых ласковых и возвышенных выражениях.

Сегодня родители отправили камергера в Сулгостов, чтобы осведомиться о здоровье ее светлости старостины. Все камергеры жаждут чести доставить это послание. Михал Хроновский, который завтра уезжает в Ополе, искренне сожалеет о своем прежнем положении.

Замок с каждым днем становится все печальнее; сын каштеляна уехал, и за последние три дня нашими единственными посетителями были странствующие монахи да сосед-дворянин, который привез свою молодую жену, чтобы представить ее нашим родителям. Этот дворянин раньше принадлежал к нашему двору, и он показался мне очень воспитанным.

«Душа моя, — сказал он своей жене (которая не проронила ни слова), — если я хороший муж и отец, то благодарить ты должна сначала старосту, а потом стюарда; первый никогда не жалел своих выговоров, а второй — своего кожаного ремня».

Я была очарована этой наивностью; и мой отец сделал ему несколько очень ценных подарков.

Таковы были наши единственные посетители, и все вокруг печально и скучно, как всегда бывает после стольких радостей и веселья. Однако я не должна упустить один случай, который заставил меня смеяться как сумасшедшую. После свадьбы мать раздала гардероб Барбары молодым дамам из свиты и горничным: во время нашего отсутствия каждая сшила себе из своей доли платья, спенсер или мантилью, и в воскресенье все предстали перед нами, разодетые в свои новые наряды. Куда бы мы ни бросили взгляд, мы видели фрагменты гардероба Барбары. Наш маленький Матиас первым это заметил: он притворился, что вздыхает, и на вопрос, что его беспокоит, ответил:

«Сердце мое болит, когда я вижу этот грабеж всего, что принадлежало покойной мисс Барбаре».

Все начали смеяться, но Текля и я громче остальных, и, право, так громко, что отец сделал нам замечание, повторив старую пословицу: «За столом как в церкви». Наш маленький Матиас такой забавный! Как можно было не рассмеяться?

Среда, 13 марта.

Вчера произошло событие, которое определенно должно найти место в моем дневнике. Когда, по нашему обычаю, я спустилась в покои родителей вместе с мадам и сестрами, я застала Кохановского, сына каштеляна, беседующим с отцом в одной из оконных ниш; их разговор был настолько оживленным, что они не заметили нашего прихода. Я не могла расслышать, о чем они говорили, но последние слова, произнесенные отцом, долетели до моих ушей: «Сударь, вскоре вы получите мой окончательный ответ».

Затем он что-то тихо сказал матери, которая послала за стюардом и отдала шепотом распоряжение; вскоре после этого был объявлен обед. Господин Кохановский сидел напротив меня; я не могла не заметить особой тщательности, с которой он подошел к своему туалету. На нем был расшитый бархатный кафтан, белый атласный жилет, рубашка с жабо и кружевными манжетами; волосы были напудрены, завиты и надушены помадой: короче говоря, все указывало на некую особую причину для внимания к своему внешнему виду. Его манеры гармонировали с внешностью: он много говорил, казался взволнованным, постоянно вставлял в свою речь французские слова и был вдвое остроумнее обычного: все это было ему к лицу и необычайно меня забавляло.

Обед был необычно долгим, и нам пришлось некоторое время ждать жаркого. У меня было предостаточно времени заметить, что сын каштеляна, хотя он без умолку говорил и улыбался, вовсе не чувствовал себя непринужденно; он то бледнел, то краснел. Наконец двери открылись, и слуги вошли с блюдами. Кохановский стал бледным как полотно; не зная, к чему отнести его волнение, я огляделась по сторонам, и мой взгляд наконец упал на только что принесенные блюда. Я увидела гуся, приготовленного с определенным черным соусом (юшник), что у нас означает отказ.

Я не смела поднять глаз, тысяча мыслей проносились в моей голове; я вспоминала краковяки, мазурки, менуэты, в которых Кохановский проявлял столько грации; затем его изящный вид верхом на лошади, французский язык, которым он так щедро сдабривал свою речь, и его неизменные комплименты... Чувство меланхолии охватило мое сердце, я потеряла мужество и не могла притронуться ни к одному блюду. Мои родители были так же расстроены, как и я; если бы не серое окончание, которое помогло закончить обед, его бы унесли нетронутым.

Мне казалось, что мы сидели за столом целую вечность; я нетерпеливо ждала конца. Мой отец наконец подал сигнал, и мы встали, но пока мы читали послеобеденную молитву, господин Кохановский выскользнул через маленькую боковую дверь и больше не появлялся.

Когда придворные и камергеры удалились, родители попросили меня отложить работу и подойти к ним: отец сказал:

«Франческа, господин Кохановский, сын каштеляна Радомского, просил у меня твоей руки. Я знаю, что его род древний и прославленный. Я знаю, что у него прекрасное состояние, отнюдь не несоразмерное твоему, но этот союз нас не совсем устраивает. Во-первых, господин Кохановский слишком молод; его единственное отличие проистекает из титула, который носил его покойный отец; он не получил никаких почестей при дворе, или, вернее, оказанная ему милость не даровала ему никакого особо выдающегося ранга: наконец, я считаю, что он сделал предложение слишком поспешно и требует немедленного и решительного ответа. Мы дали ему наш ответ, и он соответствует его собственному образу действий. Мы уверены, Фанни, что ты одобришь то, что мы сделали».

Затем он попросил меня возобновить работу, не дав мне времени сказать ни «да», ни «нет».

Я, несомненно, разделяю мнение моих родителей; но поскольку я обещала быть совершенно откровенной в своем дневнике, откровенной без всяких оговорок, я должна признаться, что ни возраст Кохановского, ни манера, в которой он сделал свое предложение, не кажутся мне достаточными возражениями. Истинная причина полученного им отказа заключается в том, что у него нет титула, и, как говорит наш маленький Матиас, вице-каштелян — это не так уж много: каштелян — это действительно было бы что-то стоящее внимания. Бог читает в глубине моей души, и я уверена, что у меня нет желания выходить замуж; я так довольна, так совершенно счастлива в доме отца. Я была меланхолична несколько дней после возвращения из Сулгостова, но теперь полностью обрела свою прежнюю веселость.

Мое положение сильно отличается от того, что было раньше, и ко мне относятся с большим уважением; когда за столом нет посторонних, меня обслуживают четвертой.

Я буду сопровождать родителей, куда бы они ни отправились. Мне было бы жаль отказаться от таких дорогих и милых прерогатив. К тому же замужество — не такая уж прекрасная вещь, как многие полагают; карьера женщины на этом заканчивается; раз выйдя замуж, все фиксируется и решается на всю жизнь; больше никаких перемен, никаких сомнений, никаких надежд на что-то еще лучшее. Знаешь, чем должна быть, знаешь, чем будешь до часа своей смерти, а я, со своей стороны, люблю предаваться самому свободному полету фантазии.

Целой воловьей шкуры не хватило бы, чтобы вместить все мечты, которые проносятся в моей голове. Когда я сижу за работой, мой ум активнее моих пальцев: так восхитительно мечтать, упиваться будущим собственного создания, ярким, насколько может сделать его возбудимое воображение... Мать часто говорит мне, но, боюсь, тщетно: «Благородная и правильно воспитанная молодая леди никогда не должна думать о своем будущем муже»; но, по правде говоря, не о муже я думаю; это тысячи вещей, воспоминания, надежды и описания, приключения и т. д., которые я встречаю в своем чтении и которые невольно примеряю на себя. Если бы моя судьба была похожа на судьбу героинь мадемуазель Скюдери, мадам Лафайет или мадам де Бомон! Я могу представить все ситуации так живо, что действительно верю, что все эти приключения случатся со мной. Должна признаться, что замужество Барбары еще больше склонило меня к мечтательности. Она осуждала такие блуждания фантазии и всегда мешала мне читать романы; но чтобы наверстать упущенное время, мадам заставляет меня много читать, и чем больше я читаю, тем больше мое воображение теряется в смутных мечтах.

Барбара обладала совершенно другим характером; она уверяла меня, что никогда не думала о своей будущей жизни или о муже, который у нее будет; и если эта последняя мысль когда-либо приходила ей в голову, то только когда она молилась. Должна здесь сказать, что, согласно желанию нашей матери, после того как нам исполнилось шестнадцать лет, мы всегда добавляем к нашим молитвам такие слова: «Боже мой, дай мне мудрости, крепкого здоровья, любви к ближнему и хорошего мужа». Это был единственный момент в течение дня, когда мысли Барбары останавливались на ее будущем господине: «И так должно быть, — говорила она, — поскольку однажды он должен заменить нам отца и мать, и мы должны любить и повиноваться ему до самой смерти». Помимо этого, она не испытывала никакого беспокойства о том, каким он будет или когда он придет.

Несмотря на ее безразличие, она преуспела в совершенстве; ее муж — один из самых порядочных и превосходных людей; она пишет нам, что после того, как она несколько преодолела свою скорбь от разлуки с семьей, не может быть более счастливой женщины в мире, чем она. Можно ясно видеть, что она любит старосту с каждым днем все больше и больше и что она полностью довольна своей долей. Но я... кто может сказать, что ждет меня?.. Действительно, мои родители поступили правильно, отказав господину Кохановскому; мне, однако, жаль его из-за унижения, которое он получил; но если верить пророчеству нашего маленького Матиаса, он скоро утешится.

Воскресенье, 17 марта.

Вчера, как раз когда мы садились ужинать, нас посетили моя тетя, принцесса-палатина Люблинская, и ее муж, палатин. Это был восхитительный сюрприз: не имея возможности приехать на свадьбу моей сестры, будучи занятыми своим долгом перед принцем королевским, который готовился к отъезду в свое Курляндское герцогство, они приехали, чтобы искупить свое упущение и поздравить моих родителей с замужеством дочери. Прибытие этих прославленных гостей вернуло жизнь в замок; мой отец не может сдержать своей радости и делает все возможное, чтобы оказать честь принцессе, которую он любит и уважает из глубины своего сердца.

Прошло пять лет с тех пор, как принц и принцесса в последний раз были в Малешове; тогда я была ребенком, а теперь они находят меня молодой леди; их комплиментам нет конца. Они хвалят мою красоту, мою фигуру и т. д., пока я не прихожу в полное замешательство; такие похвалы очень приятны, но их следует слышать случайно; когда их бросают тебе в лицо, они теряют свою ценность, они раздражают и смущают; поэтому мне приятнее вспоминать их сегодня, чем было слышать вчера. Принц-палатин сказал совершенно серьезно, что если бы я показалась при дворе в Варшаве, то юная старостина Вессель, мадам Потоцкая и принцесса Сапега (три главные придворные красавицы) были бы затмены. Моя тетя, принцесса, заметила, что мне все еще не хватает серьезности в поведении и большего достоинства в осанке.

Никогда в жизни я не слышала таких лестных речей, и, право, я не подозревала, что могу претендовать на такую красоту. Я видела, как сердце моего отца раздувается от гордости; но моя мать, опасаясь, как бы столько лести не сделало меня тщеславной, позвала меня сегодня утром и сказала, что все это не более чем манера речи, принятая при дворах, и что я не должна придавать этому никакого значения.

Не знаю, но мне кажется, у них есть на меня какие-то виды. О! Как бы я хотела их узнать! Я не сомкнула глаз всю ночь... Принц и принцесса рассказывали такие любопытные и интересные вещи!

Мать хотела, чтобы я удалилась, как обычно, в десять часов, но принц-палатин попросил об одолжении, чтобы мне позволили остаться с компанией допоздна.

Похоже, что торжества по случаю инвеституры принца королевского были поистине великолепны; никто не помнит, чтобы когда-либо видел столь блестящий и веселый карнавал. Все колледжи ставили трагедии и комедии, и повсюду делались аллюзии на принца королевского, которого, кажется, обожают.

В понедельник перед Пепельной средой (день свадьбы Барбары) студенты колледжа под присмотром отцов-иезуитов представили трагедию «Антигона», в которой прославленный воин Деметрий защищает своего отца от врагов и возвращает ему его владения. В конце пьесы были прочитаны следующие строки, которые были встречены с величайшими аплодисментами:

'Not only 'mid the Greeks were faithful sons;

Demetrius in our own times finds his peers.

In thee, O Charles the Great, may we behold

Sublime example and heroic deeds.

For thou against injustice hast thy sire

Defended; thy dear sire, whose virtues rare

Efface the memories left by antique Greece.

Be thou the father of thy country! Reign!

Reign over us! Thy people all wilt love thee

With the love of a Demetrius.'

Из этого можно видеть, что у принца королевского есть преданные сторонники; внутреннее убеждение заверяет меня, что однажды он будет королем Польши. Я была глубоко заинтересована похвалой, которую расточал ему принц-палатин: если я не ошибаюсь, герой моих снов однажды станет великим человеком; но я могу ошибаться в своих предвидениях, или они могут быть сведены на нет силой интриг.

Я сужу об общем мнении по разнообразию взглядов, существующих в нашем собственном маленьком кругу. Взгляды принцессы-палатины отличаются от взглядов ее мужа. Она не желает видеть королем республики ни принца королевского, ни Понятовского, а связывает свои желания с другими... Чьим молитвам внемлет Бог?

Сноска:

[B] Прекрасная польская дама, которая была тайно замужем за принцем Сигизмундом Августом, впоследствии королем Польши. Когда он взошел на престол после смерти отца, он признал свой брак, и Барбара царствовала как королева до 1561 года, когда она скончалась к великой скорби своего мужа и своего народа, которому она стала настоящей матерью. — Примечание переводчика.

ОСТРОВ ИСТОЧНИКОВ.

ГЛАВА I.

ПУТЕШЕСТВИЕ И ПРИБЫТИЕ.

22 ноября 1855 года небольшая компания из нас — трое джентльменов и две дамы — покинула гавань Нью-Йорка на шхуне «Луиза Дайер» водоизмещением 150 тонн, направляясь на остров Ямайка. К наступлению темноты мы потеряли из виду последний слабый след земли Нью-Джерси. Иногда в шутку говорят, что Нью-Джерси вышел из состава Союза; но в тот день двое из нас, впервые покидавшие родную землю, не сомневались в ее солидарности с той страной, чей последний проблеск она нам подарила. К утру мы обнаружили, что наше маленькое и неудобное судно уже вовсю идет через штормовую ноябрьскую Атлантику, мучительно пробираясь по широкой выпуклости планеты, словно трудолюбивое насекомое, к краям солнца. После пятнадцатидневного плавания, борясь со всякого рода сбивающими с толку ветрами и штормами, сопровождавшимися, полагаю, некоторой опасностью — хотя из-за счастливой неспособности осознавать угрозу в море, пока она не минует, я не испытывал от них никакого беспокойства, — мы увидели два пролива, образующих проход у островов Теркс. Зимнее плавание, как бы неприятно оно ни было, имеет то преимущество, что только тогда можно быть уверенным в том, что встретишь такую череду штормов, которая оставит в памяти угрюмое величие этого «изменчивого, беспокойного холма» взволнованного океана, в котором воплощена масса его мрачной мощи.

Тем не менее, нам было очень приятно, когда смягчающийся воздух и устойчивое направление ветра показали, что мы вошли в широту пассатов. Чернильная чернота моря постепенно сменилась полупрозрачной, а затем и прозрачной лазурью, которая выглядела так, будто ее можно было нарезать на блоки чистого синего хрусталя. Летучие рыбы, мелькающие в быстрых, коротких полетах над солнечными водами, теперь придавали очарование счастливой, грациозной жизни нашему утомительному плаванию из штормового севера. И когда мы наконец увидели землю, хотя она и появилась лишь в виде двух упомянутых выше маленьких островков, которые кажутся немногим больше, чем коралловые рифы, покрытые скудным ковром желтоватой травы, все же несколько кокосовых пальм на них набросили даже на их бесплодность то тропическое очарование, которое тем, кто чувствует его впервые, кажется принадлежащим скорее другой планете, нежели этой скучной, на которой мы родились.

Пройдя через узкий канал между двумя островами, ставшими таким образом порталом нашего входа в Карибское море, мы оказались на водах этого блестящего моря, которое испанцы три с половиной столетия назад пересекали с большим изумлением, но не с большим восторгом. Теперь все способствовало поднятию нашего духа. Мягкий воздух, напоминающий нам контрастом о зиме, которую мы оставили позади, глубокое синее небо, отражающееся в волнах еще более интенсивного синего цвета внизу, чья легкая рябь, в отличие от штормовых атлантических валов, которых мы избежали, лишь подходила, чтобы ласково нести нас дальше, и знание того, что мы всего в двух днях пути от прекрасного острова, к которому некоторые возвращались, а двое из нас собирались сделать своим домом на неопределенное будущее, — все это сделало нас теперь совсем другой группой, нежели та унылая, тревожная, страдающая морской болезнью компания, которую Атлантика недавно швыряла по своему усмотрению.

Однако, прежде чем достичь Ямайки, мы увидели негритянскую империю Гаити и в течение дня шли вдоль ее северного побережья.

Мы видели холмы, покрытые на вершинах лесами и спускающиеся к берегу, но были слишком далеко, чтобы отчетливо различить какие-либо признаки человеческого жилья. К наступлению темноты мы потеряли землю из виду, но утром были поражены, увидев вырисовывающуюся в воздухе на огромном расстоянии гору, которая по высоте казалась скорее одной из Анд, чем любой вершиной, которую могла предложить Гаити. Ее фактическая высота, полагаю, была не менее 8000 футов, но в моей памяти она предстает как Чимборасо.

Теперь была суббота, 8 декабря. Мы держали путь на запад через сто миль моря, отделяющего Гаити от Ямайки. Все глаза были устремлены на то, чтобы увидеть первый проблеск нашего ожидаемого островного дома. Наконец, около середины дня, мы заметили на западном горизонте далекое пятно индиго, которое показало нам, где он находится. Пройдут еще сутки, прежде чем мы высадимся, но этот далекий клочок горной синевы, казалось, уже привел нас к земле. Тяжелые дождевые облака, наплывшие, снова скрыли его от нас, но дали полное вознаграждение в виде последовавшего заката, одного из двух великих закатов в моей жизни. Другой был в Андовере, штат Массачусетс, который по праву славится красотой своих закатов. Там полосы белых облаков, лежащие вдоль запада, светились внутренним сиянием, которое вело взгляд и разум в самые глубины небес. Здесь, с другой стороны, невообразимое богатство красок было излито прямо на лицо неба. Все западное небо до зенита было одной смешанной тающей массой великолепных красок, ставшей еще более величественной благодаря тяжелым свинцовым дождевым облакам, которые занимали всю остальную часть неба.

Внутреннее, духовное величие того северного заката и нескрываемое великолепие этого южного соответствовали различному тону, который пронизывает природу в каждом из двух регионов.

После того как закатные оттенки и дождевые облака уступили место блестящему ночному небу этой широты, мы уселись в семером, включая капитана и помощника, на обширной квартердеке шириной не менее семи футов от кают-компании до кормовых фальшбортов для финальной игры в «Двадцать вопросов»; как вдруг наш доселе такой любезный друг, Карибское море, швырнул на нас злобную волну прямо через квартердек и весьма неожиданно положил конец нашему времяпрепровождению. Дамы, которые полулежали на палубе, получили главную долю комплимента и были в некоторой опасности быть смытыми вниз по трапу в каюту; но помощник галантно подхватил одну, а ее муж — другую, и спас их от всех бед, кроме промокания. За этим внезапным прерыванием дружеских отношений с силами волн последовала ночь беспощадной качки, к которой, поскольку мы теперь оказались под прикрытием земли, добавилась удушающая жара. Я могу вынести столько жары, сколько любой человек, но на этот раз я нашел каюту слишком похожей на «черную дыру» даже для меня, и после того, как проворочался большую часть ночи в попеременном соответствии и противоречии с килевой качкой судна, я встал и вышел на палубу, чтобы посмотреть, не легче ли там вздремнуть. Я обнаружил, что большинство нашей компании уже лежит в этой звездной спальне. Через некоторое время, любуясь непривычным блеском старых знакомых созвездий нашего северного неба, дополненных сияющим воинством, которое открылось нам по мере приближения к экватору, среди которых Венера сияла, как молодая луна, я тоже уснул, и мы спали в согласии, пока нас не разбудили полоски рассвета. Вскоре солнце взошло с безмятежным величием, хорошо соответствующим дню святого отдыха и радостного ожидания, который лежал перед нами. Белая дымка на небе отступила от синевы и собралась в пушистые массы, которые стояли, как столбы вокруг морского горизонта, светлея с радостным умеренным светом, пока, по мере того как солнце поднималось выше, они не растворились. Тем временем на стороне судна, обращенной к суше, — которое ночью обогнуло мыс Морант и теперь плавно скользило вперед, — вблизи виднелись горы Ямайки. Придя с юго-восточной части острова, мы проходили под ними там, где они самые высокие. Они поднимались, казалось, почти от самой кромки воды на высоту семи и восьми тысяч футов, их возвышающиеся массы были разбиты на гигантские морщины и складки, чья фантастическая неровность была смягчена в гармонию смягчающим покрывалом желтовато-зеленого цвета, темнеющего вверху, которое одевало их до самых вершин. Между их основанием и морем на самом деле лежит один из самых богато возделанных районов острова, район реки Плейнтейн-Гарден. Но мы были слишком далеко, чтобы различить многое из этого; и то немногое, что мы видели, в моей памяти поглощено образом зеленых гигантов, которые возвышались позади.

До полудня на борт поднялся наш лоцман, приятный, уверенный в себе чернокожий мужчина, который к закату привел нас к Палисадам. Это название узкой косы земли, которая образует внешнюю стену великолепной гавани Кингстона. На ней расположена военно-морская станция Порт-Ройал, главный пункт сбора британского флота в Вест-Индии. Здесь находится этот изысканно комфортабельный военно-морской госпиталь с его длинными рядами зеленых жалюзи, исключающими палящий свет и впускающими морской бриз, в котором офицеры и экипаж нашего корабля «Саскуэханна» были окружены таким щедрым гостеприимством несколько лет назад, когда их поразила желтая лихорадка. Нынешние сердечные обиды могут быть несколько уменьшены размышлениями о некоторых из этих взаимных актах доброты в прошлом.

Вокруг военно-морской станции теснится бедная деревня, возможно, из полутора тысяч душ, жалкий остаток некогда великолепного города Порт-Ройал, о внезапной судьбе которого я расскажу позже.

Мы обогнули мыс Палисады — который отмечен несколькими несчастными кокосовыми пальмами, которые, тщетно борясь с морским бризом за сохранение элегантной статности своего рода, давно оставили борьбу и смирились с тем, чтобы быть низкорослыми и сломанными, напоминая увеличенные щетки-метлы, воткнутые вверх ногами, — и оказались наконец в нашей желанной гавани, гавани Кингстона. Это широкий и защищенный бассейн, полностью заслуживающий, как я понимаю, стандартной похвалы гавани первого ранга, а именно, что она может вместить объединенные флоты мира. Были приняты надлежащие меры тремя сильными фортами у входа, чтобы вышеупомянутые флоты не вошли до времени такого благоприятного союза. Интеллектуальный корреспондент «Геральд» высказывает свое мнение, что ни один корабль и ни одно количество кораблей не смогли бы форсировать вход под сходящимся огнем фортов, который направлен на канал в точке, где малейшее отклонение привело бы корабль на опасную отмель.

Кингстон находится внутри гавани, в шести милях от Порт-Ройала. Сам город расположен низко, но когда мы приближались к нему, как раз когда солнце село, горы, которые поднимаются позади него, в нескольких милях, на высоту трех и пяти тысяч футов, казалось, смыкались вокруг него в величественном амфитеатре массивной зелени. Высоко на склоне гор мы различили белое пятнышко, которое, как нам сказали, было военным кантоном Ньюкасл, расположенным на высоте 4400 футов над уровнем моря, выбранным для английских солдат из-за его целебности. Раньше ежегодная смертность среди европейских солдат на острове составляла 130 на 1000, но с тех пор, как правительство стало заботиться о том, чтобы размещать их как можно больше в этих возвышенных местах, она снизилась до 34 на 1000.

Наконец наше судно бросило якорь у пристани. Мы тепло попрощались с приятным капитаном и экипажем, которые были заперты с нами на маленьком суденышке во время наших семнадцатидневных метаний, и особенно тепло попрощались с отеческим помощником, чья грубая внешность скрывала теплое сердце моряка и тонкие чувства природного джентльмена.

Когда мы высадились, короткие тропические сумерки быстро переходили в ночь, но света было достаточно, чтобы показать нам, в какой новый мир мы попали. Мрачные, похожие на тюрьму склады, длинные ряды веранд перед жилищами, смуглые толпы на улицах, непонятное патуа, которое доносилось до наших ушей со всех сторон, случайные проблески странной растительности и, прежде всего, подавляющая жара в декабре — все это дало нам почувствовать, что мы наконец в том тропическом мире, каждый аспект которого так не похож на нашу северную жизнь.

После гостеприимного приема у мистера Уайтхорна, директора Института Нуко, я поднялся в комнаты Американской миссии и, устроившись за москитными сетками, приступил к критическим наблюдениям за жужжанием снаружи, чтобы убедиться, питает ли островной ареал этих мучителей до грозной силы их континентальных собратьев. Заключив по их робкому писку, что они вовсе не такой уж грозный враг — вывод, который последующий опыт счастливо подтвердил, — я уснул.

ГЛАВА II.

КИНГСТОН.

Убедившись после крепкого ночного сна, что законы моего физического строения не претерпели существенной революции от перехода в жаркий пояс, я начал утром с любопытством оглядываться вокруг, чтобы отметить, в чем могут быть различия во внешнем мире. Причудливый старый пансион сам по себе первым привлек мое внимание своими толстыми стенами и тяжелыми кирпичными арками на первом этаже, построенными для защиты от землетрясений, без которых проходит мало лет без нескольких толчков, хотя ни одного особенно памятного не было со времен ужасного в 1692 году. Трещины в стенах здесь и там, однако, показывают, что не бесполезно принимать меры предосторожности против них.

Пока я сидел за самым комфортабельным завтраком из хлеба с маслом и превосходной рыбы, которой изобилует гавань Кингстона, в сопровождении огромных апельсинов заманчивой сладости, сморщенная старая негритянка, которая стояла на коленях, нанося на не покрытый ковром пол утреннюю порцию воска и втирая его до блеска скорлупой кокосового ореха, внезапно поднялась на ноги и послала мне воздушный поцелуй с грацией, достойной герцогини. Несколько удивленный этим неожиданным приветствием от прекрасного, или более мягкого пола — я в некотором сомнении относительно правильного прилагательного в данном случае, — я довольно тупо уставился на нее, не отвечая; но она снова опустилась на колени и продолжила свою работу, несомненно, удовлетворенная тем, что она, по крайней мере, знает приличия. Именно эта покорная почтительность чернокожих делает жизнь среди них приятной, несмотря на все их недостатки и пороки. Дома мы не лучше наших соседей, но здесь, если у нас только белый цвет лица, мы принадлежим к бесспорной аристократии и носим свои верительные грамоты на лицах. Именно это околдовало так много северных людей, живущих на Юге с рабством. Но что нужно, так это не сообщество рабов, а только сообщество чернокожих.

После того как я укрепил себя против удушающей жары декабрьского утра обильными глотками из неглазурованных глиняных охладителей, которые выглядят так освежающе в этом климате, что вы часто видите их грубую красную керамику на красиво накрытых столах, выглядящую вполне достойной места, как и все остальное, я отправился посмотреть, что покажет дневной свет в главном городе Ямайки, городе с населением почти 30 000 человек. Должен сказать, что ради внешнего вида лучше всего для Кингстона было бы иметь вечный лунный свет. Под потоком серебряного света, который полная луна здесь изливает, даже его заброшенная обшарпанность смягчается до чего-то романтически неясного. Но дневной свет ужасно разочаровывает. Ряды полуразвалившихся домов, песчаные, немощеные улицы — по которым вы бредете, как в пустынях Сахары, если не решите попробовать тротуары, у которых столько же подъемов и спусков, сколько у горного хребта, каждый человек строит до высоты, которая ему нравится, — большой парад, без вооружения или тени, унылый пустырь из песка, толпы шумных, сутулых, грязных негров, выгоревшие районы, заполненные мусором домов и нездоровой растительностью, растущей повсюду, не сочетаются, чтобы сформировать очень привлекательное целое. Можно было бы подумать, что невозможно преувеличить такую картину неуютного пренебрежения. И все же, как бы плохо это ни было само по себе, мистер Сьюэлл безжалостно преувеличил это. Можно было бы подумать по его описанию, что в этом месте нет ни одного приличного дома и что он никогда не видел рядов превосходных жилищ на Норт-стрит и Ист-стрит. Затем он говорит об обитателях как о «взятых en masse, по уши погрязших в аморальности».

Теперь, если он имел в виду, что подавляющее большинство жителей носит этот характер, он сказал правду, поскольку подавляющее большинство жителей — негры, одни из самых развращенных на острове. Кингстон похож на трясину Отчаяния, место, куда постоянно стекается вся пена и грязь негритянского населения в восточной части острова, делая его настоящим стоком порока. Но должны ли белые семьи и большое количество совершенно респектабельных цветных семей быть смешаны с этой массой негритянской развращенности, потому что их меньше по численности? Это правда, их меньше по численности, но они настолько совершенно отличны по положению и характеру, что мистер Сьюэлл справедливо обвиняется в жестокой безрассудности, смешивая их вместе, как он это делает. Миру может быть мало дела до того, чтобы различать людей Кингстона, но это жизненно важно для морали авторства, чтобы путешественник не оставлял, неосторожным и обобщающим предложением, жестокое жало в умах сотен утонченных и добродетельных женщин.

Но я не могу оправдать общество Кингстона от обвинения в превосходящей скуке. В островной колонии, под изнуряющим влиянием тропического климата, пульс интеллектуальной жизни бьется очень слабо, даже в самом сильном своем проявлении. Тем не менее, если бы все образование и утонченность, которые есть в Кингстоне, сердечно объединились, это могло бы составить приятное общество. Но оно разделено на маленькие клики, каждая из которых смертельно боится остальных, и, производя в своем разделении рай скуки.

Кингстон, однако, напоминает Нью-Йорк в одной важной детали — это один из худших управляемых городов в христианском мире. Евреи и мулаты делят муниципальные почести между собой и соперничают, не недостойно в малом масштабе, с объединенными талантами Моцарта и Таммани в плохом управлении и махинациях.

Магазины Кингстона хорошо снабжены превосходными английскими товарами по разумным ценам, а обслуживают их многочисленные молодые и представительные британские клерки. Но боюсь, что подавляющее большинство из них поддаются искушениям царящей здесь безнравственности, а привычка к пьянству, которой в таком климате безнаказанно предаваться нельзя, сводит многих из них в могилу. Трезвость и стремление к самосовершенствованию, если и встречаются среди молодых людей, то, как мне сказали, в основном лишь у «коричневых».

С сокращением экспорта некогда процветающая торговля Кингстона, разумеется, пришла в упадок. Однако стремление некоторых приписать всё это исключительно эмансипации, чтобы дискредитировать её, свидетельствует об их предвзятости. При этом игнорируется тот факт, что Кингстон когда-то был перевалочным пунктом оживлённой торговли между Европой и Испанским Мейном: в 1816 году тоннаж судов составлял 199 894 тонны, к 1828 году он вырос до 254 290 тонн, но уже в 1830 году, за четыре года до отмены рабства, упал до 130 747 тонн. Растущее использование паровых судов, сделавшее прямые перевозки в Европу удобнее перевалки, а также изменения в торговых отношениях могут объяснить этот спад, но даты показывают, что эмансипация тут ни при чём. Конечно, главной причиной упадка городской торговли стало снижение процветания острова, но изменение торговых путей, указанное выше, было самостоятельным фактором.

Статистика незаконнорожденности, детской смертности, невежества, безверия и нищеты в Кингстоне шокирует. Церквей здесь много, приходы процветают, но огромная масса негров почти не охвачена их влиянием. Это сильно отличается от положения дел в сельской местности, и нет ничего нелепее, чем судить о сельском населении по Кингстону. Сами кингстонцы до смешного невежественны в отношении сельских районов. Один из них с самым серьёзным видом уверял знакомого мне священника, что сельские негры живут преимущественно фруктами! Несомненно, у него была возможность рассказать ту же историю какому-нибудь американцу, зашедшему в порт, который потом смог подтвердить её у себя на родине, ссылаясь на «весьма просвещённого джентльмена с Ямайки». Жители Кингстона, возможно, и образованны, но многие из них знают о внутренних районах собственного острова не больше, чем об Африке.

Но при всей невежественности и порочности негров Кингстона, а также при том, что их втрое больше, чем требуется для местной торговли, я не вижу, чтобы они особо заслуживали упрёков в лени. Мистер Сьюэлл отмечает, что был озадачен, когда увидел, как они толпятся вокруг него, жаждая получить работу. Негритянки, которые грузят уголь на суда, определённо выглядят совсем не ленивыми, когда ходят туда-сюда, выпрямившись под тяжёлой ношей: если мужчины позволяют им выполнять больше своей доли тяжёлой работы, то это в точности как в Германии [C] и по той же самой причине, а именно: простонародье ни той, ни другой страны недостаточно цивилизованно, чтобы относиться к женщинам иначе, чем к своего рода вьючным животным высшего сорта. То, что даже кингстонское население ощутило животворное благо свободы, подтверждается небольшим фактом, рассказанным капитаном судна, который много лет торговал с этим портом. Он говорит, что теперь всегда может загрузить и разгрузить своё судно быстрее, чем тогда.

Что касается безопасности жизни и имущества, то найдётся немного городов, где они защищены лучше, чем в Кингстоне. Я проходил большие расстояния по его неосвещённым улицам поздно ночью, не испытывая ни малейшего чувства опасности, как на просёлочной дороге в Новой Англии. Здесь есть хорошая полиция из чернокожих, чей вид в безупречно белых костюмах весьма живописен, а также отряд чернокожих солдат, расквартированный в казармах в центре города, помимо части белого полка в нескольких милях отсюда. Однако поведение чернокожих солдат во время крупного пожара около двух лет назад, уничтожившего большой район в деловой части города, стало иллюстрацией того, что кажется любопытной особенностью африканского характера: будучи в обычное время в высшей степени послушными и дисциплинированными, негры склонны в критические моменты впадать в неконтролируемую распущенность. В тот раз чернокожие, включая солдат, вместо того чтобы помогать тушить пожар, взломали винные лавки и, обезумев от выпитого, принялись за беспорядочный грабёж. Если бы не женщины, которые, к их великой чести, оказали энергичную помощь в работе с насосами, город мог бы сгореть.

Самая любопытная черта жизни города, где много чернокожих, — это непрекращающийся шум на улицах. Торг, ссоры, шутки — их словоохотливости, кажется, нет конца. В сельской местности то же самое, и иногда можно услышать, как две сварливые бабы ругаются друг с другом с двух холмов на расстоянии четверти мили, с энергией и пылом, сравнимыми только с гневом ирландки. К счастью, мужчины и женщины так много ссорятся, что почти не дерутся. Несмотря на героические подвиги, совершённые чернокожими солдатами, я склонен думать, что они — как кто-то описал арабов — трусливы, или, по крайней мере, робки как личности, и храбры лишь благодаря дисциплине и численности.

Я не знаю никаких воспоминаний, связанных с Кингстоном, которые имели бы существенное значение, если не считать ужасного случая, упомянутого Брайаном Эдвардсом, выдающимся историком Вест-Индии, свидетелем которого он был в 1760 году. Это была казнь двух чернокожих, уроженцев Африки, осуждённых за убийство своего хозяина. Их выставили на площади в центре города в железной клетке и заморили голодом! Толпа, желавшая поговорить с ними, имела свободный доступ, и они поддерживали беседу, по-видимому, совершенно безразличные к своей участи. Сам мистер Эдвардс, после того как они простояли несколько дней, задал им несколько вопросов, но не смог понять их ответа. Однако на что-то сказанное им оба они разразились сердечным смехом. Утром девятого дня один молча скончался, а вскоре за ним последовал и другой. Столь варварские наказания вызывают у нас ужас, но они не являются произвольным дополнением к рабству — они одна из его необходимых черт. Отношения, основанные исключительно на силе, могут поддерживаться только террором. И там, где доля белых очень мала, как в большинстве стран Вест-Индии, они должны компенсировать слабость своей численности жестокостью своих расправ. 20 апреля 1856 года в приходе Сент-Эндрю, где я тогда жил, прошёл необычайно сильный дождь. В течение шести часов казалось, будто Ниагара обрушивается на наши головы. Река Уогуотер, которая обычно глубиной по колено, на следующее утро поднялась на тридцать футов. Эффект этого ужасного посещения природы был усилен обнаружением одного из памятников древней жестокости. В Халфуэй-Три, в нескольких милях от Кингстона, месте отправления правосудия прихода Сент-Эндрю и месте захоронения многих представителей старой аристократии времён гордого прошлого острова, дождь вымыл железную клетку, как раз по размеру человеческого тела, устроенную с прутьями и шипами так, что несчастная жертва могла только стоять в одной долгой агонии пытки. Вместе с ней были найдены кости женщины, которая, по-видимому, погибла в этом чудовищном приспособлении. Это страшное откровение прошлого повергло в ужас весь остров. Клетка с её печальным содержимым до сих пор хранится в коллекции Общества искусств.

Замечательное религиозное движение 1861 года, принёсшее столь прекрасные плоды в некоторых частях острова, в Кингстоне, по-видимому, полностью выродилось в пену и шум. Но есть некоторые силы духовного и светского блага, работающие среди низших классов с благотворным эффектом. Если они и не действуют заметно на изменение общего характера этой гниющей массы, то, по крайней мере, спасают многих, кто в великий день отчёта назовёт их авторов благословенными. Я могу упомянуть, в частности, благотворительные учреждения превосходного ректора, преподобного Дункана Кэмпбелла, исправительное учреждение для девочек под особым покровительством преподобного мистера Уотсона из Объединённой пресвитерианской церкви, энергичные усилия преподобного Уильяма Гарднера и его прихожан, а также многих других, менее известных мне, но, несомненно, не менее достойных упоминания. Но Кингстон предлагает такие приманки для самой худшей части негритянского населения, которое в лучшем случае имеет так много варварства и невежества, что он ещё долго будет оставаться самым отталкивающим и, безусловно, очень несправедливым образцом эмансипированной расы.

Но, каким бы заброшенным ни был Кингстон сам по себе, он великолепно расположен. Перед ним на шесть миль в ширину раскинулась благородная гавань, вид чьих блестящих синих вод, сверкающих на солнце, дарит восхитительное освежение, когда глаз ловит их проблеск в конце длинных песчаных улиц. Вглубь, полого поднимаясь к горам, простирается прекрасная равнина Лигуанея шириной около восьми миль, усеянная изящными виллами, а кое-где и сахарными плантациями. Я с восторгом вспоминаю вид, которым однажды наслаждался сразу после заката с башни церкви Святого Михаила, в восточной части города. С этой высоты многочисленные деревья, посаженные во дворах и не заметные с улиц, представали во всей красе, и, когда все низменные и отталкивающие черты скрывались, город казался утопающим в раю зелени. Справа расстилалась приятная равнина Лигуанея, ограниченная массивными складками тёмно-зелёных гор, а слева линии кокосовых пальм окаймляли спокойные воды гавани, над которыми сияла вечерняя звезда. Мне хотелось, чтобы те иностранцы, которые заходят в Кингстон и, отвращённые его жалкой нищетой, уезжают и дают дурной отзыв о прекрасном острове, могли увидеть город только с башни церкви Святого Михаила.

СНОСКА:

[C] См. блестящие статьи Дж. Росса Брауна в журнале Harper's Magazine.

МОГИЛА.

ПЕРЕВЕДЕНО С НЕМЕЦКОГО

Л. Д. ПИЧОВСКОЙ.

The grave is deep and still,

And fearful is its night;

It hides, with darkened veil,

The Unknown from our sight.

No song of nightingale

Within its depths is heard;

And only is its moss

By friendship's roses stirred.

In vain their aching hands

Forsaken brides may wring;

No answer from the grave

The cries of orphans bring:

Yet is it there alone

The longed-for rest is found;

Alone through these dark gates

May pass the homeward bound.

The silent heart beneath,

That pain and sorrow bore,

Hath only found true peace

There, where it beats no more.

РАЗУМ, РИФМА И РИТМ.

ГЛАВА V. — ПОРЯДОК, СИММЕТРИЯ И ПРОПОРЦИЯ.

Никакие числа не могут быть представлены иначе, как совокупность единиц; добавляя единицу, многое, к самой себе, мы лишь формируем единство более высокого порядка: именно изымая единицы последовательно из этих чисел, мы возвращаемся к первой единице. Таким образом, разнообразие или множественность, которые поначалу казались разрушительными для единства, на самом деле покоятся на нём, допуская его как элементарную составляющую самого своего бытия. Коллективная идея мира, бесконечное разнообразие, собрание индивидуальностей, не могли бы существовать в нас без идеи единства; и тесно связанной с концепцией единства является идея Абсолютного Порядка.

Какими бы ни были потрясения, свидетелями которых мы являемся в физической или нравственной природе, мы всегда верим, что Порядок сменит мгновенное нарушение закона. Даже когда мы видим землю, ставшую жертвой самых страшных катастроф, мы всегда рассматриваем такое положение вещей как преходящий кризис, предназначенный для возвращения к закону порядка. Окружённый от колыбели до могилы бесконечным разнообразием явлений, человеческий разум для их исследования посвящает себя поиску небольшого числа законов, которые свяжут их все воедино, будучи убеждённым, что нет такого явления или существа, столь непокорного правильной классификации, чтобы ему нельзя было отвести надлежащее место или роль в великой системе Вечного Порядка. Даже дикарь верит в периодическое возвращение, в постоянное и регулярное повторение природных явлений: такие убеждения должны основываться на инстинктивной вере в Абсолютный и Вселенский Порядок.

Если мы обратим наш взор к Творцу всего сущего во время сотворения, мы увидим, что Он должен был задумать грандиозный план вселенной как единую или объединённую мысль; что Он распределил бытие всему сущему в разных степенях; что Он подчинил их всех неизменным законам Своей мудрости; и что законы, под которыми они выстроены для восприятия Божественного действия, являются, по сути, необходимыми условиями их существования. Чем дальше звено в цепи бытия от Бога, тем больше законы множатся, делятся, разветвляются, чтобы сплести в своей обширной сети то бесконечное разнообразие, которое простирается до самых пределов творения; но по мере того, как мы приближаемся к Нему в мысли, эти бесчисленные законы формируются в группы, эти группы снова разрешаются в более общие законы, пока, наконец, мы не приходим к одному, который охватывает все остальные, к которому они все прикреплены, как к общему центру, и от которого они получают силу и направление.

Порядок — это, таким образом, весь спектр законов, которые царили при сотворении и которые, связывая разнообразие с единством, изменчивость с неизменностью, вызывают циркуляцию движения, жизни через все поры бытия. Таким образом, природа и человечество наделены экспансивной силой почти без границ, и Абсолютный Порядок развивается в соответствии с регулярной прогрессией, в лоне которой исчезают все частичные несовершенства, а сама смерть становится лишь мгновенной фазой трансформации, мистической лабораторией, из которой Жизнь течёт в тысячах новых форм.

Истинное, Прекрасное, Благое — лишь разные грани того Вселенского Порядка, который является их общей жизнью. Всё в творении одарено своей собственной степенью жизни и всё же зависит от этой Вселенской Жизни; каким-то образом привязано к ней, представляя собой уменьшенный образ Вселенского Порядка.

Мальбранш спрашивает: «Почему люди любят красоту? Потому что она является видимым представлением Порядка». Порядок — это одновременно объект науки, искусства и народной веры. Он распознаётся интуитивно, и хотя люди, возможно, не способны произнести его абстрактную формулу, как только они воспринимают его чувственный знак — гармонию, они тут же называют прекрасным объект, который его воплощает. В конечном счёте можно утверждать, что Истинное, Прекрасное и Благое, рассматриваемые с точки зрения их реализации в этом мире, являются лишь представлением чистой Идеи Абсолютного Порядка. Он должен царить при создании каждого великого произведения искусства, будь то измерение колонн и возведение арок в архитектуре; моделирование форм Аполлонов; изображение грации дев и херувимов; наполнение воздуха электрическим и возвышенным величием симфоний и реквиемов; или создание Джульетт, Имоген, Офелий и Дездемон. Абсолютный Порядок может рассматриваться как проявление Божественной мудрости — он должен быть типизирован и символизирован в искусстве.

Нужно ли нам извиняться за то, что мы представляем читателю, ввиду его связи с рассматриваемым предметом, следующий прекрасный отрывок из страниц Священного Писания?

«Ибо в Премудрости есть дух разумный, святый, единородный, многочастный, тонкий, удобоподвижный, светлый, оскверненный, ясный, невредимый, благолюбивый, острый, ничем не удерживаемый, благодетельный».

«Человеколюбивый, твердый, непоколебимый, спокойный, беспечальный, всевидящий и проникающий все умные, чистые, тончайшие духи».

«Ибо премудрость подвижнее всякого движения, и по чистоте своей сквозь все проходит и проникает».

«Она есть дыхание силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя: посему ничто оскверненное не войдет в нее».

«Она есть отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия и образ благости Его».

«Она — одна, но может все, и, пребывая в самой себе, все обновляет, и, переходя из рода в род в святые души, приготовляет друзей Божиих и пророков».

«Ибо Бог никого не любит, кроме живущего с премудростью».

«Она прекраснее солнца и выше всех созвездий; будучи сравнима со светом, она оказывается выше его».

«Ибо за сим следует ночь, — но зло не превозмогает премудрости».

И снова:

«Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони».

«От века я помазана, от начала, прежде бытия земли».

«Я родилась, когда еще не существовали бездны, когда еще не было источников, обильных водою».

«Горы еще не были утверждены, прежде холмов я родилась».

«Когда Он еще не сотворил ни земли, ни полей, ни начальных пылинок вселенной».

«Когда Он уготовлял небеса, я была там; когда Он проводил круговую черту по лицу бездны».

«Когда Он утверждал вверху небеса, когда укреплял источники бездны».

«Когда Он проводил черту морю, чтобы воды не переступали пределов его, когда полагал основания земли».

«Тогда я была при Нем художницею, и была радостью всякий день, веселясь пред лицем Его во все время».

«Веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими». — Притчи.

Поскольку Порядок рассматривался как символ Божественной Мудрости, Симметрия считалась типом Божественного Правосудия. Во всех прекрасных вещах обнаруживается противопоставление одной части другой, при этом должен быть достигнут или подразумеваться взаимный баланс. У животных баланс обычно наблюдается между противоположными сторонами; в растительном мире он менее выражен, как, например, в ветвях на противоположных сторонах деревьев; часто он сводится лишь к некоторой тенденции к балансу, как в противоположных сторонах долин и чередующихся изгибах рек. В вещах, в которых совершенная симметрия по своей природе невозможна или неуместна, баланс должен быть в некоторой мере выражен, прежде чем ими можно будет любоваться. Абсолютное равенство не требуется, тем более абсолютное сходство.

Симметрию не следует путать с Пропорцией. Симметрия — это противопоставление равных величин; пропорция — это надлежащая связь неравных величин друг с другом. Дерево, выпускающее равные ветви на противоположных сторонах, симметрично; выпуская меньшие ветви к вершине, оно пропорционально. В человеческом лице баланс противоположных сторон — это симметрия; его деление по вертикали — пропорция.

Симметрия необходима для достоинства любой формы. Упорядоченный баланс и расположение весьма существенны для более совершенного проявления искренних и торжественных качеств прекрасного, будучи небесными по своей природе и противоречащими насилию и дезорганизации греха. Умы, подвергшиеся высокому нравственному влиянию, как правило, находят удовольствие в симметрии: вспомните гармоничные строки Мильтона и работы великих религиозных живописцев. Там, где нет симметрии, эффекты насилия и страсти усиливаются. Многие произведения черпают силу из её отсутствия, но теряют в пропорции божественного качества красоты.

Отсутствие умеренности, экстравагантность, напыщенное стремление к эффекту разрушительны для красоты, будь то в цвете, форме, движении, языке или мысли; — в цвете их назвали бы кричащими; в форме — неэлегантными; в движении — неуклюжими; в языке — грубыми; в мысли — недисциплинированными; во всём — необузданными: эти качества всегда болезненны, ибо являются признаками непокорного и беспорядочного действия. В цвете, например, не красный, а розовый цвет является наиболее красивым; также не самый яркий зелёный, а такой серо-зелёный, который мы видим в далёком небе, в расщелинах ледника, в хризопразе и морской пене; не то чтобы выражение чувств не должно быть глубоким и полным, но чтобы прийти к той страсти души, возбуждаемой прекрасным, должна быть торжественная умеренность в такой полноте, отсылка к высоким гармониям, которыми управляется человечество, и послушание которым является его славой. Следующие короткие цитаты служат иллюстрацией этого момента:

'And now and then an ample tear trilled down

Her delicate cheek; it seemed she was a queen

Over her passion, which, most rebel-like,

Sought to be king o'er her.'

'I found her on the floor

In all the storm of grief, yet beautiful;

Pouring forth tears at such a lavish rate,

That were the world on fire, they might have drowned

The wrath of heaven, and quenched the mighty ruin.'

Обычные писатели склонны забывать, что преувеличенные выражения охлаждают наши симпатии; что страсть становится низменной, когда направлена на низменные объекты; что, будучи насильственной и неестественной, она разрушает достоинство. В преувеличении своих внешних признаков Страсть не возвышается, а её реальность испаряется.

'The fire which mounts the liquor till it runs o'er,

In seeming to augment it, wastes it.'

Использование и ценность страсти заключаются не в том, чтобы быть предметом созерцания самой по себе, а в том, как она вскрывает источники великой бездны сердца или демонстрирует свою мощь и ребристое величие, подобно тому как устойчивость гор лучше всего видна, когда вокруг них дрожит беспокойный туман, а над ними плывут изменчивые облака.

Мы таким образом естественным образом пришли к факту, что Истина, ещё один из Божественных Атрибутов, должна составлять часть всего искусства, которое хочет заинтересовать человечество; что душа отвергает насилие или ложь преувеличенного описания.

«Освяти свою душу, как храм», — говорит мадам де Сталь, — «и ангел благородных мыслей не погнушается занять его». Если бы лучи «Мудрости» отражались через радугу художественной красоты набожным художником, он снова стал бы, как в старину, Пророком; и искусства нашли бы в типизации Божественных Атрибутов бесконечное разнообразие, чудесное единство. Тогда он мог бы предстать перед своим Создателем как помазанный первосвященник природы, завоёвывающий вход в её тайны и святые символы, используя свои славные дары, чтобы вести своих братьев обратно к Богу; и художественное человеческое слово могло бы стать, в своей надлежащей сфере, смиренным и набожным толкователем Слова Вечного!

ВОСПОМИНАНИЕ.

Прошлой ночью, выйдя из яркого газового света в прекрасные и тусклые сумерки, я услышал, как ночной ветер донёс до меня весёлый молодой голос, беззаботно напевающий сладкие мотивы хорошо знакомой песни, которую я знал много лет назад в другом и далёком краю. Это была простая баллада, которую я чаще всего слышал в юности, старая, когда я был молод; она была как голос из мёртвых — мысль из окутанного тайной прошлого, взывающая к моей душе. Было что-то столь торжественное и странное, столь мистически духовное в том, что незнакомец в чужой стране обладает силой вызвать для меня мир самых печальных воспоминаний, что я поначалу наполовину вообразил (простите мечты старика), что та, кто жила давным-давно и умерла до своего расцвета, видя теперь, как видят те, где туманы гордости и страсти рассеяны навсегда светом незатенённой истины, осознавая теперь глубокое и длительное зло, которое она причинила себе и мне, — что это она пела мне устами юноши, стремясь скрасить одиночество, которое она вызвала, и утешить моё опустошённое сердце, говоря мне, что она рядом; и, повинуясь импульсу, данному мне дикой фантазией, я поднял свой дрожащий голос, давно сломленный, и пропел аккомпанемент, и мы с неизвестным певцом спели последнюю оставшуюся строфу вместе.

Я никогда не могу слышать эту песню без слёз. Я никогда не слышу её, даже если её полузабытые мотивы, мечтательно напеваемые, странно смешиваются с совершенно другой мелодией в тщетной попытке вспомнить; но моя юность с её золотым обещанием, которое зрелая мужественность исполнила лишь скудно, поворачивается с затенёнными годами, скрывающими её яркость, и печально смотрит на мою старость в её одиночестве и запустении; но моя жизнь с её растраченной энергией и слабеющей целью встаёт передо мной, мрачно и укоризненно напоминая мне о том, что я мог бы сделать, чем мог бы быть! О Небеса! какие горькие годы страданий и сокрушительного разочарования, годы, на которых следы времени оставили свою порчу и плесень, прошли с тех пор, как я впервые слушал птичье щебетание её простых мотивов. Тогда было блаженное майское время моего существования, когда я руководствовался щедрыми порывами юности, пленённый её сладкими заблуждениями, когда я нежно мечтал, что моя жизнь суждено стать победой и триумфом, а не неудачей, которой она оказалась! Я услышал её впервые, когда любовь, которая жила неизменной сквозь скорбные пустоши почти полувека, была в сером рассвете своего бессмертного бытия. Она пела её мне тогда, милая Дженни Грей, за которой я ухаживал, но так и не завоевал. Память, верный казначей, указывает назад мистическим пальцем, и, глядя сквозь длинную перспективу прошедших лет, стоя теперь почти там, где время сольётся с вечностью, это видение, освещающее, как звезда, окружающий мрак, я вижу ту самую ночь — я вижу сейчас так же ясно, как тогда — круглую полную луну, освещающую тёмные воды длинной линией серебристого блеска, венчающую крошечную рябь светом, когда она разбивалась о берег, и заливающую хорошо знакомую комнату своим мягким сиянием — вижу её, в её свежей юной красоте, сидящую за старым инструментом, лунный свет падает на её светлые волосы; сладкие глаза отведены от моего слишком восхищённого взгляда, скрыты под опущенными ресницами, опущены с кокетливой притворством изучения полузабытой мелодии.

Я вижу себя, красивого, пылкого ЮНОШУ (так сильно отличающегося СЕЙЧАС, я могу говорить о своём прежнем «я» без тщеславия), сидящего рядом, со всей любовью, которая наполняла мою душу к ней, глядящей из моих глаз.

Яркое воспоминание об этом сияет «сквозь туманы лет», светящееся и живое, как радостная весна жизни. Я вижу всё это сейчас, ясно, как будто это было только вчера. О, сияющая картина юности и красоты! О, жизнь! жизнь! Если это правда, а я верю, что это так, что во всей огромной и могучей вселенной есть только одна натура, идеально и полностью ассимилированная с нашей собственной; одно сердце, в котором каждый пульс чувства, бьющийся в нашем существе, найдёт быстрый отзывчивый отклик; второе «я», такое же в мысли, эмоции, характере, или с такими лёгкими оттенками различия, которые сделают слияние более гармоничным; один, и только один, к кому Бог неразрывно присоединил нас всемогущим законом чистого, неизменного притяжения — если это существенный факт, то, когда я сидел, впитывая гармонию песни той ночью, эта возвышенная истина во всей своей чистоте была открыта мне; и с откровением пришла очищающая и возвышающая сила, очищающая мою любовь от страсти и всякой низменной и земной примеси. Для меня, на краткий миг, завеса разделилась, разделяющая земное от духовного, и я поймал тусклый, призрачный проблеск того, как это будет с нами, моим кумиром и мной, в великом и мистическом будущем, которое простиралось далеко перед нами; и через всю мою восторженную душу, наполняя её сладчайшей мелодией, голос шептал: «Она твоя, через все бесчисленные годы твоего бессмертия, подними глаза и посмотри на свою собственную». Затем, с глубоким почтением, которого я никогда не чувствовал к ней раньше, со всей моей чистой и страстной любовью, я поднял маленькую руку, на которую лунный свет падал белым и холодным, бормоча при этом в торжественном триумфе: «Что Бог соединил, того человек да не разлучает». Я получил высшую и ясную интуицию души как прямое откровение от Божественного, и я полагался на него как таковое безоговорочно, не сомневаясь. О, с какой искренней верой, на краткий и мимолётный сезон, я верил, что печать Всемогущего была поставлена на наш союз, земной, а также духовный, и что никакая сила на земле или в аду не может превозмочь его свершение! Как я наслаждался этой сладкой верой; как это благословенное и молчаливое сознание окутывало мою душу светом и всегда витало вокруг меня, как безмолвное благословение! Эта вера была вдохновением моего труда, побудителем к добрым делам, ангелом-вестником, который позволил мне преодолеть зло моей своенравной натуры.

Как сладкая мысль об этом росла и росла, пока не пронизала всё моё существо, делая всю мою жизнь гармоничной и прекрасной, как песня, которую она пела мне — возвышенная и славная мечта! Я не сдерживал этот чистый и пылкий поток счастья сомнениями и страхами. Я не пробуждал себя, чтобы спросить, не может ли эта великая истина о нас, из-за какой-то особенности моей организации, быть ясно и идеально открыта мне, и мне одному; так что истина, будучи лишь тускло и смутно предвосхищённой её разумом, эффект не мог быть таким же постоянным и живым, как в моём. Я не взъерошивал безмятежность своей души мрачными предчувствиями и тщетными вопросами.

Такие откровения, безусловно, вследствие их большей духовности, чаще делаются женщинам, чем мужчинам, и я полагался на это, не думая, что обратное может быть в данном случае; и в течение долгих дней того золотого лета я мечтал дальше и дальше. Мощное притяжение, природа которого была так ясно открыта мне той ночью и слабо предвосхищена ею, теперь влекло нас друг к другу всё больше и больше, и некоторое время наше общение было почти постоянным. Мы читали, мы гуляли, мы разговаривали вместе; мы бродили по летним рощам в сумерках, или, сидя на мшистом корне старого дерева, наблюдали, как свет умирает на западе, и звёзды появляются одна за другой; или наблюдали, как солнце медленно и величественно исчезает за горизонтом, великолепное с облаками пурпура и золота; или отмечали разнообразные изменения неба на спокойной глади летней воды, простирающейся далеко перед нами. И когда свет исчез, оставив лишь тусклую свинцовую поверхность, мы закрывали глаза и слушали дикий, таинственный ропот вод, когда они касались звучащего берега. О, краткая и мимолётная мечта о земной радости! О, свет, тепло и солнечный свет! Счастье слишком духовное; общение слишком благословенное для земли! Смертный тип бессмертного блаженства, которое ждёт меня, которое приближается ко мне день за днём! Я никогда не поверю, что она не любила меня тогда, бессознательно, как это должно было быть, ибо это не было в натуре, подобной её, оказаться неверной святому импульсу. Да, я знаю, она тогда любила меня! Только эта вера поддерживала меня в холодной ночной тьме, которая пала на мою душу после того, как закрыла тепло и свет. Я уверен, она любила меня тогда. Я мог заметить безмолвную работу великого закона, который бессознательно впечатлял её медленно, приближая её ко мне день за днём; отметить электрический трепет, который делал тонкие пальцы дрожащими, когда моя рука лежала рядом с её собственной, выразительный и красноречивый жест, как будто, совершенно бессознательно, её рука тянулась в сладкой попытке сжать мою. Отведённые глаза, прекрасный цвет, который заливал её щёки, и, лучшее и самое дорогое зрелище из всех, озадаченное, мистифицированное, смутно осознанное выражение в далёком взгляде, как будто душа тщетно боролась, чтобы ухватить и ясно понять великую истину, но смутно ощущаемую. Я мог видеть всё это, когда сидел рядом с ней, позволяя любви, для которой у меня не было слов, предать меня в каждом взгляде, тоне и жесте. Но даже когда я наблюдал за ней таким образом, безмятежно ожидая времени, когда полное сознание пронижет её дух, как оно пронизывало моё — теперь, когда солнце моего счастья медленно приближалось к своему зениту, над горизонтом появилось маленькое облако, обречённое перекрыть и омрачить спокойные небеса моей радости. Мы больше не были совсем одни: третий человек был добавлен к сладкому заколдованному числу, которое впервые гуляло по рощам Эдема, и полная духовность нашего общения исчезла! Другие глаза смотрели на то, на что мы смотрели; другие глаза смотрели в синие глубины её глаз и искали с моими их улыбающегося одобрения, и самый яркий шарм нашего общения исчез навсегда. Последний раз, когда он всё ещё оставался несломленным — последний сладкий раз, когда я мог назвать её полностью своей, был в спокойный осенний вечер. Мы прогулялись дальше, чем обычно, искушённые спокойной красотой вокруг нас, и во время этой прогулки я был странно, удивительно счастлив. Много раз, когда мы молча шли бок о бок, сильный, почти непреодолимый импульс, казалось, заставлял меня произнести те три страстных слова, которые вызвали трепет в сердцебиении стольких тысяч с тех пор, как мир начался; и столько же раз почтение, которое я чувствовал к ней, и робость, возникающая из него, удерживали меня, и слова оставались невысказанными. Тем не менее, эта борьба чувств заставила меня решиться на большее внешнее выражение: я держал её руку в своей и дважды или трижды безмолвно и благоговейно прижимал её к своим губам; и она, не видя ничего от пыла любовника в этом (сама чрезмерность моей эмоции сделала меня внешне спокойным), позволила мне удерживать её, одарила меня своей самой солнечной улыбкой, называя меня при этом другом и братом. Это были не те термины, которых моё сердце больше всего жаждало; но я смотрел вперёд глазами любовника и был доволен. И так мы медленно бродили обратно — обратно, чтобы встретить того, кто обладал силой изменить аспект обеих наших жизней; силой омрачить мою на земле — и кто он был? Простой мальчик — любовник Дженни, который нетерпеливо ждал нашего возвращения той же ночью. Они были товарищами по играм в детстве, но не встречались с тех пор.

Если бы я был менее уверен, что её любовь будет моей в будущем, я бы задрожал, когда посмотрел на этого человека; ибо он обладал теми дарами в их богатстве и полноте, которые легче всего завоёвывают любовь женщины. К тому же он был гостем её матери — с Дженни, утром, днём и ночью — неизменно нашим спутником в наших частых прогулках — всегда рядом с ней, и со смесью нежности и почтения предлагал то преданное и деликатное поклонение, которое легче всего находит путь к привязанностям простодушной девы.

Я был слишком непривычен к миру тогда, чтобы знать это; но глубоко осознал с тех пор, как неотразимо она должна была очаровать того, кто так привык к бессердечному кокетству модных вертихвосток, робкой, удивляющейся, детской простотой, с которой она принимала всё это поклонение.

Я должен был знать, чем это закончится; но моя вера сделала меня слепым. Действительно, я даже тогда осознавал, насколько бесконечно он был выше меня во всём, что касалось внешних вещей: он был богат, я беден; он обладал разнообразной информацией путешествовавшего человека, лёгкостью и грацией того, кто знаком с миром, а у меня была вся неловкость и отвлечённая сдержанность поглощённого студента. Я глубоко, болезненно осознавал это. Тем не менее, пока я чувствовал, что она не отвечает на его страстную, постоянно растущую любовь, возможно, даже не понимает её; пока духовность нашего общения всё ещё в некоторой степени оставалась несломленной, я был доволен.

Я мог спокойно наблюдать за его постоянно меняющимися настроениями от весёлого к серьёзному, от серьёзного к грустному, стремясь каждым по очереди с законченным искусством коснуться сердца, которое, как он чувствовал, он не завоевал — улыбаясь уверенно, я иногда бормотал в своём счастье при этом: «Страсть, рождённая от земли, а не истинная любовь, которая распознаёт свою собственную, побуждает тебя. Твоя суженая души, возможно, из другой страны; повернись, чтобы искать свою собственную; Дженни моя, а не твоя!» Не нужно говорить, как, сначала совершенно бессознательно для самой себя, он завоевал бесценное сокровище её любви. Не нужно говорить, как он завоевал её сердце от моего. Воспоминание обо всём этом очень болезненно даже сейчас — достаточно того, что после долгого и искусного испытания он преуспел. Стрела наконец попала в цель, и моё предчувствующее сердце тогда прошептало, чем это закончится. Я видел сострадательную нежность её простодушной натуры, сияющую в её мягком и мечтательном глазу, наполняющую каждую говорящую черту, делающую сладкое лицо ещё более прекрасным, пока вскоре сострадание не переросло в нечто ещё более нежное. Тогда её глаза светлели при его приходе, глубокий багрянец окрашивал её щёки, сладкое и робкое сознание выдавало себя в каждом взгляде и движении; и тогда, о, мука духа! Я чувствовал, как её душа постепенно удаляется от моей, и моё сердце вырвано из любящего, на котором оно покоилось. Затем последовали дни и ночи крайней душевной муки, время страданий, о котором я не могу думать даже сейчас без содрогания, когда я потерял веру в Бога и человека и проклинал день, когда увидел свет; когда среди черноты, тьмы и бури моя измученная бурей душа тщетно взывала к свету, тщетно ища мира среди своих обломков и запустений. Огненная печь, через которую я прошёл, чтобы выйти очищенным.

Они должны были пожениться очень скоро. Она сказала мне это, когда мы сидели вместе однажды вечером в коротких зимних сумерках. Первые дикие восторги вновь обретённого блаженства утихли в более спокойное чувство счастья в её сердце, как у меня прошла первая «горькая горечь» пожизненного горя, и я смог принять её доверие с проявлением братского уважения.

Рождество было временем, назначенным для церемонии, и первый снег уже лежал на земле.

Она не сообщила эту информацию с кокетливой и колеблющейся робостью, обычной для неё; но задумчиво, когда она сидела, глядя на тусклое свинцовое небо, наблюдая за снежинками, падающими сквозь унылый воздух. Затем последовала долгая, долгая пауза, в которой у меня было время оправиться от эффекта, который произвели её слова, и сформулировать и пробормотать такие поздравления, которые казались необходимыми по случаю. На них она не ответила или даже не показалась понимающей, но, пробуждённая от грёз звуком моего голоса, она пересекла комнату и села рядом со мной, и взяла мою руку в свою.

«Брат», — пробормотала она в мечтательной, полуотвлечённой манере, — «в нашем общении было что-то торжественное и странное, таинственное нечто, что мой разум тщетно пытался ухватить и понять. Я думала, что секрет остался с вами, и через вас будет открыт мне; но время для такого откровения прошло; Бог пожелал иначе. Брат», — её голос опустился до торжественной каденции; я слышу низкие тона сейчас, как я слышал их тогда: «Я лучше и чище от вашей привязанности; вы вели меня, каким процессом я не знаю, от чувственного и земного к духовному и святому, и нет эпитета, применяемого к смертным, благоговейно милого, чтобы быть соединённым с вашим именем. Я хотела бы, чтобы мои слова были такими же красноречивыми, как мои чувства, чтобы вы могли знать, какую неизмеримую благодарность я тщетно пытаюсь сжать в коротких словах: я благодарю вас».

Она заплакала, и я положил руку на склоненную голову в безмолвном и бессловесном благословении.

«О Отец!» — воскликнул я в своей безмолвной муке, — «Всемогущий и добрый! неужели нет ничего, что может открыть ей глаза даже сейчас и дать мне существо, которое твои собственные святые законы сделали моим собственным?» Нет! нет! Дикая надежда, которая побудила бесполезную молитву, умерла в моём сердце, когда я выдохнул её. Ревнивый к краткому интересу, который мог отвлечь его невесту от него самого хотя бы на мгновение, он, мальчик-любовник, теперь вошёл, и больше не было нежных взглядов или торжественных слов. Он любил её больше всего в её настроениях простодушной весёлости, и она поспешно смахнула слёзы и поспешила быть весёлой. Кратким, как был проблеск, который она дала мне своей внутренней натуры, знание доказало моим утешителем в это моё время испытания, и я поблагодарил Бога за это смиренно и благодарно.

Я тогда действительно вёл её от земного к духовному и святому. Её сердце нечаянно приняло ангельского посетителя; моё бессознательно исполнило ангельское служение; я, после Бога и его посланников, имел силу удовлетворить глубочайшие потребности её натуры. О, одинокая капля утешения! Любовь, лелеемая ею, и ошибочный выбор её сердца, была только от этой земли; не было элемента духовности, чтобы сделать её бессмертной. Она была обречена умереть со страстью, которая дала ей рождение, и из могилы не должно было быть воскресения.

Благословен будь Бог вовеки!... Смотри! Сельская церковь украшена вечнозелёными растениями и освещена для брачной службы. Любопытные наблюдатели там; и с тем извращённым желанием испытать мощь своей выносливости, обычным для тех, кто страдает, я тоже там, хотя я знаю, что её образ, когда она стоит у алтаря, где я увижу её в последний раз, сквозь дни и ночи муки, которые обязательно последуют за этим, будет всегда присутствовать со мной! Тем не менее, с лицом, наполовину скрытым вечнозелёными растениями, я стою и жду её прихода. Они входят, невеста и жених; она доверчиво опирается на его руку. О Дженни! моя Дженни; ты, которая должна была быть моей невестой! Великие волны безмолвной муки прокатились по моей душе при виде этого! Дженни, священник, который служит у алтаря, перед которым ты стоишь, праздно повторяет слова, святое значение которых он не понимает: разделяет, а не соединяет тех, кого Бог соединил. О Дженни! спутница моего духа! неужели нет далёкого, отдалённого эха, пробуждённого в твоей душе горькими волнами муки, нахлынувшими на мою? Не сейчас, в этот твой час земной любви и триумфа; не сейчас. Даже в духе, «любовник и друг», была ты удалена от меня. Низкие, размеренные тона священника падают на мой слух; и я считаю краткие моменты, которые отдают её на попечение другого на всю её смертную жизнь, как наблюдатель считает последние моменты умирающего и любимого. Они преклоняют колени в молитве, прежде чем произносится насмешка над этими последними словами, и я тоже преклоняю колени, взывая к Всемогущему: «Вырви даже сейчас моё сокровище у него или успокой мучительные пульсации моего сердца навсегда! Позволь мне умереть!» О Ты, искушённый во всём, как мы, но без греха, было уместно в этот мой час крайнего страдания, чтобы Ты послал обещанного утешителя, не чтобы даровать земное благо, о котором я молился, но чтобы поднять меня над землёй и всем земным благом. Открывая моё внутреннее видение, чтобы созерцать, насколько глаз конечного может созерцать, что охвачено всеведущим взглядом Бесконечного — удаляя облака, так мрачно нависшие над моим духом, и наполняя его святой радостью, даруя сияющие проблески более спокойной и высшей жизни души в земле за пределами — «жизнь, которая исправляет ошибки и раскрывает тайны этой», — слова, которые когда-то были моей надеждой и вдохновением моего труда, пришли теперь, когда эта надежда умерла, чтобы успокоить и утешить меня — дух пророчества, который подбодрил мой дух многообещающим обещанием добра в грядущее время, и взволновал мою душу до её глубин, звуча сквозь неё, как песня торжественного триумфа.

Что с того, что ты видишь её невестой другого, её собственное сердце ослеплено так, что она не может видеть правильно! Она твоя через все бесчисленные годы твоего бессмертия! Его только на краткий и мимолётный сезон! Он держит своё сокровище в дрожащей, неуверенной хватке. Перемена может отделить её сердце от его; смерть может вырвать его у него; могила скроет её форму навсегда от его глаз; но ни Время, ни Перемена, ни Смерть — ничто в настоящем мире, или в том, который должен прийти, не сможет отделить тебя от души, которая была создана для твоей! Она его по хрупким и гибнущим постановлениям человека; твоя по великому закону притяжения, по неизменным указам Бога. Видя теперь, глазом духа, хрупкую неуверенную природу счастья, которое он нежно мечтал, что основано на скале, печаль и зависть покинули меня, и я мог пожалеть его как обманутого; и со странным торжествующим чувством я шагнул вперёд и запечатлел первый поцелуй на чистом челе избранницы моего сердца как невесты другого. Была ли она смутно, неопределённо осознающей на мгновение природу притяжения, которое связывало наши души вместе, когда она слёзно цеплялась за меня на мгновение, бормоча любящее прощание? Это давало мне утешение через все долгие годы, которые прошли с тех пор, думать так. Она наклонилась из кареты, её сладкие глаза встретили мои в печальном прощании. Я посмотрел в последний раз тогда на лицо смертной Дженни. Но в земле вечного лета, освещённой улыбкой Бога, облачённая в одежды вечного света, верная и истинная, ждёт меня Дженни бессмертная! Она знает всё это теперь. Те яркие серафические глаза, освещённые рождённой на небесах любовью, повернулись от небесного света, чтобы отметить мои мрачные скитания. Когда она умерла, к группе служащих духов была добавлена та, чьё молчаливое влияние было наиболее мощным для добра, наиболее сильным, чтобы помочь мне в преодолении зла. Я стал лучше и чище с тех пор. Она обладает некоторой мистической силой, чтобы заставить меня чувствовать её присутствие и влечь меня к ней.

Медленно, очень медленно чувство одиночества и изоляции покидало меня, и теперь я не одинок; светлые незримые гости утешают мое уединение; их бесшумные шаги не нарушают его торжественной тишины; мягкие руки сжимают мои; куда бы я ни направился, дух любящего общения со мной. Ах! Глазам и ушам стариков, чье земное восприятие навсегда угасает, слышатся звуки с того берега, доносящиеся через темную реку, на краю которой они стоят; и время от времени туман, клубящийся там, поднимается и расступается, открывая сияющие, пусть и неясные, проблески обетованной земли.

Вскоре эта тень навсегда исчезнет с моих потускневших глаз, и я увижу то, что видит она на небесах.

Я прожил отведенный человеку срок испытаний. Дни лет моего странствия подходят к концу. Теперь это не может длиться долго! Несколько месяцев, может быть, лет терпеливого ожидания —

А затем — затем!

ВЕЛИКИЙ БУНТ.

В понедельник, 13 июля 1863 года, в двух округах города Нью-Йорка проводился национальный призыв на военную службу. К вечеру понедельника здания и кварталы, в которых располагались офисы военных комендантов, были сожжены дотла разъяренной толпой, чей натиск полиция тщетно пыталась сдержать, и великий мегаполис Северной Америки оказался во власти неистового сброда, который бродил по улицам, грабя, избивая, поджигая и убивая всех, кого хотел.

К вторнику полиция полностью организовалась, и началось испытание сил между законом толпы и властью. Ночь опустилась на все еще непокоренное, вызывающее, презирающее закон восстание.

В среду общественный транспорт в городе остановился, деловые учреждения были по большей части закрыты, в то время как бунтовщики чередовали линчевание негров, поджоги их домов и грабежи с одной стороны, и сражения с военными — с другой. В четверг произошла решающая схватка, и лишь с рассветом пятницы город был окончательно освобожден из рук мятежников и в нем был восстановлен привычный порядок. Сейчас все спокойно, и, если не считать случайных руин, стонов раненых в больницах, агонии тех, кто потерял друзей или дома в этой борьбе, и уменьшившегося числа чернокожих, мало что напоминает о сценах террора, через которые прошел Нью-Йорк.

Откуда взялся этот бунт? Каковы были его причины? Был ли он действительно частью великого Южного мятежа, спровоцированного эмиссарами Джефферсона Дэвиса? Был ли он инспирирован католической церковью как часть их плана по реорганизации церкви в Америке и свержению республиканских институтов в качестве предварительного средства для этой цели? Было ли это делом рук беспринципных политиков, желающих остановить войну, чтобы осуществить свои амбициозные планы с помощью своих южных союзников, и полагавших, что, остановив призыв, они смогут остановить войну? Было ли это делом рук мародеров и воров, которые разжигали страсти людей и подстрекали их к актам насилия, чтобы безнаказанно грабить? Произошло ли это из-за честного негодования беднейших классов, которые считали, что пункт об освобождении от призыва за 300 долларов ущемляет их права? Или, наконец, была ли это реакция на предполагаемую несправедливость со стороны людей, считавших, что принуждение индивидов сражаться против их воли противоречит самому духу наших институтов и нашего правительства, которое признает право каждого человека, согласно его разумению, на стремление к счастью абсолютно своим собственным путем? Каждая из этих причин громко называлась как несомненный источник трудностей. Давайте тщательно исследуем этот вопрос и установим источник беспорядков.

Один из пороков нашей политической системы, до сих пор не исправленный, заключается в том, что она создает большие стимулы для беспринципных и амбициозных людей обманывать невежественные и доверчивые массы ради получения их доброй воли и их голосов. Более того, этот обман неизбежно должен практиковаться в отношении тех лиц и вещей, в отношении которых высшие интересы народа требуют, чтобы их не обманывали. Ибо злой и расчетливый политик знает, что порядочные люди, которые действительно пекутся об интересах народа, не выберут его на должность. Напротив, они разоблачат его истинный характер и сорвут маску обмана с бедных простаков, которых он улещает и вводит в заблуждение. Отсюда необходимость для таких людей воздвигнуть полный барьер между действительно добропорядочной частью общества и невежественными и слабыми, которые больше всего нуждаются в их помощи. Поэтому политик такого толка прибегает ко всем доступным ему средствам, чтобы разрушить доверие низших классов к высшим. Ему удается убедить легкомысленную часть масс в том, что респектабельный и обеспеченный гражданин — его враг, которому нет дела до его положения, в то время как он сам — друг бедняка, следящий за его интересами и тщательно оберегающий его от козней врага. Таким образом, изоляция невежественных, обездоленных и развращенных от доброжелательных, сочувствующих и мудрых завершается, и хитрый политик держит свою жертву и избирателя крепко в своих руках.

Никаким другим способом сотрудничество простодушного и невежественного человека не обеспечивается легче, а его вера не закрепляется прочнее, чем лестью и отношением к нему как к равному тем, кто бесконечно его превосходит. Фундаментальный принцип нашего политического устройства, политическое равенство всех людей, предоставил широкие возможности для корыстных лиц вводить в заблуждение неосведомленных среди масс и заставлять их верить, что политическое равенство означает социальное, интеллектуальное и моральное равенство, что все на самом деле равны во всех отношениях в обществе и что их права ущемляются их исключением из такого признания.

Но хотя народ и пичкают самыми уравнительными догмами равенства, хитрый демагог утверждает равенство только белой расы. Усилия по эмансипации негров были жадно использованы для того, чтобы еще больше расширить пропасть между интеллектуалами и невеждами. Легкомысленных среди масс настойчиво учили, что эмансипация негра приведет к его приходу на Север, что это сделает его конкурентом в борьбе за жизнь, и без того столь трудной и изнурительной, и что, следовательно, эмансипация черных — это прямой удар по интересам белого рабочего класса. Когда начался нынешний национальный конфликт и политики хитрой, беспринципной школы посчитали, что в их интересах заручиться поддержкой Юга, они выступили против войны и попытались объединить население на своей стороне, подняв крик, что борьба идет за эмансипацию, а не за спасение Союза. И теперь, когда все другие попытки закончить борьбу в пользу Юга оказались тщетными, они ухватились за предотвращение призыва как за «последний рубеж», на котором можно занять оборону и рискнуть дать последний бой.

Они призвали все свои силы на поле этой битвы. Они призывают бедняка сопротивляться призыву, потому что он нарушает равенство граждан и проводит несправедливое различие между богатыми и бедными. Они внушают ему, что его отрывают от очага и друзей, в то время как другие, ничем не лучше его, остаются дома; что его семья остается в нищете из-за его отсутствия, в то время как другие остаются, чтобы защищать и поддерживать своих иждивенцев; что он вынужден делать это в войне, главной целью которой является освобождение людей, которых, как он считает, у него есть все основания ненавидеть и которые после своего освобождения станут его соперниками в гонке, где проигравшего ждут страдания и, возможно, голод. Стоит ли удивляться, что они сломали барабан, разбросали списки имен и сожгли призывные пункты — что они грабили и убивали негров?

Нью-йоркский бунт имел свое активное начало, ядро и силу в чувстве горькой несправедливости, которое питали невежественные, простодушные, грубые люди, низший класс нашего населения, преднамеренно введенные в заблуждение относительно фактов беспринципными политиками ради амбициозных целей. Они были охвачены гневом из-за предполагаемой несправедливости; их худшие страсти были пробуждены, они потеряли самообладание и стали безрассудными. Не имеет большого значения, начались ли реальные военные действия со спонтанного всплеска гнева, когда страсти долго кипели, или же эмиссары политиков действительно подстрекали к конкретному акту в заранее оговоренный период. Ответственность последних нисколько не уменьшается, если такого вмешательства не было; сущность восстания остается той же, если оно было. Если бы не было этого глубоко укоренившегося чувства несправедливости у части народа, подстрекательства эмиссаров не встретили бы отклика. Силой восстания было это честное негодование по поводу мнимого ущерба.

Все доказывает, что в самом начале, что касается первоначальных активных бунтовщиков, призыв был непосредственной причиной беспорядков. Они сначала сожгли офис одного военного коменданта, а затем прошли милю или больше, чтобы сжечь другой. Затем они сожгли приют для цветных. Это была в основном работа первого дня. Нет адекватного объяснения ненависти, проявленной к неграм на протяжении всего этого бунта, кроме предположения, что толпа, или, скорее, та ее часть, которая издевалась над черными, верила, что их принудительно забирают из домов на службу в войне, целью и задачей которой было освобождение негров, и что, следовательно, в некотором смысле цветные люди были причиной их призыва. Особенностью этой толпы, в отличие от обычных, была эта горечь по отношению к негру.

Однако в последующие дни состав толпы изменился. То же ядро осталось, но к нему добавились другие элементы. Воры и мародеры присоединились к нему, несомненно, с единственной целью — безопасно грабить; вероятно, сами первые нарушители спокойствия, обычно не являющиеся ворами, уносили ценные вещи, которые были разбросаны среди руин, созданных их яростью. Интригующие политики раздували пламя, которое их учения уже зажгли; журналы, которые почти не скрывают своей поддержки позорного мира и возвращения Южных штатов с нетронутым рабством, умело подстрекали, делая вид, что осуждают, обезумевших от рома и опьяненных кровью извергов; праздные, порочные, любопытные присоединились к толпе, и мотивы толпы стали такими же разнообразными и неоднородными, как и ее элементы. Некоторые надеялись остановить призыв и остаться в покое дома. Другие надеялись остановить призыв, чтобы остановить войну и дать им возможность сказать Югу: «Мы предотвратили ваше подчинение: дайте нам нашу политическую награду». Некоторые надеялись свергнуть всякий закон и порядок, чтобы они могли пировать на богатствах, которые они могли бы тогда присвоить. Великая масса, вероятно, ни знала, ни заботилась о том, к чему они стремятся — их худшие страсти были пробуждены и управляли ими; они наслаждались насилием и кровопролитием, и их животные инстинкты были удовлетворены.

То, что бунт имел какие-либо значимые религиозные характеристики, маловероятно. Католики были в нем и были его частью, как и протестанты. Толпа состояла в основном из тех, кто презирает всякое притворство религии любого рода и на кого священник влияет так же мало, как нерадивый протестант на проповедника. Если бы это было иначе, священник, который пытался забрать тело полковника О'Брайена, легко бы преуспел; ибо никакие воцерковленные католики не отказали бы в своем диком неистовстве в просьбе священника о выдаче умирающего человека. То, что в католической церкви есть честные фанатики, которые верят, что только в ее лоне есть спасение для человеческого рода, которые, кроме того, верят, что республиканские институты несовместимы с ее полным верховенством, и поэтому радуются со святым рвением всему, что, по-видимому, указывает на их нестабильность, несомненно, правда. Некоторые такие личности могли быть среди бунтовщиков, подталкивая их к их неистовой работе. Но мужественное, искреннее и полное негодования порицание, данное католическим духовенством несчастным негодяям в воскресенье после беспорядков, исключает любую возможность подозрения в том, что Церковь знала о планируемом восстании или что она одобряла цели или действия толпы.

Таким образом, при решении вопроса о реальном характере и цели бунтовщиков необходимо учитывать два различных класса лиц: тех, кто активно участвовал в мятежных действиях, и тех, кто, не появляясь на месте действия, подстрекал и поддерживал первых в их демонстрациях.

То, что мотивы и цели одного класса отличались от целей другого, уже было указано. Главной целью сторон, находящихся в тени, которые постоянно разжигали раздор, несомненно, была помощь делу Южного мятежа, которому они сочувствуют, возможно, не потому, что они заботятся о Юге, а потому, что они считают, что их собственные интересы требуют его сотрудничества. Главным замыслом первых нарушителей спокойствия было остановить призыв, чтобы их не заставляли уезжать из дома воевать против их желания. То, что они знали истинные замыслы своих подстрекателей или что у них были какие-либо вдохновители конкретных актов, которые положили начало бунту, маловероятно; то, что после начала мятежа к ним присоединились таковые и подталкивали к дальнейшему насилию, не может быть подвергнуто сомнению.

Восстание, следовательно, в своих крупнейших масштабах не имело одной единственной отличительной цели и не было делом рук одной группы людей. Это было восстание против призыва, но не полностью. Это был удар в помощь Югу, хотя и не только это. Это был воровской бунт, но и это было не все. Это было все вышеперечисленное, с некоторыми другими ингредиентами, упомянутыми ранее, все это группировалось и кристаллизовалось вокруг ядра грубых, невежественных, трудолюбивых, страстных, суровых, буйных людей, обманутых ловкими искажениями фактов заинтересованными лицами, пока, доведенные до безумия чувством предполагаемой несправедливости, они не поверили, что оправданы в достижении возмездия единственными известными им средствами.

Должны ли мы остановиться здесь в нашем анализе природы и состава нью-йоркской толпы? Обнаружили ли мы уже фундаментальные причины, которые породили бунт, чтобы мы могли предотвратить такие повторения в будущем? Или мы на самом деле только проникли в корку вопроса и установили непосредственные и поверхностные причины, а не радикальные и базовые? Последнее и есть случай. Мы до сих пор видели лишь очевидные и ближайшие причины, которые вывели на поверхность в настоящее время бунтарскую склонность, всегда существующую в обществе, вулкан, дремлющий и тлеющий, всегда готовый вспыхнуть и затопить общество своей иссушающей и разрушающей лавой, всякий раз, когда пламя должным образом раздувается. Пока мы не узнаем источник этой бунтарской тенденции у части нашего населения, более глубокую причину этого недавнего всплеска, как и всех наших всплесков, мы все еще невежественны в отношении истинных источников ужасного беспорядка, который претерпел наш социальный порядок, в любом смысле, который делает знание причин практически доступным для исправления и лечения.

Независимо от того, является ли предыдущий анализ толпы верным или нет; была ли она частью великого Южного мятежа, вызванного мятежными агентами из-за рубежа или живущими среди нас; или вспышкой негодования против закона, считающегося несправедливым; или бунтом воров, чьей главной целью было мародерство; или просто политическим мыльным пузырем; — была ли она чем-то одним или всем этим вместе, или чем-то отличным от этого или большим, чем это; в любом из этих случаев мы все еще находимся на пороге нашего исследования относительно него. Мы должны вернуться по некоторой почве, которую мы бегло прошли, и посмотреть ближе на элементы общества, чтобы найти подходящее решение духу и поведению толпы. Люди не склонны к актам чудовищной жестокости, к ужасной ярости или к беспричинному грабежу без существования какой-либо причины для их действий. Как бы ни были развращены несколько индивидов, любовь к совершению возмутительных вещей просто ради самого совершения не является естественной для человеческого рода. Если бы не существовало глубокого чувства предполагаемой несправедливости со стороны масс, участвовавших в мятеже, в сочетании с привычной нищетой их жизней, дикое неистовство июля было бы невозможно. Если бы толпа была правильно информирована и о ней разумно заботились, ни политики, ни мятежные эмиссары не смогли бы поднять их на восстание, ни воры не получили бы их помощи и поддержки.

Причиной буйного духа, проявленного в большом классе нашего населения, является, главным образом, чувство финансовой незащищенности, в которой они живут; страх, что из-за избытка предложения рабочей силы или из-за нетрудоспособности рабочего они не смогут получить средства к существованию для себя и своих семей. Автор этой статьи был вынужден по долгу своей профессии проводить все свое время, за исключением часов сна, в дни бунта и две последующие недели среди активных мятежников, в окрестностях конфликтов и в других ситуациях, которые дали ему особые преимущества для познания природы толпы и причин ее действий. Преобладающей жалобой среди первых активных мятежников и их сочувствующих среди бедных было то, что их собирались насильно забрать из дома воевать за свободу черных, которые, став свободными, станут их конкурентами за то немногое, что они сейчас зарабатывают. Прислушиваясь к группам, собравшимся на углах, к разговорам среди жителей наиболее яростно бунтующих районов, слова, которые чаще всего падали на слух, были словами горького, жгучего, сокрушительного осуждения апатии богатых, которые, наслаждаясь комфортом достатка, забывают о постоянной, упорной, безнадежной, никогда не облегчаемой и сокрушительной бедности бедных с ее неизбежными дополнениями. Автор не колеблясь утверждает, что если бы не это чувство незащищенности их средств к существованию и ошибочные представления, которые были внушены им в отношении негров и цели этой войны, как еще больше увеличивающие эту незащищенность — обман, к которому их невежество, неизбежный результат их нынешних финансовых условий, даже если бы не было других причин для этого, делает их во все времена уязвимыми — они не могли бы быть подстрекаемы к недавнему мятежу.

Людям, которые не чувствуют ежедневного и ежечасного давления бедности, нелегко понять постоянную озабоченность, которая тяготит нуждающихся. Им еще труднее понять интенсивно практическую точку зрения, с которой бедные должны рассматривать каждый вопрос, представленный им, и столь же практическое и быстрое решение, которое они должны найти для проблем социального интереса, представленных на их рассмотрение. Гражданин, который комфортно устроен в денежных делах, может позволить себе смотреть на результат, который любое социальное, экономическое или механическое изменение внесет в его дела, с привязкой к периоду времени, более или менее растянутому в будущее. Человек, у которого нет капитала, который буквально зарабатывает свой хлеб насущный и чья способность добывать средства к существованию для себя и своей семьи зависит от его постоянного, непрерывного труда, не в состоянии смотреть на какой-либо аспект любого вопроса, кроме как в единственном, жизненно важном, всеобъемлющем взгляде на свои личные потребности. Все, что останавливает его работу, даже на неделю, является разрушительным для него, независимо от того, насколько полезными могут обещать быть его последующие результаты. Связующая сила острой необходимости принуждает его к этой позиции; и даже если бы он был достаточно умен, чтобы увидеть, что весь прогресс, независимо от того, насколько разрушительным для отдельных отраслей промышленности он может быть вначале, в конечном итоге приносит пользу всем классам и всем индивидам, он не может позволить себе рассматривать вопрос с этой точки зрения, если он затрагивает его непосредственное занятие. Преимущества прогресса должны быть второстепенными для индивида, когда текущая проблема, которую представляет ему случай, — это голод или работа. Если предлагаемое улучшение может лишить его работы даже на короткий период, он должен рассматривать его как враждебного захватчика и сопротивляться его внедрению. Именно эта незащищенность социального положения, следовательно, всегда настраивала часть масс против внедрения новых изобретений, улучшений в технике и трудосберегающих приспособлений всех описаний, и которая вызывала бунты и насильственные демонстрации, которые временами сопровождали первое использование новых механических приспособлений. Одним из первых результатов внедрения трудосберегающей техники является временное лишение работы большого количества людей. Это сильно ощущается невежественными массами. Они недостаточно образованы, чтобы видеть, что этот первый результат более чем компенсируется последующими выгодами; — действительно, это все еще спорный вопрос для многих людей обычного интеллекта, является ли трудосберегающая техника благом для общества из-за большого количества людей, первоначально лишенных занятости; — и если бы они были так образованы, их непосредственные потребности не могли бы быть удовлетворены этим решением. То же самое верно в отношении отмены рабства. Одним из первых плодов этой меры будет, как они полагают, то, что большое количество негров эмигрирует на Север. Это практический момент вопроса, который видят бедные и невежественные. Результаты этой иммиграции были преувеличены для них; изложение противодействующих тенденций было скрыто теми, кто заинтересован в разжигании раздора, или, если не скрыто, они не видят их как действующие непосредственно на их положение, и поэтому считают их практически не существующими.

Таким образом, именно жалкое материальное состояние беднейших масс и невежество, глупость, жестокость и деградация, сопровождающие их, вместе с апатией богатых и интеллектуальных классов к их положению, являются скрытыми причинами наших социальных распрей, включая недавний бунт. Говоря о финансовых условиях и страданиях низших масс, пусть будет понятно, что не имеется в виду ссылка на нынешние экономические отношения труда и цены по сравнению с таковыми в другие времена. Я имею в виду статус беднейших классов в обществе; жалкий метод их жизней, всегда несчастный, всегда обременительный, с единственным источником временного облегчения в пределах их средств, кабаком, который углубляет их нищету; их безнадежную деградацию и вечное невежество при нынешних социальных устройствах, независимо от того, выше ли труд на время или нет. С другой стороны, ссылаясь на апатию богатых и интеллектуальных классов, я не обвиняю их в отсутствии широкого благожелательства на обычном благотворительном уровне, а в чем-то гораздо более ином, как станет ясно в продолжении.

Пора, значит, интеллектуальным и состоятельным классам начать размышлять о природе сообщества, в котором они живут, и об условиях своих соседей; не так, как до сих пор, случайным образом и без всякого намерения тщательно обдумывать вопрос или делать что-либо для радикального исправления дефектов, которые они могут обнаружить, а в духе желания и решимости навсегда избавить массы от бремени, которое тяжело давит на них, спасти их от постоянного обмана интригующих демагогов, чьи сети затягиваются все туже вокруг них, и объединить узами уважения и взаимной помощи физический субстрат общества с моральным, интеллектуальным и материальным. Сцены нью-йоркского бунта — это торжественное предупреждение о том, что пришло время, когда общество должно всерьез начать работу по выведению масс из их деградации, их нищеты, их невежества и их бедности, иначе низшие классы, доведенные до отчаяния, предпримут, по крайней мере, попытку опустить общество до своего уровня. Доктрина равенства была доведена до предела в руках политических улестителей, пока практическая логика грубой толпы, подстегиваемая к своим интеллектуальным выводам физической необходимостью, не спрашивает: «Что это за равенство, которое держит большую часть людей в нужде, в то время как меньшая купается в изобилии?» До тех пор, пока продолжается отчуждение низших классов от их естественных руководителей и советников, до тех пор эти опасные искажения истины будут мощным оружием в руках бесчувственных людей, чьи интересы и цели обслуживаются обманом. И это отчуждение никогда не прекратится, пока интеллект и богатство сообщества не отзовут верность масс от обманщиков и интриганов и не перенесут ее на себя путем введения таких методов социального улучшения, которые убедят толпу в ложности учения демагога и удовлетворят их фактом того, что высшие классы действительно принимают их благополучие близко к сердцу и беспокоятся об их комфорте и счастье. Когда это будет сделано, невежественное население больше не будет объединено на стороне лжи, больше не будет стоять стойкими противниками того прогресса, который столь полезен для них самих. Аргумент практической помощи убедит их, кто их настоящие друзья, и ни мятежный эмиссар, ни нечестный политик, ни вор не смогут поднять их на восстание или контролировать их в противодействии спасительным и разумным законам.

Тот вид отношений, который должен существовать между богатыми и благожелательными классами и невежественными бедными, должен быть более тесным в будущем, чем когда-либо в прошлом, и иного характера. В более ранние времена изоляция и разделение, которые обычны между различными слоями общества в Америке, были неизвестны. Есть много стран, в которых могущественные и состоятельные чувствуют обязательство, лежащее на них, быть опекунами и социальным провидением слабых и смиренных. Следовательно, два класса объединены друг с другом узами уважения и порядка со стороны нуждающихся и заботы и защиты со стороны состоятельных. Чувство финансовой незащищенности там мало ощущается, и невежественные бедные не оставлены на произвол махинаций любого обманщика, чьим интересом может быть обман их. Именно по этой причине даже в обществах, где угнетение бедных и слабых другими способами бесконечно больше, чем в этой стране, бунты и мятежи трудно создать. Именно из-за социального провидения, которое теоретически и в ощутимой степени практически южный хозяин распространяет на своих рабов, так трудно поднять их на восстание. Правда, в случае раба и земельного крестьянина безопасность от физической нужды покупается ценой жертвы другими и более высокими преимуществами, но для большой части невежественных и слабых средства к жизни важнее любых других благ.

В соответствии с духом наших институтов мы вступаем как равные в конкурентную борьбу жизни, где не все могут быть победителями и где неизбежно, что сильные и интеллектуальные должны преуспеть, в то время как слабые и невежественные должны потерпеть неудачу. Но поскольку оба класса были свободно допущены в гонку, нет чувства со стороны победителей долга или обязательства по отношению к проигравшим. Если кто-то хочет быть благотворительным, он может; если нет, общество не имеет претензий к нему, не имеет права ожидать, что он сделает заботу о других частью своего долга или своего дела. Таким образом, сообщество выстроено в два великих класса: интеллектуальные, сильные умом и те, кто обладает большими способностями, которые как класс богаты, с одной стороны; и невежественные, слабоумные, грубые, которые как тело бедны, с другой. Великая пропасть разделяет эти два класса, которые не имеют ничего общего, и общество покоится на социальной базе, состоящей из обездоленных, неудовлетворенных, невежественных людей, развивающих день ото дня еще больше дополнения невежества и бедности — жестокость, порочность, пьянство и свирепость. Это разделение слишком долго продолжалось, слишком долго оставляло страну добычей политических демагогов, которые погружали ее в повторяющиеся потрясения и, наконец, в гражданскую войну, будучи способными воздействовать на страхи и чувства невежественных, лишенных всякого естественного и надлежащего руководства. Это вопрос не только долга, но и безопасности для богатых и интеллектуальных, позволят ли они низшим слоям оставаться в их нищете и угрюмом недовольстве, погружаясь ежедневно в еще более глубокую деградацию и порождая еще более горькую ненависть; или они примут свое надлежащее положение как организованные руководители и постоянное социальное провидение слабых и будут добросовестно выполнять его функции.

Настаивая на обязательстве, которое высшие классы должны низшим слоям общества, и призывая их взять на себя опеку над последними, автор не имеет в виду расплывчатые и диффузные меры обычной филантропии, а определенные и практические, огромной важности для благополучия как самого состоятельного, так и самого бедного члена общества. Индивиды, которые были наиболее активно вовлечены в волнующие сцены коммерческой жизни, по большей части мало осведомлены о быстрых успехах, достигнутых в социальной науке за последние двадцать лет, и особенно в течение последних десяти из них. Столь же обширными, как новые принципы, развитые в отделе механических открытий в течение этого периода, были те, что в отделе коммерческой и социальной активности, полностью сравнялись с ними. Истинный метод организации мастерской, фермы и мануфактуры, правильная настройка капитала и труда так, чтобы обеспечить большие преимущества, чем прежде, как капиталисту, так и рабочему, справедливая адаптация предложения и спроса в сообществе, взаимовыгодное сотрудничество работодателя и работника, эти и другие вопросы глубокого значения для всего сообщества достигли теоретического и в ограниченной степени практического решения, которое студенты социальной науки терпеливо ждут, чтобы передать активным работникам в коммерческих или промышленных делах. Из-за нехватки этого знания, теперь готового по их зову, капиталисты и работодатели страдают не меньше, чем рабочие и наемные работники. Нет ни одного отдела человеческого труда, в котором принципы не были бы теперь известны промышленному ученому, которые увеличили бы во много раз ценность средств, используемых в таком бизнесе, к равной выгоде владельца капитала и его помощников. Купцы, банкиры, производители и мастера-механики делают расточительное и неполноценное использование своего материала, в то время как в то же время они непреднамеренно держат низшие классы в бедности из-за нехватки знания этих современных открытий. Именно из-за этой нехватки информации бедные Нью-Йорка, которые сегодня погружены в свою грязь, свою нищету и свою скудость, не наслаждаются комфортом умеренного достатка и приличного дома, обеспечение которых для них в то же время увеличило бы богатство работодателей. Путь к завоеванию верности, преданности и верности низших слоев легок и прост. Проблема гармонизации интересов классов в сообществе с взаимной выгодой для всех научно решена. Остается только интеллектуальным и благожелательным уделить должное внимание учениям науки, чтобы обеспечить наиболее полезные результаты.

Уже эти современные промышленные принципы принимаются в некоторой значительной степени в активную практику выдающимися гражданами. В городе Нью-Йорке методы недавних открытий внедряются в крупные мануфактуры с самыми удовлетворительными и полезными результатами для всех заинтересованных. Но эти попытки до сих пор предпринимались без какого-либо тщательного изучения всего объема принципов, относящихся к операциям в руках, и, следовательно, без самых больших достижимых результатов. Они придут, когда интеллектуальные и денежные классы проснутся к важности предмета; к пониманию того, что знание методов обеспечения огромных социальных улучшений существует; и к решимости обладать этим знанием и применять его к его законным целям — организации социального провидения для невежественных и слабых и связыванию всех классов общества в отношения взаимного сочувствия и помощи.

Все это, однако, смотрит на период времени, более или менее, хотя есть надежда, что не далекий, отдаленный. Тем временем, пока общество остается со своим нынешним устройством, бунты вероятны, и практический вопрос все еще остается о методе, который следует преследовать в обращении с ними. Есть время для всего, сказал человек с репутацией мудреца. И время для рассмотрения страданий народа или для того, чтобы быть в какой-либо мере мягкосердечным, — это не тогда, когда безумец или когорта безумцев воют вокруг ваших домов или вашего города с ножами и факелами, кровью в глазах, огненным ромом в венах, демонической яростью в сердцах и инстинктами ада в их натурах. У толпы нет разума, только страсти. Было бы так же праздным пытаться заставить ее слушать разум, как спорить с лунатиком в разгар его неистовства. Толпа — это не только создание страстей, но и худших страстей. У каждого человека есть в нем более или менее демонический элемент, который, обычно, он вынужден требованиями общества, в котором он живет, держать в приличных пределах. Толпа никогда не может иметь существования, пока стороны, которые составляют ее ядро, по крайней мере, не опрокинулись со своего обычного самообладания и страсть не приняла руководство. Тогда дьявол, долго сдерживаемый и сжатый, берет отпуск. Как высокомерный скакун, после того как его долго держали в узких пределах его конюшни и были обязаны вести себя статным образом, будучи выпущенным, бежит, машет хвостом, брыкается ногами, откладывает уши назад, открывает рот и бросается с притворно порочными глазами на кого бы он ни встретил, и все это из простого желания, чтобы насладиться своей свободой; так дьявол в человеке, не возможно теологический, но все же дьявол не менее фактически, как видно каждый день в активности низших страстей, будучи выпущенным, отречением разума и замещением чувства, начинает упражнять свою изобретательность в игре своих способностей, компенсируя себя за свое долгое заключение. Из часа в час и изо дня в день этот дьявол получает все более полное владение индивидом, который становится все более и более неразумным существом, пока слепой, яростный, жестокий, кровожадный демон — это все, что остается от того, что могло бы когда-то быть просто не хорошо сбалансированным человеческим существом.

Известно, что толпа совершит зверства, которые отдельный индивид едва ли мог бы быть искушен совершить. Причина частично очевидна из заявления, только что сделанного. Более философское объяснение может быть дано. Это закон социального общения, что всегда среди компаний индивидов есть более или менее эффективное заражение тем чувством, которое является наиболее мощным среди них. Более того, это заражение или магнитная батарея сочувствия, пронизывая все собрание, также увеличивает индивидуальную потенцию чувства в уме каждого человека. Именно по этой причине оратор волнует глубже каждого слушателя в огромном сочувствующем собрании, чем он сделал бы того же индивида в менее людной компании; что музыка более вдохновляющая в большой толпе людей, чем где-либо еще, и т.д. В собрании, где преобладают более тонкие чувства, это заражение является более тонкого сорта и служит для возвышения всей компании: в собрании, где преобладают низшие страсти, заражение является развращающего вида и служит для возбуждения еще больше худших элементов жестокости и для опускания индивидов, которые составляют компанию, еще ниже в шкале человечества. Для воспитателей молодых и для правителей народа этот закон имеет огромное значение.

Толпа, следовательно, не только под влиянием своих худших страстей, но каждый час своего существования они становятся все более мощными, в толпе как сущности и в лицах, которые составляют ее. Единственное истинное милосердие, которое может быть показано такому собранию, помимо любого вопроса безопасности сообщества, — это подавить его; подавить его немедленно; и использовать все средства, необходимые для этой цели. Безжалостная строгость — это единственная мера, адекватная случаю. Это слабость цивилизации, что она колеблется быть жестоко доброй. Ошибкой военных властей в отношении нью-йоркского бунта была снисходительность. Быстрая и энергичная бомбардировка, в начале восстания, квартала домов, в которых бунтовщики были безопасно укрыты, в то время как скрытно стреляя по солдатам и полицейским, сделала бы больше для подавления толпы, чем все последующие разбирательства, и спасла бы жизнь в конце. Это заставило бы жителей этих домов, которые, как вещи проводились, могли безопасно дать всю возможную помощь мятежникам, принудить этих сложить оружие, чтобы обеспечить безопасность сочувствующих. Если бы первый, и второй, и третий дом, из которого убийцам было позволено стрелять, были разбиты до земли пушечным выстрелом, последние два дня борьбы были бы ненужными. Полиция запугала толпу, где бы они ни встречали их, потому что они не показывали пощады. Они били сильно и они били часто. Они чувствовали, что путь к тому, чтобы сбить бунт в голову, — это сбить бунтовщиков в голову. И они сделали это, как инспектор Карпентер говорит, «красиво». Нью-Йорк чувствует себя таким же гордым этими столичными полицейскими, как он; и это говорит о многом.

Мы обнаруживаем, значит, этим кратким анализом великого бунта, что социальные вспышки такого рода имеют свои непосредственные и осязаемые причины, которые являются поверхностными по своему характеру и варьируются с поводом; что эти причины зависят для своей тревожной силы от других, которые являются более фундаментальными и которые присущи природе наших нынешних социальных отношений; что до тех пор, пока богатые и интеллектуальные классы будут отказываться от постоянной опеки и организованной заботы о бедных и невежественных массах, вероятность таких повторений останется; что когда они вспыхивают, безопасность сообщества и милосердие к бунтовщикам одинаково требуют, чтобы толпа была рассеяна в одно мгновение железной и безжалостной рукой; и, наконец, что единственный метод, которым общество будет постоянно и эффективно освобождено от вероятности ужасов правления толпы, — это реорганизация его экономических устройств таким образом, чтобы нищета бедности и невежества была навсегда удалена из сообщества, и социальное провидение было твердо установлено, которое обеспечит физический комфорт и доброе сочувствие всем классам граждан.

ЗАБРОШЕННЫЙ ДОМ.

ПРЕРАФАЭЛИТСКАЯ КАРТИНА С НАТУРЫ.

It was left long ago,

And the rank weeds grow

Where the lily once bent her head;

Thick and tall they grow,

And some lying low,

Beaten down by a human tread.

And the laughing sun,

When the day's nearly done,

Looks in on the cheerless floor;

And falleth the rain

Through the broken pane—

Shrill whistles the wind at the door.

And the thistles stand

At the gate where no hand

Ever lifts the latch, now nailed fast:

One gate low doth lie

Which the passer by

Treads o'er as he hurries past.

On the fence close by

Where the sunbeams lie

Doth the kingly Nightshade blow;

But the Asters tall

That grew by the wall

Have vanished long ago.

Not now, as of old,

Blooms the gay Marigold,

Looking in at the kitchen door;

And the Cypress red

Is long since dead,

And the Monkhood blossoms no more.

But the Hopvine still

By the window sill

Is as full as in days of yore;

And the Currants grow

As thickly now

And as ripe as e'er before.

But the hearth is bare—

Not a log blazes there

To light up the empty room:

Not a soft shadow falls

On the whitewashed walls:

All is silent—all wrapt in gloom!

Not a chair on the floor,

Not a rug at the door,

Where the cat once lay in the sun;

And no grandame sits

At the door and knits,

Telling tales of days bygone!

All is silent now,

And the long weeds bow

Their heads in the wind and rain;—

But the dwellers of yore

Will ne'er enter the door

Of that dreary old House again!

E. W. C.

ВЕСЕННЯЯ ГОРА.

— Рейс Миллер, в самом деле! Почему бы тебе сразу не сказать Джим Берт? Думаю, мне лучше пойти жить в Роки-Холлоу и плести корзины на жизнь; разве нет?

— Ну, Димпи, гонка не всегда достается быстрым, ты знаешь; так что тебе лучше быть начеку вовремя; — и Полли Джейн взяла свою кастрюлю гороха и, смеясь, ушла на кухню. Полагаю, она думала, что сказала что-то умное, так как наша фамилия Свифт; и, возможно, она была права; но это разозлило меня до безумия, я не буду отрицать этого, хотя я племянница священника! Поэтому я натянула свой чепец от солнца на лицо и пошла полоть цветочные клумбы, чтобы остыть. Близился полдень, и солнце пекло, но я не обращала на это внимания; я не могла лущить горох в одной кастрюле с Полли Джейн, пока чувствовала себя такой раздосадованной.

Я действительно думаю, что Рейс Миллер — один из самых некрасивых молодых людей, которых я когда-либо видела: если я говорю так сейчас, вы можете быть уверены, что это правда. Его кожа почти такая же темная, как у индейца, а волосы вьются так же туго, как шерсть — вы не смогли бы их выпрямить, даже если бы счесали их с его головы. Затем его глаза голубые и сверкающие, и у него короткий нос и большой, широкий рот, который, когда он смеется, открывается достаточно широко, чтобы проглотить вас; конечно, он полон хороших, белых зубов и имеет добродушное выражение; но его зубы такие сильные, что они выглядят так, как будто они могли бы перекусить десятипенниковый гвоздь; и когда он отвечает в классе Библии и доходит до длинных слов, таких как «праведность» и «Иерусалим», действительно кажется, что они что-то вкусное, так он хрустит ими этими своими большими зубами!

Вы удивитесь, как он получил такое смешное имя, как Рейс. Его мать назвала его Горацием, в честь кого-то из книги, но так как никто из ее родни не владел этим именем, ни кто-либо еще в этой части страны, оно не звучало естественно, чтобы называть его им, поэтому они сократили его до Рейс, чтобы сделать его удобным. Полагаю, мне не следует много говорить об именах, однако, ибо Димпи не значит много; но это не моя вина; я была крещена с довольно красивым именем — Фиби Энн! Но кузина Фиби жила с нами, когда я была маленькой, и это создавало своего рода путаницу иметь двух из нас, и мои щеки были такими полными ямочек, что Каланта — она старшая из нас, детей, и ведет хозяйство с тех пор, как умерла мать — ну, она назвала меня Димпи, и остальные подхватили это, и поэтому я полагаю, что буду Димпи Свифт до конца главы — то есть, не Димпи Свифт точно; но я забыла, я рассказывала о Рейсе Миллере.

Я была так раздосадована на Полли Джейн за то, что она даже намекнула, что он пара мне, что я выдергивала сорняки изо всех сил, и я действительно верю, что наша кайма из персидских гвоздик никогда не была такой чистой до или после; когда я вошла, в ней не осталось ни одного сорняка, большого или маленького!

Теперь факт был в том, что я не могла не знать, что я довольно хорошенькая, по тому, как мальчики маневрировали вокруг, чтобы проводить меня домой из певческой школы, и по тому, как они смотрели на меня на собрании, когда должны были смотреть на священника. Я пыталась держать глаза прикованными к своему сборнику гимнов, но казалось, что я могла видеть прямо сквозь веки; и я знала достаточно хорошо, что когда Нед Хассел наклонял голову и притворялся, что выбирает свои ноты в «Священном псалме», он все время подглядывал за мной. Полагаю, я была немного избалована тем, что у меня было так много поклонников, ибо Каланта была настоящей старой девой: вы не должны никогда упоминать об этом, но она была разочарована однажды и не хотела поддерживать компанию ни с кем после этого; и у Полли Джейн был только один возлюбленный, и я не думала много о нем, хотя он был школьным учителем и знал больше, чем все мы вместе взятые. Он был немного медлительным в речи и довольно лысым; его волосы никогда не росли хорошо после того, как он переболел тифом; но Джон Морган был действительно хорошим парнем, несмотря на это, и я была маленькой дурой, что не знала этого.

Ну, я наклонялась над цветочными клумбами, пока не устала и почти не растаяла, и я как раз думала о том, чтобы сдаться, когда Каланта позвала меня от кухонной двери: «Не оставайся на солнце дольше, Димпи; у тебя будет время остыть перед обедом, ибо отец еще не пришел». Каланта всегда баловала меня значительно, ибо мне был только год, когда мать была забрана, и Каланте пришлось воспитывать меня и учить меня всему по дому.

Поэтому я прошла через сад в фруктовый сад и села под большой яблоней Болдуин, чтобы отдохнуть; это было хорошее, тенистое место, и дул ветерок с реки на другой стороне луга, где отец и мальчики косили. Воздух пах так сладко, как только мог, от нового сена, и я сняла свой чепец и села на траву, и прислонила голову к дереву; пчелы гудели в клевере, и звук делал меня сонной, и я верю, что я, должно быть, задремала, пока сидела там. Я не знаю, как это было, но внезапно я увидела картину в своем уме: я не могла избавиться от нее, как ни старалась. Это случилось давно, когда я была маленькой крошкой, но все это вернулось ко мне под той яблоней. Это было, когда наша старая кобыла Пегги испугалась повозки жестянщика как раз в тот момент, когда она пересекала мост у подножия холма Смита; что мучило существо, я не могу сказать, ибо она обычно как часы. Боже мой! Я ездила на ней с тех пор, как я была такой высоты! Но, возможно, это было солнце, сияющее на одной из жестянок, висящих снаружи повозки, которое отразилось в ее глаза и напугало ее до смерти; во всяком случае, она сделала внезапный прыжок и перебросила отца прямо через свою голову; затем она побежала домой так быстро, как могла, и перепрыгнула через забор во двор. Каланта была нездорова, и когда она увидела старую Пегги, несущуюся по дороге без отца, она упала в обморок, и Полли Джейн поймала ее, когда она падала, и помогла ей на кровать в свободной комнате. Я сидела на маленьком стуле в холле, нанизывая бусины; я думала, что Каланта умерла, и начала кричать, как кошачья птица; и бедная Полли Джейн была почти в отчаянии и не знала, куда повернуться. Рейс Миллер был мальчиком лет четырнадцати в то время и сильным, как лев; он случайно ехал вниз по холму как раз в тот момент, когда произошел несчастный случай, и он и жестянщик подняли отца в его повозку, и Рейс привез его домой, а затем уехал за доктором так быстро, как мог; ему нужно было проехать две мили, но он сделал это в мгновение ока и привез доктора туда как раз тогда, когда Каланта пришла в себя и была способна ходить.

Что ж, отец пострадал не так сильно, как мы думали — его лишь оглушило при падении; правда, на щеке у него был сильный ушиб, и доктор Бассет сказал, что он должен весь день лежать неподвижно, а лицо нужно протирать смесью лауданума с уксусом. Все были так заняты, что никто не вспоминал обо мне, пока Рейс не вышел из комнаты отца и не нашел меня сидящей на низком стуле; я укачивала свою куклу и плакала так, словно сердце мое разрывалось. Мне было так одиноко и тоскливо, что я прижимала к себе куклу ради компании. Когда Рейс увидел меня, он спросил: «Ну, что случилось с маленькой Димпи?» «Отец умер?» — спросила я. «Можно мне пойти и увидеть его?» Тогда Рейс сказал мне, что отцу стало лучше и что я не должна плакать, но от этих слов я заплакала еще сильнее. Он взял меня на руки вместе с куклой — я до сих пор помню, какими сильными были его руки — и сел в большое кресло-качалку в гостиной. А когда в доме стало тихо и Каланта пришла искать меня, она нашла нас там: я обнимала Рейса за шею, кукла была крепко прижата к груди, и все трое мы крепко спали!

Но это было давно, теперь я стала взрослой, и, как я уже говорила, у меня было немало поклонников, среди которых попадались и состоятельные, и симпатичные. И, если уж говорить правду, Рейс в последнее время не уделял мне особого внимания и, казалось, не думал обо мне так много, как Нед Хассел и другие молодые люди из наших мест. Конечно, он очень много работал, ведь его отец долго болел и умер в долгах, а их ферма была заложена «сквайру Стивенсу. Поскольку Рейс был единственным ребенком, все заботы легли на него, и он пропадал в поле с раннего утра до позднего вечера, пытаясь выплатить долг и сохранить старую усадьбу для матери. Он был хорошим сыном — это признавали все, но по гостям он ходил не так часто, как другие.

Я так долго сидела под яблоней, размышляя обо всем этом, что совсем остыла и успокоилась, и когда Полли Джейн позвала меня к обеду, я снова была в хорошем настроении.

Во время обеда брат Джо сказал: «Димпи, как только мы закончим сенокос, ребята собираются поехать на Спринг-Маунтин и взять с собой девушек на пикник. Нед Хассел это затеял; полагаю, он хочет похвастаться своими рыжими лошадьми, но его пристяжная — такая пугливая тварь, каких я еще не видел. На твоем месте я бы не стал ездить в его экипаже». «Нет, нет, — сказал отец, — Димпи не должна сломать себе шею из-за этих зверей; Нед всегда ездит, как он выражается, «две сорок», и если ему представится случай, он обязательно устроит гонки с другими экипажами».

Ну, если я что-то и люблю, так это быструю езду! Отец и Джо ездят так медленно, что я бы лучше пешком пошла, но когда мы с Билом выбирались куда-то вдвоем, мы задавали жару. Нашим лошадям это ничуть не вредило, ведь они все лето паслись на хорошем пастбище и отъелись, как поросята. Я в ту же минуту подумала, как бы мне хотелось поехать с Недом, но знала, что Полли Джейн наблюдает за мной, поэтому сказала как бы невзначай: «Думаю, Нед мог бы удержать своих лошадей, если бы захотел, но он еще не приглашал меня на прогулку; успею сказать «нет», когда пригласит». Бил посмотрел на меня и подмигнул, а Каланта сказала: «Джо, ты должен предупредить меня за день или два, чтобы я успела приготовить для вас что-нибудь вкусненькое; в прошлый раз наши булочки на пикнике были не очень пышными, и мне было по-настоящему стыдно за них».

Каланта такая внимательная — хотела бы я быть больше похожей на нее.

После того как убрали со стола, я решила сходить в Престон — мы живем примерно в миле от деревни — и купить новую ленту для своей круглой шляпки. Я так рада, что старые нелепые капоры вышли из моды — круглые шляпки гораздо больше идут молодежи. Я подумала, что, может быть, встречу в лавке кого-нибудь из девушек и узнаю больше о пикнике, да и моя шляпка в любом случае нуждалась в новых завязках. Возле весов для сена я встретила Джима Берта, хромого корзинщика, который, как обычно, шаркал по дороге с корзинами за спиной. Бедняга Джим был совсем прост умом и ничего не умел, кроме как плести корзины. Они с матерью жили одни в Роки-Холлоу, по ту сторону Престона; жили они в страшной бедности, но миссис Берт как-то умудрялась сводить концы с концами и сохранять дом для себя и Джима. У него не хватало ума позаботиться о себе, но он очень любил мать и всегда слушался ее.

Я поздоровалась с Джимом и хотела идти дальше, так как спешила в лавку, но он окликнул меня: «Послушайте, мисс Димпи! Вашим не нужны корзины? Матушка совсем слегла, молока пить не может, а я хочу купить ей чаю, но у меня ни цента нет; последние деньги она отдала за сахар около недели назад». Бедняга Джим всегда говорит так, будто ему в детстве прищемили нос, и он с тех пор так и не расправился, но когда я обернулась, он выглядел таким печальным, что мое сердце сжалось от жалости к нему.

«Что с твоей матерью, Джим?» — спросила я.

«У нее какая-то лихорадка, голова болит ужасно; она все время хочет пить, но ничего не ест. Я пожарил для нее кусочек свинины, очень хорошо пожарил, а она ни крошки не съела!»

«Ну, Джим, — сказала я, — иди к нам домой и расскажи мисс Каланте о своей матери, думаю, она купит корзину; если подумать, нам как раз нужна новая корзина для белья».

Я пошла дальше, но почему-то мне уже не так хотелось покупать ленты, как до встречи с Джимом. Я не могла перестать думать о бедной миссис Берт, у которой нет никаких удобств во время болезни и некому ухаживать за ней, кроме этого слабоумного сына. Впрочем, я утешала себя тем, что соседи не дадут ей страдать и что Каланта, скорее всего, даст Джиму что-нибудь вкусное для нее.

Когда я пришла в лавку, там оказались Эбби Матильда Стивенс и Роди Миллс! Эбби обычно считают красавицей, потому что у нее огромные черные глаза, которые всегда так ярко блестят, что я удивляюсь, почему куры не пытаются их клевать; к тому же она высокая, с тонкой талией, а волосы у нее черные, как уголь, и длиннее, чем у других. Но мне никогда не нравились такие пугающе сверкающие глаза, а вам? Мне кажется, что те, у которых взгляд подернут легкой дымкой — как пруд, когда маленькое летнее облачко проходит по солнцу, — гораздо красивее. Впрочем, я никогда не осмеливалась сказать об этом, боясь, что люди подумают, будто я завидую Эбби Матильде.

Роди Миллс — очень добродушная девушка, всегда готовая повеселиться, и, как только она увидела меня, она сказала: «А вот и Димпи Свифт идет»; — полагаю, они говорили обо мне. — «О, Димпи, ты собираешься на пикник на Спринг-Маунтин?»

«Наши ребята говорили об этом в полдень, — ответила я. — Полагаю, кто-то из нас поедет — Полли Джейн или я; не думаю, что Каланта поедет».

«Хотела бы я, чтобы мы поехали верхом, — сказала Роди. — Это было бы настоящее веселье, но наш Уилл говорит, что нам нужна повозка, чтобы везти корзины, так что лучше всем ехать в экипажах».

«С кем ты поедешь, Димпи?» — спросила Эбби Матильда.

Я прекрасно знала, кто, скорее всего, пригласит меня, но, поскольку приглашения еще не было, ответила: «О, Джо или Бил, полагаю; отец не доверит меня никому другому!»

«Ну, слава богу, я могу ездить с кем захочу, — сказала Эбби. — Я думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы самой о себе позаботиться, Димпи, если вообще когда-нибудь станешь такой». И Эбби Матильда вскинула голову и закатила свои блестящие глаза тем самым ненавистным способом, который ей присущ.

«Я бы не поехала с некоторыми парнями, даже если бы они меня пригласили, — сказала Роди. — Уилл отлично управляется с лошадьми, и он говорит, что фокусы, которые некоторые вытворяют со своими животными, способны погубить самую лучшую лошадь, какую только можно вырастить».

«Кого ты имеешь в виду под «некоторыми» людьми?» — спросила Эбби, глядя с явным презрением.

Роди рассмеялась: «Я имен не называла, — сказала она, — но я отличаю хорошую езду от безрассудной, где бы ее ни увидела».

«Я не боюсь ездить ни с какими лошадьми в этой части страны, — заявила Эбби, — и считаю, что всем трусихам лучше держаться подальше от Спринг-Маунтин!»

Я почувствовала, как мое лицо покраснело, но не хотела доставлять этой ехидной особе удовольствие и отвечать хоть словом; поэтому я купила ленту и отправилась домой. По дороге мне нужно было пройти мимо фермы миссис Миллер, и, проходя вдоль каменной ограды, я услышала громкие крики погонщиков; они, должно быть, только что закончили нагружать воз с сеном, потому что Хайрам — наемный работник — развернул волов к сараю, когда я подошла. Рейс стоял, опираясь руками на ограду и глядя вверх по дороге; вероятно, он был утомлен и разгорячен, потому что показался мне необычайно невзрачным, а я тогда была такой дурочкой, что думала, будто внешность — это все. Он, казалось, был глубоко погружен в свои мысли, потому что не видел меня, пока я не подошла совсем близко, а потом так вздрогнул, что лицо его покраснело еще сильнее!

«Добрый день, Димпи! — сказал он. — Как ваши домашние?»

«Очень хорошо, спасибо, Рейс».

«Не хочешь зайти к нам на минутку повидать матушку?»

«Не могу сегодня; мне нужно закончить кое-какое шитье до темноты».

Это было не что иное, как отговорка — признаюсь сейчас; ведь я знала, что легко могу украсить свою шляпку на следующий день. Но я так боялась, что Рейс может пригласить меня на пикник, что поспешила уйти, поэтому быстро попрощалась и пошла дальше, прежде чем он успел сказать что-то еще.

Когда я пришла домой, первое, что я увидела, была новая корзина для белья, стоявшая на гладильном столе; и Каланта позвала меня из холла: «Беги наверх, отдохни, Димпи, потому что я хочу, чтобы ты после чая сходила в Холлоу и навестила вдову Берт. Думаю, она очень больна, судя по тому, что говорит Джим; вам с Полли Джейн лучше пойти и узнать, какая помощь ей нужна».

А я всю дорогу от Престона думала, что Нед Хассел обязательно зайдет вечером, чтобы пригласить меня на пикник, прежде чем другие парни успеют это сделать. Поэтому, полагаю, я ответила немного сердито: «Боже мой! Каланта! Туда идти сегодня вечером; разве завтра не будет достаточно времени?»

«Ну, дорогая, — сказала Каланта, — если ты слишком устала; но я боялась, что бедняжка может страдать, ведь Джим во время болезни — никакой помощник, ты же знаешь; и я не хочу, чтобы Полли Джейн шла одна. К тому же завтра столько глажки, что я не смогу отпустить тебя утром».

Каланта говорила так ласково, что мне стало стыдно за свой дурной нрав, поэтому я ответила: «Хорошо, Каланта, я пойду сегодня вечером; я не очень устала».

После чая мы с Полли Джейн отправились в путь; у нас была небольшая корзинка с камфорой, горчицей и другими полезными вещами, которые Каланта собрала для миссис Берт. Прогулка через Холлоу очень красивая, и мне бы она очень понравилась, если бы моя голова не была так забита пикником, что я ни о чем другом не могла думать. Мы не пошли через деревню, а свернули с главной дороги на тропинку, которая сокращала путь. Я шла немного впереди Полли Джейн, потому что она настояла на том, чтобы нести корзинку, и мы только вышли на тропинку, как она сказала: «Оглянись, Димпи; вон идет один из твоих поклонников!» Я обернулась и увидела Неда Хассела на одной из его быстрых лошадей. Он придержал коня на повороте и окликнул нас — должен признаться, его голос был слишком громким и самоуверенным: «Добрый вечер, Полли Джейн; добрый вечер, Димпи; вы собрались на прогулку в лес так близко к закату?»

Полли, должно быть, разозлило, что он говорит так дерзко, потому что она ответила очень резко: «Нет, мы идем по делу».

Он, казалось, не заметил этого, посмотрел на меня и сказал: «Я как раз направлялся к вам домой, Димпи, чтобы пригласить тебя на пикник на следующей неделе; полагаю, Джо рассказал тебе о нем? Мы собираемся выехать пораньше и отлично провести время; я намерен взять свою быструю упряжку и легкий экипаж, так что мы сможем добраться до горы раньше, чем остальные толком соберутся».

Полли Джейн снова подала голос — она никогда не могла терпеть Хасселов и всегда говорила, что они самые большие хвастуны в нашем округе: «Было бы здорово, если бы вы с Димпи обогнали всю компанию! Я думала, участники пикника всегда держатся вместе».

Нед покраснел и выглядел рассерженным, но лишь сказал: «Димпи, ты поедешь со мной?»

Если бы Полли Джейн не было рядом, я бы сказала Неду спросить отца, можно ли мне поехать; но я не могла вынести мысли, что она подумает, будто я хочу, чтобы Нед был моим поклонником, поэтому ответила: «Я еще не знаю, смогу ли поехать; посмотрю, что скажут наши».

«Ну, Димпи, я приеду к вам завтра вечером; думаю, ты поедешь; доброго вечера», — и он ускакал прочь.

««Думаю, ты поедешь», ишь ты! — сказала Полли Джейн, как только он скрылся из виду. — Думаю, она не поедет с тобой, мистер Наглец! Ты не одурачишь нашу Димпи и не сломаешь ей шею в придачу, не если ее отец об этом узнает, уж я-то скажу».

Нечасто Полли Джейн говорит так запальчиво, но, полагаю, она была раздосадована тем, что он не ответил ей. Что касается меня, я была готова заплакать от того, что все так вышло, и чувствовала почти злость на бедную вдову Берт за то, что она заболела и заставила меня уйти из дома в этот вечер. Это было ужасно грешно, но я была сполна наказана за это впоследствии.

«С твоей стороны нехорошо так говорить, Полли, — сказала я, — словно я ребенок шести лет! Интересно, почему это наглость со стороны Неда пригласить меня на прогулку; ты бы так не сказала, если бы это был кто-то другой; но ты ненавидишь беднягу Неда — ты же знаешь, что это так», — и тут я разрыдалась; но, в конце концов, это были слезы досады.

«Ну-ну, Димпи, — сказала Полли Джейн — она вмиг отошла от своего раздражения, — не расстраивайся; я не хотела быть грубой с Недом; но у него такая дерзкая манера говорить, словно он думает, что никто не может ему отказать, что он всегда выводит меня из себя, и я ничего не могу с этим поделать. Но ты поедешь на пикник, дорогая, возьмет он тебя или нет; найдется много желающих пригласить тебя; так что поцелуй меня, Димпи, и я больше не буду тебя дразнить».

Я позволила ей поцеловать себя, а потом шла дальше, надувшись, пока мы не пришли к дому миссис Берт. Это было унылое старое жилище, состоявшее всего из одной комнаты, спальни и чердака под крышей, где спал Джим. Дверь жилой комнаты выходила в сарай, где миссис Берт работала летом. Деревья росли вплотную к сараю, а под ним был колодец; и когда мы подошли, кого я увидела? Рейса Миллера, который набирал ведро воды, чтобы наполнить чайник, пока Джим разводил огонь в печи. Казалось, в тот день не было конца неприятностям, и я мечтала оказаться за сотню миль отсюда.

«О, Полли Джейн! Это ты? Не думал, что увижу тебя здесь сегодня вечером — и Димпи тоже! Мы услышали, что миссис Берт очень больна, матушка рано поставила чай, и мы пришли проведать, как бедняжка».

«Твоя мать в спальне?» — спросила Полли.

«Да; мы устроили миссис Берт в кресле-качалке, а матушка застилает ей постель. Я хочу как можно скорее вскипятить для нее чаю, потому что у нее сильный жар, и она все время хочет пить. Давай, Джим! Ставь чайник, и мы вмиг его вскипятим». И Рейс наклонился и стал раздувать огонь ртом, пока тот не разгорелся как следует.

«Я пойду помогу твоей матери, Рейс, — сказала Полли Джейн. — А ты садись, отдохни, Димпи; ты сегодня достаточно нагулялась», — и она ушла в спальню, оставив меня наедине с Рейсом. Джим не в счет.

Рейс зашел в комнату и вынес стул; он поставил его прямо у двери сарая и сказал:

«Садись здесь, Димпи, здесь прохладно». Я села, а он присел в дверях, рядом со мной. «Димпи! — сказал он. — Если бы матушка не нуждалась во мне, я собирался зайти к вам, чтобы спросить, не составишь ли ты мне компанию на пикнике на Спринг-Маунтин. Ты же знаешь, что мы собираемся устроить его в следующую среду?»

«Вот оно что! — подумала я. — Что мне теперь делать? Я не смею сказать, что уже приглашена, из страха, что отец не отпустит меня с Недом Хасселом; к тому же я не давала обещания Неду, так что это была бы ложь». Потом я подумала, как приятно было бы поехать с быстрыми лошадьми и — признаюсь — обогнать Эбби Матильду на дороге, чтобы она увидела, что я могу делать, что хочу, и что я не трусиха. Я минуту молчала, а потом сказала:

«Кажется, я уже приглашена!»

Слова вырвались раньше, чем я успела подумать. Рейс промолчал, и я чувствовала себя такой виноватой, что не поднимала глаз, а делала вид, что перебираю полевые цветы, которые собрала в Холлоу. Джим вышел в этот момент с чайником в руках и протянул:

«Этот проклятый чайник никак не закипит. Кажется, он чертовски долго возится; он всегда ведет себя наперекор, когда матушке срочно нужен чай!»

Я не могла не рассмеяться, и, подняв голову, поймала взгляд Рейса, который смотрел на меня, словно хотел видеть насквозь. Его глаза казались вдвое больше обычного! Он, однако, встал, ничего не сказав, и пошел заваривать чай, и в эту минуту Полли Джейн вышла из спальни и сказала нам, что миссис Миллер считает, что за вдовой Берт нужен присмотр, и сказала, что останется на всю ночь, если Полли тоже останется. «Так что, — сказала Полли, — если Рейс проводит тебя домой, Димпи, я подежурю с миссис Миллер». Рейс быстро отозвался, что, конечно, проводит меня, и было уже так поздно, что я не могла возразить. Как только он понял, что больше ничем не может им помочь (должна сказать, он один из самых расторопных мужчин по хозяйству, каких я видела), Полли сказала, что нам пора идти, потому что Каланта может забеспокоиться. Перед тем как мы отправились, она отвела меня в сторону и прошептала:

«Димпи! Пожалуйста, передай Джону Моргану, как мне жаль нарушить свое обещание погулять с ним сегодня вечером; но миссис Берт очень больна, и миссис Миллер не справилась бы без меня».

Я подумала про себя: «Какая же я гадкая, что когда-либо злилась на Полли Джейн, ведь она совсем не эгоистична и всегда готова делать добро. Ей очень тяжело отказаться от прогулки, ведь Джон преподает три вечера в неделю и не всегда может найти время погулять с ней!» Поэтому я ответила как можно ласковее, поцеловала ее на ночь и отправилась домой с Рейсом Миллером.

Я много раз бывала в Роки-Холлоу, но никогда не забуду ту прогулку! Вечер был ясный и светлый, но среди ив было довольно темно. Рейс пару раз протянул руку, чтобы помочь мне перешагнуть через большой камень или бревно, и сказал:

«Осторожнее, Димпи! Не иди так быстро, а то ушибешь свои маленькие ножки о камни».

Мои ноги не такие уж маленькие, но, полагаю, он так думал, потому что его собственные — огромные. Наверное, это глупо, но он казался таким крепким, сильным парнем, что мне показалось, будто он хочет взять меня на руки и нести, как ребенка; но, может, он об этом и не думал.

Когда мы вышли на дорогу, стало совсем светло; на небе, там, где зашло солнце, было зарево, и одна яркая звезда появилась прямо над Спринг-Маунтин, словно она охраняла источник — я имею в виду источник на вершине горы, который дал ей название. Все было тихо, если не считать сверчков, которые заливались среди деревьев. Мне всегда нравилось бывать на улице при свете звезд, и я была бы счастлива тогда, если бы все у меня не пошло наперекосяк в тот день, и ничто меня не радовало. Дядя Эзра — наш священник и один из лучших людей, когда-либо живших на свете, — говорит, что так бывает всегда, когда мы сами поступали нехорошо, — и я действительно верю, что это так, — ведь я помню, как недовольна я была в тот вечер.

Вскоре Рейс заговорил:

«Видишь ту звезду над горой, Димпи! Разве она не выглядит красиво там, совсем одна? Кстати, кто тебя будет сопровождать на пикник — ты не сказала, верно?»

Я была так раздосадована этим вопросом, что мне очень хотелось ответить: «Не твое дело, Рейс Миллер, с кем я еду», но тут, не знаю почему, мысли, которые были у меня утром в саду, вернулись ко мне, и я вспомнила, как Рейс отказался прийти пригласить меня, потому что матушке он был нужен; и потом я подумала, какой он добрый к своей матери, как ухаживает за ней, словно она хорошенькая молодая девушка. И что сказала бы моя мать, если бы была жива, услышав, как я так говорю. Отец всегда говорил, что она за всю жизнь не сказала никому ни одного грубого слова! Я посмотрела на звезду, и мне показалось, что мать может быть там, наблюдая за мной и зная все мои мысли; и вместо того чтобы ответить Рейсу, я опустила голову и разрыдалась. Мне хотелось вдоволь наплакаться весь день, и теперь я отдала бы все, чтобы остановиться, но не могла.

«Ну, Димпи! — сказал Рейс. — Что случилось?»

Я не могла говорить; мы проходили мимо большого клена, и я остановилась и спрятала лицо, чтобы Рейс не видел его. Он позволил мне поплакать несколько минут, а потом взял меня за руку, нежно, как ребенка, и прошептал: «Не плачь, Димпи! Я не могу этого вынести. Боюсь, я сделаю что-нибудь безрассудное, если ты не перестанешь!»

Я не знала, что он имел в виду под «безрассудным», но его голос звучал так искренне, что это напугало меня. Я высвободила руку и вытерла глаза; а потом сказала: «Очень глупо плакать, когда болит голова; но я не могла сдержаться».

«У тебя болит голова, Димпи? — сказал Рейс. — О, как жаль, что у меня нет здесь моего экипажа. Боюсь, ты не сможешь дойти домой».

На самом деле голова у меня болела, но оттого, что я плакала; но видите, если хоть немного отступить от правды, приходится быть такой лживой, чтобы поддерживать ее. Я чувствовала себя такой ничтожной, когда Рейс проявил столько беспокойства обо мне, и сказала ему, что могу идти.

«Не возьмешь ли ты меня под руку? — сказал он. — Это поможет тебе».

Я не могла отказаться, хотя ужасно боялась, что мы можем кого-нибудь встретить. Мы некоторое время шли молча, и я чувствовала, как сердце Рейса бьется под моей рукой, лежавшей на его локте, ведь он прижимал меня к себе, словно я могла упасть. Вскоре он сказал:

«Я спросил, с кем ты едешь, Димпи, только потому, что хотел, чтобы ты хорошо провела время; если я не могу составить тебе компанию, мне и ехать не хочется; но я надеялся, что ты получишь удовольствие».

Рейс говорил так искренне, что мне стало стыдно за свой дурной нрав, и я ответила:

«Эдвард Хассел пригласил меня поехать с ним; но у отца есть предубеждение, что он ездит слишком быстро, и, возможно, он не разрешит мне ехать с ним».

Я почувствовала, как Рейс вздрогнул; и когда он заговорил снова, его голос дрожал.

«Димпи! — сказал он. — Ты не должна думать, что я ревную к Неду; я хочу видеть тебя счастливой, но мне жаль, что он пригласил тебя первым, ведь дорога на гору опасная, а Нед действительно ездит слишком безрассудно, это факт; надеюсь, он не собирается брать тех своих молодых рыжих лошадей?»

Теперь я знаю, что должна была сказать Рейсу всю правду; но я так боялась, что он может сказать что-то отцу; я лишь ответила:

«О, думаю, Нед будет достаточно осторожен; он часто ездит на Хай-Фарм, и его лошади привыкли к этой дороге».

«Да, — сказал Рейс, — но самая плохая часть дороги начинается после Хай-Фарм; впрочем, возможно, он будет осторожен; так что не говори, что это я вмешивался, Димпи; я не хочу ссор с Недом».

После этого он ничего не говорил, пока мы не дошли до наших ворот, а потом произнес так внезапно, что я вздрогнула:

«Димпи, если бы ты знала...»

Я не знаю, что он хотел сказать, потому что отец сидел на пороге и окликнул:

«Это ты, Полли?»

«Это Димпи, отец, — сказала я. — Вдова Берт очень больна и нуждается в сиделках; миссис Миллер и Полли Джейн собираются посидеть с ней сегодня ночью».

Мы вошли; поговорив несколько минут с отцом, Рейс пошел домой.

На следующее утро я встала рано и работала так споро, как могла, чтобы закончить дела до прихода Полли Джейн; я знала, что она будет уставшей, а она всегда старалась взяться за работу, пока та не будет сделана, как бы сильно ни устала. Пока я гладила, Каланта ушла в молочную сбивать масло, так что кухня была в моем распоряжении; и, поскольку не с кем было поговорить, я все время думала о том, что произошло накануне вечером. У меня было достаточно любопытства, и я не могла не задаваться вопросом, что собирался сказать Рейс Миллер, когда отец прервал его: «Если бы я только знал» — что? Было ли это что-то о Неде или о нем самом? Я прокручивала это в уме двадцать раз, как лист бумаги; но всегда выходила одна и та же сторона, и на ней ничего не было.

Было десять часов, когда Полли Джейн вернулась домой, и я была очень рада, что так много работала, потому что она выглядела изможденной — и неудивительно! Каланта приготовила для нее горячий кофе и сливочные лепешки, но она была так сонная, что едва могла что-то съесть. Она сказала, что миссис Берт провела ужасную ночь, а под утро бредила и была такой буйной и беспокойной, что ее едва удерживали в постели. Как только рассвело, они послали Джима за доктором Бассетом, и он дал ей сильную дозу морфина. Миссис Миллер должна была идти домой, и когда миссис Берт уснула, Полли оставила Джима присматривать за ней — он был предан, как собака, бедняга! — и пошла в Престон, чтобы попытаться найти кого-нибудь, кто посидел бы с ней днем. Полли Джейн сначала пошла к сквайру Стивенсу, думая, что у Эбби Матильды меньше работы по дому, чем у большинства девушек; ее мать держала наемную работницу, и, возможно, она согласилась бы пойти на один день; но Эбби боялась заразиться лихорадкой и сказала, что «им лучше сразу отправить вдову Берт в богадельню, потому что никто не захочет оставаться в этом сыром Холлоу и ухаживать за ней, выкалывая себе глаза в этом мрачном старом доме!»

«Я была так возмущена этой бесчувственной особой, — сказала Полли Джейн, — что ответила ей: «Не думаю, что сырость повредит твоим блестящим глазам больше, чем моим тусклым; и если дом мрачный, тем более нужно кому-то его оживить». Впрочем, я не стала тратить на нее много слов, а пошла к мистеру Миллу так быстро, как могла; но, как на грех, Роди не было дома; ее кузина Хепси приехала накануне из Фор-Корнерс и увезла ее к тете Колборн, и она вернется только в субботу. Не знаю, что делать, Каланта, если только ты не придумаешь, кого мы можем нанять сиделкой; доктор говорит, что у миссис Берт будет тяжелая болезнь и ей нужен хороший уход каждую минуту».

Каланта села на кушетку; она не очень сильна, как я говорила, и ей приходится много отдыхать; но она такая хорошая хозяйка, что успевает сделать больше работы, чем многие более крепкие люди; и когда она в недоумении, она всегда присаживается на эту старую кушетку на минуту или две, и обязательно находит решение. Вскоре она сказала:

«А почему бы не Бетси Микс? Она сейчас шьет рубашки на заказ, ты же знаешь, и могла бы принести свое шитье с собой. Держу пари, ей бы хотелось сменить работу, она так много сидит».

«Да! — сказала Полли Джейн. — Но кто за ней поедет? Парни слишком заняты сенокосом, к тому же им нужны лошади; о, если подумать, думаю, мы справимся. Я сбегаю к школе и скажу Джону, он может отпустить учеников чуть раньше в полдень и попросить миссис Миллер одолжить ему ее повозку и старого Боба. Я видела Боба на пастбище, когда шла сюда; и если Бетси согласится, Джон может отвезти ее прямо в Холлоу, и они с Джимом справятся сегодня вечером, во всяком случае».

«Я пойду и скажу Джону, — сказала я, — ты слишком устала, Полли».

Но Полли Джейн настояла на том, чтобы самой увидеть Джона; и когда я вспомнила о его разочаровании накануне вечером, я не удивилась, поэтому больше ничего не сказала. Каланта наполнила корзинку вещами, чтобы Бетси Микс было комфортно, и Джон поехал за ней и отвез к вдове Берт; когда он вернулся, он сказал, что оставил миссис Берт более спокойной, а бедняга Джим был совершенно счастлив, помогая Бетси готовить обед для себя и для нее. Каланта положила в корзинку пирог с сушеными яблоками; и когда Джим увидел это, он хихикнул по-своему и воскликнул:

«Голли! Мисс Микс! Кусочек этого пирога будет вкусен, правда ведь?»

Мы все от души посмеялись над словами Джима; а потом Джон ушел, и Полли Джейн согласилась прилечь отдохнуть.

После того как убрали после обеда, я принялась украшать свою шляпку. Я нашла в лавке очень красивую ленту — коричневую с ярко-синими полосками. Возможно, я заплатила за нее немного дороговато; но она была гораздо красивее других, что у них были, да и качество лучше; а хорошая лента носится вдвое дольше, чем плохая, так что в конечном итоге выходит то же самое. Как только я прикрепила розетки у ушей, я примерила ее, чтобы посмотреть, как она выглядит. Она была так к лицу, что я подумала: «Когда я надену свой синий муслин, белую кружевную мантилью и эту шляпку, я буду выглядеть не хуже любой другой на пикнике!» Полагаю, вы думаете, что я была тщеславной девчонкой, и так оно и было, но надеюсь, я теперь это переросла.

Полли Джейн хорошо выспалась и проснулась бодрой, как огурчик. И когда Джон Морган пришел после чая, они отправились на прогулку, счастливые, насколько это возможно. Я стояла в дверях, когда они выходили за ворота, и думала: «Джон — хороший молодой человек, это точно, но я очень хочу, чтобы он был немного симпатичнее. Не понимаю, как Полли может считать его своим постоянным поклонником». В ту же минуту прискакал Нед Хассел на серой рыжей лошади. Я знала, что он увидел меня в дверях, хотя я вбежала в гостиную, взяла свой чулок и начала вязать так быстро, как могла. Он заставил свою лошадь танцевать и гарцевать, прежде чем спешиться. Дурак! Ведь отец сидел на крыльце и все время смотрел на него! Когда он вошел, у него был прекрасный румянец на щеках, а глаза сияли, как бриллианты; и когда он откинул волосы со лба и сказал «Добрый вечер», он выглядел как картинка, и я подумала, что почти влюбилась в него. Много я тогда знала о любви. Но всем нам приходится учиться.

Поговорив с отцом и парнями об урожае, выборах и тому подобных вещах, он повернулся ко мне и сказал:

«Димпи, ты поедешь со мной на пикник на следующей неделе?»

Я посмотрела на отца, и он ответил:

«Думаю, ты выбрал опасное место для своего пикника, Нед! Когда молодежь веселится, я бы предпочел, чтобы это было не на Спринг-Маунтин».

«О! Там нет никакой опасности, — сказал Нед, — я езжу на Хай-Фарм два или три раза в неделю, и у меня никогда не было никаких происшествий».

«Да, — сказал брат Джо, — но мы собираемся устроить пикник не на Хай-Фарм. Дорога вполне сносная, пока не проедешь ее; и я думаю, остаток пути нам лучше пройти пешком».

«Интересно, как мы доставим провизию наверх? — сказал Нед. — Мы спины себе сорвем, таща корзины на вершину горы. Я, например, не взялся бы за это ни за какие коврижки!»

Отец выглядел раздосадованным и сказал: «У молодых людей нынче, должно быть, слабые спины. Я считаю, что ехать к источнику на экипаже — рискованное дело, и я бы предпочел, чтобы Димпи не ездила в этот раз».

Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и не могла говорить. Нед сильно покраснел и минуту-другую молчал; затем он заговорил довольно мягко и любезно:

«Неужели ты не можешь убедить отца отпустить тебя со мной, Димпи? Я обещаю позаботиться о тебе самым лучшим образом!»

Полагаю, отец заметил, что мне плохо, потому что он сказал: «Ты очень хочешь поехать, Димпи?»

Я пробормотала: «Да, сэр, я хотела бы поехать со всеми, если вы не против».

«Ну что ж, Нед, — сказал отец, — Димпи может поехать при одном условии: что ты запряжешь свою гнедую кобылу, а не одну из тех молодых лошадей».

«Гнедую кобылу! — сказал Нед. — Да она же самая медленная кляча в округе. Ей понадобится время до заката, чтобы добраться туда, а в этом мало веселья!»

«Очень хорошо, — сказал отец довольно решительно, — я не стану рисковать шеей моей Димпи на вершине Спринг-Маунтин ради чего-то более быстрого. Так что можешь делать как знаешь».

Нед вскочил и вышел прямо в парадную дверь, не сказав ни слова! Я не могла поверить своим ушам, что он уходит таким образом — так неуважительно по отношению к отцу! Я слышала, как он разговаривал со своей лошадью, и Бил заметил: «Ну, я видел всякие манеры, но это превосходит все!» Отец не открыл рта; и через несколько минут Нед вернулся и встал в дверях.

«Я думал, что Лайтнинг отвязался, — сказал он, — но он просто немного беспокоен. Доброй ночи, мистер Свифт, я буду здесь с гнедой кобылой рано утром в следующую среду. Парни договорились встретиться у весов для сена в десять часов и оттуда начать путь, но кобыла такая медленная, что мне придется быть вовремя. Ты сможешь собраться к половине десятого, Димпи?»

Я сказала, что смогу, и была очень счастлива, что Нед вернулся. Он попрощался со мной и парнями и ушел. Когда он ушел, Джо сказал:

«Интересно, хоть кто-нибудь из Хасселов когда-нибудь говорил правду; если и говорил, то, полагаю, случайно. Нед прекрасно знал, что с его лошадью ничего не случилось, но он был так взбешен, что ему пришлось выйти на улицу, боясь, что он взорвется. Если бы я был на твоем месте, Димпи, я бы не поощрял его частые визиты сюда; ведь он лжив, как дикая кошка!»

«Да, — сказал отец, — боюсь, он весь в своего отца; но я дал слово, что ты поедешь с ним, Димпи, и не возьму его назад, хотя предпочел бы, чтобы ты водилась с любым другим молодым человеком в Престоне; это факт! Я обещал твоему дяде Эзре, что у меня больше не будет ссор со старым Хасселом, и не собираюсь их начинать. Но я не хочу иметь с этой семьей никаких дел, кроме самых необходимых. Они скользкие типы. Подай мне Библию, Димпи! И я пойду готовиться ко сну».

Отец прочитал псалом: «Не ревнуй злодеям». Думаю, он выбрал его специально; а потом он молился, чтобы мы все вели лучшую жизнь и жили в христианском согласии друг с другом.

На самом деле они с мистером Хасселом давно поссорились из-за земли, которую мистер Хассел ему продал. Право собственности было не в порядке, и отец всегда думал, что мистер Хассел знал об этом, когда продавал землю. У них было много споров по этому поводу, и они довели дело до суда; отец понес немало расходов и хлопот. Они с мистером Хасселом некоторое время не разговаривали. Но дядя Эзра поговорил с ним и убедил примириться со своим врагом. Все это случилось, когда я была ребенком, и я никогда не знала всех тонкостей. Но я знаю, что отец был очень рад, когда мистер Хассел продал свою ферму, примыкавшую к нашей, и купил другую у подножия Спринг-Маунтин, где с тех пор и жил. Меня очень беспокоило, что наши так настроены против этой семьи; ведь Нед был самым симпатичным молодым человеком в наших местах и обладал такой лихой манерой держаться, что очень мне нравился, и должна признаться, я была довольно слепа к его недостаткам. Я уснула в ту ночь с головой, полной мыслей о пикнике, и мне приснилось, что я еду на гору на Лайтнинге Неда, и как раз когда я добралась до самого крутого места, лошадь подпрыгнула и сбросила меня через голову прямо вниз по склону горы; и когда я почувствовала, что качусь вниз, вниз, вниз, я закричала так, что разбудила себя и Каланту, которая прибежала из своей комнаты, чтобы растолкать меня. Я часто кричу во сне, если мне снится кошмар. Но я не сказала девушкам, что мне снилось.

На следующее утро, как только работа была сделана, Полли Джейн сказала, что пойдет в Роки-Холлоу, проведает, как дела у вдовы Берт и может ли Бетси Микс справиться. Она не вернулась к обеду, и Каланта начала так беспокоиться, что сказала, что сама пойдет и посмотрит, в чем дело. Я умоляла ее послать вместо этого меня, потому что знала, что она не вынесет такой долгой прогулки в середине дня. У отца и парней были наши надежные лошади на сенокосе, а жеребенка я запрячь не могла, так что ехать было не на чем. В конце концов она согласилась, чтобы пошла я, но велела взять ее большой зонтик от солнца и вернуться как можно скорее. Когда я подошла к Холлоу, я встретила доктора Бассета. Он остановил лошадь и сказал:

«Миссис Берт очень больна, Димпи; и я еду за женщиной, чтобы помочь Бетси Микс ухаживать за ней. Она не справится без помощи. Полли Джейн останется до заката, но ты ничем не сможешь помочь. Так что тебе лучше сесть и поехать обратно со мной; я проезжаю мимо вашего дома».

Я была рада возможности доехать домой, поэтому села в повозку и спросила доктора Бассета, не думает ли он, что вдова Берт не выживет?

«Не могу сказать, — ответил он, — но сейчас она очень тяжело больна. Всю прошлую ночь она была не в своем уме, и не знаю, что бы делала Бетси, если бы не пришел Рейс Миллер. Он увидел, в каком состоянии миссис Берт, и остался на всю ночь, а он такой сильный, что мог удерживать ее, когда Бетси не справлялась. Однажды она выскочила из постели и хотела пойти посидеть в Холлоу, и бедняга Джим позволил бы ей залезть на дерево, если бы она захотела. Но Рейс уложил ее обратно в постель и пел ей псалмы, пока она не успокоилась. Ты же знаешь, какой у него хороший голос. Бетси говорит, что на миссис Берт это подействовало как опиум!»

— Что будет с Джимом, если она умрет, доктор? — спросила я.

— Одному Господу известно, Димпи. Боюсь, ему придется отправиться в богадельню. Я всегда надеялся, что она уйдет первой, но мы не знаем, что лучше, а Бог знает.

Доктор Бассет — человек с чутким сердцем. Не представляю, что бы Престон делал без него. Он отвез меня домой, а после чая Бил запряг жеребенка и поехал за Полли Джейн. Она сказала, что доктор Бассет заезжал в Пайн-Хилл и привез с собой миссис Джессоп. Это крепкая, бодрая женщина, у нее есть опыт лечения лихорадки, и она точно знает, что делать. Доктор сказал Джиму, что тот должен слушаться ее, если хочет, чтобы мать поправилась; она сразу же дала ему работу, так как лучше было занять его делом.

— Но, — сказала Полли Джейн, — я никогда не видела такого парня в беде, как Рейс Миллер. Он с самого рассвета был занят тем, что приводил в порядок дом и делал все, чтобы стало уютнее. Вы бы едва узнали старое место, если бы увидели его сейчас. Он снова заходил сегодня после обеда, и я сказала ему, что не знаю, как он может выкраивать столько времени от своей собственной работы; но он ответил:

— Ну, знаешь, Полли, я в этом году сдал часть нашей фермы в долю, так что мне не нужно заготавливать столько сена, как обычно, и вчера я закончил сенокос. К тому же Хирам — толковый парень и ничего не запустит, если я буду в отлучке.

Он не хотел присваивать себе заслуги за то, что сделал, но я подумала про себя: «Мне кажется, любой мужчина, который не является настоящим бездельником, постеснялся бы не быть расторопным, если ты на него смотришь!»

Это была среда. Лихорадка у миссис Берт не спадала до следующего понедельника, то есть до девятого дня, а потом она была так слаба, что в комнате едва осмеливались говорить, и доктор сказал, что ее жизнь зависит от хорошего ухода. Бетси Микс выдохлась и ушла домой, но миссис Джессоп осталась. Она могла бы справиться, если бы кто-нибудь из соседей заходил на несколько часов каждый день и давал ей поспать. Поэтому миссис Миллер и Полли Джейн помогали ей; а когда Роди Миллс вернулась, она сразу же отправилась в Холлоу и настояла на том, чтобы дежурить одну ночь. Соседи присылали все необходимое, чтобы поддерживать огонь в очаге, и я не думаю, что бедный Джим когда-либо в жизни жил так хорошо или видел столько гостей. Люди сквайра Стивенса ничем не помогли, если не считать того, что однажды миссис Стивенс прислала буханку хлеба, которая была такой тяжелой, что миссис Джессоп отдала ее свинье. Но ведь у некоторых людей хлеб никогда не бывает пышным, знаете ли; возможно, она прислала лучшее, что у нее было.

Что ж, среда была днем пикника! Джон Морган хотел нанять фургон и взять с собой Полли Джейн, но она устала ездить туда-сюда в Роки-Холлоу и не захотела ехать. Джо и Бил запрягли наших смирных лошадей, а кузина Нэнси и Роди Миллс поехали с ними. Я не могла выяснить, собирается ли Рейс Миллер, но не слышала, чтобы он приглашал кого-то еще. Каланта зажарила для нас пару отличных цыплят, ее бисквиты в этот раз были легкими, как перышко, а я испекла очень вкусный торт, и Каланта украсила его глазурью для меня; он выглядел прекрасно! Полли Джейн вернулась из Холлоу во вторник после обеда и сказала, что вдова Берт пришла в сознание и лежит спокойно и с комфортом. Казалось, она понимала все, что для нее сделали, и была очень благодарна, но доктор Бассет запретил ей много говорить. Он позволил ей взять Джима за руку и сказать ему, что она чувствует себя лучше, и бедняга вышел в сарай и заплакал, как ребенок. Как раз в этот момент зашел Рейс Миллер. Он всегда появлялся в нужную минуту, и он заставил Джима заняться чисткой рыбы, которую поймал. Мысль о хорошем обеде вскоре снова заставила Джима улыбнуться; но таковы уж простаки, вы знаете.

Я верю, что не было утра прекраснее, чем та среда. Было ясно, как в колокол, но совсем не так жарко, как неделей раньше. Если бы день был создан специально для пикника, он не мог бы быть лучше. Я была так рада, что вдова Берт, скорее всего, поправится, что отец согласился отпустить меня с Недом Хасселом, что мой торт получился таким красивым, а все остальное — таким вкусным, что я не знала, как быть достаточно счастливой! Я распевала по всему дому, пока не пришло время одеваться, и когда я надела свой голубой муслиновый наряд и чистую белую мантилью, и пригладила волосы так, что они заблестели, как атлас под новыми розетками на моей круглой шляпке, я действительно подумала, что выгляжу очень мило. Я не могла с этим поделать; и когда Нед подъехал чуть после девяти часов, я почувствовала, что наконец-то все идет как надо. Девушки поцеловали меня на прощание, и когда отец помог мне сесть в фургон, я увидела слезы на его глазах. Он всегда говорил, что я очень похожа на мать, и я полагаю, он думал о ней. Он сказал только:

— Береги Димпи, Нед!

— Да, сэр, — сказал Нед, — буду.

И когда я заняла место рядом с ним, он прошептал:

— Если на этом пикнике есть девушка красивее Димпи Свифт, я хотел бы на нее посмотреть. Ты выглядишь как ангел, Димпи! Но надеюсь, у тебя нет крыльев, потому что мы не можем обойтись без тебя прямо сейчас!

Я была в восторге от этой чепухи, но я была молода и глупа и не понимала, каким гусем был Нед со всеми своими изысканными комплиментами.

Гнедая кобыла шла так быстро, что я подумала, что мы все-таки не сильно отстанем от остальной компании, и когда мы добрались до весов для сена, там никого не было! Нед остановился на минуту, а потом сказал:

— Димпи, у меня в корзине есть смородиновое вино, но я забыл винные бокалы. Думаю, нам лучше доехать до нашего дома и взять их, а там мы подождем, пока подъедут остальные.

— Но, — сказала я, — вы договорились встретиться здесь. Разве они не будут вас ждать?

— Это верно. Просто подержи вожжи, а я забегу к мистеру Смиту и попрошу его сказать им, что мы поехали дальше и встретимся с ними у подножия горы.

Нед забежал к мистеру Смиту и через две секунды выбежал обратно, и когда он взял вожжи, он рванул с такой скоростью, что я удивилась, что на него нашло, ведь у нас было полно времени. Впрочем, я люблю быструю езду, как уже говорила; и, по правде говоря, Нед всю дорогу говорил мне о «моих прекрасных глазах и о том, как гордился бы, если бы у него была жена с моей внешностью»; и он спрашивал меня, «не думаю ли я, что мы составили бы красивую пару, если бы были в одной упряжке», и все в таком духе, так что я была совершенно сбита с толку и могла бы ехать хоть за горбатым верблюдом, не заметив этого!

Когда мы добрались до дома мистера Хассела, старик сидел на ступеньках и читал газету. Он подошел к калитке, чтобы поговорить с нами, и Нед сказал:

— Тебе лучше зайти и подождать, Димпи; ребята будут здесь еще не скоро, а я хочу поудобнее устроить свой фургон, прежде чем мы начнем подниматься на гору.

Мистер Хассел помог мне выйти и пригласил в дом. Я бы предпочла остаться на ступеньках, где могла бы видеть участников пикника, когда они будут проезжать мимо, но он пошел в гостиную, которая была в задней части дома, и я последовала за ним. Я села, и он начал говорить о всякой всячине. Я отвечала как могла, и вскоре услышала, как кто-то крикнул у передней калитки:

— Эй, Нед! Мы здесь! Где твоя упряжка?

Я услышала, как Нед ответил: «Эй!» — а затем побежал вокруг дома. Я не могла разобрать, что еще он сказал; потом раздался громкий смех и скрип колес, как будто они все проезжали мимо. Я сидела тихо, удивляясь, почему Нед не идет за мной. Мое лицо было таким красным, когда я вошла в дом, что я едва осмеливалась смотреть на мистера Хассела; но теперь я внезапно подняла глаза, и он сидел, глядя на меня с такой странной улыбкой, что я не знала, что и думать. Скорее всего, он и так все понял — но не будем об этом сейчас.

Вскоре раздался громкий щелчок кнута и крики «но!» во дворе. Я услышала, как быстро движутся колеса, и Нед заглянул в комнату и сказал:

— Пойдем, Димпи! Давай отправимся; ребята уехали вперед, но мы их скоро догоним.

Я последовала за ним к калитке; фургон был там, и я была поражена, увидев пару лошадей, запряженных в него, и человека, стоящего у их голов; но прежде чем я успела подумать, Нед подсадил меня, запрыгнул на свое место и взял вожжи. Мы рванули как пуля, и я действительно ехала за быстрыми гнедыми!

— О, Нед! — сказала я. — Что это значит? Разве ты не обещал отцу, что не будешь запрягать этих лошадей?

— Нет, — сказал он, — я не давал никаких обещаний. Я только сказал, что буду у твоего дома с гнедой кобылой, и так и было; но я никогда не говорил, что повезу ее на гору. Гнедые пойдут хорошо, и ребята ничего не скажут твоему отцу, если ты не боишься.

— Но что скажет отец, если узнает об этом; и Каланта тоже! Позволь мне выйти, Нед. Я не могу ехать с тобой.

Но чем больше я умоляла, тем громче Нед смеялся и подгонял лошадей. Земля, казалось, летела из-под фургона, и через несколько минут мы догнали компанию. Теперь я знаю, что должна была сказать брату Джо, что еду против своей воли, и что должна была выпрыгнуть, как только представилась возможность, но я не могла допустить, чтобы девушки узнали, как поступил Нед. Поэтому я сидела тихо, пока он проезжал мимо них всех; и я была даже достаточно порочна, чтобы почувствовать некоторую гордость, когда мы проезжали мимо Эбби Матильды и ее кавалера! Нед продолжал ухаживать за мной всю дорогу до фермы. Тогда это звучало неплохо, но мне становится дурно при мысли об этом сейчас. Лошади шли как котята, и он, казалось, полностью управлял ими, а когда доезжал до крутых мест, вел так осторожно, что я не чувствовала никакой опасности. Среди деревьев было очень прохладно и приятно, все пахло так свежо и сладко, это была восхитительная поездка, и я старалась не думать об отце. Большинство из компании оставили свои фургоны на Хай-Фарм и остаток пути прошли пешком; но Джон Миллс и Эбби Матильда доехали до самой вершины горы, как и некоторые другие. Мы благополучно добрались до источника, и когда Нед помог мне выйти из фургона, он сказал:

— Ну вот, Димпи! Разве гнедые не идут прекрасно? Твои волосы такие же гладкие, как когда мы выезжали, а щеки только немного покраснели, но это им ничуть не вредит.

Когда он снимал меня, его лицо на минуту коснулось моего. Не знаю, сделал ли он это нарочно, но я не удивлюсь! Я была рада наклониться к источнику и намочить щеки, потому что к этому времени они были достаточно горячими. Впрочем, у них было время остыть, пока Нед распрягал лошадей, и вскоре подошли Эбби Матильда и ее кавалер.

— Боже мой, Димпи, — сказала она, — ты правда добралась сюда, не переломав костей, да еще и на этой чудесной упряжке мистера Хассела?

Я была так раздосадована этой подлой особой — я знаю, она ревновала, потому что Нед не пригласил ее, — что не сказала ни слова; но Нед ответил:

— Мои лошади не имеют привычки ломать кому-либо кости, мисс Эбби, а если бы и имели, то не выбрали бы красавицу Престона для тренировки — по крайней мере, пока я хозяин.

Эбби покраснела и вскинула голову, как она всегда делает, когда злится; но остальная компания начала подходить, и больше ничего не было сказано.

Я не собираюсь много рассказывать вам о пикнике, хотя он был очень хорошим и в таком красивом месте. Все говорят, что со Спринг-Маунтин открывается один из самых красивых видов в мире; можно увидеть пять деревень, река так красиво петляет среди холмов; потом можно насчитать множество церковных шпилей, а там такие благородные деревья, приятные тенистые места и скалы, на которых можно посидеть, что это самое подходящее место для пикника. Мы играли в игры, рассказывали истории и много пели; наш Бил — забавный маленький парень, он может имитировать почти любое животное: он заставлял нас всех смеяться, пока даже Эбби Матильда не забыла о своем высокомерии и не стала вполне приятной. Потом у нас был очень хороший обед — холодная курица, ветчина, язык, много вкусных пирогов и тортов, а также много смородинового вина и молочного пунша, и чистая, хорошая вода из источника. Бисквиты Каланты были такими хорошими, что все их хотели, а мой вашингтонский торт хвалили до небес, и я была так счастлива, как только могла быть.

В разгар обеда наш Джо высказался — Джо хороший, но он не всегда знает, когда говорить.

— Где Рейс Миллер, ребята? Я думал, он поедет с нами? На днях он не говорил ничего против.

Нед Хассел сидел рядом со мной на траве; он подтолкнул меня локтем и ответил: «Не удивлюсь, если Рейс получил от ворот поворот от одной из девушек; я встретил его рано утром, и он был мрачнее тучи».

— Ну, — сказала Эбби Матильда (она должна была вставить свое слово), — если бы я была мужчиной, и кто-нибудь дал бы мне от ворот поворот, у меня хватило бы духа не показывать это, избегая пикника!

— Фу! — сказала Роди Миллс. — Какая чепуха! Скорее всего, Рейс тяжело работает для своей матери или еще для кого-то. Он всегда готов помочь любому, кто его попросит.

Что ж, день прошел, и когда солнце начало клониться к закату, ребята сказали, что пора возвращаться домой. Пока Нед запрягал лошадей, что-то запуталось в упряжи, и ему потребовалось немного времени, чтобы исправить это, так что остальные, кто ехал на фургонах, отправились первыми. Я видела, как Джо оглянулся, чтобы посмотреть, едем ли мы, и это заставило меня снова подумать об отце; я никогда в жизни не обманывала его и не могла вынести мысли об этом сейчас; я гадала, как выкрутится Нед, и расскажут ли наши ребята отцу о лошадях, и я была рада, что мы позади остальных, так что Неду придется ехать медленно, потому что дорога была недостаточно широкой, чтобы фургоны могли разъехаться. Теперь, когда пикник закончился, я чувствовала себя очень неловко и винила себя все больше и больше. Однако мы сразу же тронулись в путь и вскоре догнали остальных. Когда мы поравнялись с фургоном, в котором была Эбби Матильда, Нед сказал: «Что ты такая тихая, Димпи; разве мы не отлично провели время?»

— Да, — сказала я, — но я думала о том, что скажет отец, когда узнает, что ты все-таки взял быстрых лошадей!

— Что он скажет? Да ничего, когда увидит, что ты цела и невредима; к тому же, какой смысл говорить ему что-либо об этом; он не будет задавать никаких вопросов, когда я привезу тебя домой на гнедой кобыле, и я уверен, что Джо и Бил не будут такими подлецами, чтобы рассказывать о гнедых.

Я пыталась почувствовать себя удовлетворенной, хотя знала, что это неправильно; но подумала про себя: «Теперь уже ничего не поделаешь».

Так мы медленно ехали, пока не доехали до места, где густая роща бузины разделяет дорогу на две тропы; это как раз на самом крутом участке горы, и тропа слева очень узкая и прямо на краю обрыва. В ту минуту Эбби Матильда оглянулась и крикнула своим язвительным тоном: «Должно быть, ужасно трудно Грому и Молнии плестись в хвосте; какая жалость, что мы не можем позволить вам обогнать нас, мистер Хассел!»

Полагаю, она разозлила Неда, потому что он ответил: «Возможно, мы сможем это сделать, если постараемся, мисс Стивенс», — и прежде чем я успела что-то сказать, он направил лошадей на узкую часть дороги! Я посмотрела вниз со стороны горы, и мне стало так дурно и кружилась голова, что я протянула руки и схватилась за вожжи; это вызвало резкий рывок, ближняя лошадь дернулась и начала пятиться — Эбби закричала, и это напугало ее еще больше — я почувствовала, как колесо съезжает за край — кусты были близко с другой стороны фургона — прыгать было некуда — Нед бросил вожжи и выпрыгнул сзади — я помню, как что-то проломилось сквозь кусты у голов лошадей, и это последнее, что я помню, потому что я потеряла сознание и упала на дно фургона.

Когда я пришла в себя, я чувствовала себя такой странной и растерянной, что не знала, где нахожусь; в голове была тупая боль, и когда я коснулась ее, то обнаружила, что она забинтована, а лоб был больной и в синяках. Кто-то взял меня за руку, и я услышала всхлипывания; я открыла глаза и поняла, что лежу на своей собственной кровати дома. Каланта стояла рядом, а Полли Джейн сидела у изножья кровати и плакала так, будто ее сердце разрывалось. Я пыталась думать, но не могла привести мысли в порядок; и пикник казался чем-то, что произошло очень давно.

— Что случилось, Полли? — спросила я. — Кто-нибудь пострадал? Скажи отцу, что я не хотела быть обманщицей; я сама пойду и скажу ему. Я попыталась сесть, но упала обратно на подушку. Каланта наклонилась и поцеловала меня, и я услышала, как она сказала: «Лежи смирно, мой маленький ягненок. Отец не сердится на тебя; он вышел на минутку, но скоро вернется; выпей это, и тебе скоро станет лучше». Она поднесла чашку к моим губам; я выпила что-то и сразу же уснула.

Я не могла вставать несколько дней, и они держали меня в полном покое и не позволяли задавать вопросы; только Каланта сказала мне, что доктор Бассет сказал, что я перенесла сильное потрясение и мне потребуется время, чтобы оправиться. У меня на лбу тоже была рана, но она довольно скоро зажила. Казалось, Каланта и Полли Джейн не могли сделать для меня достаточно, и всякий раз, когда отец заходил в комнату, он был добр ко мне, как всегда, и я видела, что он едва сдерживается, чтобы не заплакать, когда я говорила с ним. Когда я достаточно поправилась, чтобы сидеть в кресле-качалке и заниматься вязанием, отец пришел однажды утром и привел с собой дядю Эзру. Я была очень рада видеть дядю, хотя мне было стыдно, что он знает, какой тщеславной и порочной я была; но я много думала, пока болела, и решила поступать правильно, что бы из этого ни вышло. Поэтому я рассказала ему, как неправильно я поступила и как мне жаль, а потом попросила его рассказать мне, как была спасена моя жизнь, и погиб ли кто-нибудь, и все об этой аварии. К тому времени память вернулась ко мне, и я вспомнила все, что рассказываю.

Дядя Эзра взял меня за руку, пока я говорила, а потом сказал: «У нас есть веские причины быть благодарными, дитя мое, что ты все еще с нами; ты была на волосок от гибели; но я уверен, что это будет для тебя таким уроком, что ты больше никогда не будешь ослушаться отца. Ты молода, Димпи, и тебе предстоит прожить много лет; но я надеюсь, что ты всегда будешь нашим родным, дорогим, честным ребенком и станешь такой же хорошей женщиной, какой была твоя мать».

Затем дядя Эзра рассказал мне, что, когда Нед Хассел выпрыгнул из своего фургона, оставив меня в нем — трус! — Рейс Миллер пробился сквозь кусты бузины и схватил лошадей за головы. Они боролись и сбили его с ног; но внешняя лошадь упала вместе с ним и частично на него. Это дернуло фургон на кусты, и колесо, которое соскальзывало с края дороги, зацепилось за большой камень, который задержал его на минуту. Джон Миллс в ту же минуту спрыгнул на землю. Он выбросил сиденье из фургона Неда, и они с Билом вытащили меня сзади быстрее, чем можно рассказать. Затем все постромки лопнули, упавшая лошадь с трудом поднялась на ноги, фургон перевернулся и с грохотом покатился вниз по склону горы, а лошади понесли, но их остановили ребята, которые шли пешком. Я ударилась головой при падении и лежала без чувств, но наши ребята донесли меня до Хай-Фарм и достали большой фургон и кровать, чтобы положить меня на нее. Говорят, Джо оттолкнул Неда Хассела и пригрозил ему, если он прикоснется ко мне. Тем временем Джон Миллс и другие помогли подняться Рейсу Миллеру; но одна из его рук была сломана, и он был так слаб, что не мог стоять.

Когда дядя Эзра рассказал мне это, я разрыдалась и почувствовала, что умру от горя; но отец утешил меня и сказал, что Рейс идет на поправку, такой же жизнерадостный, как всегда, и просил их не говорить, что он пострадал, из опасения, что это может меня расстроить. Ну разве он не благородный парень; и какая разница, что он был некрасив? Я испытывала любопытство узнать, что стало с Недом Хасселом, так как никто не упоминал о нем, пока я болела, но я не хотела спрашивать; однако думаю, отец должен был знать мои мысли, потому что, как раз когда он выходил из комнаты, он обернулся и сказал:

— Если хочешь что-то узнать о своем скоростном кавалере, Димпи, то он приходил сюда на следующий день после пикника, чтобы спросить о тебе; но я сказал ему, что дочь твоей матери не водится с лжецами; и ему лучше не показываться в моем дворе, если он не хочет, чтобы ребята его выставили. Он немного похвастался, но я думаю, он решил, что не стоит поднимать много шума в этом районе; так что он убрался восвояси, и это последнее, что о нем слышно.

«Да, — подумала я, — я никогда больше не хочу его видеть, это точно!»

В первый раз я пошла на собрание в приятный воскресный день, и если кто-то когда-либо чувствовал себя по-настоящему благодарным, то думаю, это была я. Дядя Эзра произнес прекрасную проповедь, и каждое слово в ней казалось предназначенным специально для меня. Я едва осмеливалась поднять глаза, но видела, что миссис Миллер на своем месте, как обычно, и слышала голос Рейса среди певчих. Когда мы вышли, миссис Миллер подошла прямо ко мне и поцеловала на глазах у всех. Я чувствовала, что она должна почти ненавидеть меня; но она выглядела так приветливо, что у меня на глаза навернулись слезы.

— Ты чувствуешь себя совсем окрепшей, Димпи? — сказала она. — Я узнавала о тебе каждый день; но не приходила навестить, потому что думала, что у тебя полно гостей, а мне нужно было присматривать за моим большим мальчиком.

— Рука Рейса почти зажила? — спросила я.

— А вот и он, — сказала миссис Миллер, — спроси его сама.

Я обернулась, и там стоял Рейс. Его рука была на перевязи, и он был бледнее обычного; но он улыбнулся, и его глаза блестели больше, чем когда-либо; и, вы поверите, он действительно выглядел красивым! Я попыталась заговорить и поблагодарить его за все, что он сделал; но у меня перехватило горло, так что я едва могла вымолвить слово. Он шел рядом со мной, пока мы не дошли до нашей калитки — это недалеко от молитвенного дома, — а потом сказал:

— Димпи, сделаешь мне одолжение?

— Да, Рейс, — ответила я, — я бы сделала для тебя сотню, если бы знала как.

— Ну тогда просто приходи к нам домой и попей чаю с мамой; она так долго ухаживала за мной, что я хочу сделать что-то, чтобы порадовать ее, а я знаю, что ты ее приятно взбодришь; я такой скучный парень для компании, знаешь ли.

Я не знала ничего подобного; но я побежала и спросила Каланту, стоит ли мне идти, и она сказала: «Конечно».

Так я пошла домой с миссис Миллер и Рейсом, и у нас был самый уютный чаепитие, какое только было. Миссис Миллер печет лучшие маффины, которые я когда-либо пробовала, и у нее было готово тесто, оставалось только положить их на сковороду. После того как мы закончили пить чай, она сказала Рейсу сесть в ее большое кресло у окна и не вставать с него, пока она не разрешит. Потом она дала мне фартук и сказала, что я могу помочь ей помыть чайную посуду, если хочу; конечно, я была рада это сделать; а Рейс сидел тихо и смотрел на нас.

— Чему ты улыбаешься, Рейс? — сказала его мать — они всегда много шутили вместе.

— Я думал, — сказал он, — как забавно сидеть здесь, когда за тобой ухаживают; смотри, как бы я не обленился, мама!

Миссис Миллер рассмеялась и сказала: «Ну, я немного беспокоюсь об этом...» — и как раз в этот момент Хирам пришел с дойки, и она ушла в молочную процеживать молоко.

Я складывала фартук и подумала, что у меня может не быть другого шанса поговорить, поэтому сказала:

— Я еще не поблагодарила тебя, Рейс, за то, что спас мне жизнь; но ты ведь веришь, что я благодарна, правда?

— Подойди сюда, Димпи, — сказал он.

Я подошла к нему, потому что чувствовала, что он имеет право просить меня; он встал с большого кресла, мягко усадил меня в него, а затем взял маленькую скамеечку и сел прямо у моих ног.

— Ты рада жить, Димпи? — сказал он.

Я посмотрела на него с изумлением от такого странного вопроса; но увидела, что его глаза полны слез, а губы дрожат.

Он повторил: «Ты рада, что твоя жизнь была спасена, Димпи?»

— Да, конечно, — сказала я, — было бы ужасно умереть так внезапно; и о, подумай, как бы чувствовали себя наши, если бы я погибла! И ты тоже, Рейс! Что бы твоя мать делала без тебя? Мне так жаль, что ты пострадал, спасая меня, и так благодарна, что все обошлось, — и тут мои глаза наполнились слезами, и я замолчала.

— Димпи, — сказал Рейс, и его голос дрожал, как в ту ночь в Холлоу, — я должен быть очень благодарен ради моей матери, что Бог сохранил мою жизнь, и надеюсь, что сейчас я таков; но когда я сидел в кустах бузины на Спринг-Маунтин и видел, как ты сидишь рядом с Недом Хасселом и выглядишь такой милой и невинной, я подумал, что день, когда ты выйдешь за него замуж, положит конец всему моему счастью на земле, и мне не для чего будет жить, кроме как заботиться о моей доброй матери. Ты скажешь мне правду сейчас, Димпи, я уверен — наступит ли когда-нибудь этот день?

— Никогда, Рейс! — сказала я. — Этот лживый трус! Неужели он осмелился так сказать?

Я вскочила с кресла; и, сама не знаю как, я упала в объятия Рейса, и он сел в кресло и посадил меня к себе на колени, как делал, когда я была маленьким ребенком; и, глядя на его сломанную руку, она показалась мне моей старой куклой, и я осторожно обхватила ее руками, как обхватывала свою куклу в своих детских бедах.

Прошло уже два года с тех пор, как мы с Рейсом поженились; и я верю, что ни у кого не было мужа лучше! Мы живем на старой усадьбе — это одно из самых приятных мест в Престоне — ипотека полностью выплачена, и мы живем так комфортно, как только может жить любая семья. Миссис Миллер любит меня, как если бы я была ее родной дочерью, и все считают, что наша маленькая Фиби почти слишком мила, чтобы жить — она вылитый Рейс; но я думаю, что ее кудрявые волосы и дерзкие голубые глаза делают ее самым красивым ребенком, которого я когда-либо видела.

Вдова Берт и Джим уехали из Холлоу; в прошлом году Рейс построил новый сарай, а старый перенес в конец переулка — наши ребята помогли ему обустроить его под дом, и миссис Берт и Джим живут в нем. Они до сих пор делают корзины, и мы находим их очень полезными, когда нам нужна дополнительная помощь. Миссис Берт стала сильнее, чем до болезни; а бедный Джим почти боготворит Рейса и бегал бы по поручениям весь день, если бы мы его попросили — он считает, что на свете нет ничего лучше нашего ребенка; и, несмотря на то, что он выглядит простаком, она всегда готова пойти к нему.

Рейс не хотел рассказывать мне до нашей свадьбы, как он оказался в кустах в день пикника; он всегда говорил, что я должна догадаться — так что вы тоже можете догадаться!

В конце концов, у меня есть причины благословлять тот день, когда я отправилась на Спринг-Маунтин!

ВЫНОСЛИВОСТЬ.

At first did I almost despair,

And thought I never it could bear—

And yet I have it borne till now:

But only never ask me how!

—Heine.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ЯПОНИИ.

[Статья, которую мы сейчас предлагаем нашим читателям, написана пером известного и высокоуважаемого доктора Макгоуэна, почетного члена Археологического института Великобритании и Ирландии, члена-корреспондента Императорского зоологического общества акклиматизации, Азиатского общества Бенгалии, Сельскохозяйственного и садоводческого общества Индии, Этнологического общества Лондона, Американского восточного общества и т. д., который более двадцати лет прожил на Дальнем Востоке, в Китае и Японии. Он читал лекции о Китае и Японии перед самой эрудированной аудиторией и всегда добивался полного удовлетворения. Его лекции были прочитаны в Нью-Йорке под эгидой Географического и статистического общества в соответствии с приглашением, составленным канцлером Феррисом и подписанным президентом Колумбийского колледжа Кингом, достопочтенным Таунсендом Харрисом, бывшим министром США в Японии, достопочтенным Джорджем Бэнкрофтом, достопочтенным Лютером Брэдишем, достопочтенным судьей Клерком, достопочтенным Джорджем Опдайком и другими видными гражданами.

По окончании курса была единогласно принята следующая резолюция, представленная преподобным доктором Праймом:

«Решено: что эта аудитория с большим удовлетворением, поучением и восторгом прослушала ценные и весьма занимательные лекции доктора Макгоуэна о Японии, и что мы выражаем ему глубокую признательность за то, что он в столь привлекательной форме донес до нас результаты своих обширных путешествий, проиллюстрированные любопытными и изящными произведениями природы и искусства из этой замечательной империи».

«Начиная свой курс лекций в Институте Купера, доктор Макгоуэн был представлен достопочтенным судьей Дэйли, который выступил в качестве представителя Географического и статистического общества. Судья Дэйли сказал, что «лектор предстал перед своими соотечественниками с заслуженной европейской репутацией, что его исследования привлекли большое внимание за рубежом, и в вопросах физической географии на его исследования ссылаются в «Космосе» Гумбольдта, а его открытие и описание приливной волны реки Цяньтан в Китае занимает большое место в «Физической географии моря» Мори». Помимо выражения сердечной похвалы Географического общества лекциям доктора Макгоуэна, судья выразил от имени Общества глубокое понимание важности с национальной точки зрения планируемой лектором экспедиции на Дальний Восток». — Сокращенный отчет.

Мы могли бы заполнить страницы такими отзывами. Мы приводим следующие выдержки из заметок о лекциях доктора Макгоуэна в Европе:

«Большое число членов парламента, А. Г. Лэйард, Ричард Кобден, Джон Брайт, сэр М. Пето, Т. Б. Хорсфолл, лорд Альфред Черчилль и другие присоединились к рекомендации лекций Торговым палатам, колледжам, литературным и ремесленным институтам; они также были рекомендованы Ассоциациям молодых христиан архиепископом Кентерберийским.

Они были прочитаны в различных частях Соединенного Королевства под председательством достопочтенного графа Шефтсбери, благороднейшего маркиза Чолмондели, достопочтенного графа Кавана, достопочтенного лорда Литтлтона, достопочтенного графа Стрэнгфорда, лорда Генри Чолмондели, достопочтенного А. Киннэрда, члена парламента, сэра Дж. Ф. Дэвиса, баронета, сэра Генри Хэвлока, баронета, сэра Дж. Кольриджа, баронета, сэра Родерика И. Мурчисона, достопочтенного и преосвященнейшего лорда Окленда, епископа Бата и Уэллса, лорда-епископа Оксфордского, епископа Виктории, достопочтенного и преподобного Б. У. Ноэля, преподобного каноника Макнилла, преподобного Ч. Х. Сперджена, генерала Александра, генерала Лоуренса, достопочтенного капитана Мода, королевский флот, и других общественных деятелей.

«В Шотландии — достопочтенный граф Кинтор, преподобный доктор Гатри, профессор Сэмпсон, доктор Белл и провосты главных городов.

«В Ирландии — Его Светлость архиепископ Дублинский, лорд Гоф, лорд Роден, лорд Талбот де Малахайд, достопочтенный судья Крэмптон, сэр У. Гамильтон, королевский астроном, и достопочтенный Дж. Уайтсайд, член парламента. Под эгидой лорда-лейтенанта, графа Карлайла».

В Китае, будучи медицинским миссионером и консулом Соединенных Штатов, он издавал газету на китайском языке; в Лондоне он также оказал ценную услугу, защищая наше правительство от нападок лорда Брума и сэра Джона Боуринга.

Во всех своих различных начинаниях доктор Макгоуэн получал высочайшую похвалу от прессы, а также от своей ученой аудитории. Поэтому мы обращаем внимание наших читателей на настоящее эссе по важному вопросу «Внешней политики Японии», написанное пером человека, знакомого с историей и сутью вопросов, которые он рассматривает. — Ред. Continental

Прогуливаясь недавно от Нагасаки к вулканической горе Симабара, автор был вынужден повернуть назад яконинами, или стражниками князя Физена, и таким образом не смог достичь цели, которую имел в виду — поиска памятника, воздвигнутого, как говорят, в ознаменование изгнания иностранцев из Японии и подавления христианства, с нечестивой надписью, запрещающей христианам и Богу христиан когда-либо появляться в этом «Малом Эдеме». Существует ли памятник до сих пор или нет, несомненно, что дух эдикта Гонген-самы, который навсегда изгнал европейцев из страны и предписал туземцам убивать иностранцев, до сих пор движет правящими классами в островной империи Тихого океана. Отсюда восклицание дерзкого и могущественного князя Каго, который в 1853 году, когда американский договор был представлен даймё на совете, положив руку на эфесы своих мечей, сказал: «Вместо того чтобы впускать иностранцев в страну, давайте умрем в бою». Его переубедили — прошло десятилетие, и его предчувствия зла сбылись. Одним из результатов уступки американцам стала депеша графа Рассела британскому министру в Эдо, в которой говорится: «Лучше, чтобы дворец сёгуна был разрушен, чем чтобы наше законное положение по договору было ослаблено или ущемлено». Когда британский министр угрожает сжечь дворец, восточные азиаты прекрасно знают, что за факелом последует бомбардировка, а затем мародерство, что на англо-индийском жаргоне означает грабеж. Тринадцать военных кораблей, два из них французских, находятся в Йокогаме, в нескольких часах плавания от дворца, украшающего Эдо, гордую метрополию «Страны восходящего солнца», ожидая ответа на британский ультиматум.

Поскольку японцы являются соседями наших соотечественников, чьи дома находятся на нашем тихоокеанском побережье, мы не должны быть настолько поглощены борьбой за сохранение нашей национальности, чтобы не помнить об опасностях, которыми они окружены. В то время как подчинение Мексики одной из союзных держав, которая стремится к общему протекторату над Востоком, вызывает у нас беспокойство, предстоящее вторжение в Японию другой державы не может не рассматриваться нами с тревогой, ибо по своим результатам оно обещает открыть еще один «нейтральный» порт для облегчения операций других «Нэшвиллов» и «Алабам» против нашей торговли. Предполагая, что мы вскоре предотвратим надвигающуюся опасность иностранного господства, связанную с нынешним конфликтом, различные вопросы, затрагивающие американские интересы на Дальнем Востоке, становятся подходящими предметами для обсуждения, и в данный момент внешние отношения Японии особенно требуют рассмотрения.

В один из периодов своей истории внешние отношения японцев носили самый дружественный характер. В своем обращении с европейцами, которые впервые посетили их, они были вежливы и либеральны. В течение девяноста лет португальцы вели весьма прибыльную торговлю, благодаря которой они построили порт Макао, который называли ярчайшей жемчужиной в лузитанской короне. К Ксаверию и его единоверцам они проявили радушный прием. Поскольку миссионеры принесли похожий, но более внушительный ритуал, с догматами во многих пунктах аналогичными, но сопровождаемыми возвышенным учением Евангелия, распространение новой веры было настолько легким, что одно поколение могло бы стать свидетелем номинальной христианизации всей империи, если бы не возникли фатальные разногласия между различными орденами португальских, испанских и итальянских миссионеров. Вследствие этих разногласий страна была закрыта для внешней торговли и религии более чем на два столетия. Подобная причина привела к закрытию Китая для христианских наций.

Эдикты Гонген-самы (основателя правящей семьи сёгунов) не только запрещали визит любого иностранца под страхом смерти, но и приговаривали к смерти любого туземца, который мог вернуться в Японию после выезда за границу или будучи занесенным в другую страну штормом. Мстительный кодекс не был пустым звуком, ибо вскоре после их исключения португальцы из Макао отправили посольство, почти все члены которого, включая слуг и экипажи кораблей, были вырезаны. Из шестидесяти человек только слугам, тринадцати по числу, было позволено вернуться.

За этим последовал долгий период избавления от иностранного вторжения. С нынешним веком началась серия частных и полуофициальных визитов из различных стран. Во время своей изоляции они не переставали интересоваться западными делами, но, при поддержке голландцев, изучали физические науки и современную историю. Так они услышали о постепенном приближении неудержимого иностранца, открытии Китая в результате Опиумной войны, приобретении Гонконга англичанами, частом появлении американских китобоев у их побережья, подъеме Калифорнии и внедрении пара на Тихом океане. Эти вещи, должно быть, подсказали вдумчивым наблюдателям необходимость когда-нибудь изменить институты Гонген-самы; действительно, голландцы заявляют, что они советовали не сопротивляться требованиям, которые, вероятно, будут предъявлены торговыми державами о смягчении их запретительной политики. Поэтому не самые неразумные требования коммодора Перри были выполнены, что гарантировало помощь и хорошее обращение с бедствующими моряками, а также допуск консула. Эта последняя уступка была получена с большим трудом, ибо они рассматривали ее как отказ от своей политики изоляции, и так оно и оказалось.

Наш министр, мистер Таунсенд Харрис (тогда генеральный консул), после большого сопротивления со стороны японцев преуспел в получении доступа в Эдо из своего консульства в Симоде в 1857 году, его целью было ведение переговоров о торговом договоре, что в следующем году он и осуществил. Многие английские писатели пытаются лишить мистера Харриса чести, которую он заслужил, открыв таким образом империю для мировой торговли. Сёгун согласился, говорят они, в то время как эхо пушек союзников в северном Китае гремело у него в ушах. Наш министр представлен как держащий британский и французский флоты в страхе перед нервными японцами и получающий без затрат и позора экспедиции те же преимущества, как если бы американская экспедиция была отправлена и увенчалась успехом. Истина, однако, заключается в том, что американский договор был согласован, составлен и готов к подписанию до того, как он или они услышали об атаке на форты в Таку; и был подписан только в назначенное время, после того как они узнали эту новость. Теперь же, оказавшись в затруднительном положении, мы видим, как их высшие власти по этому вопросу оправдываются тем обстоятельством, что они были «вынуждены американцами заключить японский договор»!

Уступка, сделанная японцами в первую очередь — о добром обращении с потерпевшими кораблекрушение путешественниками и о средствах для ремонта поврежденных судов — была не более чем тем, что мы имели право требовать; возможно, также мы можем быть оправданы в том, что убедили их допустить постоянного официального агента для защиты этих интересов. Но если нация считает политически целесообразным изолировать себя от всех остальных, имеет ли какое-либо государство право принуждать эту нацию отказаться от своего эксклюзивизма и принимать оскорбительных незнакомцев в качестве резидентов? Ни один публицист не ответит на это утвердительно, и государственные деятели не отстаивают такое требование; однако на практике христианские нации неизменно действовали исходя из предположения, что они могут по праву навязывать себя нежелающему народу. Однако именно из следствия, заключенного в этом предположении, слабые народы вынуждены страдать. Агрессивной державе было бы мало пользы, если бы ее подданные были обязаны соблюдать все законы страны, в которую они вторглись, ибо в этом случае законы могли бы действовать так, чтобы препятствовать им в любом важном начинании. Отсюда к праву проживания в стране вопреки воле ее правительства присоединяется коррелят — право принуждать слабое государство отказаться от своего суверенитета до такой степени, чтобы освободить навязчивого иностранца от местной юрисдикции — предоставить преимущество экстерриториальности. Податливые китайцы легко уступили этому новому порядку вещей, обнаружив, что иностранные нации обладают волей и силой для его обеспечения; но непокорный дух японцев должен быть подавлен насилием, прежде чем они смогут смириться с национальным унижением. Вскоре выяснилось, что эта мера крайне непопулярна: чиновники, которые уступили требованиям ненавистного иностранца, поплатились своими жизнями или должностями. Дворяне, которые были крайне враждебны к режиму, сменили администрацию; и на них легла задача инаугурации новой эры, приспособления институтов своей страны к тому, что они не могли не рассматривать как первую стадию революции.

Тонкая задача примирения антагонистических принципов наступающей торговли и феодального деспотизма была возложена на двух дипломатов, исключительно подходящих для ее надлежащего исполнения. Г-н Таунсенд Харрис, который благодаря долгому и терпеливому изучению снискал расположение народа и завоевал доверие правительства в бытность свою генеральным консулом Соединенных Штатов в Симоде, был назначен американским посланником в Эдо; а сэр Резерфорд Олкок, чей опыт работы британским консульским чиновником в Китае восходил еще к периоду Нанкинского договора 1842 года, был делегирован послом своей страны в этот мегаполис, столицу сёгуна. На пороге предстояло столкнуться с несколькими трудностями. Первым встал вопрос о валюте. Договор коммодора Перри позволял принимать иностранные монеты лишь по трети их стоимости, и в соответствии с новыми договорами наши купцы обнаружили, что из-за обменного курса цены на местные товары выросли на пятьдесят-семьдесят процентов; с другой стороны, они могли покупать золото за серебро, вес к весу. Переписка по этому вопросу, как письменная, так и устная, ясно показала, что свободное расширение торговли не входило в планы этих островитян. Далее мы видим, как японцы одержали дипломатическую победу в вопросе размещения иностранных факторий, сумев добиться их расположения в Иокогаме вместо Канагавы, места, оговоренного в договорах, — мера, которая служит для изоляции и почти заточения иностранного поселения; но поскольку Иокогама была выбором и самого купеческого сообщества, послы не могли настаивать на своем — вопрос был упущен по умолчанию. Несчастье восточных народов в целом заключается в том, что во всех их спорах с англичанами последние выступали историографами, а потому почти на каждом шагу своей агрессивной карьеры предстают как бескорыстные поборники справедливости, стремящиеся к улучшению полуцивилизованных народов путем наложения на них полезных и заслуженных наказаний. Допустим, что обвинения против японцев, которые мы находим в «Синей книге» и в книге сэра Резерфорда Олкока «Столица сёгуна», вполне обоснованны, и тогда прибегание к решительным мерам со стороны британцев будет признано оправданным.

Эти авторитетные источники повествуют о серии убийственных нападений, совершенных на российских, французских, голландских, американских и британских подданных в быстрой последовательности, что, как нас уверяют, свидетельствует о твердой решимости могущественной партии восстановить режим Гонген-самы. Группа российских офицеров была оскорблена на улицах Эдо, за что, в соответствии с требованиями графа Муравьева, ответственный чиновник был разжалован. Чтобы отомстить за этот позор японского офицера, некоторые из его друзей напали на российского офицера и его слугу, изрубив их в куски на одной из общественных улиц. Следующей жертвой стал слуга французского консула, который был зарублен и изрублен в куски на улице. Вскоре за этим последовало убийство лингвиста британского посольства, китайца; меч, который был вонзен в его тело, убийца оставил на месте. В ту же ночь была предпринята попытка поджечь резиденцию французского генерального консула. Затем два голландских капитана были варварски убиты на улицах Иокогамы; одному из несчастных было более шестидесяти лет. Французская миссия снова пострадала в лице итальянского слуги, который был зарублен, когда спокойно стоял у ворот своего хозяина. Г-н Хёскен, секретарь миссии Соединенных Штатов, стал первым из дипломатического корпуса, на кого было совершено нападение. Он был ценным государственным служащим, высоко ценимым как местными жителями, так и иностранцами. Будучи уроженцем Голландии, он был не только секретарем, но и лингвистом, поскольку голландский язык служил средством общения. Несмотря на различные предупреждения о том, чтобы не подвергать себя опасности по ночам, он, возвращаясь домой поздно вечером из прусского посольства, был подстережен и зарублен, вскоре скончавшись от ран. До сих пор англичане лично избегали серьезных нападений; но через несколько месяцев после убийства секретаря было совершено ночное нападение на британскую миссию, которое по своему грозному характеру показало, что оно замышлялось как резня всего состава. Убийцы встретили решительный отпор со стороны англичан и их японской охраны. В той отчаянной схватке г-н Лоуренс Олифант, секретарь миссии, был тяжело ранен, г-н Моррисон (консул, сын знаменитого миссионера) и двое слуг — легко. Из охраны сёгуна двое были убиты и четырнадцать ранены. Со стороны нападавших трое были убиты на месте, двое, которые были схвачены, совершили самоубийство, вспоров себе животы, а несколько из тех, кто спасся, были ранены.

Последующее нападение на британскую миссию привело к гибели двух английских часовых, один из которых получил девять, а другой шестнадцать ножевых ранений. Последнее из этих убийственных нападений было совершено на трех английских джентльменов и леди, которые ехали по Токайдо, где их встретил кортеж Симадзу Сабуро, князя Сацумы. Получив приказ вернуться, они подчинились, но как только они повернулись спиной, на них напали вассалы князя, числом от пяти до шестисот. Леди чудесным образом спаслась, двое джентльменов были ранены, а третий, г-н Ричардсон, будучи почти изрубленным в куски, упал с лошади, и когда он лежал в предсмертном состоянии, один из высокопоставленных чиновников кортежа приказал последователю перерезать горло несчастному джентльмену, приказ, который был быстро исполнен.

Эти кровавые деяния были дополнены различными попытками поджогов — последняя, с помощью пороха, увенчалась успехом. Первого февраля прошлого года резиденция британского посланника в Эдо была сожжена дотла вооруженными поджигателями, которые сделали свою работу вернее, проложив пороховые дорожки, вызвавшие колоссальный взрыв; но, как оказалось, члены миссии все находились в Иокогаме, и человеческих жертв не было, за исключением местных жителей, которые пытались потушить пожар — они были застрелены поджигателями.

Естественно возникает вопрос: нет ли смягчающих обстоятельств, которые можно привести со стороны японцев? Не было ли актов провокации со стороны иностранцев? Если мы полагаемся исключительно на показания жалобщиков, ответ был бы безоговорочно отрицательным. Беспристрастный свидетель, однако, не находит затруднений в представлении оправданий, которые имеют некоторые основания считаться оправданием их поведения. Японцы утверждают, что почти каждый случай нападения был направлен на то, чтобы отомстить за личное оскорбление. Лингвист и часовые британской миссии совершили проступки против тех, от чьих рук они впоследствии пали. Когда было совершено нападение на часовых, это сделал одинокий мститель, который украдкой полз на руках и коленях, пока не достиг и не убил обидчика; а другого он убил, потому что тот пытался помешать его бегству. Точно так же слуги французского чиновника совершали бесчинства против этих мстительных людей, от чьего негодования они пострадали.

Следует помнить, что если бы эти люди вместо того, чтобы мстить самим, искали законного возмездия, его можно было бы получить, если вообще возможно, только из рук хозяев агрессоров, которые были бы судимы и наказаны, в случае признания виновными, согласно кодексу иностранцев. Китайцы иногда прибегают к нашим трибуналам, но чаще мирятся с несправедливостью; благородные японцы обладают чувством чести, которое нелегко смирится с таким посягательством на их права.

Что касается случая, который англичане делают непосредственным casus belli — убийства Ричардсона, — существуют противоречивые заявления; японцы отрицают, что он и его группа повернули назад, чтобы уступить дорогу кортежу князя Сацумы; они говорят, напротив, что он был убит только после упорного стремления прорваться сквозь кавалькаду. Более того, патриотизм, несомненно, побуждал ко многим актам насилия, подробно описанным в вышеприведенной хронике. Возьмем, к примеру, причину, указанную одним из убийц, который был убит в одной из атак на британскую миссию, как это было заявлено в бумаге, найденной на его теле.

«Я, хотя и являюсь человеком низкого положения, не имею терпения стоять в стороне и видеть, как священная империя оскверняется иностранцем. Если это время от времени может заставить иностранца отступить и отчасти успокоить души усопших микадо и сёгунов, я приму на себя высшую похвалу. Не заботясь о собственной жизни, я полон решимости выступить».

К бумаге, из которой взят вышеприведенный отрывок, были приложены имена четырнадцати ронинов, или бретеров. Эти импульсивные патриоты не ограничивали свои нападения агрессивным иностранцем, но нападали также на вельмож, которые соглашались на требования иностранцев. Несколько раз государственные министры подвергались нападениям на улицах, будучи окруженными своими вассалами, и в каждом случае многие жизни были потеряны в последовавшей борьбе. Действительно, продолжая следовать официальным английским источникам, можно сделать вывод, что американские договоры стоили жизни двум сёгунам, одному регенту и нескольким министрам и вельможам, по большей части путем самовспарывания. Убийство готайро, или регента, свежо в памяти общественности. Оно произошло в полдень, когда он находился в окружении своей охраны по пути во дворец. Его голова, как нас информируют, была выставлена на месте казни в Мияко, с помещенной над ней надписью: «Это голова предателя, который нарушил самые священные законы Японии — те, что запрещают допуск иностранцев в страну», — но которую, как утверждают японцы, никто никогда не писал. Фраза, однако, кажется, выражает мотивы убийц. Именно аристократия империи яростно выступает против отказа от политики изоляции: что население не особенно враждебно, доказывается сравнительной неприкосновенностью иностранцев от насилия в портах Хакодате и Нагасаки.

Почему правящие классы должны стремиться к отмене договоров и бросать вызов иностранным державам? Даймё не невежественны в отношении доблести и ресурсов страны, против которой они особенно ополчаются: они хорошо информированный и проницательный класс и не могут не видеть, что феодализм и торговля антагонистичны — что свободное общение с иностранцами несовместимо с существованием нынешней формы правления: и поэтому многие из них охотно вернулись бы к консервативной политике изоляции. Более четырех лет назад автор этой статьи, будучи тогда в Японии, хотя его возможности для наблюдения были ограничены, опубликовал мнение, что революция будет неизбежным результатом уступок, которые были вырваны у сёгуна; что гражданская война едва ли не произойдет, в результате чего правительство перейдет под власть одного правителя, сёгуна, микадо или какого-либо могущественного даймё, что приведет к разрушению феодальной системы и к введению христианской цивилизации, — завершение, которого мы, в интересах японцев, можем искренне желать, но которому даймё, имея полное знание об этом, должны в целях самообороны сопротивляться до конца. Отсюда англичане основывают свое обвинение в том, что нападения на иностранцев были инспирированы вельможами и совершены их вассалами, что еще предстоит доказать.

Помимо будущих бедствий, вытекающих из отказа от ограничительной политики, при которой империя долго процветала, были непосредственные последствия, которые для высокодуховного народа должны быть унизительными и деградирующими до предела. Договоры лишили их независимости: принудив их отречься от суверенитета в той мере, чтобы освободить проживающих иностранцев от японской юрисдикции. В различных публикациях на Востоке и в Европе автор пытался показать, насколько катастрофичной была экстерриториальность для Китая; в данном случае будет достаточно назвать это нарушение прав нации оправдывающим сопротивление до конца со стороны патриотов в Японии.

В то время как по веским политическим причинам некоторые даймё пытались сделать договоры недействующими и запугать иностранцев, чтобы они покинули страну, среди народа начала расти сильная антипатия к ним, в чем они сами виноваты. Кто из тех, кто читал восторженные отчеты о приеме, поначалу оказанном нашим людям, не восхищался обходительностью и гостеприимством японцев? Это дружеское общение длилось лишь до тех пор, пока стороны не начали понимать друг друга. Теперь нам говорят, что когда западный человек проходит по улицам, его освистывают как «Тодзин бака», иностранный дурак, более мягкий способ выразиться, чем в Китае — где это «Фанкуй» — иностранный дьявол. Практические шутки, которыми многие иностранцы склонны злоупотреблять, часто заходят слишком далеко и, сопровождаясь высокомерным поведением превосходства, оказываются крайне оскорбительными. Опять же, мы обнаруживаем, что «Тодзин бака» часто не могут отличить разные классы женщин. Обнаружив, что японцы были распутны сверх всякой меры, с институтами, поощряющими порок, даже без хлипкого предлога гигиенических соображений, они позволяют себе вольности, которые вызывают мстительную ярость мужей.

Смягчение можно найти для предполагаемого поджога, упомянутого в каталоге жалоб, которые вызвали британское негодование. В вопросе о месте для резиденции послов неугомонный иностранец потребовал знаменитый храм и его великолепную территорию, Гайд-парк Эдо — излюбленное место отдыха горожан во время праздничных гуляний. Последние сообщения представляют эту уступку популярного места отдыха как стоившую сёгуну большой части его популярности и вовлекшую его в спор с духовным императором, который как Pontifex maximus обладает исключительной властью над религиозными зданиями. Уступая давлению сверху и снизу, сёгун умолял послов согласиться на перенос зданий на другое место в мегаполисе, менее неприятное для микадо и населения, все расходы на что японское правительство предлагало оплатить. Только одно из зданий было завершено, то, что предназначалось для британской миссии. Полковника Нила, поверенного в делах Его Британского Величества, просили дать свое согласие, в чем он отказал. Время было дорого. Посланник микадо собирался вернуться с окончательным ответом; было необходимо что-то предпринять, чтобы спасти сёгуна от последствий его неповиновения. Узел был разрублен, как мы видели, факелом и порохом.

В использовании огнестрельного оружия предрассудки местных жителей были излишне задеты. Стрельба дичи в целом не разрешена народу, однако иностранцы здесь часто были безрассудны в погоне за спортом, не заботясь о том, где они его ищут, и приводя в ужас людей. Опять же, езда верхом разрешена только вельможам, и это источник провокации для всех классов — наблюдать за конными выступлениями иностранцев любого положения в жизни, чье развлечение порой состоит в том, чтобы заставлять пешеходов разбегаться, когда они скачут галопом по переполненным улицам. Более того, китайские слуги на службе у иностранцев привычно оскорбляют и угнетают местных жителей, полагаясь на иммунитет как вассалы привилегированного чужеземца. Поскольку японцы питают к «небесным» (китайцам) крайнее презрение, и поскольку это чувство полностью взаимно, столкновения являются следствием, и довольно вероятно, что «слуги» миссии, которые были убиты, были оскорбляющими китайцами.

Гизо отмечает в своей «Истории цивилизации»: «Из всех систем правления, можно утверждать без страха противоречия, наиболее трудной для установления и приведения в действие является федеративная система — которая исключительно требует величайшей зрелости разума, морали и цивилизации, в которой она применяется. Сама природа феодализма противна порядку и законности». Именно с исполнительной властью феодальной федеративной системы европейские и американские правительства вели переговоры об этих договорах, двойной суверен над шестьюстами двадцатью феодальными баронами, командующий более чем двумястами тысячами вооруженных вассалов, управляющий народом, лишенным разума и морали. Существование теократического элемента служило дальнейшему усложнению механизма управления в Эдо. Можно усомниться, были ли министры сёгуна когда-либо искренне за отказ от политики эксклюзивизма. Вероятно, они уступили требованиям, предъявленным к ним, как меньшему из двух зол, отказ от которых обещал вовлечь их в войны, которые могли в конечном итоге привести к их подчинению одной из наименее щепетильных агрессивных держав. При введении системы японское государственное управление подверглось суровому испытанию. С одной стороны, была задача умиротворения местных противников фундаментальных перемен в политике, а с другой — обязанность уклоняться, насколько это возможно, от уступок, которые были вырваны у них иностранцем. Нечто отвечающее демагогии встречается на Дальнем Востоке: была не только честная оппозиция патриота, но и фракционная враждебность искателя должности, против которого министерству приходилось бороться. Как следствие, те, кто был ответственен за инновации, вскоре теряли свои жизни или посты. Их преемники обнаруживали себя, как это часто бывает при политических изменениях, обязанными, находясь у власти, проводить общую политику, которую, будучи в оппозиции, они порицали. Вместо отмены договоров они стремились путем уловок и ограничений сделать многие их положения недействительными. «Japanese Herald», английская купеческая газета, издаваемая в Иокогаме, приводит следующий список уступок, сделанных японскому правительству:

«Право торговать золотом было отдано; право обменивать деньги, вес к весу, было отдано; пункт о принудительном взыскании долгов был отдан; Ниигата была отдана; Эдо последовал за ней; нециркуляция долларов в стране без возражений; Канагаву как место жительства отдали; аренду земли по обычной ставке страны отдали; ограничения на наем слуг разрешили без протестов; иммунитет от местной юрисдикции поставлен под угрозу; и, наконец, Осаку отдали по представлению нашего собственного посланника».

Тем не менее, гёро, или государственный совет, не смог умиротворить фракционную оппозицию и обвиняется сэром Резерфордом в том, что он не был по-настоящему заинтересован в обеспечении безопасности иностранцев от вредного обращения даже со стороны их собственных чиновников. Беспристрастный наблюдатель, рассматривая все обстоятельства дела, освободит правительство сёгуна от обвинения в соучастии в вредном обращении, от которого пострадали иностранцы. Следует признать, что правительство было, как они и протестовали, беспомощно в этом вопросе. Почти в каждом случае они не смогли обнаружить и наказать убийственных нападавших, которые были укрыты недовольными могущественными даймё. Они сталкивались с препятствиями, теми же по характеру, но гораздо большими по степени, в подавлении враждебности к иностранцам, которые наши власти имели в сдерживании агрессии против местных жителей; и далее, не следует забывать, что они незамедлительно согласились на все требования, предъявленные к ним о денежной компенсации в качестве искупления за отнятые жизни и нанесенные раны. Десять тысяч долларов были отправлены через г-на Харриса в Филадельфию для овдовевшей матери убитого Хёскена, и таково было их сожаление о случившемся, что правительство заплатило бы во много раз больше, если бы наш посланник счел нужным потребовать столько. Английские пострадавшие или их родственники также получили щедрую компенсацию.

Угрожаемые феодальной аристократией и теократическим элементом правительства, министры сёгуна не могли не смотреть вперед на период, когда, согласно договорным положениям, уступки, которые были столь фатальными для их предшественников и против которых они сами выступали, должны были быть распространены на новые порты. Если допуск иностранцев в или вблизи мегаполиса или места временной власти оказался катастрофическим, каких бед нельзя было ожидать, когда, допустив их в Хёго или Осаку, они будут приведены так близко к столице или месту духовной власти!

Чтобы предотвратить, или скорее отсрочить это надвигающееся зло, было отправлено посольство в европейские страны, с которыми были заключены договоры, с просьбой о продлении срока (пять лет) для открытия новых портов. Г-н Харрис легко получил согласие нашего правительства на разумную просьбу. Граф Рассел также согласился, но потребовал в качестве эквивалента строгого выполнения всех остальных пунктов договора; а именно: отмену всех ограничений, будь то в отношении количества или цены, на продажу японцами иностранцам всех видов товаров; всех ограничений на труд, и более конкретно на наем плотников, лодочников, лодок и кули, учителей и слуг, любого наименования; всех ограничений, посредством которых даймё предотвращаются от отправки своей продукции на рынок и от продажи оной непосредственно своим собственным агентам; всех ограничений, вытекающих из попыток со стороны таможенных органов и других чиновников получить сборы; всех ограничений, ограничивающих классы лиц, которым будет разрешено торговать с иностранцами; и всех ограничений, наложенных на свободное общение социального характера между иностранцами и народом Японии. Все это кажется разумным и является лишь тем, что японское правительство уже было обязано по договору выполнить; но поскольку наше Федеральное правительство обнаружило себя смущенным обращением Южной Каролины с цветными британскими подданными, так и министры сёгуна находят, что некоторые из феодальных даймё аннулируют или игнорируют договорные обязательства общего правительства.

Если бы, однако, более примирительная политика со стороны британских резидентов была проведена по отношению к японскому народу, если бы большее снисхождение было проявлено английскими чиновниками к особым трудностям, окружающим правительство, к которому они были аккредитованы, и если бы больше доверия было оказано доброй воле министров сёгуна, несомненно, вся оппозиция была бы постепенно преодолена. В одно время большинство даймё примирились с иностранным общением; но антииностранная партия была увеличена и разъярена недавними событиями; и существует опасность, что выполнение новых требований иностранца вовлечет страну в гражданскую войну.

Обращение, которое испытали злополучные посланники по возвращении из Европы после успешной миссии, показывает, насколько несовершенно будут выполнены требования британского посланника: мы находим официальные сообщения от швейцарского посольства, опубликованные в «Dagblad» в Гааге, что они были разжалованы в ранге и уволены с должности; секретарь и лингвист были учеником и другом автора, он прочел их политический некролог с большим сожалением. Однако занимание должности на Дальнем Востоке — это не только двусмысленная честь, но и ненадежное средство к существованию, которое, как полностью понимают претенденты, можно несколько сэкономить на сострадании. Почему, они привыкли к этому в той странной стране. Последняя почта приносит известие о разжаловании ста десяти чиновников всех рангов, от гордого государственного министра до скромного клерка. В этом списке потерь также появляется друг и ученик. Д-р Итово Гамбоно был суетливым малым, чем-то вроде политика и придворного, и никогда не заботился о профессиональном этикете, когда он стоял на пути его продвижения. Его Императорское Величество Сёгун, распутный юноша девятнадцати лет с тремя женами, подвержен, конечно, различным недугам. Придворный врач назначил рецепт настолько тошнотворный, что королевский пациент взбунтовался против всей materia medica; и велика была тревога двора, когда д-р Итово Гамбоно, который интриговал за должность королевского хирурга, развеял опасения, заявив о своих квалификациях и приятном характере своих рецептов. Он был установлен в должности; но полагаясь исключительно на vis medicatrix naturæ и будучи обнаруженным в назначении ничего, кроме подслащенной воды, он пострадал в общей проскрипции. Медицинское жюри могло бы вынести вердикт: Поделом ему за интриги против своего коллеги.

Любознательный читатель будет удовлетворен, узнав, что некоторые из самих японцев могут сказать по вопросу отношений между иностранцем и их собственным правительством, и маловероятно, что нижеприведенный перевод документа, претендующего на то, чтобы быть протестом, адресованным министрам сёгуна, но задуманным как жалоба на них микадо или духовному императору, покажется слишком длинным для прочтения:

«Когда вы консультировались с нами о новых отношениях, в которые мы должны были вступить с иностранцами, вы сказали нам, основываясь на авторитете некоего Харисоо (г-на Харриса), американца, что договор даст нам достаток и изобилие. И вы, и Харисоо говорили, что хлопок будет продаваться за сущие пустяки, а шелк и промышленные товары не будут стоить нам ничего. Ежедневные предметы первой необходимости будут доставляться в нашу страну со всех концов земного шара, и нашим фермерам не нужно будет сеять и жать. Мы с нетерпением ждем этих чудес, и в настоящее время мы пользуемся преимуществами, о которых вы никогда не упоминали, а именно: те товары, которые вы и Харисоо обещали дать нам по очень низким ценам, теперь в три раза дороже, чем они были раньше. Вы говорили нам, что наши казны будут всегда открыты для получения огромных богатств, которые наше общение с иностранцами всегда будет давать нам. Это неоспоримый факт, что наши казны были всегда открыты, но вместо получения денег нас призывали жертвовать тем малым, что мы имеем. Вы монополизируете импортные и экспортные пошлины полностью, и мы имели право предполагать, что те пошлины, которые, согласно вашему заявлению и заявлениям вашего финансиста Харисоо, обогатят японскую нацию, должны покрывать расходы, такие как строительство укреплений и покупка военных кораблей, которые, по вашим словам, должны внушить варварам уважение, причитающееся нашей стране. Но что вы сделали за последние три года? Каков был тон всех ваших депеш? Япония должна быть укреплена, укрепления должны быть построены, артиллерия и флот увеличены. Деньги требуются. Если бы мы могли только увидеть эти укрепления, эти военные корабли, мы бы меньше жаловались на расходы; но все предлагается и ничего не исполняется. Вы думаете, что чертежи и планы испугают иностранцев и заставят их бежать из нашей страны; но мы сомневаемся в этом, ибо они действительно равны нам в этом искусстве. Вы иногда говорите с нами о политической экономии; мы откровенно признаем, что вы даете нам отличные советы; к сожалению, у нас есть многочисленные доказательства того, что вы не следуете тем заповедям, которые даете нам. Почему такая невероятная сумма денег была потрачена на всю тщетную и бесполезную помпу, которая сопровождала сестру микадо в ее путешествии в Эдо, в рамках подготовки к ее браку с сёгуном? Почему так много денег было потрачено впустую на перестройку дворца сёгуна? Мы не будем упоминать о различных способах, которыми государственные деньги тратятся впустую, так как это заставило бы нацию покраснеть, а микадо скорбеть. Поскольку вы всегда напоминаете нам о великих принципах политической экономии, когда требуете денежных поставок, простите нас за то, что мы делаем следующие замечания. Из-за тревожного состояния страны присутствие даймё в Эдо было раньше очень необходимо. Теперь это не так, и все же наши лорды всегда путешествуют в столицу и обратно. Личная усталость, досада, расходы на огромную свиту, которая всегда сопровождает их, больше не могут быть поддержаны».

«Пришло время, чтобы эти разорительные путешествия прекратились, и лорды Японии объявляют себя неспособными покрыть расходы, которые вы налагаете на них. Поскольку иностранная торговля почти разорила нас, и поскольку укрепления и многочисленные другие непредвиденные расходы считаются необходимыми во всех частях, которые были открыты для варваров, мы не только требуем, чтобы новые порты Осака, Ниигата и Эдо не были открыты, но чтобы Канагава была закрыта. Вы всегда утверждаете, что мы против дружеского общения с иностранными нациями, но это совершенно ложно; мы охотно соглашаемся открыть всю Японию, если этот шаг не повлечет за собой расходы, которые превышают наши средства. Мы не убивали наших слуг, которые были благосклонны к открытию Японии для иностранцев. Мы никогда не распространяли оскорбительные пасквили против иностранцев среди нашего народа. Мы никогда не называли Харисоо дураком, Ароако (сэра Р. Олкока) — ——, а Бороокороо (М. де Белькура, французского генерального консула) — ——. Мы никогда не называли консулов пьяницами, а иностранных купцов — ворами. Вы учите молодых презирать и оскорблять иностранцев, и хотя вы всегда говорите нам, что иностранные нации могущественны и их следует сильно бояться, один высокопоставленный чиновник недавно сказал: «За исключением одной из наций, всех иностранцев можно оскорблять безнаказанно»».

Хотя этот документ, очевидно, неуклюжая подделка, несет следы того, что был составлен, по-видимому, местным газетным писакой для иностранной газеты, тем не менее он, по-видимому, выражает мнение большого класса правителей и народа и служит для демонстрации некоторых черт разнообразной оппозиции, с которой сёгун должен сталкиваться.

Опасности, которые угрожают сёгуну, или скорее государственному совету, многообразны. В лице князя Мито у них есть претендент на сёгунство, из-за чьих махинаций, как полагают, пострадали иностранцы, просто чтобы правительство могло быть смущено. Правители, подобные князю Каго, предпочитающие смерть выполнению требований иностранцев; недавние события предупреждают совет и министров, что это наказание, вероятно, будет сопровождать их уступки; в то же время настойчивость используется при дворе Микадо — духовного императора — чтобы сократить или упразднить власть в Эдо; в то время как варвар стоит с факелом в руке, готовый не только поджечь другой дворец, но и с грозными флотами, готовыми бомбардировать города!

Одним из самых решительных и могущественных из даймё, которые считают, что лучше умереть в бою, чем уступить в спорных пунктах, является Симадзу Сабуро, князь Сацумы. Именно его вассалы убили Ричардсона, и он не позволит выдать их для наказания, несомненно, из убеждения, что они совершили это деяние, сопротивляясь продвижению высокомерного иностранца. Он, кажется, обладает способностью и волей сопротивляться любой попытке со стороны общего правительства принудить его, отсюда и смущение, которое вызвано британским требованием о наказании убийц. Он особенно сблизился с духовным императором, в чьей столице он популярен; мы читали о нем некоторое время назад, как он сделал пожертвование бедным Микадо в десять тысяч коку риса. Строго говоря, Симадзу Сабуро является регентом Сацумы, князь, который является его племянником, имеет всего шесть лет от роду. Сацума, княжество, находится на южной оконечности самого южного острова архипелага Кюсю. Его столица, Кагосима, является богатым портом, имеющим 500 000 жителей; острова Рюкю признают князя Сацумы своим сюзереном. Большая часть процветания этой части Японии обязана проницательности и предприимчивости покойного князя. Он применил себя к изучению естественных наук, особенно практической части, и основал мануфактуры в больших масштабах, внедряя все иностранные искусства, которые могли быть приобретены. Его стекольные мануфактуры достигли хорошей степени совершенства, а литейный завод для плавки и ковки железной руды находится в обширном масштабе, нанимая около двух тысяч человек. Некоторые бронзовые пушки, сделанные там, были калибра для ядер весом 150 фунтов. Он построил также несколько просторных доков. Этот князь оказал автору этой статьи комплимент, переиздав его «Трактат о законе штормов», опубликованный несколько лет назад на китайском языке. Он умер в 1859 году, оплакиваемый своими подданными.

Не менее предприимчив князь Физена, в чьем княжестве расположен хорошо известный порт Нагасаки. Литейный завод с его паровым молотом и другими приспособлениями для его флота, состоящего из нескольких пароходов, купленных у иностранцев, является поразительным объектом в этой красивой гавани. Он выступает за общение с иностранцами; мы читаем о том, как он собирал своих вассалов, как барон старых времен, и спрашивал их мнение, а также мнение своих офицеров по вопросу допуска иностранцев, и информировал своего сюзерена об их согласии. Стимулируемые примером этих двух князей, другие вельможи желают приобрести власть, принимая улучшения из-за границы. Было заявлено, что поступили заявки на шестьдесят пароходов. Голландская купеческая газета недавно опубликовала список из двадцати пароходов, строящихся для японцев. Поскольку американские пароходы оказались наиболее приспособленными для китайских вод, мы должны строить больше для наших японских соседей, чем мы это делали до сих пор.

Британское правительство требует компенсацию для семей убитых — 5000 фунтов стерлингов за каждого часового и 10 000 фунтов стерлингов за г-на Ричардсона, а также наказания убийц. Поскольку действительность договоров была поставлена под сомнение, японцы недавно в нескольких случаях заняли позицию, что сёгун не имел полномочий заключать их, было предложено, чтобы Микадо был посещен и микадо принужден ратифицировать их; и поскольку князь Сацумы несет ответственность за последнее убийство, было предложено, чтобы Кагосима была подвергнута бомбардировке, и чтобы его феод, острова Рюкю, удерживались в качестве материальной гарантии выполнения его (сёгуна) и микадо обязательств. Некоторые британские журналисты утверждали, что, поскольку расходы на войну, из-за мужества народа и приспособлений правителей, будут велики, поскольку торговля имеет малую ценность, и поскольку японцы имеют право на своей стороне в сопротивлении посягательствам иностранцев, целесообразно, после получения должного возмещения, уйти из страны вовсе: — предложение, мало согласующееся с прецедентами Британии; такой отказ от цели вызвал бы потерю престижа, которая поставила бы под угрозу ее власть от Гонконга до Бомбея. Ответ, данный на предложение уйти из страны, заключается в том, что это было бы не только позорно, но и опасно для их интересов на Дальнем Востоке, которые сейчас находятся под угрозой из-за «посягательств России, дипломатии, не всегда честной и открытой, Америки и амбициозной политики Франции».

Дальнейшая цель этой державы — получить плацдарм в северной части Тихого океана, который соединит Гонконг с Британской Колумбией, и события будут формироваться, насколько это возможно, чтобы обеспечить эту цель. С Францией, сильно укрепленной в Аннаме, и растущей мощью России на Амуре, англичане опасаются, что в войне с любой из этих стран их грузы шелка, чая и опиума будут несколько небезопасны. В то время как Англия имеет заслугу распространения свободной торговли на свои новые приобретения, она делает их, даже в мирное время, средством раздражения для американской торговли; следовательно, мы не можем смотреть с безразличием на ее территориальную экспансию в северной части Тихого океана. Когда мы придем к тому, чтобы уделить внимание нашим интересам в той части мира, которых они заслуживают, наши друзья на тихоокеанском побережье обнаружат, что европейские правительства владеют всеми командными пунктами, если, конечно, они не найдут Китай и Японию под англо-французским протекторатом — цель, для которой многие посвящают свои энергии. Ввиду того факта, что именно через наше агентство эта страна была открыта и, таким образом, подвергнута своим нынешним опасностям, и учитывая, что японское правительство почти, если не полностью, невиновно в отношении своих иностранных отношений, американцы не могут не надеяться, что в приближающемся конфликте Япония не понесет ни потери территории, ни власти, ни характера.

Статья в американском договоре гласит:

«Президент Соединенных Штатов, по просьбе японского правительства, будет выступать в качестве дружественного посредника в таких вопросах разногласий, которые возникают между правительством Японии и европейскими державами».

Соответственно, было сделано обращение к г-ну Прюйну с просьбой через него о продлении срока для ответа на ультиматум полковника Нила, что было предоставлено, но поскольку, как говорят, возникла острая переписка между английским и американским послами в отношении продажи оружия нашими купцами японцам, посредничество г-на Прюйна вряд ли поможет в приближающейся борьбе. Поскольку Япония является дружественной державой, с которой мы связаны договором, нам любопытно услышать, какие аргументы были приведены англичанами, чтобы показать, что мы не должны торговать военными материалами с этой страной.

Положение американцев в Японии, в отношении дипломатии, торговли и христианских миссий, с другими вопросами общего интереса, опущенными из-за нехватки места, сформируют темы другой статьи в серии, которая предложена для публикации в «The Continental» по восточноазиатским вопросам.

БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН?

«Только вникните в гущу человеческой жизни! Каждый живет ею — не многим она известна; и схватите ее, где хотите, она интересна». — Гёте.

«Успешный. — Заканчивающийся достижением того, что желаемо или задумано». — Словарь Вебстера.

ГЛАВА VII.

Что ей сказать ей?

Она решила это за короткий период размышлений перед входом в комнату.

Ампутация, внезапная и быстрая — затем лечение, как выразился бы хирург.

«Эмма, с нами все кончено. Г-н Микер был здесь и разорвал свою помолвку с тобой. Причина в том, что твой отец потерял свое имущество. Я никогда не буду сожалеть о наших несчастьях, так как это спасло тебя от того, чтобы стать женой эгоистичного, бессердечного негодяя».

Эмма не упала в обморок, не закричала и не разрыдалась; но она очень побледнела и сидела, не говоря ни слова, как будто ожидая, что ее мать скажет что-то еще.

Миссис Теннант посмотрела на нее с тревогой. Она предпочла бы проявление чего-то вроде молчания — молчания и бледности. Она продолжила:

«Эмма, ты наш единственный ребенок, наше все. Мы думаем о твоем счастье больше, чем о чем-либо другом в этом мире. Твоя мать сейчас с тобой; она поможет тебе и поддержит тебя, пока ты не оправишься, как скоро оправишься, от эффекта этого внезапного шока».

«И он сказал, что это потому, что папа разорился?» — спросила Эмма, не обращая внимания на то, что говорила ее мать.

«Именно так».

«Тогда это потому, что он думал, что я богата, он хотел жениться на мне?»

«Ни для чего другого в мире», — ответила миссис Теннант с нетерпением.

Эмма снова замолчала, но она больше не была бледной; напротив, краска быстро наполняла ее щеки, и она покраснела, сказав тихим голосом: «Мне будет так стыдно идти в церковь».

Миссис Теннант была в восторге. Большой пункт был достигнут. Эмма уже вернулась к обычным соображениям; ее гордость теперь воспрянет.

«Ничего страшного, дорогая моя, ничего страшного; один раз это может быть немного неловко, но, в конце концов, что нам до этого?»

Очень банально, конечно, но это было все, что она могла сказать.

«Все знают, что день свадьбы был назначен. Потом, ты знаешь, мне пришлось объяснять, почему она была отложена, Эллен Стэнли и Джулии Петит, так как они должны были быть моими подружками невесты. Сегодня утром я встретила Эллен, и она спросила меня, когда это будет, и я сказала ей, что Хай — г-н Микер еще не вернулся. Она заявила, что видела его на углу Бонд-стрит и Бродвея позавчера утром. Она сказала, что не могла ошибиться. Я сказала ей, что она ошибается. Теперь я смею сказать, что она действительно видела его. Что мне делать? Все будут знать эту историю, и как они будут смеяться надо мной!»

«Мы посмотрим, мы посмотрим», — сказала миссис Теннант.

Дело в том, что она не знала точно, что ответить.

«Мне будет стыдно показаться на улице».

«Чепуха, дорогая моя».

Поцеловав дочь весело, миссис Теннант спустилась вниз, чтобы встретить мужа, которого она услышала у двери.

В тот момент, когда ее мать ушла, сердце Эммы упало, и она начала плакать.

Миссис Теннант недолго вводила мужа в курс дела. Он был удивлен, конечно. Он задал много вопросов и, наконец, казалось, понял, как обстоят дела. Он казался очень глубоко затронутым, хотя сказал немного. Он не говорил на эту тему с Эммой, но вскоре после обеда взял шляпу и вышел.

Вскоре он стоял на ступенях дома д-ра Челлиса и позвонил в дверь. Вскоре он сидел в «кабинете» доктора (он отказался идти в гостиную), ожидая, когда тот войдет.

Теперь так случилось, что д-р Челлис и г-н Теннант были школьными товарищами в Академии Эксетер, а затем однокурсниками в Йеле. Более того, два года они жили в одной комнате. Молодой Теннант не имел большого вкуса к учебе, но его отец, человек состоятельный, желал, чтобы его сын был «образован», даже если впоследствии будет решено сделать из него купца. Возможно, именно потому, что молодые люди были так непохожи, они с самого начала потянулись друг к другу и стали близкими друзьями. Было что-то в честной, подлинной и любезной натуре Теннанта, что было чрезвычайно привлекательно для стойкого, серьезного, бескомпромиссного Челлиса. Их близость была предметом удивления и изумления для всех, однако я думаю, что это легко объясняется гипотезой, только что упомянутой. То, что Теннант поддерживал достойное положение в своем классе, он был обязан Челлису, ибо у них была привычка просматривать свои уроки вместе после того, как Челлис «выгрызал» свои, и таким образом укрепленный, ответы Теннанта были весьма неплохими.

Молодые люди никогда не теряли друг друга из виду. С ними всегда оставалось «Алек» и «Гарри». Всякий раз, когда молодой священник приезжал в Нью-Йорк, его принимали в доме молодого купца с распростертыми объятиями. Спустя несколько лет представилась возможность для «Гарри», а именно г-на Генри Теннанта из ведущего дома Allwise, Tenant & Co., использовать свое влияние в своей церкви, где кафедра стала вакантной, чтобы «Алек», а именно преподобный Александр Челлис, был призван заполнить ее. Последний принял приглашение с удовольствием, ибо оно открыло ему поле, в которое он давно стремился войти. Был один недостаток. У него не было достаточных средств, чтобы должным образом обставить городской дом, где дела обстоят в масштабе гораздо более дорогом, чем в деревне. Но он приехал, чтобы проконсультироваться со своим другом. После полного обсуждения они удалились, священник все еще не убежденный, что может принять, и действительно очень не желающий отказываться. На следующее утро купец встал очень рано и, ворвавшись в комнату своего друга, разбудил его от крепкого сна, воскликнув: «Алек, я должен отсутствовать сегодня — не буду до вечера; но я обдумал твое дело и решил, что ты должен приехать, и немедленно. Что касается небольшого возражения, которое беспокоит тебя, вот что его устранит; и помни, Алек, если ты когда-нибудь упомянешь об этом обстоятельстве, либо мне, либо любому живому существу, я клянусь Юпитером Аммоном, твоим любимым старым язычником, что я никогда больше не признаю тебя другом».

Так высказавшись, он сунул чек на тысячу долларов в руки изумленного священника, который лежал, слушая его тираду, полностью убежденный, что его друг действительно лишился рассудка. В следующее мгновение дверь закрылась; и, потирая глаза, чтобы убедиться, что он не спит, он изучил кусок бумаги в своей руке и читал его вперед и назад, вверх ногами и правильной стороной вверх, пока он действительно не начал понимать, что это значит. Более того, он полностью оценил этот поступок и принял его; и далее, он никогда не упоминал об этом обстоятельстве, даже не поблагодарил своего друга. Правда, когда последний вернулся вечером и они пожали друг другу руки, Гарри почувствовал особое давление и заметил особое выражение в глазах Алека, которые, как ему показалось на мгновение, были влажными.

Так г-н Челлис был рукоположен в церкви в Нью-Йорке. Годы бежали. Он стал знаменитым богословом, справедливо прославленным в городе и стране. Мы знаем положение, которым наслаждался г-н Теннант. Двое всегда поддерживали свою старую близость. Когда они были одни, это все еще были «Алек» и «Гарри». Колледжские шутки повторялись, колледжские дни проживались заново, и, пока они были вместе, казалось, что ни один из них не стал ни на день старше за годы, которые пролетели над ними. Неудивительно, что, получив неожиданное известие о поведении Хайрама Микера, он пожелал проконсультироваться со своим старым другом и изложить ему дело.

Извиняясь за то, что так долго держали читателя на пороге кабинета доктора Челлиса, мы теперь войдем вместе с ним и расскажем о состоявшейся беседе.

— Алек, у меня неприятности. — Это было первое, что он произнес после приветствия.

Никогда прежде мистер Теннант не обращался к своему другу с подобным заявлением. Старый купец перенес свое разорение по-мужски, приняв его как часть «ударов судьбы». Он не хныкал и не кривился. Поэтому, когда доктор Челлис услышал слова: «Алек, у меня неприятности», он понял, что они значат очень многое. Он сел не на свое обычное место, а на диван рядом с другом и, взглянув на него с беспокойством и сочувствием, произнес тоном более нежным, чем у женщины: «Что случилось, Гарри?»

«Гарри» рассказал ему все. Бременем всех его мыслей была дочь, и его губы дрогнули, когда он заговорил о ее любви к человеку, который оказался таким подлецом, и о том, какое влияние это разочарование может оказать на нее.

Когда он закончил, доктор Челлис вскочил на ноги и начал с большой энергией расхаживать по комнате, восклицая: «Слава Богу! Слава Богу! Слава Богу!»

— За что, Алек, за что? — спросил мистер Теннант, тревожно поднимаясь со своего места и пытаясь встать перед другом, чтобы прервать его ответ. — Умоляю, скажи, за что?

На этот раз они встретились посреди комнаты; доктор больше не избегал своего спутника, а ответил с нажимом: «За избавление! Говорю тебе, Гарри, это должен быть самый счастливый день в твоей жизни! Да, самый счастливый день в твоей жизни! Ты слышишь меня?»

Ибо мистер Теннант, по-видимому, не понимал, что говорит другой.

— Говорю тебе, — продолжал доктор, — помолвка Эммы была для меня постоянным источником скорби. И все же у меня не было ничего определенного, чтобы возразить против нее, ничего, по сути, кроме того, что можно было бы назвать предрассудком, о котором было бы несправедливо говорить — и — но — дело в том, что я знал, — выпалил теперь уже окончательно разъяренный доктор, прерывая сам себя и снова зашагав в ускоренном темпе, — я знал, что этот малый — мошенник, с тех пор как он пришел ко мне хныкать о своем обращении и Божьем провидении, чудесном прозрении и так далее. Обращение! Я его обращу!

Правая рука доктора сжималась и разжималась, словно впиваясь в воротник сюртука Хирама.

Мистер Теннант тем временем продолжал стоять посреди комнаты, тщетно пытаясь снова остановить доктора. Удалось бы ему это или нет, останется неизвестным, ибо стук в дверь послужил этой цели, а резкое, сердитое «Войдите» так напугало служанку, что она приоткрыла дверь лишь настолько, чтобы слабым голосом объявить: «Мистер Микер».

— Попроси его в гостиную, — сказал доктор своим обычным голосом, — я скоро приму его.

Затем он повернулся и в своей обычной манере предложил другу сесть. Оба вернулись на свои места на диване, и доктор продолжил:

— Гарри, все улажено. Все ясно. Это происходит как раз вовремя. Ты знаешь, что Мария отплывает в Европу на следующей неделе. Ты знаешь, как она любит Эмму. Еще вчера она говорила, как было бы хорошо, если бы Эмма могла поехать с ней. Тогда она считала это невозможным. Теперь все в порядке. Молодые люди будут отсутствовать шесть или восемь месяцев. Это приведет Эмму в полный порядок. Итак, мы решили это, а теперь позволь мне провести беседу с тем негодяем там.

— Но Алек! Алек! — воскликнул мистер Теннант, пытаясь остановить друга, который уже собирался выйти из комнаты, — ты забываешь — ты забываешь о моих изменившихся обстоятельствах. Как бы мне ни нравился этот план, это невозможно — действительно совершенно невозможно.

Доктор нетерпеливо повернулся к своему спутнику.

— Это мое дело, — сказал он. — Позаботься о том, чтобы Эмма была готова.

— Нет, нет, Алек — нет, нет, этого не должно быть. Нет, нет.

Доктор выглядел так, будто собирался наброситься на друга, а затем, угрожающе подняв палец, яростно воскликнул: «Кто это был, кто однажды утром грубо ворвался в мою комнату, нарушив мой сон и совершив различные акты насилия, пока я был в беззащитном состоянии и не мог сопротивляться — кто это был?»

Глаза доктора буквально сверкали таким подлинным выражением ярости, что мистер Теннант потерял самообладание и, словно боясь признать обвинение, слабо ответил:

— Я не знаю.

— Ты лжешь, пес, — ты знаешь, что лжешь, — сказал доктор, смягчая свой гневный тон. — Ах, Гарри, я не ожидал от тебя такого.

Это последнее замечание было произнесено старым, знакомым, мягким тоном и сопровождалось взглядом — точно таким же взглядом, каким он смотрел на него в тот вечер, когда произошла памятная история с чеком на тысячу долларов.

На глазах у мистера Теннанта выступили слезы.

— Ну, ну, — сказал доктор, — не будь глупцом; ступай прочь и дай мне заняться своим делом.

Они молча пожали друг другу руки, и доктор, закрыв дверь за другом, вернулся в свой кабинет, позвонил в колокольчик и приказал позвать Хирама.

Миссис Теннант восприняла рассказ мужа о его визите к доктору Челлису и о том, что было решено, с живейшим удовлетворением. Она сразу же отправилась в комнату дочери (она сочла за лучшее оставить ее наедине с собой на вечер) и воскликнула:

— Эмма, дитя мое, как ты думаешь, что сделал твой папа? Он договорился, чтобы ты поехала с Чонси в Европу на следующей неделе. Ты же знаешь, Мария говорила тебе в понедельник, что если ты не собираешься выходить замуж, она будет настаивать, чтобы ты сопровождала ее. Ну скажи мне, Эмма, разве ты не рада?

Эмма была рада, или, вернее, она почувствовала огромное облегчение. У нее было больше чувствительности и больше гордости, чем можно было бы предположить, судя по ее доброму нраву. Ее положение всегда было настолько прочным, ее общество настолько востребованным, а за ней так ухаживали, что никогда, до этого случая, она не испытывала серьезных испытаний для своего характера или чувств.

Появляться в обществе дочерью банкрота, брошенной, и брошенной потому, что она больше не была наследницей, подвергаться различным замечаниям и суетливым сплетням, столь частым в таких случаях, — разве это не было мучительно? И удивляетесь ли вы, что для нее было огромным облегчением узнать, что она будет избавлена от этого испытания; что ее ждет не только полная смена обстановки, но и то, что эта перемена будет во всех отношениях приятной и именно тем, чего она, при обычных обстоятельствах, больше всего желала бы?

Посетить Европу! В те времена это было не столь обычным явлением, как сейчас, и, конечно, поездка ценилась тем больше.

Браво, Эмма! В следующий четверг ты будешь в океане, вдали от всяких неприятных ассоциаций. Как бы мы ни скучали по тебе, мы должны попрощаться с тобой на время.

Эмма не сомкнула глаз в ту ночь, и если ее сердце билось от волнения при мысли о внезапной перемене в ее судьбе, как ближайшей, так и отдаленной, были моменты, когда его пульс замирал, и густая, гнетущая, несчастная меланхолия овладевала им, когда она думала о том, что потеряла. Боль — это была боль разочарованной любви — время от времени давала о себе знать с остротой, и утро застало ее беспокойной и не в духе. Могло ли быть иначе?

Когда Хирам получил приглашение явиться к доктору Челлису в его кабинет, он был в разгаре подсчета прибылей и убытков от одной операции, которую я не намерен объяснять читателю. Он намеревался зайти к доктору сразу по возвращении из Хэмптона, но был слишком занят. Однако, когда у него произошел внезапный разрыв с миссис Теннант (он не хотел, чтобы это было внезапно), он почувствовал необходимость укрепить свои позиции в церкви, ибо хорошо знал заслуженно высокий авторитет, которым пользовался в ней мистер Теннант. Он не знал о близких отношениях, которые существовали между ним и доктором.

Хотя погода была чрезвычайно жаркой, Хирам был в своем полном костюме из черного сукна, и когда он вошел в комнату доктора с опущенными глазами и мелкими шажками, последний, занявший свое привычное место перед столом, посмотрел на него, как на какое-то странное, необычайное привидение. Он ответил на приветствие Хирама так серьезно, что это пресекло любую попытку пожать руку. Однако тот, не дожидаясь приглашения, прошел и сел.

«Что-то не так, — сказал он себе. — Не может быть, чтобы он узнал об этом так скоро — только сегодня днем; невозможно. Может быть, он работает над своей проповедью. Я должен извиниться».

После этого Хирам набрался храбрости и сказал мягким тоном:

— Боюсь, я прерываю ваши ценные труды; не зайти ли мне в другой раз?

— Нет, я совершенно свободен, — и доктор посмотрел так, словно хотел спросить: «Что вам нужно?»

— Вы, без сомнения, слышали о моем горе, — простонал Хирам, доставая носовой платок.

— Ваша мать недавно скончалась, как я понимаю.

Ответ Хирама был неразборчив; его лицо было спрятано в платке.

Доктор начинал терять терпение.

— Какова цель вашего визита? — спросил он.

Платок был мгновенно убран с лица Хирама. Он укоризненно посмотрел на доктора и воскликнул вполне естественным тоном:

— Цель! Разве вы не мой пастор; разве я не страдаю? Разве я не дежурил неделями у постели умирающей матери? И теперь, когда она ушла, я чувствую себя несчастным, очень несчастным. Мне нужны ваш совет, сочувствие и духовное наставление.

Доктор был ошеломлен — я говорю ошеломлен, а не убежден, не переубежден, ни в каком смысле не склонен изменить свое мнение о молодом человеке перед ним. Но удар был нанесен метко, и он почувствовал его.

Ибо Хирам, не предполагая, что доктор мог слышать об истории с мисс Теннант, приписал его отношение какому-то капризу и воспользовался возможностью перейти в наступление, нанеся столь искренний ответ, что первый был застигнут врасплох. На мгновение он, казалось, погрузился в задумчивость.

— Вы потеряли мать, — сказал он мечтательно, в то время как его крупные черты лица подергивались от непроизвольного движения, выдавая сильное внутреннее волнение, — вашу мать; невосполнимая утрата. Скажите мне, Микер, — продолжал он после паузы, обратив свои большие, проницательные серые глаза на молодого человека, — скажите мне, вы действительно любили свою мать?

Можно было бы предположить, что для бойкого на язык Хирама было бы проще простого ответить на такой вопрос; но было что-то пугающее в этом взгляде — не суровом, не строгом, не осуждающем, но пугающем своей искренней, правдивой, неотвратимой проницательностью.

Он колебался, он заикался, он менялся в лице. Все еще эти глаза смотрели на него — все еще Хирам продолжал колебаться и заикаться, пока какой-то ответ не вырвался по частям, бессвязно.

Тем временем доктор оправился от задумчивости.

— Вы были очень несчастны? — спросил он сухим тоном.

— О да, очень.

— Что вы можете сказать о ваших отношениях с мисс Теннант?

«Он все слышал об этом, — подумал Хирам, — и я должен сделать все, что могу». — Ну, сэр, в моем нынешнем скорбном состоянии, как я мог заключить такие важные узы, как брак? Поэтому миссис Теннант сочла лучшим, чтобы помолвка считалась расторгнутой, по крайней мере на данный момент. Это было ее собственное предложение, уверяю вас.

— Послушайте, Микер, — сказал доктор Челлис, стараясь сдержать гнев, — я слышал другую сторону этой истории, и если бы вы не зашли ко мне, я бы послал за вами. Я не могу допустить, чтобы такой поступок, в котором вас обвиняют, остался без внимания церкви.

— По какому праву церковь берется контролировать мои домашние дела? — парировал Хирам, теперь уже окончательно разозлившись и перейдя в оборону.

— Церковь всегда будет официально реагировать на неправомерное поведение любого из своих членов.

— В чем меня обвиняют? — вызывающе потребовал Хирам.

— В нарушении самых священных обещаний, в увертках, притворстве и моральном мошенничестве.

— Раз уж решено осудить меня заранее, я попрошу об открепительном письме и буду посещать другую церковь.

— Я не могу выдать вам письмо, пока вы находитесь под обвинением.

— И вы называете справедливым преследовать таким образом, по наущению гордого аристократа (он уже усвоил эту сленговую софистику), молодого человека, который почти чужой среди вас?

— Микер, — сказал доктор, снова переходя на задумчивый тон, — Микер, вы просили моего совета и духовного наставления: ответьте мне, ответьте правдиво; неужели вы действительно не имеете ни малейшего представления, хотя бы отчасти, о том, что вы за человек?

— Доктор Челлис, я больше не буду сидеть здесь и терпеть ваши оскорбления, сэр. Я уже вынес слишком много. Я больше не буду этого терпеть. Добрый вечер, сэр.

Хирам выскочил из комнаты. Он вовсе не был зол, хотя притворялся. Дела складывались против него, и он не видел иного способа отступить, кроме как вспылить или сделать вид, что вспылил. Оказавшись вне дома, он вздохнул свободнее и, поспешив домой, без промедления принялся за работу по восстановлению своей репутации. Ему предстояла трудная работа, но трудности выявляли его ресурсы.

Его первым шагом было письменное прошение об открепительном письме на том основании, что он собирается перейти в церковь преподобного доктора ——.

В просьбе о письме было отказано, и действия Хирама по этому поводу носят столь важный характер, что заслуживают рассмотрения в отдельной главе.

Тем временем Эмма Теннант благополучно пересекла Атлантику и среди новых, интересных и романтических сцен, которыми она уже начинает наслаждаться, пытается забыть первую печаль своего сердца.

Ей это удастся. Ей на помощь придут ее женская гордость против ее женской слабости; постоянная череда свежих и новых событий, приятное общество, отсутствие старых ассоциаций, естественная жизнерадостность юности и обнадеживающая натура.

Этим сонмом благоприятных обстоятельств управляет непобежденный и всегда успешный лидер — Время.

ДЖЕФФЕРСОН ДЭВИС И ОТКАЗ ОТ ОБЯЗАТЕЛЬСТВ.

Эта статья, опубликованная в нашем августовском номере, вызвала такой широкий интерес в обществе, что редактор «Континентала» считает целесообразным представить своим читателям дополнительный материал, содержащийся в более позднем издании, опубликованном в Англии, где он разошелся тысячами экземпляров. Мы сожалеем, что это издание не прибыло вовремя, чтобы появиться полностью в нашем августовском номере; но поскольку этого не произошло, мы предлагаем дополнительный материал, расположенный таким образом, что нашим читателям будет нетрудно вставить его на соответствующее место.

Дополнение 1-е. — Августовский «Континентал», страница 219, после 23-й строки сверху, а именно: «и соотечественниц Матери Господа», читать:

Миссисипи была первым штатом, отказавшимся от обязательств; А. Г. Макнатт — первым губернатором, отказавшимся от обязательств; а Джефферсон Дэвис — первым сенатором, отказавшимся от обязательств. В качестве еще одного доказательства невероятной степени, до которой было деградировано общественное мнение того времени, я привожу следующий отрывок из послания губернатора Макнатта 1840 года, предлагающего отменить банковские хартии и узаконить подделку их банкнот: «Выпуск бумажных денег, вопреки закону об отмене, может быть эффективно пресечен отменой всех законов, делающих подделку такой бумаги уголовно наказуемой». (Sen. Jour. стр. 53.) Конечно, ничто, кроме пагубного духа рабства, не могло продиктовать такое мнение.

Продолжайте как прежде.

Страница 220 «Континентала», после 45-й строки сверху, а именно: «является конституционным актом», вставить:

Дополнительный акт, как мы видели, не был, на языке Конституции, законом «о получении займа денег под кредит штата»; этот акт уже прошел через два последовательных законодательных собрания и не был изменен дополнительным, который лишь модифицировал некоторые детали банковской хартии; таков был факт, и таков был указ нижестоящего суда, таково было единогласное решение высшего судебного органа штата, которому окончательное решение было поручено обязательным положением Конституции.

Конечно, это решение должно было решить вопрос. Но этого не произошло. Джефферсон Дэвис, несмотря на свое заявленное желание представить этот вопрос на окончательное решение судов штата, упорствовал, как мы видели, в 1849 году в отказе от этих облигаций, в период более чем через семь лет после этого решения 1842 года, и продолжал упорствовать после второго аналогичного решения 1853 года.

Опустив «Конечно, это решение должно было решить вопрос. Но этого не произошло», продолжайте как прежде.

Страница 23. На последней строке страницы, после «этого обширного домена», вставить:

Кто замышлял убить американского президента по пути в Вашингтон? Кто убил в Балтиморе людей из Массачусетса, направлявшихся на защиту столицы Союза? Кто начал конфликт, открыв огонь по голодающему гарнизону Самтера и сбив знамя Союза, развевавшееся над его стенами? Кто сразу после этого объявил о своем решении захватить Вашингтон, захватил национальное оружие, форты, верфи, суда, арсеналы, монетные дворы, казну и начал войну против Федерального правительства?

Возвращаясь к последней строке страницы 27, продолжайте как прежде.

Страница 224, пятая строка снизу, найти: «широкой основе воли народа». После чего вставить:

Но позвольте мне возобновить дебаты. Когда министерство закончило, искренние противники рабства и истинные друзья Англии и Америки обсудили этот вопрос. Редко когда по какому-либо поводу слышались такие великие речи, и впечатление было самым глубоким.

Что же Англию просят признать? Это конфедерация, претендующая на то, чтобы быть лигой суверенных и независимых штатов, подобно старой Американской Конфедерации 1778 года, от которой отказались, когда мы сформировали нацию в 1787 году. Когда Англия в 1783 году признала старую Конфедерацию, признание касалось каждого из отдельных штатов по имени как суверенных и независимых. Теперь, применяя эти принципы в данном случае к каждому из отделившихся штатов по имени, является ли Вирджиния независимой? Но ведь все ее побережья и морские порты удерживаются нами, как и Норфолк, ее торговая столица, более половины ее площади и белого населения, а почти половина ее территории была организована как новый штат Союза и почти единогласным голосованием ее народа отменила рабство. Являются ли Северная и Южная Каролина, Джорджия, Флорида, Алабама и Техас независимыми? Но ведь все их побережье и значительные части внутренних районов удерживаются нашей армией и флотом. Является ли Теннесси независимым? Две трети его территории, а также его политическая и торговая столицы, Нэшвилл и Мемфис, удерживаются нами. То же самое в значительной степени верно и в отношении Арканзаса. Что касается Миссисипи — все ее морское побережье и все ее речное побережье на протяжении 500 миль, за исключением одного пункта, удерживаются нами, а также более половины ее территории. Что касается Луизианы, мы удерживаем три четверти ее территории, все ее морское побережье, весь ее речной фасад на обоих берегах Миссисипи, кроме одного пункта, и ее великий город, Новый Орлеан, торговую столицу штата и Юга, с населением в четыре раза больше, чем в любом другом южном городе, и с почти половиной свободного населения штата. Более трех четвертей населения, а также площади Луизианы удерживаются нами вместе с ее политической и торговой столицей, и все же предлагается признать Луизиану одним из этих суверенных и независимых штатов. Как может так называемая Конфедерация, претендующая на то, чтобы быть лигой суверенных и независимых штатов, быть признана независимой, когда штаты, составляющие эту лигу, не являются независимыми? Как английский посланник может добраться до Ричмонда, или будет ли прорвана блокада, что означает войну? Как насчет рабства! 331 000 рабов Луизианы, три миллиона рабов отделившихся штатов освобождены прокламацией Президента в рамках военных полномочий, единогласно признанных конституционными Верховным судом Соединенных Штатов. Если это штаты нашего Союза или они удерживаются нами, рабство прекратилось, и три миллиона рабов свободны. Но если вы признаете независимость конфедератов, то эти три миллиона рабов, насколько это касается Англии, остаются рабами и останутся таковыми навсегда. Отказать в признании — значит признать свободу этих рабов; признать — значит вернуть их в рабство, насколько Англия может достичь этой цели. И это еще не все — это значит распространить рабство на почти безграничную территорию, на которую претендует Юг. Невозможно избежать вывода, что, признавая эту конфедерацию, Англия встает на сторону рабства и делает все возможное, чтобы сохранить и увековечить его в Америке. И это еще не все. Она нарушает великое моральное правило и хорошо установленный принцип международного права, чтобы сохранить и увековечить рабство на Юге. Согласно праву наций, признание национальной независимости — это признание факта независимости. Но мы видели, что штаты, составляющие эту так называемую лигу, не являются независимыми, а удерживаются в значительной степени нашей армией и флотом, включая две трети их территории. Никогда независимость не признавалась при таких обстоятельствах, кроме как в качестве акта войны. Признание независимости конфедератов в нынешнем положении дел является, по сути, объявлением войны Англией Соединенным Штатам без причины или оправдания. В Соединенных Штатах это было бы повсеместно так воспринято и мгновенно прекратило бы все разногласия на Севере. Если кто-то полагает, что Англия без всякой справедливой причины должна так ударить нас рукой в железной перчатке, а мы не будем сопротивляться, пусть история прошлого ответит на этот вопрос. И союз Франции в таком акте не изменил бы результата, за исключением того, что почти все потери и жертвы легли бы на Англию. Включая рабов и свободных чернокожих, нет ни одного отделившегося штата, в котором подавляющее большинство населения не было бы за Союз. Теперь, согласно Федеральной Конституции, рабы упоминаются только три раза, и то не как рабы, а как «лица», и Верховный суд Соединенных Штатов прямо постановил, что рабы, насколько это касается Соединенных Штатов, являются лицами, а не собственностью. (Groves vs. Slaughter, 15 Peters, 392.) Все лица в каждом штате обязаны высшей верностью Соединенным Штатам, мятежные хозяева, так же как и их рабы — Правительство имеет право на их услуги для подавления мятежа; а признать независимость Юга — значит игнорировать существование рабов или относиться к ним, как это делает Юг, как к движимому имуществу, а не как к лицам. Признавая, таким образом, независимость Юга, независимость хозяев, Англия прямо признает доктрину собственности на человека. Такая война, объявленная Англией и Францией против Соединенных Штатов на таких основаниях, была бы войной их правительств, а не их народов, и могла бы иметь только один конец. Что касается нашего признания независимости Техаса, то это произошло спустя долгое время после решающей битвы при Сан-Хасинто, когда мексиканская армия была уничтожена или захвачена вместе с президентом, когда он признал их независимость, мексиканское правительство, приняв преимущества, оговоренные им, фактически и юридически ратифицировало признание. Это было после всего этого, когда борьба закончилась, ни одного мексиканского судна не было у побережья Техаса, ни одного мексиканского солдата на ее земле, что мы признали независимость Техаса. Случай, следовательно, сильно отличается от нынешнего. Пусть будет помниться, что мы удерживаем не только устье Миссисипи, ее великий город, весь западный берег этой имперской реки, но и весь восточный берег, за исключением двух пунктов, тем самым отсекая Техас, Луизиану и Арканзас от остальной части Юга. Теперь площадь этих трех штатов составляет 373 000 квадратных миль, а всех остальных отделившихся штатов — 396 000 квадратных миль. Удерживая, таким образом, западный берег Миссисипи, мы перерезали великую артерию Юга, что означает смерть.

С этими дополнениями, легко восполнимыми, наши читатели имеют перед собой все письмо губернатора Уокера. — Ред. «Континентала».

РЕДАКТОРСКИЙ СТОЛ

Читатели: Было бы весьма желательно для вашей пользы, чтобы статная фигура, так долго председательствовавшая за нашим Столом, заняла привычное место на нашем Пиру, чтобы снова подать вам бодрящее угощение, достойное мужчин; деликатесы восхитительного вкуса, подходящие для вкуса молодых и прекрасных; или еще раз налить привычные кубки старого фалернского, согретого теплым сердцем и вызревшего благодаря энергичному интеллекту, в кубки, которые вы сейчас держите для нашего сентябрьского праздника. Насколько нам известно, он, возможно, даже сейчас бродит по старым полям былой славы в далеком Канзасе — но его голос скоро снова поприветствует вас из этого дружеского места и снова разложит перед вами спелые плоды мужественного опыта.

Наш другой Почетный редактор также далеко, стремясь в других краях служить нашей стране, но постоянно давая нам повод знать, из своих частых и лояльных вкладов, что он собирает мед для «КОНТИНЕНТАЛА» и не оставил свой трудный пост, тратя и будучи потраченным для земли, которую он любит. Пусть наши два Почетных скоро вернутся, чтобы раздавать, как только они могут, гостеприимство нашего Редакторского стола!

Но мы не должны жаловаться, когда можем предложить вам, в этот месяц жарких солнц и неподвижного воздуха, такие бодрящие дуновения свежего, соленого ветра, прямо с лона бушующего моря, как мы собираемся сделать это в следующем эссе из-под пера А. Дж. С. Он является автором энергичного очерка «Южный полковник», опубликованного в нашем июльском номере. Теперь он окунул свое перо в краски радуги и свежесть соленой волны и дал нам:

«С МОРСКОГО БЕРЕГА».

Там, где земля очаровывает, море опьяняет — его блеск, его подвижность, его прозрачность возбуждают воображение, как вино возбуждает кровь — оно сочетает в себе те элементы, которые одновременно вызывают в душе трепет и экстаз — неизвестное, непреодолимое, прекрасное. У моря можно быть меланхоличным, но никогда не болезненным или вялым. Между ним и землей нет градаций; вы не попадаете незаметно под его влияние, как при восхождении на гору вы попадаете в более прохладную атмосферу; по мере приближения вы внезапно оказываетесь окутаны и оживлены кристаллическим, живительным элементом: это морской воздух; те соленые качества, столь резкие на вкус, оказываются восхитительным стимулом в легких. Море непередаваемо — ни слова, ни холст не подготовят вас к нему, как они часто могут подготовить к пейзажам; подобно необученному дикарю Ливингстона, вы всегда поражены и ошеломлены при первом взгляде на него; вы чувствуете, как и он, импульс прыгнуть в его волны. Если вы хотите полностью отдаться морскому влиянию — изучить его и ассимилировать свой разум со всеми его фазами — вам следует выбрать, как это было в моей судьбе, маленький рыбацкий городок на берегу, с защищенной бухтой на юге и западе и океаном на востоке. Здесь вы найдете жизнь, лишенную забот и условностей; идеализированную, соблазнительную и иллюзорную, дни, качающиеся от очарования к очарованию, как пузырьки в солнечном свете. На таком побережье Природа никогда не путает свои эффекты — никакая живая зелень или живописный пейзаж не вторгаются в величие моря — только влажные мхи и крепкие лианы скрывают резкие очертания скал, а вдали массы сосен оживляют серую монотонность берега — в остальном все отдано солнцу и морю. Есть дюжина пляжей, каждый из которых отличается своим очарованием. Некоторые твердые, гладкие и белые, как мраморная дорожка — другие просто песчаные волны, которые кружит легчайший ветерок — и другие, где природа, кажется, исчерпала свою самую дикую прихоть, нагроможденные скалами, черными, опасными, вызывающими, возвышающимися над водами, чье одиночество никогда не нарушается парусом. Именно эти глубокие воды имеют тот зеленый оттенок, столь блестящий и тонкий, и столь же непохожий на тяжелый зеленый цвет, видимый на большинстве морских картин, как и на траву; именно в более защищенных уголках море приобретает тот сапфировый блеск, более невыразимый, чем небо, которое его придает. Поскольку цвет моря во многом зависит от расположения окружающих земель и преобладающего состояния атмосферы, каждый маленький залив имеет свой особый оттенок или эффект света. Я видел окраску столь замечательную — я почти сказал бы столь неестественную — как тот индиго-синий цвет, который мы связываем с Эгейским морем. Действительно, начинаешь верить во все возможное в плане морской окраски, какой бы яркой или какой бы пустой она ни была, после внимательного и пристального наблюдения даже за небольшой частью океана. Я часто представлял себе, что эти местные особенности могли породить идею о нимфах и русалках, особенно ночью, когда на закате солнца цвета тускнеют в парообразных испарениях, и воды кажутся населенными духами своей собственной красоты — бледными, трепещущими, ожидающими живительного луча утреннего света. Но именно зимой эффекты солнца на море наиболее удивительны; это происходит отчасти из-за чистоты воздуха и ослепительного фона снега, который более ярко выражает сияние моря; тогда также та часть воды, которая не подвержена воздействию солнца, имеет пепельно-серый оттенок, который усиливает контрастом более великолепные оттенки. Я помню многих, кто видел «Айсберги» Черча и считал окраску слишком яркой, в то время как тем, кто знаком с морем, она казалась совершенно естественной. Таким образом, критики обнаружат, что именно благодаря изучению природы мы воспитываемся до высокого искусства; а художники — что их великая опасность не в том, чтобы быть более блестящими, а в том, чтобы быть менее деликатными, чем природа. Именно на морском берегу мы находим чистейшую демократию — любой человек, который респектабелен и желает наслаждаться жизнью, может брататься со всем населением. Тот, кто живет в борьбе за приобретение или поддержание положения, может оценить эту социальную роскошь. Море оказывает восхитительное влияние на характер — его опасности вызывают уверенность в себе и бесстрашие, которые избавлены от тщеславия детской простотой, возникающей естественным образом из созерцания элемента, угрожающего, непобедимого и символизирующего вечность. Затем, также легенды моря наполняют разум чувствительной, поэтической страстью, столь же восхитительной, сколь и неземной, столь же благоговейной, сколь и доверчивой. Никто не стал бы высмеивать эти суеверия, кто наблюдал, как я, различные фазы моря — его движения, его интонации — его туманы, его пену, его испарения — его залитые солнцем великолепия — его фосфоресцирующие чудеса — его освещенные луной и звездами тайны; но почувствовал бы, с некоторым трепетом древних, что море — это место магии и что только тонкая пленка отделяет материальный мир от мира духов.

А. Дж. С.

Читатели: с момента нашей последней встречи на страницах «Континентал» мы с вами стали свидетелями весьма безобразного события. Многорукий, многоликий, подобный Протею монстр огромных размеров, с порочно мыслящим мозгом и бесчисленными клыками, каждый из которых пропитан ядом медноголовых, в течение многих жутких часов средь бела дня и под покровом ночи бесчинствовал на наших улицах, не признавая иных законов, кроме собственной злой воли, в то время как измена, жестокость, взлом и поджоги, грабежи, убийства, пытки, линчевание и душегубство следовали в его дикой свите ужаса. Но теперь мы знаем его в лицо, и будет нашей собственной виной, если нечто столь гнусное когда-либо снова появится среди нас. Мы должны быть начеку, чтобы действовать, когда нас призовут — не для того, чтобы подозревать невиновных, а чтобы защититься от виновных.

'Thus do all traitors:

If their purgation did consist in words,

They are as innocent as grace itself.'

«В бунте нет страха Божьего». Мы должны признаться, что были крайне поражены, когда узнали, из представителей какой нации в основном состояли бунтовщики. Народ, который мы приняли с самым щедрым гостеприимством, спасая от голода и притеснений на родине — люди, которых мы ежечасно учили быть свободными; женщины, которых мы терпеливо и кропотливо обучали домашнему искусству цивилизованной жизни, — взялись за оружие против нашего правительства, наших законов и безжалостно преследовали невиновных огнем и мечом! Народ старой веры истинного святого Патрика, только что прибывший с «Острова святых», откуда он сам изгнал всех медноголовых и ядовитых гадов, благословленный добрыми и истинными священниками старой религии, с кротким ликом Пресвятой Девы Марии, улыбающейся им в часовнях, учащий их почитанию женственности и питающийся, как они твердо верят, прославленным Телом, которое ежечасно преломляется ради возвышения и очищения человечества, обрушился на нас с яростным натиском. Люди из страны Берка, Каррана, Эммета, Мура, Мигера поднялись, чтобы грабить, жечь и убивать! Ирландцы, побоявшиеся сражаться за страну, которая приняла их как сыновей! Резавшие своих благодетелей! Впервые в истории втоптавшие в грязь верную арфу старой Эрин! Принесшие позор славному Изумрудному острову и горе борющейся стране, давшей им приют! Ирландцы, взявшие закон в свои руки, попирающие ногами наши звезды — тот флаг, который первым заверил их, что они люди, граждане, имеющие право на дом и счастье! Удивительно ли, что мы перестали узнавать сильных, крепких, храбрых, решительных, отзывчивых, великодушных и импульсивных детей «Жемчужины моря»? И что нам сказать о почитаемом архиепископе?

'By holy Paul, they love his Grace but lightly,

That fill his ears with traitorous, murderous rumors.'

Увы! Это еще не самое худшее. Ирландцы и ирландки, чьи взоры всегда обращены к печальному лику Матери Господней, учащей их милосердию с алтарей, набросились, словно демоны из ада, на несчастного негра, изгоняя его, дитя Христово, из бедного дома, который он добыл таким тяжким трудом; грабя его до нитки; сжигая его жалкое пристанище; доводя до безумия его терпеливую жену; разбивая головы его детям; затравив охваченного паникой несчастного на улицах и подвергая его пыткам, увечьям, утоплению и убийству! За что, во имя Небес? За то, что он дышал воздухом своей родной земли и осмелился молиться Богу, который его создал; за то, что он хотел трудиться своими черными мускулистыми руками, чтобы содержать свою жизнерадостную черную жену и своих веселых, кудрявых детей!

'Go back; the virtue of your name

Is not here passable!' 'A thousand knees

Six thousand years together, naked, fasting,

Upon a barren mountain, and still winter

In storm perpetual, could not move the gods

To look that way thou wouldst.'

Говорили, что негр ленив и не будет работать без кнута; что он некомпетентен и не способен работать; что он трус и не будет сражаться: когда же выясняется, что он готов трудиться, его лишают работы; когда выясняется, что он может работать, его лишают занятости; когда выясняется, что он лоялен и будет сражаться за страну, хотя она часто была для него лишь мачехой, его изгоняют из дома, его имущество грабят и поджигают, а его самого калечат и вешают. Увы, увы! «Очи мои — источник слез о беззакониях народа моего!»

«Ирландия не знает мучеников», — благородно говорит архиепископ. Увы, что она сделала мучеником негра на нашей собственной священной земле — земле его рождения!

Бог не проклинает ни один народ, ибо Христос умер за всех, кто примет Его. Даже если бы это утверждение о проклятии было правдой, наш прямой долг — попытаться снять это проклятие. Поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы поступали с нами, — это возвышенный, но простой закон христианства.

Читатели и сограждане, давайте решим, что всему этому должен прийти конец; мы должны быть готовы подавить мятеж как на Севере, так и на Юге; противостоять любому насилию и агрессии; поддерживать правительство; наполнять энтузиазмом славные ряды нашей храброй армии, ибо это армия свободы и человеческого прогресса; мы все должны помочь пронести наш флаг без единой потускневшей звезды через этот суровый кризис и развернуть его на том прекрасном поле всеобщей свободы и счастья, которое мы должны завоевать ради блага человечества. Весь ад вооружен против нас, но Бог и Его ангелы на нашей стороне! Это явное предназначение нашей страны, и к этой открывшейся славе мы идем. Мы с гордостью предлагаем дом и свободу людям всех климатов и регионов; этим самым гостеприимным предложением мы заявляем, что никакая диктатура, никакое угнетение, никакая жестокость не должны законно существовать на всем пространстве нашей Святой Земли. Перед нами стоят цели, и мы должны их достичь. Ирландец должен быть цивилизован, его лучшие чувства должны быть воспитаны; его нужно научить уважать закон и порядок; американский медноголовый должен быть лишен возможности вредить; он показал свой смертельный яд, и его клыки должны быть вырваны; чтобы сделать это эффективно, мятеж, уже подавленный, должен быть окончательно усмирен; негр должен быть защищен, образован и возвышен; рабство во всех его формах должно быть изгнано с лица земли; закон любви, который есть закон Божий, должен править; чтобы наши Небесные Звезды могли снова собраться в вечно растущем блеске и сиянии над землей равенства, прогресса, закона, порядка, единства и счастья. Люди и братья, это наша общая задача, и мы все должны работать в своих отведенных сферах. Мужчины, женщины и дети, работы хватит на всех, и она потребует от нас всех предельных сил и способностей. Мы должны быть храбрыми, сильными, отзывчивыми и бескорыстными; мы не должны уклоняться от долга, ссылаясь на пол или слабость; мы не должны искать оправданий для безделья, ссылаясь на неспособность. Мы все способны! Мы должны чувствовать сами и заставить других почувствовать, что нет истинной надежды для нас или для них, кроме как в торжестве нашего священного дела. Только наши звезды образуют полог, достаточно широкий, чтобы укрыть вечно растущие ряды человечества. Каждый из нас должен усвоить урок самоотречения — это возвышенный урок креста, усвоенный святым Павлом, прожитый святым Иоанном, почитаемый Магдалиной и воплощенный через Деву Марию, — тем самым доказывая, что он предназначен для всех классов, характеров и полов. Тот, кто не хочет его усвоить, не является ни героем, ни христианином, будь он генералом или епископом.

Мы сначала (потому что это необходимо для прогресса расы) победим наших врагов, а затем, верные себе и своим принципам, простим, поддержим и полюбим их. Многие из них уже поняли, а многие другие начинают понимать нищету и позор рабства. Как только эта истина будет признана и осознана, их сердца возрадуются в мире праведников, и их опустошенная земля расцветет, как роза.

Мы все научимся терпеть негра, потому что он обладает качествами, необходимыми для полноты гармонии жизни. В целом, ирландские слуги, пожалуй, более честны и, какими бы тупыми они ни казались, у них больше ума, но у негра больше сердца. Его натура неукротима и радостна; он полон комизма и шутовства, веселья, насмешек, шуток, смеха и радости; и этот элемент будет необходим среди нас, чтобы смягчить нашу пуританскую и национальную серьезность. Он любит музыку, будь то грустная, бурлескная или веселая; он предан тем, кто относится к нему достойно, его привязанность легко завоевать; и есть что-то трогательное, успокаивающее и восхитительное в его врожденном уважении к джентльменам и леди. Его склонность к домашней службе; его любовь к детям и способность развлекать их и завоевывать их переменчивые сердца, причем их привязанность к нему — одна из самых восхитительных черт южной жизни; его впечатлительная, религиозная и благочестивая натура — все это делает его удивительным элементом разнообразия в домашней ткани нашей жизни, какой она станет, когда он будет свободен, образован в соответствии со своей природой и счастлив. Он не амбициозен, он любит служить тем, кто относится к нему по-доброму, и не ищет социального равенства, как ирландцы, какое бы положение они ни занимали. Я не отрицаю, что это хорошая сильная черта расы, но она не делает человека приятным слугой. Наши Бидди и Полли кичатся и важничают, чтобы убедить нас, что они так же хороши, как мы; негр признает превосходство манер и всегда покорен и уважителен к тем, кто знает, как с ним обращаться. Я думаю, когда эта «тирания минует», нам будет трудно заставить себя расстаться с негром. Он — воплощенный юмор; веселье и наивный пафос чередуются с поразительной быстротой в его дикой, но любящей душе, в которой женский элемент страсти обычно преобладает над устойчивой мужской силой; он — сама спонтанность, и рефлексирующая англосаксонская раса научится ценить такие порывы нашей базовой природы. Он счастлив в служении, и как слуга он бесценен.

Перед нами в этом мире могучего Запада стоят суровые обязанности; давайте примем их с готовностью. Наши женщины могут сделать многое, ибо мнения мужчин сильно разделены, и социальный элемент, истинная и благородная сфера женщины, должен быть использован для достижения лучшего взаимопонимания. Пусть она устроит так, чтобы мы чаще общались друг с другом в неформальной обстановке, не на пышных празднествах, утомительных обедах, пустых церемониях, а в простых и гостеприимных встречах, в частом, непринужденном и легком общении. Она должна научиться принимать участие в беседах о великих вопросах дня, смягчая остроту углов и сближая сердца, как это может только она; ибо женщины обладают врожденным секретом общества. Давайте не будем спрашивать, к какому рангу принадлежат люди, а скорее, что они из себя представляют, и если они благородны, давайте примем их в свои сердца. Давайте каждый из нас стремиться к вершинам наших чаяний, будучи уверенными, что если мы так поступим, этот славный Союз суждено увековечить во все возрастающей славе.

AMOR PATRIÆ VINCIT.

Red: White: Blue.

Love: Peace: Heaven.

God of justice, smile upon us!

Justice yet will rule our land;

Equal rights bless native, alien,

High or low, from every strand;

Pledged within our Constitution,

They will bless a woe-worn world:

God, 'tis Justice makes it holy—

Freedom's Charter wide unfurled!

Chorus:

Float, O Flag, reflecting Heaven! where God plants the clustering stars,

In the blue depths of thy infinite—so vast that nothing jars!

God of mercy, smile upon us!

Mercy yet shall rule our land;

Thought be free, all creeds untrammelled,

Honor follow labor's hand;

All be equal; men be brothers;

They must work who fain would soar,

Work in earnest for the Human,—

Pride and scorn be known no more.

Chorus:

Float, O Flag of mystic colors; red with love; star-gemmed thy Blue;

Peace blends in white thy Rainbow light, and waves her snow-wings through!

God of love, O smile upon us!

Love shall shine through all our laws;

Love shall link each State in Union;

Love which knows nor rest, nor pause.

Love is central Heart of nations;

Love will draw all wandering stars

To our field of boundless azure,

Held by God from all that mars!

Chorus:

Wildly pours our hearts' blood on thee—crimson current warm and true,

Each dead hero links us closer—float on Flag, Red, White, and Blue!

God of Union, smile upon us!

Flag of Union, greet the skies!

On thy stars and chording colors

Every hope for mortals lies!

Blasted be the hand would strike thee!

Blighted heart and palsied brain!

Float till earth knows no oppression,

Falsehood, bondage, slavery, pain!

Chorus:

Float, Flag of love; fused States and lives! shine stars on God's own Blue!

Love's crimson current gird them close! white-winged Peace wind through!

М. У. К.

ДОБРАЯ БОГИНЯ БЕДНОСТИ.

[Прозаическая баллада, переведенная с французского.]

Мы полагаем, что следующий прекрасный гимн в честь доброй богини, чьими милостями мы слишком склонны пренебрегать и к которой продолжаем относиться с ужасной неблагодарностью, не может не прийтись по душе читателям «Редакторского стола».

М. У. К.

I.

Пустынные тропы, усыпанные золотым песком, богатые и волнистые прерии, овраги, любимые прыгающими оленями и ловкими сернами, горы, окутанные облаками или увенчанные сверкающими коронами звезд, блуждающие и прыгающие потоки, непроходимые и мрачные леса — пусть она пройдет, пусть она пройдет:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

II.

С момента сотворения мира, с тех пор как человек был призван к бытию, она путешествует по земле, она живет среди людей, она поет, когда странствует, и работает, когда поет:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

III.

Люди собрались вместе, чтобы проклясть ее. Они нашли ее слишком веселой, слишком активной, слишком сильной и слишком красивой. Они сказали: «Давайте оторвем ей крылья, давайте нагрузим ее цепями, давайте повергнем ее ударами, пусть она страдает, пусть она умрет:

Богиня — сильная Богиня Бедности!»

IV.

Они заковали добрую Богиню в цепи, они избивали и преследовали ее, но не смогли унизить, ибо она нашла убежище в душах поэтов, в душах крестьян, в душах женщин, в душах художников, в душах святых:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

V.

Она путешествовала дольше, чем Вечный Жид; она странствовала дальше, чем ласточка; она старше собора в Праге, но моложе маленького яйца желтоголового королька; она размножилась на земле больше, чем алая земляника в зеленых лесах Богемии:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

VI.

Она мать многих детей и научила их всем тайнам Божьим; она говорила с сердцем Иисуса на горе; глазам королевы Либуше, когда та полюбила крестьянина; духу Иоанна и Иеронима на костре в Констанце; она знает больше, чем все доктора и все епископы:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

VII.

Она создает все великие и прекрасные вещи, которые можно увидеть на земле; это она возделывает поля и подрезает деревья; это она ведет стада, выдыхая песни из своего сердца; это она ловит первый багрянец рассвета, кто принимает первую улыбку восходящего солнца:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

VIII.

Это она сплетает зеленые ветви, чтобы сделать маленькую хижину для дровосека; кто дает пронзительный взгляд орла браконьеру; это она воспитывает самых красивых и сильных маленьких сорванцов; и кто делает заступ и плуг легкими для рук старика, чьи серебряные локоны сияют, как нимб вокруг морщинистого чела:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

IX.

Это она вдохновляет поэта; кто делает флейту, гитару и скрипку красноречивыми под пальцами странствующего и бездомного художника: это она несет его на своем легком крыле от истока Влтавы до истока Дуная; это она венчает его темные локоны сверкающими каплями росы, кто заставляет искрящиеся звезды сиять так ярко и ясно на его неверном пути:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

X.

Это она наставляет изобретательного ремесленника, кто учит его тесать камень, чеканить мрамор, отливать золото, серебро, медь и железо; это она под пальцами старой матери и розовощекой дочери делает лен таким же тонким и эластичным, как золотые косы девы:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

XI.

Это она поддерживает шаткую хижину, когда ее сотрясают зимние бури; это она бережет смолу для факела и масло для лампы; это она месит хлеб для семьи, кто ткет зимнюю шерсть и летний лен; это она питает и кормит мир: Богиня — добрая Богиня Бедности!

XII.

Это она строит могучие замки и огромные соборы, кто носит меч и держит мушкет; это она ведет наши битвы и одерживает наши победы; это она хоронит мертвых, кто заботится о раненых и кто скрывает побежденных:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

XIII.

Ты — само терпение, сама сладость, сама сила и сама жалость, о добрая Богиня! Это ты связываешь всех своих детей узами святой любви и даруешь им Веру, Надежду и Милосердие:

О Богиня — ты добрая Богиня Бедности!

XIV.

Приближается время, когда твои дети больше не будут раздавлены тяжестью мира, когда они будут вознаграждены за свои страдания и труд. Приближается время, когда больше не будет богатых и бедных, когда все люди вместе будут вкушать плоды земли и поровну наслаждаться дарами Божьими; но ты никогда не будешь забыта в их гимнах:

О Богиня — ты добрая Богиня Бедности!

XV.

Они всегда будут помнить, что ты была их верной матерью, их крепкой кормилицей и их воинствующей церковью. Они наложат бальзам на твои кровоточащие раны, они заставят плодородную и благоухающую землю наконец обрести покой:

О Богиня — ты добрая Богиня Бедности!

XVI.

Пока терпеливо ожидаем обещанного дня Господня, потоки и леса, горы и долины, земли, изобилующие полевыми цветами и наполненные маленькими поющими птицами, пустынные тропы, у которых нет хозяев, хотя они усыпаны золотом, пусть она пройдет — пусть она пройдет:

Богиня — добрая Богиня Бедности!

THE

Continental Monthly

Читатели «Континентал» знают о том важном положении, которое он занял, о влиянии, которое он оказывает, и о блестящем составе политических и литературных талантов высшего порядка, которые его поддерживают. Ни одно подобное издание в этой стране не смогло так успешно объединить энергию и свободу ежедневной газеты с более высоким литературным тоном первоклассного ежемесячника; и совершенно очевидно, что ни один журнал не предоставил такой широкий круг возможностей своим авторам и не сохранил себя так полностью от узкого влияния партий или фракций. В нынешние времена такой журнал либо является силой в стране, либо он ничто. То, что «Континентал» не является последним, в изобилии подтверждается тем, что он сделал — отражением его советов во многих важных общественных событиях, а также характером и силой тех, кто является его самыми верными сторонниками.

Хотя с момента основания «Континентал» прошло немногим более года, за это время он приобрел силу и политическое значение, поднявшие его на положение, значительно превосходящее то, которое ранее занимало любое подобное издание в Америке. В доказательство этого утверждения мы обращаем внимание на следующие факты:

1. Из его ПОЛИТИЧЕСКИХ статей, переизданных в виде брошюр, одна только имела на данный момент тираж сто шесть тысяч экземпляров.

2. Из его ЛИТЕРАТУРНОГО отдела один серийный роман «Среди сосен» за несколько месяцев разошелся тиражом почти тридцать пять тысяч экземпляров. Две другие серии его литературных статей также были переизданы в виде книг, а первая часть третьей уже находится в печати.

Не нужно приводить более убедительных фактов, чтобы доказать превосходство материалов «Континентал» или их необычайную популярность; и его руководители полны решимости не отставать. Сохраняя всю «смелость, энергию и способности», которые ему приписывают тысячи журналов, он значительно расширит круг своей деятельности и будет бесстрашно и откровенно обсуждать каждый принцип, вовлеченный в великие вопросы дня. Лучшие умы страны, включая людей, наиболее знакомых с ее дипломатией и наиболее выдающихся своими способностями, входят в число его авторов; и это не просто «льстивое обещание проспекта» — сказать, что этот «журнал для современности» будет использовать лучшие интеллектуальные силы Америки под эгидой, которой не пользовалось ни одно издание в этой стране ранее.

Хотя «Континентал» будет выражать решительные мнения по великим вопросам дня, он не будет просто политическим журналом: большая часть его колонок будет, как и прежде, оживлена рассказами, поэзией и юмором. Одним словом, «КОНТИНЕНТАЛ» под руководством нового штата редакторов займет положение и представит привлекательность, которых никогда раньше не было в журнале.

УСЛОВИЯ ДЛЯ КЛУБОВ.

Two copies for one year, ......... Five dollars.

Three copies for one year, ...... Six dollars.

Six copies for one year, ........... Eleven dollars.

Eleven copies for one year, .... Twenty dollars.

Twenty copies for one year, .... Thirty-six dollars.

ОПЛАТА ВПЕРЕД.

Почтовые расходы, тридцать шесть центов в год, оплачиваются подписчиком.

ОТДЕЛЬНЫЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ.

Три доллара в год, ВПЕРЕД. Почтовые расходы оплачиваются издателем.

JOHN F. TROW, 50 Greene St., N.Y.,

ИЗДАТЕЛЬ ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ.

В качестве стимула для новых подписчиков издатель предлагает следующие щедрые премии:

Любой человек, приславший 3 доллара вперед, получит журнал с июля 1862 года по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе все новые сериалы мистера Кимбалла и мистера Кирка, которые сами по себе стоят цены подписки. Или, если предпочтительнее, подписчик может взять журнал на 1863 год и экземпляр «Среди сосен» или «Подводных течений Уолл-стрит» Р. Б. Кимбалла в переплете, или «Солнечного света в мыслях» Чарльза Годфри Лиланда (розничная цена 1,25 доллара). Книга будет отправлена с оплатой почтовых расходов.

 Любой человек, приславший 4,50 доллара, получит журнал с момента его начала, января 1862 года, по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе «Был ли он успешен?» мистера Кимбалла, а также «Среди сосен» и «Историю купца» мистера Кирка и почти 3000 страниц формата октаво лучшей литературы в мире. Премиальные подписчики оплачивают свои почтовые расходы самостоятельно.

НЕ УСТУПАЕТ НИ ОДНОМУ В МИРЕ!!!

МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

ПО ЦЕНЕ ОТ 8 ДО 12 ДОЛЛАРОВ ЗА АКР,

Рядом с рынками, школами, железными дорогами, церквями и всеми благами цивилизации.

1,200,000 Acres, in Farms of 40, 80, 120, 160 Acres and upwards, in
ILLINOIS, the Garden State of America.

Компания Иллинойсской центральной железной дороги предлагает В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ красивые и плодородные ЗЕМЛИ ПРЕРИЙ, расположенные вдоль всей линии их железной дороги, ПРОТЯЖЕННОСТЬЮ 700 МИЛЬ, на самых выгодных условиях, позволяющих фермерам, производителям, механикам и рабочим обеспечить себя и свои семьи достатком и ДОМОМ, который они могут назвать СВОИМ, как видно из следующих заявлений:

ИЛЛИНОЙС.

По площади примерно равен Англии, с населением 1 722 666 человек и почвой, способной прокормить 20 000 000. Ни один штат в долине Миссисипи не предлагает таких больших стимулов для поселенцев, как штат Иллинойс. Нет такой части мира, где все условия климата и почвы так удивительно сочетаются для производства двух великих основных продуктов: КУКУРУЗЫ и ПШЕНИЦЫ.

КЛИМАТ.

Нигде трудолюбивый фермер не может получить такие немедленные результаты от своего труда, как на этих глубоких, богатых, суглинистых почвах, обрабатываемых с такой легкостью. Климат от крайней южной части штата до железной дороги Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис, на расстоянии почти 200 миль, хорошо приспособлен для озимых.

ПШЕНИЦА, КУКУРУЗА, ХЛОПОК, ТАБАК.

Персики, груши, помидоры и все виды фруктов и овощей выращиваются в изобилии, откуда Чикаго и другие северные рынки снабжаются на четыре-шесть недель раньше, чем из их непосредственной близости. Между железной дорогой Терре-Хот, Аллен и Сент-Луис и реками Канкаки и Иллинойс (расстояние 115 миль по ветке и 136 миль по главной магистрали) лежит великая часть штата, предназначенная для выращивания кукурузы и скота.

ОБЫЧНЫЙ УРОЖАЙ

кукурузы составляет от 60 до 80 бушелей с акра. Крупный рогатый скот, лошади, мулы, овцы и свиньи выращиваются здесь с небольшими затратами и приносят большую прибыль. Считается, что ни один участок страны не представляет больших стимулов для молочного животноводства, чем прерии Иллинойса, — отрасль фермерства, которой уделялось мало внимания и которая должна приносить верные прибыльные результаты. Между реками Канкаки и Иллинойс, а также Чикаго и Данлитом (расстояние 56 миль по ветке и 147 миль по главной магистрали) в изобилии производятся тимофеевка, яровая пшеница, кукуруза и т. д.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ ПРОДУКЦИЯ.

Сельскохозяйственная продукция Иллинойса больше, чем любого другого штата. Урожай пшеницы 1861 года оценивался в 85 000 000 бушелей, в то время как урожай кукурузы составляет не менее 140 000 000 бушелей, помимо урожая овса, ячменя, ржи, гречихи, картофеля, батата, тыкв, кабачков, льна, конопли, гороха, клевера, капусты, свеклы, табака, сорго, винограда, персиков, яблок и т. д., которые увеличивают огромный совокупный объем производства в этом плодородном регионе. За прошлый год из штата Иллинойс было вывезено более четырех миллионов тонн продукции.

РАЗВЕДЕНИЕ СКОТА.

В центральном и южном Иллинойсе представлены необычайные преимущества для расширения животноводства. Все виды крупного рогатого скота, лошадей, мулов, овец, свиней и т. д. лучших пород приносят хорошую прибыль; уже сколочены большие состояния, и поле открыто для других, чтобы войти с самыми радужными перспективами подобных результатов. Молочное животноводство также представляет свои стимулы для многих.

КУЛЬТИВАЦИЯ ХЛОПКА.

Эксперименты по выращиванию хлопка очень многообещающие. Начиная с 39 градусов 30 минут северной широты (см. Маттун на ветке и Ассумпшн на главной линии), компания владеет тысячами акров, хорошо приспособленных для совершенствования этого волокна. Поселенец, имеющий семью с маленькими детьми, может использовать их юный труд с большой выгодой при выращивании и совершенствовании этого растения.

ИЛЛИНОЙССКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Пересекает всю длину штата, от берегов Миссисипи и озера Мичиган до Огайо. Как следует из названия, железная дорога проходит через центр штата, и по обе стороны дороги на всем ее протяжении лежат земли, выставленные на продажу.

ГОРОДА, ПОСЕЛКИ, РЫНКИ, ДЕПО,

На железной дороге компании девяносто восемь депо, примерно по одному на каждые семь миль. Города, поселки и деревни расположены на удобном расстоянии по всему маршруту, где можно найти любой желаемый товар так же легко, как и в старейших городах Союза, и где можно встретить покупателей на все виды сельскохозяйственной продукции.

ОБРАЗОВАНИЕ.

Механики и рабочие найдут систему бесплатных школ, поощряемую штатом и наделенную большим доходом для поддержки школ. Дети могут жить в поле зрения школы, колледжа, церкви и расти вместе с процветанием ведущего штата в Великой Западной Империи.

ЦЕНЫ И УСЛОВИЯ ОПЛАТЫ — В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ.

80 акров по 10 долларов за акр, с процентами 6 процентов годовых на следующих условиях:

Cash payment $48.00
Paymentin one year48.00
"in two years48.00
"in three years48.00
"in four years236.00
"in five years224.00
"in six years212.00
"in seven years200.00

40 акров по 10,00 долларов за акр:

Cash payment $24.00
Paymentin one year24.00
"in two years24.00
"in three years24.00
"in four years118.00
"in five years112.00
"in six years106.00
"in seven years100.00

Number 22.
25 Cents.

THE

CONTINENTAL

MONTHLY.

DEVOTED TO

Literature and National Policy.

OCTOBER, 1863.

NEW YORK:

JOHN F. TROW 50 GREENE STREET

(FOR THE PROPRIETORS).

HENRY DEXTER AND SINCLAIR TOUSEY.

WASHINGTON, D.C.: FRANCK TAYLOR.

CONTENTS.—No. XXII

The Freedom of the Press. By Edward B. Freeland,
361

The Brothers. An Allegory,
367

Unuttered. By Kate Putnam,
377

William Lilly, Astrologer. By Henry Willson,
379

Jefferson Davis—Repudiation, Recognition, and Slavery. By Hon. Robert J. Walker,
390

Diary of Frances Krasinska,
394

Maiden's Dreaming. By E. W. C.,
403

Thirty Days with the Seventy-First Regiment,
404

Reason, Rhyme, and Rhythm. By Mrs. Martha W. Cook,
412

Currency and the National Finances. By J. Smith Homans,
419

October Afternoon in the Highlands,
433

The Isle of Springs. By Rev. Mr. Starbuck,
433

The Restoration of the Union. By Hon. F.P. Stanton,
444

Was He Successful? By Richard B. Kimball,
452

American Finances and Resources. By Hon. Robt. J. Walker,
463

Voiceless Singers,
473

A Detective's Story,
474

Literary Notices,
478

«Эдмунд Кирк», автор «Среди сосен» и др., до недавнего времени один из редакторов этого журнала, готов принять ограниченное количество приглашений выступить с лекциями перед литературными ассоциациями в течение предстоящей осени и зимы на тему «Южные белые: их социальные и политические характеристики». С ним можно связаться по адресу: «care of Continental Monthly, New York».

Все сообщения, касающиеся рукописей или деловых вопросов, следует направлять по адресу

JOHN F. TROW, Publisher,

50 GREENE STREET, NEW YORK.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1863 году Джоном Ф. Троу в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

Джон Ф. Троу, печатник.

Примечание транскриптора

В текст были внесены следующие изменения:

Страница 253: «wronged so remorsely» изменено на «wronged so remorselessly».

Страница 270: «After entering, Lake Ponchartrain» изменено на «After entering, Lake Pontchartrain».

Страница 276: «has betwoed upon thee» изменено на «has bestowed upon thee».

Страница 282: «situations so vividy» изменено на «situations so vividly».

Страница 315: «fence into the door-yard» изменено на «fence into the dooryard».

Страница 318: «I thought picnicers always» изменено на «I thought picnickers always».

Страница 323: «gay sorrel» изменено на «gray sorrel».

Страница 329: «I could't bear» изменено на «I couldn't bear».

Страница 344: «Kagozima» изменено на «Kagosima».

Страница 354: «Govenor Walker's» изменено на «Governor Walker's».