О кошках

 My Own and Some Others

By Helen M. Winslow

 Editor of "The Club Woman"

  

  

  

  

  

  

  

  

To the

   "PRETTY LADY"

  

 WHO NEVER BETRAYED A SECRET, BROKE A PROMISE, OR

 PROVED AN UNFAITHFUL FRIEND; WHO HAD

 ALL THE VIRTUES AND NONE OF

 THE FAILINGS OF HER SEX

   I Dedicate this Volume

  

  

  

  

 CONTENTS

ГЛАВА

I. О Красавице.

II. О других моих кошках.

III. О кошках других людей.

IV. О кошках еще других людей.

V. О некоторых исторических кошках.

VI. О кошках в Англии.

VII. О кошачьих клубах и выставках кошек.

VIII. О породистых кошках в Америке.

IX. О кошках в поэзии.

X. О художниках, рисующих кошек.

XI. О кошачьих больницах и приютах.

XII. О происхождении кошек.

XIII. О разновидностях кошек.

XIV. О кошачьем языке.

  

  

  

  

О кошках

  

  

  

  

ГЛАВА I

 CONCERNING THE "PRETTY LADY"

Она была такой Красавицей, к тому же кроткой; такой тихой и в высшей степени благовоспитанной в своем поведении, и все же исполненной достоинства и высокомерной сдержанности, как герцогиня. И все же при определенных обстоятельствах лучше быть кошкой, чем герцогиней. И ни у одной герцогини в королевстве никогда не было более преданных слуг или вдвое более покорных подданных.

Не говорите мне, что кошки никогда не любят людей; что только места имеют реальную власть над их привязанностями. Красавица была довольна везде, куда бы я, ее смиреннейшая рабыня, ни отправлялась вместе с ней. Она переезжала со мной из пансиона в коттедж на морском берегу; затем в обычный дом; на лето в горы и обратно домой — долгое путешествие по железной дороге; и ее отношение всегда было таким: «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и твой народ будет моим народом».

Я знала, любила и изучала многих кошек, но одно лишь знание о ней убедило бы меня в том, что кошки любят людей — по-своему, с достоинством и сдержанностью, и когда чувствуют, что их любовь не растрачивается впустую; что они рассуждают и что редко действуют под влиянием импульса.

Не припомню, чтобы я родилась с чрезмерной любовью к кошкам или чтобы в младенчестве плакала по ним. Не знаю даже, отличалось ли мое детство чрезмерной гордостью за них; возможно, это было потому, что мои жестокие родители установили указ, жесткий и непреклонный, как законы мидян и персов, что у нас никогда не должно быть больше одной кошки одновременно. Хотя этот самый закон может свидетельствовать о той склонности, проявившейся в раннем возрасте, приютить все кошачье, что попадалось мне на пути, — склонности, которая с тех пор стала одновременно источником утешения и отвлечения.

После череды кошачьих династий, короли и королевы которых были красивыми, уродливыми, гладкими, заброшенными, черными, белыми, глухими, пятнистыми и с другими отметинами, я помню, как прочно привязалась к одному котенку, который вырос в самого уродливого, худощавого и невзрачного экземпляра, что я когда-либо видела. В дни его кошачьего детства я окрестила его «Тасси» в честь матери; но по мере того, как время шло, а имя едва ли соответствовало мужскому достоинству, его сменили на Тацита, как более подобающее его полу. У него была привычка шмыгать туда-сюда через входную дверь, которая была тяжелой и иногда захлопывалась, прежде чем он успевал выбраться. В результате хвостовой отросток с двумя сломанными суставами стал одной из его отличительных черт. Помимо сломанного хвоста, у него были уши, носившие следы многих тяжелых сражений, и выражение морды, которое по своей всеобщей «одинокости и заброшенности» привело бы в уныние даже миссис Гаммидж. Но я любила его, и, судя по безутешному и долгому вою, которым он наполнял дом, когда меня не было, моя привязанность не оставалась без ответа.

Но мое настоящее рабство началось не раньше, чем я взяла мать Красавицы. Не прошло и недели с нашего переезда в первый дом, как красивая полосатая кошка (табби) с глазами, похожими на прекрасные изумруды, которая пять лет была любимицей и гордостью соседа, пришла к нам и поселилась у нас. В свое время она с гордостью преподнесла нам пять котят. Воспитанная в убеждении, что одна кошка — это все, что совместимо с респектабельностью, я немедленно избавилась от четырех, оставив самую красивую, которая выросла в прекрасную, очаровательную и соблазнительную мальтийскую кошку «Красавицу» с белыми отметинами на шубке. Мать Красавицы обычно ловила по две мыши за раз, приносила их вместе, клала одну к моим ногам и говорила так ясно, как только может говорить кошачий язык: «Вот, ты съешь эту, а я съем ту», — а затем казалась очень удивленной и разочарованной тем, что я не съела свою, когда она закончила свою трапезу.

Однако мы занимали меблированный дом на лето, и, поскольку зимой нам предстояло жить на пансионе, я взяла в город только котенка, думая, что мать вернется в свой прежний дом, прямо за забором. Но нет. В течение двух недель она отказывалась от всякой пищи и ни разу не вошла в тот дом. Тогда я пошла за ней, и, услышав мой голос, она вошла и села передо мной, буквально отчитывая меня в течение четверти часа. Надо мной будут смеяться, но настоящие слезы стояли в ее прекрасных зеленых глазах и стекали по ее аристократическому носу, свидетельствуя о ее горе и обвиняя меня, громче, чем ее вой, в вероломстве.

Я не могла оставить ее у себя. Она не хотела возвращаться в свой старый дом. В конце концов я пошла на компромисс: отнесла ее в закрытой корзине за полторы мили и отдала подруге, которая любит кошек почти так же сильно, как я. Но хотя ее ласкали, хвалили и кормили самыми изысканными деликатесами, она не желала смириться. После шести недель траура она исчезла, и о ней больше никогда не слышали. Искала ли она новую и более постоянную хозяйку или же, в своем горе из-за моего бесстыдного предательства, отправилась на какой-нибудь пустынный пирс и бросилась с пристани — этого никогда не узнать. Но ее укоризненный взгляд и полные слез изумрудные глаза преследовали меня всю зиму. Много беспокойных ночей мне пришлось упрекать себя за то, что я бросила существо, которое так искренне любило меня; и во многих снах она возвращалась, чтобы навлечь стыд и позор на мою раскаявшуюся голову.

Этот опыт заставил меня лелеять ее дочь, которую, вернее, я лелеяла как ее сына, пока не родились три маленьких котенка, от которых в момент невежества я сразу же «избавилась». Естественно, молодая мать сильно заболела. Самым жалким образом она тащилась за мной, стоная и умоляя о помощи. В конце концов я сдалась, пошла к соседке, у которой накануне появилось несколько лишних котят, и выпросила одного. Это был маленький черный котенок, холодный и полуживой; но Красавица была вне себя от радости, когда я отдала его ей. Два дня она не покидала коробку, где я устроила их штаб-квартиру, и месяцами отказывалась отлучать его от груди или смотреть на него как на что-то меньшее, чем абсолютное совершенство. Могу сказать, что Красавица прожила девять лет и за этот короткий период принесла не менее девяноста трех котят, не считая двух приемных; но никогда она не дарила никому из своих собственных отпрысков той полноты гордости и привязанности, которая была излита на черного Бобби.

Когда ее первому приемному ребенку было две недели, я однажды утром заболела и не вышла к завтраку. У нее всегда было заведено ждать, когда я спущусь утром, очевидно, считая не такой уж маловажной частью своего долга видеть, что я благополучно начала день. Обычно она сидела на верхней площадке лестницы и терпеливо ждала, пока не услышит, что я двигаюсь. Иногда она заходила и садилась на стул у изголовья моей кровати или нежно касалась моего лица носом или лапой. Хотя она знала, что вольна спать в моей комнате, она редко делала это, за исключением тех случаев, когда у нее на руках был младенец. Сначала она неизменно держала его в нижнем ящике моего комода. Когда он подрастал, она переносила его в изножье кровати, где в течение недели или двух ее материнская забота и общительные привычки ночных разговоров со своим потомством серьезно мешали моему ночному отдыху. Если мои друзья замечали у меня в определенные периоды года дикий и изможденный вид от беспокойства, то причина тому признана здесь.

Я была больна, когда черному Бобби было две недели. Красавица подождала, пока завтрак закончится, и, поскольку я не появилась, поднялась наверх и запрыгнула на кровать, где проявила некоторое любопытство по поводу моего отсутствия активного интереса к делам мира.

«Ну, киска, — сказала я, протягивая руку и поглаживая ее по спине, — я сегодня больна. Когда ты была больна, я пошла и принесла тебе котенка. Не можешь ли ты принести мне одного?»

Это было все. Затем вошла моя сестра и заговорила со мной, и Красавица тут же оставила нас; но менее чем через две минуты она вернулась со своим заветным котенком в зубах. Положив его мне на шею, она стояла и смотрела на меня, как бы говоря:

«Вот, можешь подержать его немного. Он вылечил меня, и я не буду эгоисткой; я поделюсь им с тобой».

Я болела три дня, и все это время котенок оставался со мной. Когда его матери он был нужен, она держала его в изножье кровати, где кормила, вылизывала и чистила его до тех пор, пока не казалось, что она должна полностью измотать даже его стоические нервы. Но всякий раз, когда ей хотелось выйти, она приносила его и прятала в ложбинку моей шеи с тихим гортанным звуком, который в переводе означал:

«Вот, теперь ты присмотри за ним немного. Я совсем устала. Не разбуди его».

Но когда младенец крепко засыпал, она неизменно возвращалась и требовала его назад; и не только требовала, но и вытаскивала его из его логова за загривок, визжащего и протестующего, снова в изножье кровати, где он был вынужден пройти еще один курс чистки и энергичного материнского внимания, которое фактически мешало его шерсти расти так быстро, как растут шубки у менее опекаемых котят.

Когда я была достаточно здорова, чтобы покинуть свою комнату, она перенесла его в мой нижний ящик комода, а затем в удобное место за старой кушеткой. Но она, по-видимому, никогда не сомневалась, что именно этот «заем» котенка спас меня от безвременной кончины.

Я потеряла немало часов столь необходимого сна из-за привычки моей кошки приходить наверх в четыре часа утра и внезапно запрыгивать на кровать; возможно, приземляясь мне на живот. Проснувшись таким образом, нечуткие люди простили бы меня, если бы я позволила себе неблагоразумные выражения или даже с силой сбросила кошку с моего в остальном мирного ложа. Но совесть не упрекает меня ни в чем подобном. Я льщу себя надеждой, что переношу даже это терпеливо; помню, как часто я делала сонные, но приятные замечания верному маленькому другу, чья привязанность ко мне и желание видеть мое лицо были слишком велики, чтобы позволить ей ждать до времени завтрака.

Если я после этого часами лежала без сна, возможно, получая не более чем буквальный «кошачий сон», я утешала себя воспоминаниями о том, как Ришелье, Веллингтон, Магомет и другие великие, а также проницательные люди любили кошек; я вспоминала с некоторым трепетом тайной гордости, что только артистическая натура, по-настоящему эстетическая душа, которая ценит поэзию, грацию и всю утонченную красоту, по-настоящему любит кошек; и, размышляя так с закрытыми глазами, я снова искала сна на рассвете, пока кошка довольно мурлыкала рядом.

Красавица, очевидно, была ангорского или кунского происхождения, так как ее шерсть всегда была длиннее и шелковистее, чем у обычных кошек. Она была привязана ко всей семье. Когда мы жили в Бостоне, мы держали ее в передней комнате, в двух этажах от земли. Всякий раз, когда кто-то из нас входил в парадную дверь, она знала об этом. Ни один человек не смог бы, сидя в закрытой комнате зимой, двумя этажами выше, определить личность человека, поднимающегося по ступенькам и открывающего дверь. Но Красавица, которой тогда было всего шесть месяцев, обычно просыпалась от своего сна в большом кресле или на верху раскладной кровати, спрыгивала вниз и оказывалась у двери в холл, готовая встретить входящего, прежде чем тот успевал подняться до половины лестницы. Кошка никогда не спускалась ради не того человека, и она никогда не забывала встретить любого и каждого члена нашей семьи, который мог входить. Непочтительный насмешник может назвать это «инстинктом» или говорить о «чувстве обоняния». Я называю это проницательностью.

Однажды летом мы все поехали на ферму в северном Вермонте и решили взять ее и ее сына, «мистера Макгинти», с собой. Мы посадили их обоих в большую рыночную корзину и надежно привязали крышку. В поезде мистер Макгинти проявил желание выбраться, и ему позволили это сделать, предварительно прикрепив прочный шнур к его ошейнику, а другой конец привязав к сиденью вагона. У него было восхитительное путешествие, как только он привык к шуму и движению поезда. Он сидел у нас на коленях, сворачивался калачиком на сиденье и дремал или смотрел в окна с явным недоумением по поводу того, как вещи внезапно начали летать; он даже подружился с пассажирами и в целом развлекал себя, как любой другой путешественник в поездке по железной дороге на весь день, за исключением того, что он не рисковал своим зрением, читая газеты. Но Красавица уже несколько лет не путешествовала и не наслаждалась поездкой так, как раньше; напротив, она свернулась в круглый тугой клубок в одном углу корзины, пока не было достигнуто окончание пути.

Оказавшись на ферме, она казалась довольной, пока я оставалась с ней. Там было много молока и сливок, и она поймала очень много мышей. Она была слишком привередлива, чтобы есть их, но испытывала врожденное удовольствие от ловли мышей, совсем как ее более плебейские сестры; и ей нравилось преподносить их мистеру Макгинти, мне или какому-либо другому достойному объекту ее заботы.

Сначала она боялась «большого внешнего мира». Широкие, продуваемые ветром пространства, широкое, солнечное небо, тишина и простор всего этого были совсем не похожи на ее пригородный опыт; и фермерские животные, тоже, были, по ее мнению, странно опасными объектами. Большой Дэн, лошадь, был поистине ужасным существом; петух был новым и подозрительным видом двуногих, а блеющие телята — объектами ее самой страшной ненависти.

Свинья в своем загоне обладала для нее самым ужасным очарованием. Снова и снова она прокрадывалась наружу и помещала себя там, где могла видеть это ужасное, странное, розовое, толстое существо внутри его собственных владений. Она широко уставляла на него свои круглые глаза в смешанном чувстве страха и восхищения. Если свинья издавала характерное хрюканье своей породы, Красавица поначалу быстро убегала; но впоследствии она привыкла оборачиваться и тревожно смотреть на нас, как бы говоря:

«Вы слышите это? Разве это не поистине ужасное существо?» — и другими способами проявлять тот же вид удивления, какой мог бы проявить профессор в музее Пибоди, если бы скелет мегатерия внезапно обратился к нему в манере, свойственной его виду.

Было еще смешнее видеть мистера Макгинти на следующее утро после его прибытия на ферму, когда он выходил наружу и знакомился с другими Божьими тварями, кроме людей и кошек, и естественным врагом своего вида — собакой. В своем пригородном доме он ловил крыс и тайком захватил немало английских воробьев. Когда он впервые исследовал свои новые владения на ферме, он обнаружил прекрасную стаю очень крупных птиц во главе с одной, обладавшей поистине великолепным оперением.

«Ага! — подумал мистер Макгинти, — это великая и славная страна, где я могу иметь таких птиц для ловли. И ручные к тому же. Завтракаю одной».

Поэтому он присел, по-тигриному, и осторожно подкрался на удобное расстояние, готовясь к прыжку, когда большая и великолепная птица подняла голову от своего червя и заметила:

«Куд-куда, куд-куда!» — и, забрав своих жен, удалилась в сторону сарая.

Мистер Макгинти отпрянул в изумлении. «Это странная птица, — казалось, говорил он, — дерзкая к тому же. Однако я скоро ее поймаю», — и он подкрался еще осторожнее, чем прежде, на расстояние прыжка, когда снова эта великолепная птица выпрямилась и воскликнула с ноткой раздражения:

«Куд-куда, куд-куда! Что вообще не так с этим старым котом?» И снова он повел своих многочисленных жен в сторону сарая.

Мистер Макгинти выпрямился с удивленным видом и, по-видимому, провел беглое изучение ведущих анатомических особенностей этой странной птицы; но он не хотел сдаваться и вскоре присел, готовясь к новому нападению. На этот раз мистер Шантеклер позволил коту подойти вплотную к своей стае, после чего повернулся и заметил самым дружелюбным образом: «Куд-куда-куда-куда!», что в переводе, казалось, означало: «Ну же; все в порядке. Ты, очевидно, здесь новичок; но лучше послушайся моего совета и не связывайся со мной».

Как бы то ни было, с этим надежда Макгинти на птичий завтрак «канула в лету», и он оставил охоту. Впрочем, вскоре он подружился с каждым животным в округе и настолько полюбился хозяевам, что прожил там свои дни, имея сто акров и более в качестве своих собственных счастливых охотничьих угодий.

Не так было с Красавицей. Через несколько недель я уехала на короткое время, оставив ее. С момента моего исчезновения она была беспокойной и несчастной. На пятый день она исчезла. Когда я вернулась и не нашла ее, я не стыжусь сказать, что искала и звала ее повсюду, и даже пролила несколько слез, когда дни превращались в недели, а она не появлялась, осознавая, что она могла голодать или претерпеть мучения от какого-нибудь более крупного животного.

Существует много замечательных историй о кошках, которые находят дорогу домой через почти невозможные дороги и огромные расстояния. Есть поговорка, в которую верят многие люди: «Кошку невозможно потерять», что можно доказать сотнями замечательных возвращений. Но у Красавицы абсолютно не было чувства местности. Она всегда жила в помещении и ей никогда не позволяли бродить по окрестностям. Прошло пять недель, прежде чем мы нашли ее след, и то только случайно. Моя сестра проходила мимо поля зерна и мельком увидела маленькое существо, которое сначала приняла за сурка. Она обернулась, посмотрела на него и позвала: «Киса, киса», — когда с душераздирающим маленьким криком полного восторга и удивления наша любимая кошка подошла к ней. С самого начала широкие просторы сельской местности сбили ее с толку; она, очевидно, «потеряла ориентиры» и, вероятно, все это время находилась в пятнадцати минутах ходьбы от фермерского дома.

Когда ее нашли, она была лишь тенью самой себя, и впервые и в единственный раз в жизни мы могли пересчитать ее ребра. Она была вне себя от восторга и цеплялась за руки моей сестры, как будто боясь потерять ее; и во всей той суете, которая поднялась по поводу ее возвращения, ни один человек не мог бы проявить больше привязанности или большего удовлетворения от того, что снова нашел своих старых друзей.

То, что она действительно потерялась и у нее не было чувства местности, чтобы найти дорогу домой, было доказано ее поведением после возвращения в свой бостонский дом. Я опередила сестру и была в театре в тот вечер, когда она прибыла с Красавицей. Последнюю внесли на кухню, вынули из корзины и накормили. Затем, вместо того чтобы обойти дом и устроиться в своем старом жилище, она пошла в передний холл, который покинула четыре месяца назад, и уселась на том самом месте, где всегда наблюдала и ждала, когда я была вне дома. Когда я пришла домой в одиннадцать, я увидела через сетчатую дверь свою «потерянную и найденную». Она ждала, чтобы поприветствовать меня, три долгих часа.

Я хотела бы, чтобы те люди, которые верят, что кошки не испытывают привязанности к людям, могли видеть ее тогда. Она не отходила от меня ни на мгновение и проявляла свою любовь всеми возможными способами; а когда я легла спать, она свернулась калачиком на моей подушке и довольно замурлыкала, засыпая, вставая только тогда, когда вставала я. После завтрака в то первое утро после ее возвращения она попросилась выйти через заднюю дверь и дала мне понять, что я должна пойти с ней. Я так и сделала, и она исследовала каждую часть заднего двора, умоляя меня тем же способом, каким звала своих котят, держаться поближе к ней. Она тщательно исследовала наши собственные владения, а затем осторожно проползла под заборами с обеих сторон на территорию соседа, где раньше бывала по-дружески; затем она робко вернулась, все время следя за тем, чтобы не потерять меня. Закончив свой инспекционный тур, она вошла и повела меня в исследовательскую поездку по всему дому, обнюхивая каждый угол и плинтус и настаивая на том, чтобы каждая дверь шкафа была открыта, чтобы она могла обнюхать каждый шкаф таким же образом. Когда это было сделано, она устроилась в одном из своих старых уголков для сна и позволила мне уйти.

Но больше она никогда не выходила из поля зрения дома. Более года она не хотела заходить даже во двор соседа, а когда наконец решила, что, возможно, безопасно проползти под заборами на другую территорию, она неизменно поворачивалась, чтобы сесть лицом к дому, как будто следуя твердой решимости никогда больше не терять его из виду. Эту практику она сохраняла до самого конца своей последней смертельной болезни, когда она заползла в темное место под соседним сараем и навсегда попрощалась с земными страхами и тревогами.

Requiescat in pace, моя Красавица. Я хотела бы, чтобы весь ваш пол обладал вашим нежным достоинством, грацией и красотой, не говоря уже о вашей верности и привязанности. Подобно «Монмуту» матушки Мишель, о вас можно сказать:

 "She was merely a cat,

 But her Sublime Virtues place her on a level with

 The Most Celebrated Mortals,

 and

 In Ancient Egypt

 Altars would have been Erected to her

 Memory."

  

  

  

  

ГЛАВА II

 CONCERNING MY OTHER CATS

«О, какая прелестная кошка!» — частое выражение посетителей или прохожих у нашего дома. И от Красавицы, через ее различных сыновей и дочерей, до нынешнего защитника и главы семьи, «Томаса Эраста», и ангорской кошки «леди Бетти», были некоторые прекрасные существа.

Мистер Макгинти был однотонной мальтийской кошкой, с шерстью, подобной тюленьей по плотности и мягкости, и с характером ангела. На него находили внезапные приступы привязанности, и он бегал от одного члена семьи к другому, потираясь своими мягкими щеками о наши и неоднократно целуя нас. Он делал это, слегка и нежно покусывая нас зубами. Я обычно дарила ему определенную ласку, которую он принимал как выражение привязанности. Оставив его на ферме, я не видела его два года. Затем, во время короткого визита, я спросила о мистере Макгинти, и мне сказали, что он в сарае. Я нашла его спящим в ящике с зерном и вынула; он посмотрел на меня сонными глазами, перевернулся и потянулся за старой лаской. Поскольку никто никогда не дарил ему этого, кроме меня, я принимаю это как убедительное доказательство того, что он не только узнал меня, но и запомнил мою одну особенность.

Затем был старый Помп, названный «старым», чтобы отличить его от молодого Помпа наших дней, или «Помпаниты». Он умер от пневмонии в возрасте трех лет; но он был самым красивым черным котом — и самым черным — из всех, что я когда-либо видела. У него было полдюжины белых волосков под подбородком; но его чернота была буквально как крыло ворона. Многие красивые черные кошки отливают коричневым на ярком солнечном свете или когда их шерсть раздвинута. Но шерсть старого Помпа была угольно-черной насквозь, и на солнце казалась сделанной из самого богатого черного шелкового бархата, а его глаза при этом были большими и чистейшего янтарного цвета. Он весил около пятнадцати фунтов, и то, что кто-то завидовал нам обладанию им, было очевидно, так как его крали два или три раза в течение последнего лета его жизни. Но он возвращался домой каждый раз; только когда Смерть наконец украла его, у нас не было никакой защиты.

«Бобинетт», черный котенок, упомянутый в предыдущей главе, также имел удивительно красивые глаза. Мы обычно держали его в ленточках в тон, и он тоже прекрасно знал цвета. Например, если мы предлагали ему синюю или красную ленту, он не оставался спокойным достаточно долго, чтобы ее завязали; но покажите ему желтую, и он будет гарцевать по комнате и не только стоять смирно, чтобы ее надели, но и мурлыкать и проявлять величайшую гордость ею.

У Бобинетта был еще один очень милый трюк — играть с измерительной лентой. Он обычно приносил ее нам, чтобы ее намотали несколько раз вокруг его тела; затем он «гонялся за самим собой», пока не снимал ее, после чего приносил ее обратно и ясно просил намотать ее вокруг него снова. Через некоторое время мы заметили, что он изнашивает измерительную ленту, и поэтому попытались заменить ее старой лентой или куском хлопковой тесьмы. Но Бобинетт не хотел их принимать. Напротив, он неоднократно забирался на стол и в корзину для рукоделия и терпеливо охотился за своей измерительной лентой, и даже если она была спрятана в кармане, он продолжал поиски, пока не выкапывал ее; и он неизменно заканчивал тем, что вытаскивал ту самую измерительную ленту и приносил ее нам. Не нужно говорить, что его интеллект был вознагражден.

Говоря о цветах, у одной подруги есть кошка, которая предана синему. Когда она надевает особенно красивое синее платье, кошка спешит запрыгнуть ей на колени, прижаться мордочкой к материалу, мурлыкать и проявлять величайший восторг; но пусть та же дама наденет черное платье, и кошка к ней не подойдет.

«Помпанита», второй Помп в нашей династии, — это толстый и пышный черный парень, которому сейчас пять лет и который весит девятнадцать фунтов. Он был последним из девяноста трех детей Красавицы. Лишь немногие из этого огромного потомства, однако, дожили до кошачьего возраста, так как ей никогда не позволяли оставлять больше одного в каждый сезон. Красавица, по сути, стала считать это единственным правильным методом. Однажды я уезжала на весь день. Когда я вернулась домой вечером, экономка сказала: «У киски было пять котят, но она не хочет к ним приближаться». Когда Красавица услышала мой голос, она подошла и повела меня в заднюю комнату, где котята лежали в нижнем ящике неиспользуемого комода, и издала один или два забавных маленьких звука, давая понять, что дела обстоят не совсем так, как должны были бы, согласно установленным правилам приличия. Я поняла, забрала четырех из пяти котят и исчезла. Когда я вернулась, она довольно устроилась с оставшимся котенком и с того времени была образцовой матерью.

Помпанита Добрый обладает всеми добродетелями хорошей кошки и абсолютно не имеет пороков. Он любит нас всех и любит всех других кошек тоже. Что касается драк, то он подражает примеру того ветерана, который хвастается, что во время войны его всегда можно было найти там, где выстрелы и снаряды были самыми густыми, — под фургоном с боеприпасами. Как и большинство кошек, у него есть явная черта тщеславия. Моя сестра однажды вырезала широкий, причудливый воротник, или гриву, из белой бумаги и надела его на Помпаниту. Сначала он чувствовал себя очень смущенным и ему было почти невозможно ходить с ним. Но несколько слов похвалы и ободрения изменили все это.

«О, какой теперь красивый Помп!» — восклицали то один, то другой, пока он не садился кокетливо и не наклонял голову набок, как бы говоря:

«О, неужели вы правда думаете, что я выгляжу красиво?» — и после еще нескольких заверений он спускался и вышагивал так гордо, как любой павлин; к большому огорчению котенка, который хотел с ним играть. И теперь он в любое время пересечет двор, чтобы на него надели один из этих воротников.

Но Томас Эраст — принц наших кошек сегодня. Он весит семнадцать фунтов и представляет собой мягкого, серовато-мальтийского кота с белыми лапами и грудью. В одну субботу вечером десять лет назад, когда мы наслаждались нашими обычными бостонскими печеными бобами, я услышала слабое мяуканье. Посмотрев вниз, я увидела рядом с собой самого худого котенка, которого когда-либо видела. Ирландская девушка, которая в то время распоряжалась нашими судьбами, обычно складывала ладони вместе и говорила о внешности Томаса: «Ой, мэм, две стороны его были вот такими». Я подняла его, и он жалобно заполз мне на шею и прижался.

«Вот, — сказала подруга, сидевшая напротив, — он устроился. Ты оставишь его».

«Нет, не оставлю, — сказала я, — но я покормлю его несколько дней и отдам своему кузену». Однако через полчаса Томас Эраст принял по отношению к нам такой отеческий вид, что вскоре мы побоялись потерять его. Жить без Томаса теперь было бы как молодой девушке выходить без компаньонки. После того первого получаса, когда его накормили, он прогнал всех чужих кошек с территории и взял на себя роль сторожевой собаки. По сей день он сидит на переднем крыльце или на подоконнике и рычит, если видит бродягу или подозрительного персонажа, приближающегося к дому. Он всегда идет на кухню, когда заходит торговец, и заказывает свое мясо; и ровно в пять часов дня, когда мясо нарезано и распределено, ведет кошачью часть семьи на кухню.

Томас знает время дня. В течение шести месяцев он будил одну э housekeeper ровно в семь часов утра, никогда не отклоняясь на две минуты. Он делал это, садясь ей на грудь и пристально глядя в лицо. Обычно это будило ее, но если она не поддавалась быстро этому лечению, он тыкал ее в щеки самыми бархатистыми лапами, пока она не просыпалась. У него теперь есть привычка подниматься наверх и садиться напротив закрытой двери молодого человека, которому приходится вставать на часы раньше остальных из нас, и ждать, пока дверь не откроют для него. Как он узнает, в какой именно момент каждый член семьи проснется и выйдет — это загадка, но он узнает.

Как кошки вообще определяют время дня? Старая китайская теория о том, что они — живые часы, в некотором роде подтверждается их собственным поведением. Мои кошки не только неоднократно показывали, что знают час пробуждения каждого члена семьи, но и собираются с такой же регулярностью, как отливы или закат солнца, ровно в пять часов дня на свой ужин. Им дают сытный завтрак, как только утром разжигают кухонный огонь. Теоретически этого хватает им до пяти. Я говорю «теоретически», потому что если они просыпаются от своих неизменных снов в час дня и чувствуют запах обеда, они индивидуально выпрашивают у кого-нибудь еду. Но это только индивидуально. Коллективно их кормят в пять.

Они — самые методичные существа в мире. Они ложатся спать регулярно ночью, когда ложится семья. Они ждут на кухне завтрака, когда утром разжигают огонь. Затем они выходят на улицу и играют, или охотятся, или размышляют до десяти часов, когда приходят, ищут свои любимые места для отдыха и спят до четырех. Очевидно, с четырех до пяти — час игры, и тот, кто просыпается первым, должен расшевелить остальных. Но ровно в пять, где бы они ни бродили, каждый из трех, пяти или семи (как случится) будет сидеть на своем собственном месте на кухне, ожидая с терпеливым нетерпением ужина. Ибо у каждого есть свое место для еды, точно так же, как у людей постарше есть свои места за обеденным столом. Томас Эраст сидит в углу; пространство под столом зарезервировано специально для Джейн. Помпанита — у ног своей хозяйки, а леди Бетти, ангорская кошка, прыгает ей на плечо, когда появляется их мясо. Их манеры за столом также вполне безупречны. Считается совершенно непростительным хватать кусок мяса у другого, и нарушением лучшего кошачьего этикета — проявлять нетерпение, пока кормят другого.

Я не претендую на то, чтобы сказать, что это полностью естественно. Их учат этим вещам котятами, и поскольку кошки — такие же большие поборники приличий и мягких манер, как и любые люди, они никогда этого не забывают. Несомненно, это легче, потому что они всегда хорошо накормлены, но Томас Эраст или Джейн, я уверена, должны были бы быть на грани голодной смерти, прежде чем стали бы «хватать» у одной из других кошек. А что касается Красавицы, всегда было необходимо следить за тем, чтобы ее обслуживали должным образом. Она не ела из одной миски с другими кошками или, за исключением крайних случаев, из той, которую они оставили. Действительно, она была замечательна в этом отношении. Я видела, как она сидела на краю стола, где разделывали кур, и терпеливо ждала лакомого кусочка; я видела, как она оставалась одна в комнате, в то время как на столе лежал кусок сырого стейка, но никакое искушение никогда не было достаточно сильным, чтобы заставить ее прикоснуться к этим запретным вещам. У нее действительно, казалось, была совесть.

Только к одной вещи на обеденном столе она прикасалась. Когда ей было два или три месяца, она каким-то образом завладела салфетками, свернутыми в кольца. Они всегда были для нее самыми восхитительными игрушками в мире. Котенком она играла с ними часами, если их не забирали, и засыпала, ласково обняв их. Она переросла это, когда стала старше; но когда ее первому котенку было два или три месяца, вспоминая веселые времена, которые у нее были, она прокрадывалась в столовую, брала свернутые салфетки, несла их в зубах к своему младенцу и пыталась с терпеливой тревогой показать ему, как с ними играть. На протяжении девяти лет материнства она проделывала то же самое с каждым котенком, который у нее был. Они никогда не знали, что делать с салфетками, или не хотели знать, и не хотели иметь с ними ничего общего. Но она никогда не падала духом. Она забиралась на буфет или в шкаф для посуды и даже пыталась залезть в ящики, где салфетки хранились в своих кольцах. Если ей удавалось завладеть одной, она несла ее с буквальными стонами и явными муками духа к своему котенку и дальнейшими стонами и увещеваниями, казалось, говорила:

«Дитя, посмотри на эту прекрасную игрушку, которую я принесла тебе. Это часть твоего образования; тебе так же необходимо знать, как играть с этим, как и правильно совать лапу под дверь шкафа. Просыпайся теперь и играй с этим».

Иногда, когда стол был накрыт на ночь, мы слышали ее мучительные стоны в ночной тишине. Утром каждая салфетка, принадлежащая семье, обнаруживалась в другой части дома, и, возможно, кольцо пропадало. Эти периоды, однако, длились в обучении каждого нового котенка только столько, сколько те несколько недель, что она сама развлекалась ими в их возрасте. Затем она оставляла эту тему, и салфетки не вызывали большего интереса, чем человек на луне, до тех пор, пока не появлялся другой котенок в возрасте, когда она считала их необходимой частью его образования.

Профессор Шейлер в своей интересной книге об интеллекте животных уделяет кошке лишь самое мимолетное упоминание, намекая, что считает их ниже среднего в этом отношении, и показывая мало реальных знаний о них. Я хотела бы, чтобы он мог знать Красавицу.

Однажды у нашей леди Бетти было четыре маленьких ангорских котенка. Она была, вероятно, самой аристократичной кошкой в стране, ибо держала кормилицу. Бедная Джейн, более простого происхождения, имела двух маленьких котят на следующий день после появления ангорского семейства. Плебейские младенцы Джейн быстро исчезли, но она так же быстро переключилась на более аристократическое семейство и выполняла обязанности няни и горничной. Обе кошки и четыре котенка занимали один и тот же ящик комода, и когда одной из кошек хотелось свежего воздуха, она оставляла другую за главную; и между ними было молчаливое понимание, что пушистых, толстых малышей нельзя оставлять одних ни на мгновение. Четыре маленьких и живых котенка в доме — это действительно вещи красоты и радость, пока они длятся. Четыре пушистых маленьких ангорских комочка были Чин, Чилла, Баффи и Оранж Пеко, имена, которые объясняют их цвет. И Джейн, кормилица и горничная, должна была быть такой же занятой, как старушка, жившая в башмаке. Именно Джейн должна была присматривать за младенцами, когда леди Бетти хотела покинуть дом. Именно Джейн должна была чистить пушистый квартет, пока их шелковистая шерсть не вставала пучками не в ту сторону по всем их пухлым маленьким бокам; Джейн должна была спать с ними по ночам и быть готовой предоставить пропитание в любой момент дня или ночи; и, прежде всего, Джейн должна была тревожно и непрерывно наблюдать за ними в часы бодрствования, издавая те маленькие протестующие звуки увещевания, которые кошки-матери считают столь необходимыми для правильного воспитания котят. И, бедная Джейн! Как горничная, она должна была время от времени омывать лоб леди Бетти, так как более тонко устроенная ангорская кошка поддавалась нервному напряжению воспитания котят, и она с любовью обращалась к Джейн за утешением. Более красивого зрелища или более полезного изучения любви животных друг к другу никогда не видели, чем леди Бетти, ее младенцы и ее няня. И все же есть люди, которые называют кошек глупыми.

Однажды вечером я вернулась из театра поздно и разбудила четырех пушистых котят, которые, увидев включенный газ, начали резвиться. Леди-мать не одобряла полуночных гулянок со стороны младенцев и протестовала мягким воем против их радостных прыжков. Наконец, Оранж Пеко забрался в шкаф, и леди Бетти последовала за ним. Но внезапно был обнаружен странный запах. Сидя на задних лапах, она обнюхала весь низ юбки, которая только что была повешена, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы издать маленькую обеспокоенную нотку предупреждения котятам. Младенцы, однако, проявили вполне человеческое пренебрежение к родительскому авторитету и беззаботно резвились под юбкой; напоминая один из старых стилей сказок букваря Новой Англии, показывающий, как непослушные дети выставляют себя напоказ перед лицом опасности, несмотря на разумные советы своих старших. Леди Бетти ничего не могла с ними поделать и в результате становилась все более нервной и обеспокоенной с каждой минутой. Внезапно она вспомнила об этом безотказном источнике силы и утешения — Джейн. Она пошла в соседнюю комнату и, хотя я не слышала ни звука, через мгновение вернулась с мальтийской кошкой. Джейн была введена в шкаф и вскоре вынюхала юбку. Затем она тоже села на задние лапы и сделала долгий, осторожный вдох, обернулась и издала одно «мур-р-т-т» и увела ангорскую кошку с собой. Джейн обнаружила, что в шкафу нет элемента опасности, и мгновенно передала свои знания тонко устроенной ангорской кошке. И так, отведя ее обратно в постель, она «омыла ей лоб» нежными вылизываниями, пока леди Бетти не погрузилась в тихий сон, успокоенная и утешенная.

Изучать кошку непросто. Они похожи на чувствительные растения и инстинктивно закрываются от человека, который не заботится о них. Они знают, когда мужчина или женщина любит их, почти прежде, чем они входят в человеческое присутствие; и почти бесполезно для нечуткого человека пытаться изучать кошку. Но тысячи тех, кто любит кошек, знают, что они — самые индивидуальные животные в мире. Собаки очень похожи в своей любви к человечеству, своем послушании, верности и, в разной степени, своей проницательности. Но в кошках столько же индивидуальности, сколько и в людях.

Собаки и лошади — наши рабы; кошки — никогда. Это не доказывает, что они лишены привязанности, как некоторые люди, кажется, думают; напротив, это доказывает их своеобразное и характерное достоинство и самоуважение. Женщины, поэты и особенно художники любят кошек; только тонкие натуры могут осознать их чувствительные нервные системы.

Мать Красавицы говорила почти непрерывно, когда была в доме. Одной из ее привычек было забираться на подоконник снаружи и требовать, чтобы ее впустили. Если ее не обслуживали немедленно, она, когда дверь наконец открывалась, останавливалась на полпути и энергично ругалась. Тона ее голоса и выражение ее морды были настолько точно похожи на таковые у ругающейся, сварливой женщины, что она вызывала немало сердечного смеха своими тирадами.

Томас Эраст, однако, редко издает хоть какой-то звук, и в те редкие моменты, когда он снисходит до мурлыканья, его можно услышать, лишь приложив ухо вплотную к его крупным, мягким бокам. Но у него есть самые удивительные повадки. Он открывает любую дверь в доме изнутри; он даже открывает шторы, поддевая лапой застежку и терпеливо работая над ней, при этом всем телом наваливаясь на саму штору, пока крючок не отскочит и она наконец не откроется. Одна экономка приучила его есть мясо в углу кухни. Эту привычку он сохранил и после того, как она ушла, пока новые, необычайно игривые котята не стали досаждать ему настолько, что его место для кормления перенесли на старый стол. Впрочем, когда в те времена он проголодывался, он имел обыкновение приходить, забиваться в свой угол и выглядеть настолько жалко и голодно, что еда обычно появлялась незамедлительно. Раньше Томас был очень привязан к даме, жившей по соседству, и чувствовал себя в ее доме так же свободно, как и в нашем. Ее семья вставала по утрам на час или два раньше нашей, и завтракали они первыми. Я бы приписала преданность Томаса миссис Т. именно этому факту, поскольку он неизменно появлялся у окна ее столовой и выпрашивал у нее угощение, если бы его привязанность не казалась столь же сильной в течение всего дня. Было интересно наблюдать, как он подходит к ее сетчатым дверям — передней, задней или боковой — и гремит ими, прекрасно зная, что заставит кого-нибудь подойти, открыть и впустить его.

Томас ведет себя по-настоящему по-отечески по отношению к остальным членам семьи. Однажды весенним вечером, как обычно перед сном, я пошла к задней двери, чтобы позвать кошек. Томас Эраст был в комнате моей сестры, но остальных нигде не было видно; они не пришли сразу, очевидно, заигравшись и уйдя слишком далеко, чтобы услышать мой голос. Томас, находясь наверху, услышал, как я продолжаю звать, и некоторое время пытался выбраться. М. закрыла свою дверь, думая удержать того, кто уже был в безопасности. Но чем больше я звала, тем настойчивее он стремился выйти. Наконец М. открыла свое окно и выпустила его на покатую крышу пристройки, откуда он мог спуститься через старую узловатую яблоню. Тем временем я отошла от задней двери и продолжила свои приготовления ко сну. Минут через десять я снова пошла звать кошек. Ночь была лунная, и я увидела шестерых провинившихся кошек, идущих стайкой через открытое поле за домом — всех их вел мистер Томас. Очевидно, он сам разыскал их и позвал; затем он сел на заднем крыльце и ждал, пока последний котенок не окажется в безопасности, прежде чем степенно войти внутрь с видом, который говорил яснее слов:

«Вот именно, только я и могу справиться с этой семьей».

Никто из моих кошек и не подумал бы откликнуться на зов «кис-кис». Их с раннего возраста учат их именам, и они откликаются на них. Никто из них не откликнется на чужое имя, за исключением редких случаев, когда их к этому побуждает ревность. Мы должны быть очень осторожны, когда уходим куда-нибудь вечером, чтобы Томас Эраст не выскочил вместе с нами. Если это случается, он следует за нами либо до железнодорожной станции, либо до трамвайной остановки и ждет в каком-нибудь укромном уголке, пока мы не вернемся. Я знала случаи, когда он сидел на улице с семи вечера до полуночи холодным снежным зимним вечером, ожидая нашего возвращения из театра. Когда мы выходим из вагона, его нигде не видно. Но не успеваем мы пройти и нескольких шагов, как — о чудо! — Томас Эраст уже позади или рядом с нами, гордо сопровождая своих хозяек домой, но не глядя ни на них, ни по сторонам. Только дойдя до крыльца, он позволяет себя погладить. Но по пути к трамваю его поведение совсем иное. Он игрив, как котенок. Тщетно мы пытаемся «брысьнуть» его обратно или поймать. Он гарцует рядом, вне досягаемости, но дразняще близко; когда мы садимся в вагон, мы знаем, что он в безопасности в каком-нибудь уголке, печально глядя нам вслед, и что никакая опасность не заставит его вернуться домой, пока мы не появимся снова.

И Томас, и Помпанита проявляют глубокий интерес ко всем домашним делам, хотя в этом отношении им далеко до любопытства Красавицы. В доме не меняли ни одного предмета мебели, который она бы не заметила сразу же, впервые войдя после этого в комнату; она неизменно запрыгивала на этот предмет и тщательно все исследовала, прежде чем снова улечься. Каждую посылку, которая приходила в дом, нужно было осмотреть, а после она обязательно должна была полежать на бумаге или внутри коробки, в которой та пришла, всегда делая это с великой важностью и серьезно глядя своими большими, умными темными глазами. Ближе к концу жизни ее очень беспокоило любое необычное оживление в доме. Ей нравилось, когда приходили гости, но ничто не тревожило ее больше, чем работа мужчины в подвале — когда заносили уголь, кололи дрова или выполняли подобную работу. Она начинала беспокойно ходить за нами и серьезно заглядывать нам в лица, словно говоря:

«Девочки, это не дело. Здесь все вверх дном, и «весь мир пошел наперекосяк». Почему вы не наведете порядок?»

Она была еще и вежливейшим созданием. В этом и была причина ее имени. В юности ее окрестили «Пэнси»; затем были «Клеопатра», «Сьюзен», «леди Джейн Грей» и «Герцогиня». Но ее манеры были настолько безупречно точными, и она всегда и везде была такой «красавицей» (pretty lady); более того, у нее была привычка сидеть, сложив лапки на своей нежной грудке с кружевным жабо, так что единственным прозвищем, которое прижилось, стало то, что выражало ее совершеннее всего. Она была во всех смыслах «Красавицей». Годами она ела с нами за столом. Ее стул стоял рядом с моим, и где бы она ни была и как бы крепко ни спала, когда звенел обеденный колокольчик, она первой занимала свое место. Затем она терпеливо сидела, пока я не готовила изысканное угощение на блюдце и не ставила его на стул рядом с ней, после чего она съедала его с той же воспитанностью, с какой делала все остальное.

Однажды Томас Эраст повредил лапу. Вернее, он повредил ее во время утренней стычки, на которой он, будучи главой семьи, был вынужден присутствовать, хотя он и стоит гораздо выше ночных попоек своих сородичей. Томас Эраст иногда любит считать себя больным. Когда его обожающая хозяйка не видела, он умудрялся наступать на эту лапу вполне бодро, особенно если его заклятый враг, потрепанный черный бродяга, прокрадывался через двор. Но стоило Томасу Эрасту заметить женский взгляд, с тревогой наблюдающий за ним из открытого окна, как он тут же начинал хромать на трех лапах; затем он останавливался, садился и принимал настолько жалкий вид терпеливого страдания, что сердце хозяйки таяло, и Томас Эраст оказывался на руках, его несли в дом и укладывали на самый мягкий диван. Однажды она застала его в подвале. Там есть окно, к которому у него есть легкий доступ и через которое он может входить и выходить сотню раз в день. Очевидно, он планировал сделать это в тот момент. Но, увидев свою любящую хозяйку, он сел на пол подвала и с самым умильным выражением тоскливо переводил взгляд с нее на окно. И, конечно, она осторожно подняла его и посадила на подоконник. У Томаса Эраста вся невинная хитрость успешного политика. Он мог бы проворачивать дела ловчее политических боссов, если бы захотел.

Однажды летом Томас Эраст переехал — событие немаловажное в его спокойном существовании. Ему пришлось проехать небольшое расстояние на поезде; и, что еще хуже, ему пришлось вынести унижение, путешествуя это расстояние в закрытой корзине. Но его достоинство не позволило ему сделать ничего, кроме как издать один или два скорбных вопля протеста. После того как его пару дней подержали в новом доме, ему позволили выйти и освоиться — не без страха и трепета со стороны его обожающей хозяйки, что он может предпринять отчаянную попытку вернуться в свой прежний дом. Но Томас Эраст чувствовал, что у него есть миссия, которую он должен выполнить ради своего рода. Он опровергнет ошибочную теорию о том, что кошка, как бы хорошо с ней ни обращались, больше привязана к месту, чем к людям. Следовательно, он и не помышлял о возвращении в свои старые владения.

Нет; он сел во дворе и долго осматривался: соседние участки, травяное поле, колышущееся кукурузное поле. Он уже убедил себя, что новый дом — это дом, потому что в нем были все старые знакомые вещи, и ему позволили исследовать каждый уголок и понять, что произошло. Поэтому, осмотревшись, он совершил серию ознакомительных прогулок. Сначала он направился прямиком к самому дальнему краю ближайшего пустыря; затем выбрал кукурузное поле; затем красивые широкие владения соседа внизу; затем перешел улицу; но между каждой из этих маленьких вылазок он возвращался прямиком к исходной точке, садился перед новым домом и «ориентировался», так же явно, как если бы мог сказать вслух: «Это мой дом, и я не должен его потерять». Таким образом он убедил себя, что место, где он живет, — это центр вселенной, и что мир вращается вокруг него. И с тех пор он счастлив, как сверчок, — да что там, счастливее, ибо смерть и разрушение ждут несчастного сверчка там, где процветает Томас Эраст.

Но не говорите, что кошку нельзя или невозможно перевезти. Это ваша вина, если он не хочет.

  

  

  

  

ГЛАВА III

 CONCERNING OTHER PEOPLE'S CATS

Каждый внимательный читатель рассказов миссис Харриет Прескотт Споффорд знает, что она любит кошек и понимает их. У ее героинь обычно есть, помимо прочих женских принадлежностей и аксессуаров, одна или несколько кошек. «Четыре огромные персидские кошки преследовали каждый ее шаг», — говорит она о Онор в «Составной жене». «Сонное, снежное создание, похожее на полуживое перо страуса; сатанинское существо с огненными глазами, которые в восприятии мистера Чипперли были наполнены самым настоящим бездонным пламенем; другое, похожее на золотое руно, ласковое, получеловеческое; и маленький мышиного цвета бесенок, чьи прыжки и скачки, а также взмахи пушистого хвоста наносили бесконечный ущерб не только венецианским и дрезденским безделушкам, но и нервам мистера Чипперли».

В своем прекрасном старомодном доме в Ньюберипорте, штат Массачусетс, у нее живут две любимые кошки. Но я не буду пытаться улучшить ее собственный рассказ о них:

«Что касается моих собственных кошек — им несть числа, хотя несколько остаются выдающимися. Была мисс Спот, которая досталась нам уже с именем, предпочтя наше жилище соседскому, которое у нее было. Ее единственный сын был настолько черным, что его прозвали Чернильное Пятнышко, но ее единственная дочь была настолько идеальной и тоже черной, что ее прозвали Красивое Пятнышко. Красивое Пятнышко вела печальную жизнь, и, к счастью, родилась уже в черном, иначе ее траур был бы дорогим, так как она всегда была в состоянии скорби, а ее утопленное потомство образовывало целую отмель в Мерримаке, хотя у нее всегда оставалось много других. Она утешалась музыкой. Она никогда не садилась ни к кому на колени, кроме меня, и только тогда, когда я пела; и только тогда, когда я пела «Последнюю розу лета». Это чистая правда. Но она запрыгивала на колени к моему мужу, если он свистел. Она неохотно прерывала свой сон, делала несколько шагов, отступала, снова делала шаг и отступала, а затем одним прыжком оказывалась у него на коленях или на руке, протягивала лапу и неоднократно проводила ею по его рту, словно играя на варгане; полагаю, чтобы добраться до звука. Она всегда ходила с нами на прогулки и следовала за нами, куда бы мы ни направлялись по острову».

«Люцифер и Фосфор были нашими кошками последние десять лет: Люцифер — полностью черный, Фосфор — желтый, как шафран, настоящее золотое руно. Моя сестра жила в городе и, уезжая на лето, оставила свою кошку на попечение соседей, а соседи тем временем переехали и оставили кошку на произвол судьбы. Она спустилась к аптекарю, квартала за два или больше. Там у нее родились котята, но, по-видимому, она пришла на разведку, ибо по возвращении моей сестры она появилась с одним котенком и положила его к ногам Кейт; убежала и со временем принесла другого, которого тоже оставила, и так далее, пока не перенесла все семейство. Люцифер был одним из них».

«Он был черным, как бесенок, и таким же озорным. Его прыжки всегда были колоссальными: с пола на высокую каминную полку или на верх высокого буфета прямо под потолком. И эти его прыжки, вместе с манерой смотреть в пространство своими одухотворенными и огромными желтыми глазами, породили тысячу историй о его ночных путешествиях среди звезд; о том, как он повредил лапу, провалившись сквозь туманность в Андромеде; как ужинал где-то в Млечном Пути, всю ночь охотился с Орионом и устраивал ужасные драки с Сириусом. Однажды ночью, возвращаясь со звезд, он порезал горло, приземлившись на Северный полюс. Причина, по которой он проваливается сквозь туманности, — его большие лапы; у него шесть пальцев (как на лапе в рисунке Джорджа Огастеса Сала), и когда он ходит по верху веранды, можно подумать, что это грабитель».

«Мефистофельский вид Люцифера усиливается не только этими лапами, но и хвостом с наконечником в форме стрелы. Он сосет свой хвост — увы и ах! Тщетно мы перчили его, поливали перечным соусом, окунали в вустерширский соус и алоэ, заворачивали в папильотки и приклеивали к нему пальцы от старых перчаток. Наконец мы в отчаянии сдались, и я взяла его, положила его хвост ему в рот и сказала, чтобы он получал удовольствие — и это причина, полагаю, по которой он привязан именно ко мне. Он очень близорук с этими великолепными очами, ибо запрыгнет на колени к любому, кто носит черное платье, но тут же спрыгнет, а когда находит мои колени, сворачивается на короткое время. Но он не из тех кошек, что любят сидеть на коленях. Он задирает нос и обнюхивает мое лицо, что он считает лаской, и убегает. Он не большой едок, хотя случалось, что он крал целый стейк со стола, будучи один в столовой; а когда в кладовой есть птица, он настаивает, пока не получит свое. Но он хочет завтракать рано. Если горничная, на чьем попечении он находится, не встает вовремя, он поднимается на два пролета лестницы и садится ей на грудь, пока она не встанет. Затем, если она не обслуживает его немедленно, он идет в гостиную, запрыгивает на пианино и намеренно сбрасывает безделушки, особенно любя столкнуться и опрокинуть латунный подсвечник в виде дракона. Затем он прыгает на каминную полку, если его не схватили и не успокоили, и повторяет операции, и даже перенес свою разрушительную работу по комнате на верх низкого книжного шкафа, доказав, что он совсем не тот, кто нужен в посудной лавке».

«Однако в семье признано, что Фосфор — не просто кошка: он личность, а Люцифер — дух. Люцифер редко мурлычет — интересно, это характерно для черных кошек?» [Нет; мои черные кошки буквально ревут.] «Тонкая ниточка звука, и только изредка, когда он очень счастлив и полон любви, — богатый, полный поток. Но Фосфор мурлычет, как ветряная мельница, как трамвай, как чайник, как целый обед. Когда появился Фосфор, Люцифер, который был на шесть недель старше (превосходные качества Фосфора всегда склоняют называть его «она»), думал, что маленький живой желтый комочек создан только для того, чтобы он с ним играл, и он колотил его, подбрасывал, вылизывал с головы до ног по двадцать раз в день и спал, обнимая его. В те ранние годы Фосфор никогда не мылся сам, Люцифер так заботился о нем, и они были прекрасным зрелищем, когда спали в обнимку. Но в последние годы между ними пробежал холодок, и теперь они никогда не разговаривают, проходя мимо. Иногда они вместе ходят на рыбалку, Люцифер величественно уходит один, всегда мрачный, таинственный, скрытный, поглощенный своими делами, заставляя вас чувствовать, что он испытывает некое высокомерное презрение к вашим. Иногда, когда мыши оставляют мертвую рыбу в расщелинах скал, Люцифер появляется с ней в сумерках, она серебристо-белой искрой сияет в его челюстях, а огромные глаза светятся над ней, как огненные шары. Фосфор, однако, могучий охотник: мыши, крысы десятками, бурундуки — все идет в дело. Он очистил остров от целых колоний кошачьих пересмешников (за их наглость) и съел всех золотистых дроздов на острове».

«Очень мило было видеть их, когда они были маленькими, как Эль-Махди, павлин, распускал свой огромный хвост, а они бросались и прыгали на него, кружась вокруг, пока Эль-Махди, совершенно обезумевший от маленьких демонов, вцепившихся в него, скакал и прыгал вокруг. Но, будучи таким свирепым бойцом, таким негостеприимным к любой другой кошке, Фосфор — самая ласковая маленькая душа. Он все еще очень игрив, хотя и такой большой, и прошлым летом видеть, как он прыгает на траве, играя со своим хвостом, делая сальто в одиночестве, было очень приятно. Когда мы впервые уехали, когда он был еще маленьким, он не хотел с нами разговаривать, когда мы вернулись, так он чувствовал себя заброшенным. Однажды я уезжала на пять месяцев, до того как Люциферу исполнился год. Он ни к кому не садился на колени, пока меня не было, но в тот момент, когда я села по возвращении, он запрыгнул ко мне, поприветствовал меня и свернулся для сна, выказывая самое явное узнавание. Теперь, когда кто-то возвращается, Фосфор дико радуется — всегда в воспитанной манере. Он забирается на руки, на плечо и трется мордочкой, и не успеете вы оглянуться, как его маленький ротик оказывается посреди вашего рта, что так же похоже на поцелуй, как что-либо может быть. Может, это и не так уж воспитанно, но его движения настолько быстры и совершенны, что кажется, будто так. Когда вы впускаете его, он сворачивается в кучу радости и иногда буквально стоит на голове. Он самое отзывчивое существо, всегда готовое к ласке, и его дикие, огромные янтарные глаза светятся любовью, если любовь вообще имеет проявление. Его красота действительно необычайна; его хвост — настоящее чудо. Люцифер, к моему огорчению, выглядит очень молевым. Фосфор однажды недолго носил колокольчик — маленький колокольчик с Инч-Кейп Рок, — но он оставил его звенеть всю зиму на высоком дереве у окна гостиной».

«Прелесть кошек в том, что они, кажется, живут в своем собственном мире, точно так же, как если бы это было реальное измерение пространства; и, говоря о четвертом измерении, я живу в ожидании того, что новые открытия в области лучистой энергии вскоре откроют всем нашим чувствам тот факт, что смерти нет».

«У нас были как-то амбарные котята, которые жили в курятнике, ели вместе с курами и ссорились с ними из-за любого лакомого кусочка. Они сворачивались калачиком в ящиках для яиц и не двигались, когда куры приходили нестись, и, очевидно, не имели ни малейшего представления о том, что они не куры».

«О, кошачьей ситуации нет конца. Она началась со старика, который подсунул руку под кошку, чтобы поднять ее, а она выгибала спину все выше и выше, пока он не обнаружил, что это змей Асгард, и она не закончится ни на вас, ни на мне. Не знаю, но, может, она и есть змей Асгард. Не знаю, загипнотизировали или намагнитили ли вы меня, но я пишу так, будто знала вас всю жизнь, и чувствую, что так оно и есть. Это масонство кошек. Я всегда говорила, что они одержимы духами, и они используют белую магию, чтобы сблизить своих друзей».

«Амбарные котята» миссис Споффорд напоминают случай, рассказанный миссис Вуд, прекрасной женой профессора К.Г. Вуда из Гарвардской медицинской школы. В их летнем доме на заливе Баззардс у нее пятнадцать кошек, в основном ангорские, персидские и енотовые, а также несколько собак. Эти кошки повсюду следуют за ней целым отрядом, и это очень красивый отряд, с их развевающимися, пушистыми хвостами, грациозно загнутыми на концах, словно они отдают честь своему старшему офицеру. Среди собак есть спаниель по кличке Гип, который особенно дружен с кошками. На ферме много кур, и однажды весной к поголовью добавили пару бентамок. Кошки сразу же прониклись большой симпатией к этим крошечным двуногим и наблюдали за ними с величайшим интересом. Наконец у маленькой курицы появился выводок цыплят. Поскольку погода была еще холодной, фермер поместил их наверху в одном из амбаров, и каждый день Гип водил туда семь или восемь кошек, чтобы посмотреть на пушистых малышей. Собака и кошки усаживались вокруг бентамки и ее выводка и часами наблюдали за ними, никогда не пытаясь тронуть цыплят, кроме тех случаев, когда малыши уставали и отправлялись вздремнуть под крылья матери; и тогда какая-нибудь кошка — сначала одна, потом другая — мягко просовывала лапу под курицу и ворошила семейство, заставляя их всех в ужасе выбегать наружу и снова оживляя обстановку. Кошки и не помышляли ловить цыплят, очевидно, желая лишь, чтобы те подражали Джоуи и продолжали двигаться».

Автор в лондонском «Спектейторе» рассказывает о любимой курице-бентамке, с которой домашняя кошка давно привыкла играть. Эта бентамка размножилась и держит свое семейство в «курятнике» на земле, куда легко проникают крысы. Однако ко времени сна киска поселяется там, и бентамка, выводок цыплят и киска спят в счастливой гармонии каждую ночь. Если приходят крысы, их опыт должен быть печальным и острым. Другой автор в том же номере рассказывает о кошке в Хаддерсфилде, Англия, принадлежащей канонику Бирдсли, которая берет катушку ниток из корзинки для рукоделия, кладет ее на пол и играет с ней столько, сколько хочет, а затем запрыгивает и кладет катушку обратно на место; точно так же, как наш Бобинетт имел обыкновение брать мою рулетку, хотя последний никогда не был замечен в том, что убирал ее на место.

Мисс Сара Орн Джуэтт тоже любительница кошек, и милые старые деревенские женщины «в Мэне», с которыми знакомишься через ее книги, обычно тоже держат кошку. Она говорит:

«Я оглядываюсь на такую длинную череду семейных кошек, от некой бедной Спотти, которая умерла ужасной смертью в припадке на каменных плитах под окном библиотеки, когда мне было меньше пяти лет, до беззаконного, пушистого, желто-белого енотового кота, который сейчас у меня, что мне трудно выделить самую интересную киску из всех. Мне придется рассказать по крайней мере о двух кошках, одна из которых была врагом, а другая — другом моей собаки Джо. Джо и я выросли вместе и были нежными товарищами, пока он не умер от слишком ранней старости и не оставил меня совершать мои деревенские прогулки в одиночестве».

«Полли, враг, была лучшей мышеловкой из всех: совершенно лучшая деловая кошка, которая у нас когда-либо была, с поразительным интеллектом и хитрым способом добиваться своего. Она ловила птиц и мышей, как будто добывала пропитание для всей нашей семьи: у нее был вид ответственности и некоторое нетерпение к прерыванию и вмешательству, какого я никогда не видела ни у одной другой кошки, и презрительная манера сидеть перед человеком с яростными глазами и быстрым, зловещим подергиванием хвоста. Казалось, в эти моменты она оценивала мою некомпетентность как мышелова или говорила сама себе: «Какая неуклюжая, глупая особа; как мало она знает, и как бы мне хотелось поцарапать ее и услышать, как она запищит». Иногда я чувствовала себя в эти моменты своего рода более крупной беспомощной мышью, но иногда Полли бывала более дружелюбной и даже запрыгивала к нам на колени, когда было приятно погладить ее твердую маленькую головку с необычайно мягкой, темной черепаховой шерсткой. Неважно, что она почти всегда поворачивалась и ловила ласкающую руку зубами и когтями, когда уставала от прикосновений, вы всегда были готовы погладить ее в следующий раз; в ней было такое очарование, что любое внимание с ее стороны вызывало трепет гордости и удовольствия. Каждый гость и незнакомец восхищался ею и пытался завоевать ее расположение: в то время как мы, домочадцы, скрывали свои раны и наслаждались ее ловкостью и красотой».

«Полли была слишком маленькой кошкой для такого ума. Она выглядела совсем круглой и котячьей, когда сидела перед огнем в редкий момент досуга, с черными лапками, подогнутыми под белую грудку, и гладкой спинкой, казалось, ловившей отблески огня в желтых полосках среди блестящей черной шерсти. Но когда она гуляла, она вытягивалась, длинная и тонкая, как маленький тигр, и держала голову высоко, чтобы смотреть поверх травы, словно пробиралась через джунгли. Она хлестала хвостом туда-сюда, и человек мгновенно сворачивал с ее пути. Вы открывали ей дверь, если она пересекала комнату и бросала на вас взгляд. Она давала вам понять, что имела в виду, как будто обладала даром речи: в самые неподходящие моменты вы ходили по дому, чтобы найти ей кусочек рыбы или открыть дверь в подвал. Вы признавали ее право появляться ночью на вашей кровати с одним из ее многострадальных котят, которых она приносила под дождем, через окно подвала и по высокой лестнице, через мокрые крутые крыши и вниз через люк на чердак, и еще ниже в теплое убежище. Здесь она оставляла его и с одним или двумя громкими, увещевающими мурлыканьями убегала по какому-то делу, которое, должно быть, напоминало один из пограничных набегов старины».

«Она имела обыкновение обращаться с собакой Джо с печальной жестокостью, нанося ему резкий удар по честному носу, который заставлял его кротко отступать и видеть, как она добавляет его ужин к своему. Ребенок-гость однажды справедливо пожаловался, что у Полли в лапах булавки, и никто не знал этого лучше бедного Джо. Наконец, в отчаянии, он решил отомстить. Я однажды писала за своим столом, когда он внезапно появился, ухмыляясь забавным образом, который у него был, и виляя хвостом, пока не выманил меня на кухню. Там я нашла Полли, у которой был вид, будто она называет все в доме своим. Она была на столе повара, жадно поедая цыплят, которых готовили к духовке и оставили без присмотра. Я поймала ее и отшлепала, и она убежала через садовую дверь, на этот раз прирученная и побежденная, хотя обычно она была настолько быстрой, что никто не мог свершить правосудие над этими грабежами сытой кошки. Затем я обернулась и увидела бедного старого Джо, танцующего по кухне в полном восторге. Он боялся тронуть Полли сам, но знал разницу между добром и злом и позвал меня, чтобы я увидела, какая она злая кошка, и доставила ему радость посмотреть на порку».

«Это был тот же самый пес, которого иногда можно было найти под столом, куда его хозяин отправлял его для наказания в его молодые дни беззаконного щенячества за погоню за соседскими цыплятами. Эти недостатки были давно преодолены, но иногда, в более поздние годы, совесть Джо беспокоила его, мы никогда не знали почему, и он по собственной воле залезал под стол и выглядел раскаявшимся и пристыженным, пока какой-нибудь прощающий и сочувствующий друг не решал, что он достаточно настрадался, и не приказывал ему выйти, чтобы его погладили и утешили».

«После такого сожителя, как Полли, Джо получил большое возмещение в нашей следующей кошке, желтом Дэнни, самой дружелюбной и приветливой киске, которая когда-либо ходила на четырех лапах. Он сразу принял Дэнни к сердцу: они имели обыкновение лежать вместе на солнце с головой Дэнни на больших лапах собаки, и я иногда встречала их гуляющими, застенчивыми, как влюбленные, бок о бок, по одной из садовых дорожек. Когда я не могла удержаться от смеха при виде их сентиментального и осознанного вида, они сворачивали в кусты для укрытия. Они уважали ужин друг друга, ели вместе на кухонном очаге и находили большое утешение в тесном общении. Дэнни всегда отвечал, если вы говорили с ним, но он не издавал ни звука, всегда широко открывая рот, чтобы мяукнуть, когда ему было что сказать, и глядя вам в лицо со всем выражением своего сердца. Эти аффектации речи были очень забавными, особенно в такой крупной особе, как желтый Дэнни. Он был очень любим мной и всей его семьей, особенно бедным Джо, которому иногда, должно быть, снились худшие сны о старой Полли и ее острых, не знающих пощады когтях».

Мисс Мэри Э. Уилкинс также большая поклонница кошек. «Я обожаю кошек», — говорит она. «Я не люблю их так сильно, как собак, потому что моя собственная натура больше похожа на собачью; но я обожаю их. Неважно, насколько я устала или несчастна, кошка, сидящая в дверном проеме, может отвлечь мой ум. Кошки так сильно любят тебя: больше, чем они позволяют; но у них так много мудрости, что они держат ее при себе».

«Августус» мисс Уилкинс был перевезен с ней из Браттлборо, штат Вермонт, после смерти ее отца и когда она переехала жить в Рэндольф, штат Массачусетс. Он долгое время был любимцем семьи, но его ждал безвременный конец.

«Я надеюсь, — говорит мисс Уилкинс, — что непреднамеренная жестокость людей не будет им припомнена». С тех пор как она живет в Рэндольфе, у нее были две прекрасные желто-белые кошки, «Панч и Джуди». Последняя была застрелена соседом, но Панч, правая кошка с ангельским выражением лица, все еще жив.

«Я совершенно уверена, — говорит его хозяйка, — что он любит меня больше всех остальных, хотя он так скрытен в этом. У Панча Уилкинса есть один талант. Он может открыть дверь со старомодной защелкой: но он не может ее закрыть».

Луиза Имоджен Гини знаменита своей любовью и хорошим товариществом с собаками, особенно со своими сеттерами и сенбернарами, но она слишком настоящий поэт, чтобы не быть очарованной грацией и красотой кошки.

«Я люблю непокорную расу, — говорит она, — и получила много назидания от очаровательной дружбы между нашими сенбернарами и нашими кошками. Энни Кларк [актриса] однажды подарила мне двух изысканных ангорских кошек, маленьких личностей с характером, соответствующим их внешности; но они умерли молодыми, и с тех пор у нас не было духа заменить их. У меня однажды был другой енотовый кот, маленький, бойкий, серый малый по имени Скот, самый ручной и милый из питомцев, всегда на плече и все такое, который внезапно, безо всякой причины, стал диким, жил год или больше в лесу рядом с нашим садом, охотясь и рыбача, хотя его непрестанно преследовали, звали и умоляли навестить свою опечаленную семью. Он общался иногда с соседской кошкой, но никогда, никогда больше с человечеством, пока, наконец, мы не нашли его жалкое маленькое замерзшее тело на Рождество возле амбара. Помните «Ученого цыгана» Арнольда? Наш Скот был его кошачьим эквивалентом... Вы включили Проспера Мериме в число убежденных любителей кошек? Я помню восхитительный маленький абзац из одного из его писем о «старом черном коте, совершенно уродливом, но полном остроумия и рассудительности. Только у него были лишь вульгарные люди, и ему не хватало привычки».

Миссис А.Д.Т. Уитни, написавшая так много полезных историй для девочек, — еще одна любительница кошек. Кошки не лежат свернувшись на подушках повсюду в ее книгах, как в книгах миссис Споффорд. Но в «Эксперименте Зеруба Трупа» есть забавная кошачья история, которая, как она заявляет, настолько смешалась с историей о привидениях, что никто никогда не знал, где что. И этот инцидент правдив во всех деталях, за исключением нахождения завещания или кодицилла, или чего-то еще в конце, что добавлено для целей вымысла.

Много было написано о знаменитых кошках «Нью-Йорк Сан». По моей просьбе мистер Дана предоставил следующее описание интересного семейства «Сан». Я могу поручиться за его правдивость, лишь процитировав знаменитую фразу: «Если вы видите это в «Сан», значит, так оно и есть».

«Офисный кот «Сан» (Felis Domestica; var. Journalistica). Это разновидность обычной домашней кошки, из которых науке известно только одно семейство. Среда обитания вида — Ньюспейпер-Роу; его логово — в здании «Сан», его повадки — ночные, и он питается выброшенными рукописями и всем остальным псевдолитературного характера, на что может наброситься. В скучные времена он может существовать на скудной диете из телеграфных кратких сообщений, заметок из полицейского суда и городских сплетен; но когда вселенная полна новостей, он проявляет ненасытный аппетит, который является его главным отличительным признаком от обычной felis domestica. Известно, что один член этого семейства в «горячую» ночь может поглотить три с половиной колонки президентских перспектив, семь колонок общей политики, почти все, кроме заголовка, крупного и дееспособного железнодорожного происшествия и целую страницу разнообразных новостей, а затем царапать нижнюю одежду управляющего редактора и привлекать внимание к аппетиту, все еще находящемуся в хорошем рабочем состоянии».

«Прародительница семейства прибыла в офис «Сан» много лет назад, устроилась в удобном уголке, и за несколько коротких месяцев она заметно подняла литературный тон газеты, а также вырастила большое и шумное семейство котят. Эти котята были отучены от груди на отчетах от сельских корреспондентов, и вид шести детей и матери-кошки, сидящих полукругом, был тем, что привлекало посетителей со всех частей нации. Прямо перед своей смертью — непосредственно перед, на самом деле — мать-кошка развила литературный вкус и выпила содержимое чернильницы. Она была похоронена с литературными почестями, и одно из ее потомства было продвинуто к обязанностям и почестям офисного кота. С этого времени линия спустилась вниз, каждая кошка принимала «лавр более зеленый с бровей того, кто не произносил ничего низкого», после смерти своего предшественника. Есть только одно пятно на гербе семьи, нанесенное недавним инкубентом, который развил манию, одновременно каннибальскую и детоубийственную, и принялся устраивать бесплатный обед из своего потомства, в прямом нарушении закона Рейнса и материнского инстинкта. Она умерла от передозировки хлороформа, и ее место занял один из спасенных котят».

«Именно сын этого котенка является нынешним гордым инкубентом офиса. Выросший до кошачьего возраста, он является достойным образцом своей семьи, с берилловыми глазами, красивой полосатой шерстью, показывающей тонкие пятна клея и чернил, грациозным и стремящимся хвостом, аппетитом к рукописям, непревзойденным в анналах его расы, и силой и настойчивостью в вокальности, главным образом проявляемой в ранние утренние часы, что вместе с упомянутым аппетитом заработало ему имя Мутилятор. Фотография, представленная здесь, была сделана, когда животному было полтора года. До возраста одного года Мутилятор устраивал свое логово во внутреннем офисе со Змеиным редактором, пока их дружбе не пришел трагический конец. Во время двухнедельного отсутствия офисного кота по важным делам Змеиный редактор культивировал дружбу трех тараканов, которых он развратил, научив их пить пиво, пролитое на его стол для этой цели. В ночь возвращения кота трое жуков стали позорно пьяными и шатались вокруг стола, отбивая такт ногами под веселую песенку, которую пел Змеиный редактор. Прежде чем одурманенные насекомые успели заползти в щель, Мутилятор был на них и проглотил каждого. Затем с укоризненным взглядом на Змеиного редактора он провел три вертикальные красные линии когтями по чертам лица этого джентльмена и удалился с высоким презрением, и с тех пор его нельзя было заманить во внутренний офис, где змеиный остряк поджидал его с измерителем пространства. С того времени он жил в комнате, занятой репортерами и новостными редакторами».

«Многие сотни историй, некоторые из них клеветнические, были рассказаны о различных офисных кошках «Сан», но мы не допустили сюда ни одной из этих ложных сказок. Краткий очерк, приведенный здесь, вне подозрений во всех своих деталях, что могут подтвердить многие люди высокого положения, которые должны знать лучше».

  

  

  

  

ГЛАВА IV

 CONCERNING STILL OTHER PEOPLE'S CATS

Говорят, что наиболее близкое подобие настоящего французского салона в Америке можно найти в бостонской гостиной миссис Луизы Чендлер Моултон. В прежние дни, на ее еженедельных пятницах, сэр Ричард Львиное Сердце всегда присутствовал, сидя на рояле среди множества других знаменитостей. Автографированные фотографии Падеревского, Джона Дрю и выдающихся литераторов, однако, ничего не теряли от близости любимого мальтийского друга миссис Моултон, который был в самых близких отношениях с ней в течение двенадцати лет и фамильярно общался с большинством львов того или иного рода, которые посещали Бостон и которые неизменно находят свой путь в эту комнату. Если на пианино были цветы, нос Ричарда зависал рядом с ними в совершенном упоении восторга. Действительно, его любовь к цветам была источником постоянного раздора между ним и его хозяйкой, которая боялась, как бы он не сбросил сувениры из зарубежных стран на пол в своем рвении залезть туда, куда ставили цветы. Он был так же разборчив в еде, как и в своем вкусе к прекрасному, презирая говядину и баранину как подходящие только для более грубых смертных, и выбирая, как любой гурман, есть только куриную грудку или определенные части рыбы или омара. Он не был защищен от вкуса печени в любое время; но признавал в нем свою единственную слабость — как деликатная леди, которая тайком нюхает табак или жует жвачку. Когда миссис Моултон впервые завела его, у нее была также маленькая собачка, и они, как обычно, когда котенок растет с собакой, стали величайшими друзьями.

То, что Ричард был внимательным наблюдателем, доказывалось тем, как он имел обыкновение вилять хвостом, в той же манере и, по-видимому, по тем же причинам, что и собака. Это продолжалось несколько лет, но когда собака умерла, манера вилять хвостами вышла из моды, насколько это касалось Ричарда Львиное Сердце.

У него была манера забираться на каминные полки, верхушки книжных шкафов или на полки; и его хозяйка, опасаясь разрушения своих домашних пенатов, настаивала на том, чтобы он слезал, на что Ричард смотрел на нее с укоризной, по-видимому, обижаясь на такое обращение в течение нескольких дней после этого, отказываясь подходить к ней и отходя в сторону, если она пыталась помириться с ним.

Когда Ричард стал старым, к миссис Моултон пришел черный кот, которого она оставила «на удачу» и назвала Черным Принцем. Старший кот всегда ревновал к новичку и относился к нему с высокомерным презрением. Когда он заставал миссис Моултон за ласками Черного Принца, который является очень ласковым малым, Ричард яростно возмущался этим и иногда отказывался иметь с ней дело в течение нескольких дней после этого, но в конце концов отходил и мирился в пристыженном виде.

Миссис Моултон обычно ездит в Лондон летом, оставляя кошек на попечение верной горничной, которая у нее уже много лет. После того как она уплывала, Ричард имел обыкновение приходить к ее двери несколько утр подряд, и, не будучи впущенным, как обычно, понимал, что его любимая хозяйка снова оставила его, после чего он продолжал продолжительный вой в течение некоторого времени. Он был соответственно рад видеть ее по возвращении в октябре.

Миссис Моултон рассказывает следующую замечательную кошачью историю:

«У моей матери была кошка, которая дожила до двадцати пяти лет. Он был верным и любящим, и, конечно, большим любимцем в семье. Примерно за два года до его смерти в семью добавили нового котенка. Этот котенок, по имени Джим, сразу же проникся величайшей привязанностью к старому Джеку, и поскольку чувства зрения и обоняния старого малого ослабели, так что он не мог сам ходить на охоту, Джим делал это за обоих. Каждый день он приносил Джеку мышей, белок и другую дичь, пока тот был жив. Затем, кроме того, он имел обыкновение мыть Джека, вылизывая его всего, как кошка-мать своего котенка. Он делал это тоже, пока тот был жив. Чем слабее становился старый Джек, тем больше Джим делал для него, и когда Джек наконец умер от старости, Джим был безутешен».

Двадцать пять лет, безусловно, можно назвать почтенным возрастом для кошки, их средняя продолжительность жизни составляет всего десять или двенадцать лет. Но я слышала об одной, которая, кажется, достигла еще большего возраста. У матери Джейн Эндрюс, писательницы по образовательным и юношеским темам, была кошка, которая прожила с ними двадцать четыре года. У него были своеобразные отметины и определенные повадки в доме, совсем не похожие на других кошек. Он исчез однажды, когда ему было двадцать четыре, и его оплакивали как мертвого. Но однажды, лет через шесть или семь, старый кот пришел к их двери и попросился, чтобы его впустили. У него были те же отметины, и, будучи впущенным, он направился прямо к своим любимым местам для сна и лег. Он казался совершенно знакомым со всем местом и продолжал свою жизнь с того времени, как будто никогда не уходил, проявляя все свои старые особенности. Когда он наконец умер, ему, должно быть, было тридцать три года.

Хотя в былые времена многие выдающиеся люди были преданы кошкам, я не нахожу, чтобы наши современные литераторы так уж много знали о них. Мистер Уильям Дин Хауэллс говорит: «У меня никогда не было кошки, ни в качестве питомца, ни в каком-либо ином. Они мне нравятся, но я ничего о них не знаю». Судья Роберт Грант говорит: «Мои чувства к кошкам добрые и участливые, но не пылкие».

Томас Бейли Олдрич говорит: «Единственная кошка, с которой мне довелось иметь дело, — это та, которую я много лет назад перевел с французского языка Эмиля де Ла Бедольера для развлечения своих детей». [Сноска: «Кошка матушки Мишель».] Брандер Мэтьюз их не любит. Джордж У. Кейбл на вопрос, любит ли он «безобидную, необходимую кошку», отвечает в духе янки: «Если бы у вас было три или четыре акра прекрасного леса, в котором водились бы маленькие рыжие белки, бурундуки и пятьдесят или более видов гнездящихся птиц, и каждый сосед по участку держал бы кошку, и никто из них не удерживал бы свою кошку от посещения этого леса — понравились бы вам кошки?» — что, в самом деле, является своего рода каверзным вопросом.

Полковник Томас У. Хиггинсон, однако, признается в большой любви к кошкам, хотя у него самого не было каких-то примечательных кошек. Он рассказывает историю, услышанную им от старого моряка в Пиджен-Коув, штат Массачусетс, о кошке, от которой он, моряк, тщетно пытался избавиться. Перепробовав несколько способов, он в конце концов посадил кошку в мешок, прошел милю до Лейнс-Коув, привязал кошку к большому камню крепким морским узлом, вывез ее на ялике на некоторое расстояние от берега и сбросил за борт. Затем он вернулся домой и обнаружил кошку мурлыкающей на пороге.

Тем, кто знаком с книгой Чарльза Дадли Уорнера «Мое лето в саду», не нужно напоминать о Кэлвине и его интересных чертах. Мистер Уорнер говорит: «У меня никогда не было больше одной кошки, и он был скорее другом и компаньоном, чем кошкой. Когда он покинул этот мир, я не захотел поступать так, как многие люди, когда умирают их партнеры, — заводить "второго"». Очерк о нем в этой восхитительной книге подтверждается как достоверный.

Мистер Эдмунд Кларенс Стедман также является искренним поклонником кошек и, очевидно, знает, как оценить их по достоинству. В его доме недалеко от Нью-Йорка у них с миссис Стедман живет кот, который радуется имени «Вавилон», так как родом он из Вавилона, Лонг-Айленд. Это прекрасный крупный мальтийский кот, который привлек большое внимание на Нью-Йоркской выставке кошек в 1895 году. «Мы считаем его важным членом нашей семьи, — говорит миссис Стедман, — и думаем, что он знает не меньше любого из нас. Он презирает двух других наших кошек, но очень любит людей и легко заводит дружбу с незнакомцами. Он всегда присутствует за семейным обеденным столом во время еды и ожидает, что его долю ему будут подавать аккуратно. У него есть любимый уголок в кабинете, и он курировал немало литературных работ». Длинношерстная голубая кошка миссис Стедман по кличке Келпи получила приз на выставке 95-го года.

Гейл Гамильтон была от природы любительницей кошек, хотя в ее насыщенной жизни было не так много времени, чтобы посвящать его им. В последний год своей благородной жизни она написала другу следующее: «Мои две руки стремились облегчить бремя обремененного мира, но кисть выпала из моей руки. Теперь я могу только сидеть в уголке ноябрьского солнца, играя с двумя маленькими черно-белыми котятами. Что ж, у меня никогда раньше не было времени играть с котятами столько, сколько хотелось, и когда я выхожу на улицу и вижу, как они скачут ко мне длинными, легкими прыжками, я рада, что они прыгают ко мне, а не прочь от меня, маленькие мягкие, яростные искры бесконечной энергии, хранящие свою собственную тайну, столь же непостижимую, как жизнь. И я помню, что при всем нашем высоком искусстве обычное дневное солнце ищет человека в один открывающий момент и делает более правдивый портрет, чем самый трудолюбивый художник. Божественный лик нашего Спасителя, отраженный в чистых и благородных чертах человечества, не исчезнет с земли из-за того, что моя рука утратила ловкость».

Можно было ожидать, что поэт с темпераментом Эллы Уилер Уилкокс будет страстно любить кошек, как она и делает. Можно было бы также ожидать, что только самые красивые и роскошные персидские и ангорские кошки удовлетворят ее потребность в питомце. Это также оправдано, поскольку у нее есть несколько великолепных кошек, о которых она опубликовала ряд интересных историй. Ее Мадам Реф — довольно известная кошка, но любимица миссис Уилкокс и самая красивая из всех — Банджо, великолепная шиншилловая и белая ангорская кошка с шелковистой шерстью, которая почти касается пола, и воротником, или «гривой», шириной в палец. Его отцом был Аякс, матерью — Мадам Реф, и миссис Уилкокс вырастила его. Она научила его многим хитрым трюкам. Он умеет сидеть, как медведь, и когда хозяйка говорит: «Обними меня, Банджо», он обвивает ее шею обеими белыми лапами и крепко обнимает. Затем она говорит: «Подставь другую щеку», и он поворачивает свои пушистые щеки, чтобы она могла их поцеловать. Он также играет в «мертвого» и переворачивается по команде. Он тоже любит литературную работу и курирует писательство своей хозяйки из ящика ее стола. Гуди Ту-Айс — еще одна из питомцев миссис Уилкокс, у нее один голубой и один топазовый глаз.

Кто не читал увлекательные эссе Агнес Репплье об «Агриппине» и «Котенке»? Я не могу до конца поверить, что она отдает должное способности кошек к привязанности, которой они действительно обладают, но ее описание «Агриппины» очаровательно:—

«Красиво окольцованный хвост Агриппины, хлопающий по моей рукописи, отвлекает мое внимание и ставит под угрозу аккуратность моего почерка. Даже когда она расположена быть любезной, обращает на меня свет своего лица, с внимательным любопытством наблюдает за каждым моим штрихом и мягко, изогнутой лапкой, похлопывает по моему перу, когда оно движется по бумаге, даже в эти безмятежные моменты, хотя мое самолюбие польщено ее снисходительностью, я осознаю, что работала бы лучше и быстрее, если бы отказала себе в этом очаровательном обществе. Но, по правде говоря, любителю кошек невозможно изгнать этих бдительных, нежных и разборчивых маленьких друзей, которые дают нам ровно столько своего внимания и любезности, чтобы мы жаждали большего. М. Фе, натуралист, который так восхитительно писал о животных и который понимает, как только француз может понять, тонкую и сложную организацию кошки, откровенно признает, что ключевой нотой ее характера является независимость. Она живет под нашими крышами, спит у нашего огня, терпит наши ласки и, по-видимому, наслаждается нашим обществом, ни на мгновение не теряя чувства абсолютной свободы, не признавая никакой рабской зависимости от человеческого существа, которое дает ей приют.

«Грубые и властные души возмущаются этой тонкой самодостаточностью домашнего животного и требуют, чтобы у него не было никакой воли, кроме их собственной, никакого удовольствия, которое не исходило бы от них.

«И все же есть люди, менее властные, возможно, или менее требовательные, которые верят, что настоящая дружба, даже с животным, может быть построена на взаимном уважении и независимости; что требовать благодарности — значит быть ее недостойным; и что послушание не является необходимым для приятного и здорового общения. Человек, у которого есть собака, во всех смыслах этого слова является ее хозяином: этот термин точно выражает их взаимные отношения. Но он смешон, когда применяется к ограниченному владению кошкой. Я, безусловно, не хозяйка Агриппины, и принятие мною власти было бы лишь пустым достоинством, подобно тем напыщенным титулам, которые доставляют такое невинное удовольствие масонам нашей суровой республики.

«Сколько раз я отдыхала уставшими глазами на ее грациозном маленьком тельце, свернувшемся в клубок и обернутом хвостом, как посылкой; или роскошно растянувшемся на моей кровати, одна лапка кокетливо прикрывает мордочку, другая мягко изогнута внутрь, словно сжимая невидимое сокровище. Спит ли она или бодрствует, в покое или в движении, серьезна или весела, Агриппина всегда прекрасна; и лучше быть красивой, чем приносить и подавать с восхода до заката солнца.

«Но когда Агриппина позавтракает и умоется, и сидит на солнышке, моргая на меня с ласковым презрением, я чувствую себя успокоенной ее абсолютным и безоговорочным наслаждением. Я знаю, насколько полон будет мой день вещами, которые я не особенно хочу делать и которые не особенно стоят того, чтобы их делать; но для нее время и мир содержат только этот краткий момент довольства. Медленно закрываются глаза, мягко расслабляется маленькое тельце. О вы, кто стремится облегчить свои перенапряженные нервы и развить силу через покой, наблюдайте за изысканной томностью дремлющей кошки и отчаивайтесь подражать такой совершенной и спокойной грации. Происходит постепенная уступка каждого мускула мягкой убедительности сна: гибкое тело изгибается в нежные линии, голова прижимается ниже, лапки спрятаны с глаз долой: ни один судорожный толчок или вздрагивание не выдает мятежную бдительность: лишь слабое дрожание бессознательного удовлетворения, слабое вздымание рыжеватых боков, слабый блеск полуприкрытых желтых глаз, и Агриппина спит. Я смотрю на нее один тоскливый момент, а затем решительно возвращаюсь к своей работе. Было бы низко желать оказаться на ее месте: и все же как очаровательно иметь возможность устроиться на сон, sans peur et sans reproche, в десять часов утра».

И снова: «Когда мне говорят, что Агриппина непослушна, неблагодарна, бессердечна, извращенна, глупа, коварна и жестока, я больше не пытаюсь сдержать поток оскорблений. Я знаю, что Бюффон говорил все это и многое другое о кошках, и что люди продолжают повторять это с тех пор, главным образом потому, что эти энергичные маленькие звери остались именно такими, какими Провидению было угодно их создать, сохранили свою первобытную свободу через столетия изнеженной и деморализующей цивилизации. Почему, интересно, многие хорошие мужчины и женщины питают необоснованную неприязнь к одному животному только потому, что оно случайно не обладает точными качествами другого? "Моя собака приносит мне тапочки каждый вечер", — торжествующе сказал недавно один друг. "Он сначала кладет их греться у огня, а потом приносит к моему креслу, виляя хвостом, и гордый, как Панч. Хотела бы я знать, сделала бы ваша кошка столько же для вас?" Безусловно, нет. Если бы я ждала, пока Агриппина принесет мне туфли или тапочки, у меня не было бы иного выхода, кроме как как можно скорее присоединиться к одному из босоногих религиозных орденов Италии. Но, в конце концов, приносить тапочки — это не вся обязанность домашних питомцев.

«Что касается любопытства, того порока, который аббат Галиани считал неизвестным животным, но который более проницательный Вольтер обнаруживал у каждой маленькой собаки, которую видел выглядывающей из окна кареты своего хозяина, то это господствующая страсть кошачьей груди. Дверь шкафа, оставленная приоткрытой, коробка с полузакрытой крышкой, открытый ящик комода — вот объекты, которые наполняют кошку живейшим интересом и восторгом. Агриппина затаив дыхание наблюдает за развязыванием посылки и пытается ускорить дело, активно хватаясь за веревку. Когда содержимое показывают ей, она серьезно осматривает его, а затем, со вздохом облегчения, устраивается на отдых. Малейший шум беспокоит и раздражает ее, пока она не обнаружит его причину. Если она слышит шаги в коридоре, она выбегает посмотреть, чьи они, и, подобно некоторым надоедливым маленьким людям, которых я знала, она очень любит подходить к входной двери каждый раз, когда звонят в звонок. Из моего окна она осматривает улицу с безмятежным вниманием, и если мальчики играют внизу, она следит за их играми с устойчивым, презрительным взглядом, очень отличающимся от тоскливого рвения дружелюбной собаки, дрожащей от желания присоединиться к игре. Иногда мальчики замечают ее и грубо кричат на ее окно; и я никогда не могу достаточно налюбоваться поведением Агриппины в этих трудных случаях, тем воспитанным самообладанием, с которым она делает вид, что ни видит, ни слышит их, и не подозревает, что в мире существуют такие неприятные существа, как дети. Иногда также терьер, живущий по соседству, выходит погреться на солнце на улице и, видя мою кошку, сидящую вне досягаемости, безумно танцует взад и вперед по тротуару, лая изо всех сил и вставая на свои короткие лапы в тщетной попытке выгнать ее. Тогда дух зла входит в маленькое сердечко Агриппины. Окно открыто, и она подползает к самому краю каменного подоконника, вытягивается во весь рост, улыбаясь, смотрит вниз на неистовую собаку, соблазнительно болтает одной лапой в воздухе и с тихой злобой старается довести его до отчаяния. Ее чувство юмора пробуждается его неистовыми усилиями и ее собственной абсолютной безопасностью; и только когда он изнемогает от усилий и лежит, тяжело дыша и обессиленный на кирпичах, она выгибает свою грациозную спину, лениво потягивает конечности на солнце и одним легким прыжком спрыгивает с окна на мой письменный стол».

И какое более восхитительное слово когда-либо написала мисс Репплье, чем ее описание котенка? Он, говорит она, «является самым неотразимым комиком в мире. Его широко открытые глаза светятся удивлением и весельем. Он безумно бросается на пустое место, а затем, словно внезапно остановленный в погоне, гарцует боком на задних лапах с нелепой ловкостью и рвением. Он делает вид, что взбирается по ножкам стула, и раскачивается на шторах, как акробат. Он карабкается по ножке стола и охвачен комическим ужасом, обнаружив, что находится в целых двух футах от пола. Если вы спешите ему на помощь, он нервно цепляется за вас, его маленькое сердечко колотится о пушистые бока, в то время как его мягкие лапки расширяются и сжимаются от волнения и облегчения:—

«И все их безобидные когти обнажаются, Как шипы ранней розы».

«И все же, как только он снова оказывается на ковре, он притворяется, что подозрительно относится к вашему вмешательству, смотрит на вас искоса и убегает для защиты под диван, из которого вскоре появляется осторожными, крадущимися шагами, словно окруженный страшными опасностями и тревогами».

Никто не может сочувствовать ей в следующем описании лучше, чем я, которая годами была вынуждена по настоянию моей Красавицы помогать в воспитании младенцев:—

«Признаюсь, когда Агриппина принесла своего первенца — в возрасте двух дней — и устроила его в шкафу моей спальни, план показался мне поначалу неудобным. Я приготовила другую детскую для маленького Клавдия Нерона и некоторое время пыталась убедить его мать, что мои приготовления лучше. Но Агриппина была непреклонна. Шкаф устраивал ее во всех отношениях; и с очаровательной и неотразимой лестью она дала мне понять, на немом языке, который я так хорошо знала, что хочет, чтобы ее малыш находился под моей непосредственной защитой.

«"Я приношу его тебе, потому что доверяю тебе", — сказала она так ясно, как только могут говорить взгляды. "Внизу его все время трогают, а котятам не полезно, когда их трогают. Здесь он в безопасности от вреда, и здесь он останется". После нескольких слабых возражений, тщетность которых я слишком хорошо понимала, ее настойчивость взяла верх. Я убрала свою одежду из шкафа, постелила на пол шаль, сняла дверь с петель и смирилась, впервые в жизни, с ежедневным и ежечасным общением с младенцем.

«Я была вознаграждена сполна. Люди, которые требуют, чтобы домашняя кошка выращивала свое потомство на каком-нибудь отдаленном чердаке или в темном углу подвала, не имеют представления о том, сколько развлечений и удовольствий они теряют. Восхитительно наблюдать, как маленькие, слепые, неуклюжие, слабые, беспомощные существа быстро развиваются в грацию и ловкость кошачьего возраста. Восхитительно видеть смешанные гордость и тревогу матери, чья родительская любовь возрастает с каждым часом заботы, и которая демонстрирует свое молодое семейство, как если бы они были маленькими Гракхами, надеждой всего их рода. В течение раннего детства Нерона бывали времена, когда Агриппина уставала и от его общества, и от своих материнских обязанностей. Раз или два она бросала его ночью ради большего комфорта моей кровати, где она спокойно спала рядом со мной, не обращая внимания на маленькие жалобные крики, которыми Нерон оплакивал ее дезертирство. Раз или два жара раннего лета искушала ее провести вечер на крыше веранды, которая лежала под моими окнами, и я провела несколько тревожных часов, ожидая ее возвращения и гадая, что произойдет, если она никогда не вернется, а я останусь растить ребенка вручную.

«Но по мере того, как дни летели, а Нерон быстро рос в красоте и уме, привязанность Агриппины к нему не знала границ. Она едва могла вынести разлуку с ним даже на короткое время и всегда спешила обратно к нему с громким, испуганным мяуканьем, словно боясь, что его могли украсть в ее отсутствие. По ночам она часами мурлыкала над ним или издавала маленькие булькающие звуки, выражающие невыразимое довольство. Она возмущалась беспечным любопытством незнакомцев и была немного высокомерна, когда кухарка тихонько прокрадывалась, чтобы дать волю своему горячему восхищению. Но от начала до конца она делила со мной свою гордость и удовольствие; и радость в ее прекрасных глазах, когда она поднимала их на мои, была откровенно доверительной и сочувствующей. Когда младенец Клавдий впервые перекатился через край шкафа и лежал, раскинувшись на полу спальни, трудно было сказать, кто из нас был больше воодушевлен его мастерством».

Что стало с этими интереснейшими кошками, лишь намекается; искреннее горе мисс Репплье об их утрате очевидно в следующем:—

«Каждую ночь они ложились спать в одно и то же время и спали на одной и той же подушке, свернувшись неразрывно в один мягкий, пушистый клубок. Много раз я опускалась на колени у их кресла, чтобы пожелать им обоим спокойной ночи; и всегда, когда я это делала, Агриппина поднимала свою очаровательную головку, сонно мурлыкала несколько секунд, а затем прижималась еще ближе к своему первенцу со вздохами высшего удовлетворения. Зенит ее жизни был достигнут. Ее чаша довольства была полна.

«Это грубый мир, даже для маленьких кошек, и злые случайности подстерегают изнеженных существ, которых мы стремимся защитить от вреда. Вспоминая муки разлуки, возможности недоброты или пренебрежения, беды, которые прячутся в засаде на каждой неперевернутой странице, я иногда рада, что один и тот же жестокий и эгоистичный удар поразил и мать, и сына, и что они лежат вместе, в безопасности от боли или опасности, спя спокойно и всегда, под сенью дружелюбных сосен».

Вероятно, ни об одной современной кошке не писали больше, чем о Маффе мисс Мэри Л. Бут. Был еще «Типпет», но он рано потерялся. Мисс Бут, как редактор Harper's Bazar, была центром большого круга литературных и музыкальных людей. Ее субботние вечера были для Нью-Йорка тем же, чем пятницы миссис Моултон для Бостона, самым близким приближением к французскому салону, возможным в Америке. На этих субботних вечерах Мафф всегда фигурировал заметно, будучи одетым в настоящий кружевной воротник (привезенный ему из Юкатана мадам ла Плонжон, достаточно сложный и дорогой для самой привередливой дамы), и, по-видимому, наслаждаясь обществом известных интеллектуальных людей не меньше, чем лучшие из них. И кто знает, если бы он заговорил, какой свет он мог бы пролить на то, что казалось простым смертным таинственными, абстрактными и оккультными проблемами? Возможно, в конце концов, ему нравился этот «салон», потому что на самом деле он находил так много забавного в разговорах; и, возможно, он был, под этой маской дружеского интереса к известным ученым, реформаторам, поэтам, музыкантам и литераторам, лишь шепча про себя: «О Господи, какие же глупые эти смертные!»

«Ибо когда я играю со своей кошкой, — говорит Монтень, — откуда мне знать, не насмехается ли она надо мной?»

Но Мафф был настоящим дворянином среди кошек и необычайно красивым. Это был большой мягкий серый мальтийский кот с белыми лапами и грудью — кроткий, дружелюбный и необычайно умный. Он всегда считал своим долгом помогать развлекать гостей мисс Бут; и он не раз, в начале приема, приходил в гостиную с мышью в зубах в качестве своего подношения случаю. Естественно, «он вызвал панику», как выразилась миссис Споффорд, «которую мистер Гилберт забыл включить в "Принцессу Иду", когда ее амазонки дико демонстрируют свою храбрость».

Как одна из близких подруг мисс Бут, миссис Споффорд часто бывала у нее в доме и рано стала преданной поклонницей Маффа.

«Его последние дни, — говорит она, — были сделаны жалкими маленьким шелковистым серым существом, ангорской кошкой по имени Вашти, которая была искрой огня преисподней, завернутой в длинный шелковистый мех, и которая никогда не оставляла его в покое ни на мгновение: которая была полна хлестаний хвостом, гонок, прыжков и ярости, и самой демонстративной любви к своей хозяйке. Однажды я сделала им ошейники с нагрудниками из крошечных звенящих колокольчиков, девять или десять; это привело их почти в безумие, и они летали вверх и вниз по лестнице, как отвязанная молния, пока безделушки не были сняты».

В доме, полном птиц, Мафф никогда не трогал ни одной, хотя был отличным мышеловом (кто говорит, что у кошек нет совести?). Он был, несмотря на свою социальную склонность к гостям своей хозяйки, робким человеком, и дикие дворовые кошки наполняли его ужасом.

«Но поскольку нужно видеть что-то из мира, — продолжает миссис Споффорд, — он имел обыкновение прыгать с перемычки на перемычку окон квартала, если случайно его собственное было оставлено открытым, и возвращался, когда ему было угодно».

Мафф умер вскоре после смерти мисс Бут. Вашти, которой очень восхищались все литературные друзья ее хозяйки, была отдана мисс Джульет Корсон.

Мисс Эдна Дин Проктор, поэтесса, — еще одна поклонница прекрасных кошек. Ее любимицей, однако, была подруга ее детства по имени Красавица.

«Красавица была кошкой моей бабушки, — говорит мисс Проктор, — и восторгом моего детства. По сей день я помню ее так же отчетливо, как свою тетю и кузенов из того дома, и даже саму мою дорогую бабушку. Я ничего не знаю о ее родословной и совсем не уверена, что она была королевских кровей, ибо она пришла однажды холодной ночью маленькой странницей к двери. Но клочок голубой ленты цеплялся за ее шею, и она была такой хорошенькой, шелковистой и привлекательной, что мы, дети, сразу назвали ее Красавицей и вообразили, что она заблудилась из какого-то элегантного дома, где была любимицей семьи, лакая молоко из тончайшего фарфора и спя на пуховой подушке. Когда мы согрели, накормили и приласкали ее, мы устроили ей постель в обитой фланелью коробке среди наших кукол, и на следующее утро встали до восхода солнца, чтобы увидеть ее, боясь, что владельцы появятся и заберут ее. Но никто не пришел заявить на нее права, и она вскоре стала важным членом семьи и становилась все красивее, как мы думали, день ото дня. Ее шерсть была серой с тигровыми отметинами, но лапы, горло и нос были белоснежными, и, несмотря на ее вылазки в сараи и подвалы, ее постоянная забота сохраняла их безупречными — действительно, она была самой Венерой среди кошек по изяществу и грации поз и движений. Для моей бабушки ее различные позы имели несомненное значение. Если в дождливый день Красавица умывалась в сторону запада, ее наблюдательная хозяйка восклицала: "Смотри, киска умывается на запад. Прояснится". Или, даже когда небо было голубым, если Красавица поворачивалась на восток для своего туалета, комментарий был таким: "Киска умывается на восток. Ветер, должно быть, дует "оттуда" (с моря), и назревает шторм". А когда в сумерках осенних или зимних вечеров Красавица бегала по комнате, гоняясь за своим хвостом или резвясь со своими котятами вместо того, чтобы тихо спать у огня, как было у нее заведено, моя бабушка поднимала глаза и говорила: "Киска сегодня разыгралась. Ветер будет дуть сильно до утра". Если я иногда спрашивала, откуда она знает эти вещи, ответом было: "Моя мама говорила мне, когда я была маленькой девочкой". Теперь ее мать, моя прабабушка, была выдающейся особой в моих глазах, будучи дочерью капитана Джонатана Прескотта, который командовал ротой под началом сэра Уильяма Пепперелла при осаде Луисбурга и потерял там свою жизнь; и я не могла подвергать сомнению мудрость колониальных времен. Действительно, до сего часа у меня сохраняется вера, что кошки могут предсказывать погоду.

«И какой она была мышеловкой! До ее появления мы часто слышали крыс и мышей в стенах, но в ее присутствии ни одна не смела пискнуть, и шкаф и кладовая были нетронуты. Время от времени она совершала набеги на живую изгородь и фруктовый сад, и я помню одни печальные летние сумерки, когда она принесла стройную коричневую птичку, которая, как сказала моя бабушка, была кукушкой, которую мы с удовольствием слушали тихими утрами среди ольхи у реки. Ее отругали, и в тот вечер она не получила молока, и мы никогда не знали, чтобы она снова поймала птицу.

«О, видеть ее с котятами! Она всегда прятала их в стогах сена, и охота за ними и их нахождение приносили нам бесконечное волнение и удовольствие. По крайней мере дважды в день она приходила в дом, чтобы поесть, и тогда как мы наблюдали за ее возвращающимися шагами, крадучись осторожно по тропинке и ожидая за стогом или дверью, чтобы лучше наблюдать за ней — ибо киска прекрасно знала, что мы жаждем увидеть ее любимцев, и наслаждалась, как мы воображали, тем, что вводила нас в заблуждение и дразнила, выбирая окольные пути. Как хорошо я помню тот летний день, когда, мягко ступая и в одиночестве, я последовала за ней на пол сарая. Как раз когда она собиралась прыгнуть на сеновал, она заметила меня и, повернувшись, хитро устроилась, как будто для тихого сна в солнечном открытом дверном проеме. Решив не упускать ее из виду, я бросилась на ароматное сено; но в тишине, слабом вздохе ветра, далеком рокоте реки, туманных очертаниях холмов, кружащихся ласточках над головой, все слилось в конце концов в неясный сон, и я уснула, забыв обо всем. Когда я проснулась, киска исчезла, солнце садилось, коровы возвращались с пастбищ, и я могла только вернуться в дом в расстроенных чувствах. Того конкретного семейства котят мы не видели до двух недель спустя, когда гордая мать принесла их одного за другим и положила к ногам моей бабушки.

«Что стало с Красавицей, так же таинственно, как судьба Дофина. К нашему горю, она исчезла в один ноябрьский день, и мы больше никогда ее не видели. Иногда нам казалось, что ее унес восхищенный путешественник: в другие моменты мы мучили себя верой, что традиционная дикая кошка северных лесов пожрала ее. Все, что мы знали, это то, что она исчезла; но когда память рисует тот приятный загородный дом и дорогой круг там, белогрудая Красавица всегда спит у огня».

Мисс Фиделия Бриджес, художница, — еще одна преданная любительница кошек, и в ее доме в Канаане, штат Коннектикут, было несколько интересных экземпляров.

«Среди моих многих поколений домашних кошек, — говорит мисс Бриджес, — одна аристократическая мальтийская леди выделяется среди всех остальных. Она была кошкой большой личной красоты и независимости характера — замечательная охотница, приносившая дичь почти такую же большую, как она сама, держа свою красивую голову высоко, чтобы большие крылья голубей не волочились по земле. Она и ее мать были неразлучными друзьями от рождения до смерти. Когда у молодой мальтийской кошки был первый помет котят, у ее матери также была семья в другой бочке в подвале. Когда мы пошли посмотреть на только что прибывшее семейство, мы обнаружили постель нашей Леди Малти пустой, а там, в бочке ее матери, были обе семьи и обе матери. Восхитительное устройство для молодой матери, которая могла оставить своих детей на попечение бабушки и наслаждаться свободой, когда ей хотелось побродить. У молодой леди была несгибаемая воля, и когда она решала что-то сделать, ничто не могло ее остановить. Она нашла любимое место для отдыха на куче одеял в темной комнате на чердаке. Поскольку это не одобрялось старшими, дверь держали тщательно закрытой. Затем она нашла вход через отверстие для дымохода, высоко на стене соседней комнаты. Над отверстием повесили крышку. Она подпрыгнула и сбила ее. Затем, в качестве последнего средства, отверстие заклеили обоями, как обои в комнате. Она посмотрела, сделала прыжок и прорвалась сквозь бумагу с таким же веселым видом, как цирковой наездник сквозь свой бумажный обруч. У нее была привычка маневрировать, чтобы ее не запирали на улице перед сном, а затем, когда все стихало, забираться на мое окно с помощью веранды над дверью под ним, чтобы провести ночь на моей кровати. При некоторых переделках дома веранду убрали. Она на мгновение с ужасом посмотрела на разрушение своей лестницы, затем спокойно взбежала по стене дома к моему окну, что она всегда после этого продолжала делать.

«Следующим по важности, пожалуй, является мой нынешний близкий компаньон, которому сейчас десять лет и который абсолютно глух, поэтому мы общаемся знаками. Если я хочу привлечь его внимание, я топаю по полу: если он хочет идти к своему обеду, я показываю ему определенную синюю тарелку: чтобы позвать его вечером, я выношу фонарь за дверь, и вспышка света привлекает его внимание с большого расстояния. Однажды он прожил девять месяцев один в доме, пока я совершала поездку в Европу, категорически отказываясь от всех приглашений соседей войти в любой другой дом. Садовник друга приносил ему его ежедневный рацион. Когда наступила теплая погода, он проводил свои дни в полях, возвращаясь ночью за едой, так что по моему возвращению прошло два или три дня, прежде чем он обнаружил, что дом открыт. На третий вечер он вошел в открытую дверь, дико огляделся на мгновение, но когда я положила на него руку, внезапно узнал меня и осыпал ласковыми ласками, и в течение двух дней и ночей не позволял мне уходить из своего поля зрения, не в силах есть или спать, если я не была рядом, и следуя за мной из комнаты в комнату и со стула на стул. И люди говорят, что у кошек нет привязанности!»

В отеле «Куинси Хаус» в Бостоне в офисе можно увидеть картину маслом с изображением огромного желтого кота. В первый раз, когда я заметила картину, я направлялась в столовую и, ожидая обеда, была забавлена, увидев, как оригинал картины степенно входит, совсем один, и, подойдя к пустому столу, садится с величественной грацией на стул. Официант, увидев его, подошел и пододвинул стул, как он сделал бы для любого другого гостя. Кот затем терпеливо ждал, не кладя лапы на стол и не нарушая никаких других правил столового этикета, пока не принесли тарелку с мясом, нарезанным по его вкусу (я не слышала, чтобы он делал заказ), и тогда, положив передние лапы на край стола, он ел из своей тарелки. Когда он закончил, он спустился со своего стола и вышел из комнаты с большим достоинством. Он всегда был пунктуален в еде, и хотя выбирал хорошее место, не всегда сидел за одним и тем же столом. По внешнему виду он был чем-то похож на знаменитых оранжевых кошек Венеции и привлекал много внимания, как и следовало ожидать, вплоть до своей смерти в преклонном возрасте.

Мисс Фрэнсис Уиллард тоже была любительницей кошек и имела красивую кошку, которая известна всем ее друзьям.

«Тутси» попал в «Рест Коттедж», дом Фрэнсис Уиллард, когда был еще котенком, и там он жил, любимец семьи и ее гостей, до нескольких лет назад, когда мисс Уиллард готовилась уехать за границу. Тогда она взяла Тутси на руки, отнесла его в питомник Дрексел в Чикаго и попросила их владелицу, миссис Лиланд Нортон, принять его в качестве члена ее большой кошачьей семьи, где он живет до сих пор. К его чести, он никогда не забывал своих старых друзей в «Рест Коттедж». По сей день, всякий раз, когда кто-либо из них приходит навестить его, он удостаивает их мгновенного и сердечного узнавания. Мисс Уиллард иногда была вынуждена расставаться с ним более чем на год, но ни время, ни перемены не оказывали никакого влияния на Тутси. При первом звуке ее голоса он прыгал к ней на сторону. Это великолепная ангорская кошка весом двадцать четыре фунта, с длинной шелковистой шерстью, воротником, или «гривой», превосходным закрученным хвостом и большими полными глазами чистокровного животного. Кроме того, он проявил себя аристократическими наклонностями, имеет прекрасные манеры, наделен человеческими качествами памяти и разборчивости и эстетичен в своих вкусах.

Будучи привилегированной особой, которой он является, Тутси всегда ест за столом с семьей. У него есть свой собственный стул и нагрудник, и говорят, что его манеры изысканны.

  

  

  

  

ГЛАВА V

 CONCERNING SOME HISTORIC CATS

Довольно часто авторы, пишущие о кошках, говорят: «История о кошках Теофиля Готье слишком хорошо известна, чтобы нуждаться в комментариях». Напротив, я не верю, что она известна среднему читателю, и что только те, кто знает «Ménagerie Intime» Готье в оригинале, помнят подробности его «Белых и Черных Династий». По этой причине они будут повторены на этих страницах. Я использую перевод миссис Кэшел-Хоуи, отчасти из эгоистичного желания сэкономить себе время и труд, но главным образом потому, что она так успешно сохранила сочувственный и признательный дух самого М. Готье.

«Династии кошек, столь же многочисленные, как династии египетских царей, сменяли друг друга в моем жилище, — говорит он. — Одна за другой они были сметены случайностью, бегством, смертью. Всех их любили и оплакивали: но жизнь состоит из забвения, и память о кошках угасает, как память о людях». Упомянув старую серую кошку, которая всегда принимала его сторону против родителей и кусала мадам Готье за ноги, когда та осмеливалась упрекать сына, он сразу переходит к романтическому периоду и увековечению Чилдебранда.

«Это имя сразу раскрывает глубокий замысел высмеять Буало, которого я тогда не любил, но с тех пор примирился. Разве не сказал Никола:—

«О, приятный проект невежественного поэта, Что из стольких героев выбирает Чилдебранда!»

«Теперь я считал Чилдебранда очень хорошим именем, действительно, меровингским, средневековым и готическим, и значительно предпочтительнее Агамемнона, Ахилла, Улисса или любого другого греческого имени вообще. Романтизм был модой моих ранних дней: я не сомневаюсь, что люди классических времен называли своих кошек Гектор, Аякс или Патрокл. Чилдебранд был великолепным котом обычной породы, рыжим и полосатым с черным, как чулки Сальтабадиля в "Король забавляется". С его большими зелеными миндалевидными глазами и симметричными полосками в нем было что-то тигриное, что мне нравилось. Чилдебранд имел честь фигурировать в некоторых стихах, которые я написал, чтобы "высмеять" Буало:—

«Затем я опишу тебе эту картину Рембрандта, Которая доставляет мне такое удовольствие: и мой кот Чилдебранд, На моих коленях, как обычно, Поднимая на меня голову с беспокойством, Будет следить за движениями моего пальца, который в воздухе Набрасывает мой рассказ, чтобы сделать его яснее».

«Чилдебранд был введен туда, чтобы составить хорошую рифму к Рембрандту, произведение было своего рода исповедью романтической веры, сделанной другу, который тогда был таким же энтузиастом Виктора Гюго, Сент-Бёва и Альфреда де Мюссе, как и я... Далее я перехожу к мадам Теофиль, "рыжей" кошке с белой грудью, розовым носом и голубыми глазами, которую я назвал этим именем, потому что мы были в самых близких отношениях. Она спала в ногах моей кровати: она сидела на подлокотнике моего кресла, пока я писал: она спускалась в сад и важно гуляла со мной: она присутствовала на всех моих трапезах и часто перехватывала лакомый кусочек на пути от моей тарелки к моему рту. Однажды друг, который уезжал на короткое время, принес мне своего попугая, чтобы присмотреть за ним во время его отсутствия. Птица, обнаружив себя в странном месте, взобралась на вершину своего насеста с помощью клюва и вращала глазами (желтыми, как гвозди в моем кресле) довольно испуганным образом, также двигая белыми мембранами, которые образовывали ее веки. Мадам Теофиль никогда не видела попугая, и она смотрела на существо с явным удивлением. Оставаясь неподвижной, как египетская кошачья мумия в своих пеленах, она уставилась на птицу взглядом глубокого раздумья, призывая все понятия естественной истории, которые она почерпнула во дворе, в саду и на крыше. Тень ее мыслей проходила по ее меняющимся глазам, и мы могли ясно прочитать в них вывод, к которому привело ее изучение: "Решительно, это зеленая курица".

«Этот результат достигнут, следующим действием мадам Теофиль было спрыгнуть со стола, с которого она вела свои наблюдения, и лечь плашмя на землю в углу комнаты, точно в позе пантеры на картине Жерома, наблюдающей за газелями, когда они спускаются пить к озеру. Попугай следил за движениями кошки с лихорадочной тревогой: он взъерошил перья, загремел цепью, поднял одну из лап и потряс когтями, и потерся клювом о край своей кормушки. Инстинкт подсказывал ему, что кошка — враг и замышляет недоброе. Глаза кошки теперь были устремлены на птицу с завораживающей интенсивностью, и они говорили на совершенно понятном языке, который бедный попугай отчетливо понимал: "Эта курица должна быть вкусной, хотя она и зеленая". Мы наблюдали за сценой с большим интересом, готовые вмешаться в случае необходимости. Мадам Теофиль подползала все ближе и ближе почти незаметно; ее розовый нос дрожал, глаза были полузакрыты, ее сократительные когти двигались взад и вперед в своих бархатных ножнах, легкие трепеты удовольствия пробегали по ее позвоночнику при мысли о трапезе, которую она собиралась совершить. Такая новая и экзотическая пища возбуждала ее аппетит.

«В одно мгновение ее спина приняла форму согнутого лука, и энергичным и упругим прыжком она вскочила на насест. Попугай, видя опасность, сказал басом, таким же серьезным и глубоким, как у самого М. Прюдома: "As tu déjeuné, Jacquot?"

«Это высказывание так напугало кошку, что она отпрыгнула назад. Звук трубы, грохот и звон груды тарелок, брошенных на землю, выстрел из пистолета, произведенный у ее уха, не могли бы напугать ее более основательно. Все ее орнитологические идеи были опрокинуты.

«"Et de quoi? Du rôti du roi?" — продолжал попугай.

«Тогда мы, наблюдатели, могли прочитать на физиономии мадам Теофиль: "Это не птица, это джентльмен; он разговаривает".

«"Quand j'ai bu du vin clairet, Tout tourne, tout tourne au cabaret",

«завизжал попугай оглушительным голосом, ибо он понял, что его лучшее средство защиты — это ужас, вызванный его речью. Кошка бросила на меня взгляд, полный вопросов, но так как мой ответ не был удовлетворительным, она быстро спряталась под кровать, и из этого убежища ее невозможно было заставить выйти в течение всего дня. Люди, которые не привыкли жить с животными и которые, подобно Декарту, рассматривают их как простые машины, подумают, что я придаю несанкционированные значения действиям "летучего" и "четвероногого", но я лишь верно перевел их идеи на человеческий язык. На следующий день мадам Теофиль набралась храбрости и предприняла еще одну попытку, которая была так же отражена. С того момента она оставила это, приняв птицу за разновидность человека.

«Это изящное и очаровательное животное очень любило духи, особенно пачули и аромат, исходящий от индийских шалей. Она также очень любила музыку и слушала, сидя на стопке нотных книг, пока прекрасные певицы, приходившие опробовать фортепиано критика, наполняли его комнату мелодией. Все это время мадам Теофиль проявляла большое удовольствие. Однако ее нервировали определенные ноты, и на высокой ноте ля она хлопала певицу по рту лапой. Это было очень забавно, и мои посетители с удовольствием проводили эксперимент. Он никогда не подводил; дилетант в веселье не мог быть обманут».

Правление «Белой династии» началось в более позднюю эпоху и было ознаменовано появлением прелестного котенка, белого, как пуховка для пудры, который прибыл из Гаваны. Из-за его безупречной белизны его назвали Пьеро; но когда он вырос, это имя было вполне справедливо возвеличено до Дон Пьерро де Наварр, что звучало гораздо величественнее и намекало на «грандство». [М. Теофиль Готье возводит в догму то, что все животные, которыми человек сильно увлечен и которых он «балует», становятся восхитительно добрыми и милыми. Дон Пьерро де Наварр успешно подтвердил теорию своего хозяина; возможно, он сам ее и подсказал.]

Он разделял жизнь домочадцев с тем наслаждением тихой дружбы у камина, которое свойственно кошкам. У него было свое место у огня, и там он сидел с убедительным видом человека, который понимает все, о чем говорят, и живо интересуется этим; он следил за взглядами собеседников и издавал в их сторону короткие звуки, словно у него тоже были возражения и мнения по поводу литературных тем, которые обсуждались чаще всего. Он очень любил книги, и, найдя открытую книгу на столе, ложился на нее, перелистывал лапами края страниц, а через некоторое время засыпал, совсем как будто читал модный роман. Он также глубоко интересовался моей писательской работой; стоило мне взять в руки перо, как он запрыгивал на письменный стол и с самым серьезным вниманием следил за движением ручки, слегка покачивая головой в начале каждой строки. Иногда он пытался вытащить перо у меня из рук.

Дон Пьерро де Наварр никогда не ложился спать, пока я не приходила домой. Он ждал меня прямо у входной двери и терся о мои ноги, выгнув спину, с радостным и дружелюбным мурлыканьем. Затем он шел впереди меня, предваряя мой путь с видом пажа, и я не сомневаюсь, что, если бы я попросила его, он нес бы подсвечник. Проводив меня таким образом до спальни, он тихо ждал, пока я разденусь, а затем запрыгивал на кровать, брал мою шею в свои лапы, нежно терся своим носом о мой и лизал меня своим маленьким розовым язычком, шершавым, как напильник, все время издавая короткие нечленораздельные звуки, которые выражали так же ясно, как любые слова, его полное удовлетворение тем, что я снова с ним. После этих ласк он устраивался на спинке кровати и спал там, тщательно балансируя, словно птица на ветке. Когда я просыпалась, он спускался и ложился рядом со мной, пока я не вставала.

Пьеро был строг, как консьерж, в своих представлениях о том, в какое время всем порядочным людям следует возвращаться домой. Он не одобрял ничего, что было позже полуночи. В те дни у нас был небольшой кружок друзей, который мы называли «Четыре свечи» — свет в месте наших встреч ограничивался четырьмя свечами в серебряных подсвечниках, расставленными по четырем углам столов. Иногда беседа становилась настолько оживленной, что я совершенно забывала о времени, и два или три раза Пьеро ждал меня до двух часов ночи. Однако через некоторое время мое поведение в этом отношении перестало ему нравиться, и он уходил спать без меня. Я была тронута этим немым протестом против моего невинного времяпрепровождения и с тех пор стала приходить домой ровно в двенадцать часов. Тем не менее Пьеро еще некоторое время хранил память о моей провинности; он ждал, чтобы проверить искренность моего раскаяния, но, убедившись, что мое исправление было чистосердечным, он соизволил вернуть меня в свою милость и возобновил свой ночной пост в прихожей.

Завоевать дружбу кошки — дело трудное. Кошка — философское, методичное, спокойное животное, приверженное своим привычкам, любящее порядок и чистоту, и она нелегко дарит свою дружбу. Если вы достойны ее привязанности, кошка станет вашим другом, но никогда — рабом. Она сохраняет свою свободу воли, даже когда любит, и не станет делать для вас то, что считает неразумным; но если она однажды отдается вам, то с таким абсолютным доверием, с такой верностью в привязанности. Она становится спутником ваших часов одиночества, меланхолии и труда. Она проводит целые вечера у вас на коленях, издавая свое довольное мурлыканье, счастливая быть с вами и оставляя компанию животных своего вида. Тщетно мелодичное мяуканье на крыше приглашает ее на одну из тех кошачьих вечеринок, где рыбьи кости играют роль чая и пирожных; ее не соблазнить уйти от вас. Посадите ее на пол, и она снова запрыгнет к вам с каким-то воркующим звуком, похожим на мягкий упрек; а иногда она будет сидеть на ковре перед вами, глядя на вас глазами такими тающими, такими ласковыми и такими человеческими, что они почти пугают вас, ибо невозможно поверить, что в них нет души.

У Дона Пьерро де Наварра была возлюбленная той же породы и такой же белоснежной чистоты, как он сам. Горностай показался бы желтым рядом с Серафитой, ибо именно так звали это прелестное создание, в честь сведенборгианского романа Бальзака. Серафита была мечтательного и созерцательного нрава. Она могла часами сидеть на подушке совершенно неподвижно, не спя, и следить глазами, в восторге внимания, за зрелищами, невидимыми для простых смертных. Ласки были ей приятны, но она отвечала на них весьма сдержанно и только тем лицам, которых удостаивала своего редко проявляемого уважения. Она любила роскошь, и ее всегда можно было найти на самом красивом кресле или коврике, который лучше всего подчеркивал ее белоснежную шерсть. Она уделяла много времени своему туалету, ее блестящая шубка тщательно приглаживалась каждое утро. Она умывалась лапкой и вылизывала каждый атом своей шерсти розовым язычком, пока та не начинала сиять, как новое серебро. Когда кто-нибудь прикасался к ней, она мгновенно стирала все следы контакта; она не выносила, когда ее ерошили. Ее элегантность и утонченность напоминали об аристократизме, и среди своих сородичей она была как минимум герцогиней. Она наслаждалась ароматами, совала нос в букеты, покусывала надушенные платки с легкими спазмами удовольствия и расхаживала среди флаконов с духами на туалетном столике, обнюхивая их пробки; без сомнения, она воспользовалась бы пуховкой, если бы ей позволили. Такой была Серафита, и никогда еще кошка не оправдывала свое поэтическое имя более полно. Должна упомянуть здесь, что во времена «Белой династии» я также была счастливой обладательницей семейства белых крыс, и что кошки, всегда считавшиеся их естественными, неизменными и непримиримыми врагами, жили в полном согласии с моими ручными грызунами. Крысы никогда не проявляли ни малейшего недоверия к кошкам, а кошки никогда не предавали их доверия. Дон Пьерро де Наварр был очень привязан к ним. Он часами сидел рядом с их клеткой, наблюдая за их играми, и если дверь комнаты, в которой их оставляли, случайно оказывалась закрытой, он царапался и тихо мяукал, пока кто-нибудь не приходил открыть ее и позволить ему воссоединиться со своими маленькими белыми друзьями, которые часто выходили из клетки и спали рядом с ним. Серафита, которая была более сдержанного и высокомерного нрава и которой не нравился мускусный запах белых крыс, не принимала участия в их играх; но она никогда не причиняла им вреда и позволяла им проходить мимо себя, не выпуская когтей.

Дон Пьерро де Наварр, прибывший из Гаваны, требовал тепличной температуры: и она всегда была в его собственных покоях. Дом, однако, был окружен обширными садами, разделенными перилами, через которые кошки могли легко перелезать, и в этих садах росли деревья, населенные множеством птиц. Пьеро часто пользовался открытой дверью, чтобы выйти вечером и поохотиться в мокрой траве и на цветочных клумбах: и, поскольку его мяуканье под окнами, когда он хотел вернуться, не всегда будило спящих в доме, ему часто приходилось оставаться на улице до утра. Его грудь была слабой, и в одну очень холодную ночь он простудился, что быстро переросло в чахотку. После года кашля бедный Дон Пьерро исхудал до скелета, а его шерсть, некогда такая шелковистая, стала тусклой, жесткой и белой. Его большие прозрачные глаза казались неестественно огромными на осунувшемся лице: розовый цвет его маленького носа поблек, и он медленно волочился вдоль солнечной стороны стены с меланхоличным видом, глядя на желтые осенние листья, которые танцевали и кружились на ветру. Нет ничего более трогательного, чем больное животное: оно переносит страдания с такой кроткой и печальной покорностью. Мы делали все возможное, чтобы спасти Пьеро: приходил искусный врач, щупал его пульс, прослушивал легкие и прописал ослиное молоко. Он охотно пил прописанный напиток из своего особого фарфорового блюдца. Часами он лежал, вытянувшись у меня на коленях, как тень сфинкса. Я чувствовала его позвоночник под кончиками пальцев, как бусины четок, и он пытался ответить на мои ласки слабым мурлыканьем, напоминавшим предсмертный хрип. В день своей смерти он лежал на боку, тяжело дыша, и вдруг, собрав последние силы, поднялся и подошел ко мне. Его большие глаза были широко открыты, и он смотрел на меня с выражением такой сильной мольбы, взглядом, который, казалось, говорил: «Спаси меня, спаси меня, ты, кто человек». Затем он сделал несколько нетвердых шагов, его глаза остекленели, и он упал, издав такой жалобный крик, такой страшный и полный муки, что я онемела и застыла от ужаса. Его похоронили в глубине сада под белой розой, которая до сих пор отмечает место его погребения. Три года спустя Серафита умерла и была похоронена рядом с Доном Пьерро. С ней «Белая династия» угасла, но не семья. У этой белоснежной пары было трое детей, которые были черны, как чернила. Пусть объяснит эту тайну тот, кто сможет. Котята родились в первые дни великой славы «Отверженных» Виктора Гюго, когда все говорили о новом шедевре, и имена персонажей из него были у всех на устах. Двух маленьких существ мужского пола назвали Анжольрас и Гаврош, а их сестра получила имя Эпонина. Они были очень хорошенькими, и я приучила их бегать за маленьким бумажным шариком и приносить его мне, когда я бросала его в угол комнаты. Со временем они стали следовать за шариком до самого верха книжного шкафа или выуживать его из-за коробок или со дна фарфоровых ваз своими изящными маленькими лапками. По мере взросления они стали пренебрегать этими легкомысленными забавами и приобрели философское и медитативное спокойствие, которое является истинным темпераментом кошки.

Для глаз невнимательного и равнодушного наблюдателя три черные кошки — это просто три черные кошки, но те, кто действительно знаком с животными, знают, что их физиономия так же разнообразна, как и у человеческого рода. Я была прекрасно способна различать эти маленькие мордочки, черные, как маска Арлекина, и освещенные изумрудными дисками с золотыми отблесками. Анжольрас, который был гораздо красивее двух других, отличался широкой львиной головой и густыми усами, сильными плечами и великолепным пушистым хвостом. В его облике было что-то театральное и претенциозное, как в позе популярного актера. Его движения были медленными, волнообразными и величественными: он был настолько осмотрителен в том, куда ставит лапы, что всегда казался идущим среди стекла и фарфора. Его характер отнюдь не был стоическим, и он был слишком неравнодушен к еде, чтобы его одобрил его тезка. Умеренный и суровый Анжольрас наверняка сказал бы ему, как ангел сказал Сведенборгу: «Ты слишком много ешь». Я поощряла его гастрономические вкусы, и Анжольрас достиг весьма необычных размеров и веса.

Гаврош был удивительно смышленым котом, и это было видно. Он был поразительно активен, а его повороты, виражи и кувырки были очень комичны. Он был богемного темперамента и любил сомнительные компании. Так, он иногда компрометировал достоинство своего происхождения от прославленного Дона Пьерро де Наварра, гранда Испании первого класса, и маркизы доньи Серафиты, аристократической и высокомерной особы. Иногда он возвращался из своих экспедиций на улицу в сопровождении изможденных, голодных товарищей, которых он подбирал во время своих странствий, и самодовольно стоял рядом, пока они в дикой спешке и в страхе быть разогнанными метлой или струей воды пожирали содержимое его миски с едой. У меня иногда возникало искушение сказать Гаврошу: «Хорошеньких же ты друзей себе находишь», но я воздерживалась, ибо, в конце концов, это была милая слабость: он мог бы съесть свой обед в полном одиночестве.

Интересная Эпонина была более стройной и грациозной, чем ее братья, и была необычайно чувствительным, нервным и электрическим животным. Она была страстно привязана ко мне и с совершенным изяществом и приличием принимала гостей в моем уединенном жилище. Когда звонил колокольчик, она спешила к двери, встречала посетителей, провожала их в салон, усаживала на места, разговаривала с ними — да, разговаривала, с помощью маленьких воркований, бормотаний и криков, совсем не похожих на язык, который кошки используют между собой, и которые граничили с членораздельной человеческой речью. Что она говорила? Она говорила совершенно ясно: «Не будьте нетерпеливы: посмотрите картинки или поговорите со мной, если я вас развлекаю. Мой хозяин идет вниз». При моем появлении она скромно удалялась в кресло или в угол к пианино и слушала разговор, не прерывая его, как воспитанное животное, привыкшее к хорошему обществу.

Интеллект, тонкий нрав и общительность Эпонины привели к тому, что ее по общему согласию возвели в достоинство личности, ибо разум, высший инстинкт, явно управлял ее поведением. Это достоинство давало ей право есть за столом, как человеку, а не в углу на полу, из блюдца, как животному. У Эпонины был стул рядом со мной за завтраком и обедом, но, учитывая ее размер, ей было позволено класть передние лапы на стол. Ей сервировали место, правда, без ножа и вилки, но со стаканом, и она регулярно проходила весь обед, от супа до десерта, ожидая своей очереди, чтобы ее угостили, и вела себя с тихой благопристойностью, которой большинство детей могли бы с пользой подражать. При первом же звонке колокольчика она появлялась, и когда я входила в столовую, она уже была на своем посту, выпрямившись на стуле, передние лапы на краю скатерти, и подставляла свой гладкий лобик для поцелуя, как воспитанная маленькая девочка, которая была ласково вежлива с родственниками и пожилыми людьми. Когда у нас обедали друзья, Эпонина всегда знала, что ожидаются гости. Она смотрела на свое место, и если рядом с ее тарелкой лежали нож, вилка и ложка, она немедленно отворачивалась и садилась на табурет у пианино, свое неизменное убежище. Пусть те, кто отрицает наличие разума у животных, объяснят, если смогут, этот маленький факт, на первый взгляд такой простой, но содержащий в себе целый мир индукции. По присутствию рядом с ее тарелкой тех приборов, которыми может пользоваться только человек, наблюдательная и рассудительная кошка заключала, что она должна в этом случае уступить место гостю, и спешила это сделать. Она никогда не ошибалась: только когда гостем был человек, которого она знала и любила, она запрыгивала ему на колени и выпрашивала кусочек с его тарелки своими грациозными ласками. Она пережила своих братьев и была моим дорогим спутником в течение нескольких лет... Такова хроника «Черной династии».

Хотя кошкам нет места в Библии, их враги, воспевающие хвалу собаке, также не могут найти там большого преимущества: ибо это превосходнейшее животное упоминается там отнюдь не в комплиментарном ключе — «А вне — псы и чародеи».

Великий пророк Аллаха, однако, знал толк в хороших кошках. «Муэзза» даже внесла свою небольшую лепту в развитие магометанской системы: разве не сидела она, свернувшись калачиком в рукаве своего хозяина, и своим мягким мурлыканьем не успокаивала и не углубляла его размышления? И разве не заставляла она его мечтать так долго, что в конце концов сама утомилась и уснула в его широком рукаве; после чего разве не отрезал Магомет свой рукав, предпочтя сделать это, нежели потревожить любимую Муэззу, чувствуя, что должен заниматься делами своего Аллаха? Каирские няни рассказывают эту историю своим маленьким подопечным по сей день.

У кардинала Ришелье тоже было много котят; и, угрюмый и раздражительный, он находил в них большое развлечение. Его любовь к ним, однако, была не той бескорыстной любовью, которая побудила Магомета отрезать свой рукав, а просто эгоистичным желанием скоротать время. Его не интересовал этот интереснейший процесс — превращение котенка в кошку и изучение его индивидуальности, которое известно только настоящему любителю кошек. Ибо о нем записано, что, как только его питомцам исполнялось три месяца, он отправлял их прочь, очевидно, не заботясь куда, и заводил новых.

М. Шанфлёри, однако, считает возможным, что эта история о Ришелье может не иметь под собой реальных оснований. Он ссылается на тот факт, что Монкриф не говорит ни слова о страсти знаменитого кардинала к этим существам; но он говорит: «Всем известно, что у одного из величайших министров, когда-либо бывших у Франции, М. Кольбера, всегда было несколько котят, игравших в том самом кабинете, где зародилось так много учреждений, как почетных, так и полезных для нации». Может ли быть, что Ришелье приписали добродетели Кольбера?

В различных частях «Мемуаров» Шатобриана можно найти панегирики кошке. Его любовь к ним была настолько известна, что даже когда его другие чувства и интересы угасали с возрастом и дряхлостью, его привязанность к кошкам оставалась сильной до самого конца. Эта любовь стала хорошо известна всем его сверстникам, и однажды во время посольства в Риме Папа подарил ему кошку. Его назвали «Мичетто». По словам биографа Шатобриана, М. де Марселюса, «кошка Папы Льва XII не могла не появиться в описании того домашнего очага, где я так часто видел его греющимся. На самом деле Шатобриан увековечил своего любимца в очерке, который начинается словами: «Мой спутник — большая кошка серовато-рыжего цвета». Этот церковный питомец всегда был величественным и внушительным в манерах, всегда осознавая, что был подарком суверенного понтифика и должен поддерживать огромный вес репутации. Он имел обыкновение поглаживать хвост, когда хотел дать знать мадам Рекамье, что устал.

«Я люблю в кошке, — сказал Шатобриан М. де Марселюсу, — тот независимый и почти неблагодарный нрав, который не дает ей привязываться к кому-либо: безразличие, с которым она переходит из салона на крышу дома. Когда вы ласкаете ее, она, конечно, вытягивается и выгибает спину: но это вызвано физическим удовольствием, а не, как в случае с собакой, глупым удовлетворением от любви и верности хозяину, который в ответ пинает ее. Кошка живет одна, не нуждается в обществе, не подчиняется, если не хочет, притворяется спящей, чтобы видеть яснее, и царапает все, что может поцарапать. Бюффон оклеветал кошку: я тружусь над ее реабилитацией и надеюсь сделать из нее довольно сносное животное, по нынешним временам».

Кардинал Уолси, лорд-канцлер Англии, был еще одним любителем кошек, и его великолепная кошка сидела в мягком кресле рядом с ним в зените его гордости и власти, единственная в том избранном кругу, кто не был обязан надевать парик и мантию, исполняя судебные обязанности. Затем был Бухаки, гордая фиванская кошка, которая носила золотые серьги, сидя у ног царя Хана, своего владельца, возможно, но не хозяина, и чье изображение в гробнице Хана в некрополе Фив, между ног хозяина в статуе, является одним из самых древних изображений кошки. И Сент-Бёв, чья кошка имела обыкновение бродить по его письменному столу и сидеть или лежать на драгоценных рукописях, к которым никому другому не разрешалось прикасаться; лестно знать, что у великого француза и у меня есть одна общая привычка; и мисс Репплье тоже признается в этом. «Но у Сент-Бёва, — говорит она, — вероятно, было достаточно места, отведенного для собственного комфорта и удобства. У меня его нет; и красиво окольцованный хвост Агриппины, хлопающий по моей рукописи, отвлекает мое внимание и ставит под угрозу аккуратность моего почерка». И даже сейчас, когда я пишу эти страницы, дочь Красавицы Джейн лежит на моей рукописи и с любовью смотрит на меня, пока я работаю.

Джулиан Готорн — еще один писатель, чья кошка сопровождает его в рабочие часы. В этой связи мы не должны забывать М. Брассера Виртгена, исследователя естественной истории, который пишет о своей кошке: «Моя привычка читать, — говорит он, — которая разделяла нас в наших собственных мыслях, очень сильно настроила мою кошку против моих книг. Иногда ее маленькая головка проецировала свой профиль на страницу, которую я изучал, как будто она пыталась обнаружить, что же так поглощает меня: несомненно, она не понимала, почему я должен искать свое счастье вне присутствия преданного сердца. Ее забота была не менее очевидна, когда она приносила мне крыс или мышей. В этом случае она действовала точно так, как если бы я был ее сыном: притаскивала к моим ногам огромных крыс, еще находящихся в предсмертных судорогах: и ею, очевидно, руководила логика, когда она предлагала мне добычу, соразмерную моему размеру, ибо она никогда не преподносила такой крупной дичи своим котятам. Ее ласковое внимание неизменно вызывало у нее сильное разочарование. Положив плоды своей охотничьей экспедиции к моим ногам, она, казалось, была глубоко уязвлена моим безразличием к столь восхитительному угощению».

То, что у Тассо была кошка, мы знаем, потому что он написал ей сонет. Кошки Альфреда де Мюссе воспеваются в его стихах. Ходж доктора Джонсона много лет занимал мягкое место в сердце грубого старого ученого. И разве все не слышали, как знаменитый доктор Джонсон носил устриц для своего любимого Ходжа, чтобы слуги не возражали против хлопот и не вымещали свое недовольство на его любимце?

Нельзя забыть и сэра Исаака Ньютона и его кошек: разве не утверждают, что великий человек прорезал в двери своего сарая два отверстия, одно для матери, а другое, поменьше, для котенка?

Байрон любил кошек: в своем поместье в Равенне у него их было пять. Знаменитый портрет Харриет Мартино работы Дэниела Маклиса изображает эту достойную женщину сидящей перед камином и поворачивающей лицо, чтобы принять ласку своей любимой кошки, ползущей к месту отдыха на плече своей хозяйки.

Хотя Лафонтен в своих баснях демонстрирует такое тонкое понимание их характера и повадок, сомнительно, чтобы он искренне любил кошек. Но его подруга и покровительница, герцогиня Бульонская, была настолько предана им, что попросила поэта сделать для нее собственноручную копию всех своих басней, в которых появляется кошечка. Тетрадь, в которой они были написаны, была обнаружена несколько лет назад среди бумаг Бульонских.

Говорят, Бодлер никогда не мог пройти мимо кошки на улице, не остановившись, чтобы погладить и приласкать ее. «Много раз, — говорил Шанфлёри, — когда мы гуляли вместе, мы останавливались, чтобы посмотреть на кошку, роскошно свернувшуюся в куче свежего белого белья, наслаждаясь чистотой только что выглаженных тканей. В какие приступы созерцания мы впадали перед такими окнами, в то время как кокетливые прачки принимали позы у гладильных досок, под ошибочным впечатлением, что мы любуемся ими». Также рассказывали о Бодлере, что, «приходя впервые в дом, он беспокоен и неспокоен, пока не увидит домашнюю кошку. Но когда он видит ее, он берет ее на руки, целует и гладит, и настолько полностью поглощен ею, что не отвечает на то, что ему говорят».

Известная любовь профессора Хаксли к кошкам была увлечением, которое он разделял с Полем де Коком, романистом, который одно время держал в своем доме до тридцати кошек. Множество описаний их можно найти разбросанными по его романам. Его главный любимец, Фромантен, прожил с ним одиннадцать лет.

Пьер Лоти написал очаровательную и очень трогательную историю двух своих кошек — Муметт Бланш и Муметт Шинуаз — которую все истинные любители кошек должны обязательно прочитать.

Поэт Алджернон Суинберн предан кошкам. Его любимицу зовут Атосса. Роберт Саути был страстным любителем кошек. Большинство людей читали его письмо к своему другу Бедфорду, в котором он сообщал о смерти одной из них. «Увы, Гросвенор, — писал он, — сегодня бедный Рампел был найден мертвым, прожив такую долгую и счастливую жизнь, какой только могла пожелать кошка, если кошки формируют желания на этот счет. Его полные титулы: Благороднейший, эрцгерцог Рампельштильцхен, Маркус Макбум, граф Томлефнань, барон Крысолов, Мяукальщик и Царапальщик. В Кошачьей стране должен быть придворный траур, и если Дракон (ваша любимая кошка) наденет черную ленту на шею или траурную повязку a la militaire на одну из своих передних лап, это будет лишь подобающим знаком уважения». Затем поэт-лауреат добавляет: «Я верю, что каждый из нас, включая слуг, больше сожалеет о его потере, или, скорее, больше тронут ею, чем кто-либо из нас хотел бы признаться».

Джош Биллингс назвал своего любимого кота Уильямом, потому что считал, что никакое более короткое имя не соответствует достоинству его характера. «Бедный старик, — заметил он однажды другу, — у него теперь припадки, поэтому я называю его Фиц-Уильям».

  

  

  

  

ГЛАВА VI

 CONCERNING CATS IN ENGLAND

Если растущая любовь к кошкам в этой стране приносит пользу кошачьему роду в целом, то они должны благодарить за это англичан. Ибо некоторые кошки в Англии ценятся так высоко, что это кажется нелепым для неискушенных американцев. На одной выставке кошек и птиц, проходившей в Хрустальном дворце под Лондоном, некоторые кошки оценивались в три тысячи пятьсот фунтов стерлингов ($17 500) — столько же, сколько стоит первоклассная скаковая лошадь.

Более четверти века в Хрустальном дворце и Вестминстерском аквариуме проводились Национальные выставки кошек, которые дали большой стимул к разведению породистых кошек, и «питомники», где выращиваются дорогие кошки и котята, распространены по всей стране.

Англия также первой начала заботиться о потерянных и брошенных кошках и собаках. В Баттерси есть Временный приют для этих несчастных, где находят кров и пищу от двадцати до двадцати пяти тысяч собак и кошек. Цели этого приюта, который содержится исключительно на добровольные пожертвования, — возвращать потерянных питомцев владельцам, находить подходящие дома для невостребованных кошек и собак и безболезненно усыплять бесполезных и больных животных. Там есть просторный кошачий дом, где питомцев можно оставить на время отсутствия владельцев; и отдельный дом, где потерянные и брошенные кошки находят приют, корм и добрый уход.

Задолго до того, как Уиттингтон стал лорд-мэром Лондона, кошки были популярны в Англии: разве закон не защищал их? Что касается правдивости истории о кошке Уиттингтона, то по этому поводу велись жаркие дискуссии. Хотя Уиттингтон жил примерно с 1360 по 1425 год, история, по-видимому, была довольно широко принята в течение трехсот лет после его смерти. До сих пор существует его портрет, где он одной рукой держит кошку, а когда его старый дом был перестроен в недавнее время, в нем был найден резной камень, изображающий мальчика с кошкой на руках. Утверждается, что было найдено несколько подобных сказок, в которых герои в разных странах начинали наживать состояние, продавая кошку. Но поскольку крысы и мыши были тогда чрезвычайно распространены, а было доказано, что одна пара крыс за три года размножится до более чем шестисот тысяч, которые съедят столько же, сколько шестьдесят четыре тысячи человек, почему бы кошку не считать роскошью даже для королевского дворца? Аргумент о том, что кошка Уиттингтона была «котом» (cat), или судном, используемым для перевозки угля, опровергается тем фактом, что никаких сведений о таких судах во времена Уиттингтона найти невозможно, а также тем, что торговля углем началась в Европе лишь некоторое время спустя. И действительно, нет ничего невероятного в истории о том, что в то время, когда котенок, достаточно большой, чтобы убивать мышей, стоил в Англии четыре пенса, такое животное, привезенное в кишащую крысами страну, где нет кошек, могло быть продано за сумму, достаточную для того, чтобы предприимчивый юноша начал торговлю. Конечно, начала некоторых наших собственных железнодорожных королей и финансистов могут показаться сомнительными будущим поколениям.

Это красивая история — история Уиттингтона; как он поднялся с простого кухонного мальчишки в четырнадцать лет до «трижды лорд-мэра Лондона». Согласно тому, что претендует на звание подлинных документов, история — это нечто большее, чем детская сказка, и гласит следующее: бедный Дик Уиттингтон родился в Шропшире у таких бедных родителей, что мальчик, будучи амбициозным, ушел из дома в четырнадцать лет и пешком дошел до Лондона, где был принят в больницу Святого Иоанна в Клеркенвелле на низшую должность. Настоятель, заметив его хорошее поведение и прилежание, проникся к нему симпатией и устроил его на работу в дом мистера Фицуоррена на Тауэр-Хилл. Некоторое время его перспективы на этом месте не улучшались; он был всего лишь кухонным мальчишкой, над которым насмехались и которого не любили повар и другие слуги. Добавьте к этому тот факт, что невероятный рой мышей и крыс кишел в жалкой комнате, где он спал, и кажется, что он действительно был «бедным Ричардом». Однако в один счастливый день ему пришла в голову идея купить кошку, и по счастливой случайности ему удалось за несколько дней заработать пенни или два, начищая сапоги гостю дома. В тот день он встретил женщину, продававшую кошку, и после некоторых торгов (ибо она просила больше денег, чем было у мальчика во всем мире), Дик Уиттингтон принес свою кошку домой и посадил ее в шкаф или кладовку, выходящую из его комнаты. Той ночью, когда он лег спать, он выпустил кошку из шкафа, и она, очевидно, получила «массу удовольствия»; ибо, согласно этим подлинным свидетельствам, «она уничтожила всех паразитов, которые осмеливались появиться». Некоторое время после этого она проводила дни в шкафу (скрываясь от повара), а ночи — в ловле мышей.

А потом произошли перемены. Мистер Фицуоррен снаряжал судно в Алжир и любезно предложил всем своим слугам возможность отправить что-нибудь для обмена с туземцами. У бедного Дика не было ничего, кроме кошки, но коммерческий инстинкт был уже тогда силен в нем, и с предприимчивостью, достойной ранних усилий любого из наших self-made men, он решил отправить ее и, соответственно, поместил ее, «пока слезы обильно текли по его щекам», в руки капитана судна. Она, должно быть, была самой примерной кошкой, ибо к тому времени, как они достигли Алжира, капитан был настолько привязан к ней, что не позволял никому, кроме себя, прикасаться к ней. Даже он, однако, не ожидал превратить ее в деньги; но возможность вскоре представилась.

На государственном банкете, устроенном Деем, капитан и его офицеры были удивлены, заметив, что крысы и мыши свободно бегают туда-сюда, воруя половину изысканной еды, разложенной на ковре; и это было обычным, повседневным явлением. Капитан увидел свою, или Уиттингтона, возможность и заявил, что знает верное средство от такого положения дел; после чего его пригласили на обед на следующий день, на который он принес кошку, и последовал естественный результат. Это внезапное и быстрое истребление вредителей привело Дея и его двор в полубезумный восторг; и капитан, который, должно быть, был первоначальным прародителем янки, заключил выгодную сделку, притворившись, что не хочет расставаться с кошкой, так что Дей в конце концов «отправил на борт его корабля отборные товары, состоящие из золота, драгоценностей и шелков».

Тем временем дела у юноши, которому суждено было стать не только лорд-мэром Лондона, но и предметом зависти и восхищения будущих поколений, шли все хуже и хуже; и он решил сбежать со своего места. Он так и сделал, но по пути к более сельским пейзажам он сел на камень у подножия Хайгейт-Хилл (камень, который до сих пор отмечен как «Камень Уиттингтона») и остановился, чтобы поразмыслить о своих перспективах. Его мысли вернулись к дому, который он покинул, где у него было по крайней мере вдоволь еды, и, хотя «подлинные отчеты» используют много слов, чтобы сказать нам об этом, мальчик тосковал по дому. В этот момент до него донесся звук колоколов Боу, и его юношескому воображению показалось, что они зовут его обратно:—

«Вернись, вернись, Уиттингтон;
Трижды лорд-мэр Лондона».

Так гласит старая сказка. Во всяком случае, мальчик отказался от идеи бегства и вернулся в дом мистера Фицуоррена. На вторую ночь после этого хозяин послал за ним в разгар одной из тирад повара, и, придя в «гостиную», он был извещен о своем внезапном богатстве; потому что, в дополнение ко всей остальной удаче, тот капитан оказался честным человеком. А потом он занялся торговлей, женился на дочери мистера Фицуоррена, стал лорд-мэром Лондона и жил еще счастливее, чем в большинстве сказок. И все, даже повар, восхищались и любили его после того, как у него появились деньги и положение, как это случалось и вне сказок.

Независимо от того, обязаны ли кошки в Англии своим положением сегодня истории Уиттингтона, несомненно, что у них там больше по-настоящему ценящих их друзей, чем в любой другой стране. Чем старше мы становимся в утонченности цивилизации, тем больше мы ценим породистую кошку. В Англии давно существует обычай регистрировать родословную кошек так же тщательно, как это делают любители собак в нашей стране со своими породистыми питомцами. Некоторое описание Племенной книги и Регистра Клуба кошек можно найти в следующей главе. Королева Виктория, принцесса Уэльская и, конечно, многие члены знати — любители кошек, и, несомненно, этот факт влияет на общие настроения в Англии.

Среди самых преданных английских поклонников кошек — достопочтенная миссис Макларен Моррисон, которая является счастливой обладательницей некоторых из самых совершенных собак и кошек, когда-либо украшавших выставочный ринг. Она живет в Кепвик-парке, в своем величественном доме в Йоркшире — прекрасном месте, откуда открывается восхитительный вид на живописный Уэстморленд с одной стороны, а с другой — на три стороны, окруженном и защищенном холмами и пустошами. Некоторые из ее питомцев, однако, ездят с ней в ее квартиру в Куин-Эннс-Мэншнс и даже в ее резиденцию в Калькутте. Именно в Кепвик-парке у миссис Макларен Моррисон находятся ее знаменитые «питомники». Здесь есть великолепные голубые, черные, серебристые и красные персы; белоснежные красавцы с голубыми глазами; великолепно отмеченные английские полосатые кошки (табби); красивые голубые русские кошки с их сверкающими глазами цвета желтого топаза; некоторые китайские кошки с их длинными клиновидными головами, ярко-золотыми глазами и блестящей короткошерстной черной шерстью; и пара японских кошек, чисто белых и абсолютно без хвостов. Одним из самых красивых экземпляров кошачьего рода, когда-либо виденных, является ее голубой перс, чемпион Монарх, который в 1893 году, будучи котенком, выиграл золотую медаль в Хрустальном дворце, присужденную за лучшую пару котят на выставке, а в следующем году — Кубок Бересфорда на выставке Cruft's Show за лучшую длинношерстную кошку, помимо получения многих других наград. Среди других известных призеров — чемпионы Сноуболл и Форгет-ми-нот, оба чисто белые, с прекрасными бирюзово-голубыми глазами. О чемпионе Низаме (ныне покойном) известный английский авторитет по кошкам, мистер А.А. Кларк, сказал, что у него была самая грандиозная голова из всех кошек, что он когда-либо видел. Низам был идеальным экземпляром этой редкой и деликатной породы кошек — чистокровной шиншиллы. Бесчисленные котята, резвящиеся весь день напролет, достойны искусства мадам Генриетты Роннер, и можно часами бродить по этим восхитительным и очень комфортабельным питомникам, наблюдая за их играми. Нежная хозяйка этого прекрасного и интереснейшего владения, сама достопочтенная миссис Макларен Моррисон, — одна из самых привлекательных и очаровательных женщин нашего времени, которая к своей большой личной красоте добавляет все очарование умственной культуры и многочисленных путешествий. Она превратила Кепвик-парк в настоящий «Дом Красоты» с редкими диковинками и сокровищами искусства, собранными с ее безупречным вкусом во многих странах, где она побывала, и это так же интересно и приятно для знатока, как и для любителя животных. Миссис Макларен Моррисон выставляет своих питомцев на всех выставках кошек, часто заявляя до двадцати пяти кошек. Другие английские дамы, которые широко выставляются, — миссис Херринг из Лесток-хауса и мисс Кокберн Дикинсон из Суррея. Чемпион Джимми миссис Херринг очень известен как обладатель первых призов на многих выставках. Это короткошерстный, изысканно отмеченный серебристый табби, оцениваемый в две тысячи фунтов ($10 000).

Еще одна кошачья знаменитость, также хорошо известная завсегдатаям английских выставок кошек, — это великолепный и колоссальный Блу Бой мадам Л. Портье, чье первое появление на этом свете состоялось в день, священный для Святого Патрика, в 1895 году. У него прекрасная родословная, и он был выращен самой мадам Портье. Блу Бой начал свою карьеру в качестве выставочного кота, или, скорее, котенка, в возрасте трех месяцев, когда он был удостоен первого приза, и когда судья сказал его хозяйке, что если он оправдает свои ранние обещания, то станет грандиозным котом. Это он и сделал, и теперь является одним из лучших экземпляров своего вида в Англии. Он весит более семнадцати фунтов, и на его клетке на выставочном стенде всегда прикреплена просьба: «Пожалуйста, не поднимайте этого кота за шею; он слишком тяжелый». У него длинная темно-голубая шерсть с воротником более светлого оттенка и блестящие глаза цвета топаза. Блу Бой уже получил множество призов. Он кастрированный кот и один из тех счастливых котов, у которых в выставочных каталогах после имен стоит пометка «Не продается».

Прекрасному длинношерстному Патрику Блу миссис К. Хилл выпала честь на выставке в Хрустальном дворце в 1896 году получить подписанную и вставленную в рамку фотографию принца Уэльского, подаренную Его Королевским Высочеством за лучшую длинношерстную кошку на выставке, независимо от пола или национальности. Помимо приза, врученного принцем, Патрик Блу был гордым обладателем Кубка Бересфорда за лучшую голубую длинношерстную кошку и Индийской серебряной чаши за лучшего перса. Он также родился в День Святого Патрика, отсюда и его имя. Он был выведен миссис Блэр Маконочи, его отец, Блу Руин I, был знаменитым золотым медалистом. Его мать, Сильвия, принадлежащая миссис Маконочи, никогда не выставлялась, ее сильной стороной был ее прекрасный окрас, который наиболее удачно воспроизведен в ее идеальном сыне. Патрик Блу обладает всеми многочисленными прелестями избалованного кота и, несомненно, был одним из главных аттракционов первой Чемпионской выставки Национального клуба кошек в 1896 году.

Сильвер Лэмбкин — еще одна очень известная английская кошка, принадлежащая мисс Грешем из Суррея. Принцесса Рани, принадлежащая мисс Фриленд из Моттисфонта, близ Ромни; чемпион Саутси Гектор, принадлежащий мисс Сэнгстер из Саутси; чемпионы Принц Виктор и Шелли из Кингсвуда (оба из которых получили массу призов) — другие известные английские кошки.

Топсо, великолепный серебристый табби-самец, принадлежащий мисс Андерсон Лик из Дингли-Хилл, одно время был лучшим длинношерстным серебристым табби в Англии и получил приз по этому поводу в 1887 году; его сыновья, дочери, внуки и внучки с тех пор получали призы в Хрустальном дворце в классах серебристых табби.

Леди Маркус Бересфорд последние пятнадцать лет сделала разведение и выращивание кошек настоящим бизнесом. В Бишопсгейте, недалеко от Эгама, у нее находится, без сомнения, лучший питомник. «Ко мне поступают заявки со всех концов света на моих кошек и котят, — сказала леди Маркус в разговоре о своем хобби, — и я могу сказать вам, что во многом именно поэтому я основала Клуб кошек, целью которого является общее благополучие кошек и улучшение породы. Мои питомники были основаны в 1890 году, и одно время у меня было до 150 кошек и котят. Некоторые из моих питомцев живут в хорошеньком коттедже, увитом лианами, который вполне можно было бы назвать «Кошачьим коттеджем». На обустройство комнат не было пожалено средств, и все предусмотрено для тепла и вентиляции. Одна комната отведена для девушки, которая полностью берет на себя заботу о кошках и их кормление. У нее есть мальчик, который работает с ней и выполняет более грубую работу. Есть небольшая кухня для приготовления еды для кошек, и она оснащена всем необходимым. На стенах есть полки для белых эмалированных мисок и тарелок, используемых для еды. Есть аптечка, в которой есть все необходимое для быстрого и эффективного лечения в случае, если кошка заболеет. На стене висит список имен и полное описание всех обитателей питомника, а также свод правил, которые должны соблюдать как кошки, так и их смотрители. Эти правила не игнорируются, и это дань уважения интеллекту кошки — видеть, как тщательно кошка может стать восприимчивой к дисциплине, если ей однажды дать понять, из чего эта дисциплина состоит.

Затем есть садовый питомник. Мне кажется, он самый красивый из всех. Он весь в розах и плюще. В нем три комнаты, оборудованные полками и всеми прочими удобствами, которые могут способствовать комфорту и развлечению кошек. Помещения для котов устроены наиболее основательно, поскольку я уделила им всё возможное внимание. У каждого кота есть отдельные спальные апартаменты, закрытые сеткой, с пристроенным «выгулом». Рядом находится большой квадратный травяной «выгул», где каждый джентльмен совершает свою ежедневную, но одиночную прогулку. Одно из строгих правил питомника гласит, что двух котов ни в коем случае нельзя оставлять вместе, и я знаю, что если бы с моими кошками это правило не соблюдалось — как в букве, так и в духе, — это был бы случай из разряда «нашла коса на камень».

Я стараюсь разнообразить рацион своих кошек насколько это возможно. В один день у нас будут аппетитнейшие миски с рыбой и рисом. В положенное время вы можете увидеть, как они стоят на кошачьей кухне, готовые к раздаче. В другой день эти миски будут наполнены мясным фаршем. В очень жаркую погоду в корм добавляется немало овощей. Дается швейцарское молоко, так что нет опасений, что оно скиснет. Некоторое время я держала на участке козу, молоко которой давала слабым или совсем маленьким котятам.

Я помогла многим своим небогатым друзьям заняться разведением кошек, и они убедительно доказали, как легко можно прибавить к своему доходу, не только разводя хороших персидских котят и продавая их, но и выставляя на различных выставках и получая призы. Но, конечно, на кошек, как и на всё остальное, есть своя мода. Когда я начала разводить голубых персидских кошек около пятнадцати лет назад, они были большой редкостью, и я легко могла получить по двадцать пять долларов за котенка. Сейчас эта разновидность менее востребована, а в спросе — однотонные серебристые, которых обычно называют шиншилловыми.

  

  

  

  

ГЛАВА VII

 CONCERNING CAT CLUBS AND CAT SHOWS

Ежегодные выставки кошек в Англии, проводимые последовательно более четверти века, привели к созданию в 1887 году Национального клуба кошек, который неуклонно рос в численности членов и интересе к себе, а благодаря учреждению Национальной племенной книги и регистра значительно повысил стандарт кошачьих на родине. В его составе много известных людей — в качестве членов, пожизненных членов или партнеров; время от времени в почетные члены принимаются люди, выдающиеся в кошачьем мире.

Должностные лица Национального клуба кошек Англии с момента его реорганизации в марте 1898 года следующие:

Президенты: Ее Светлость герцогиня Бедфорд; лорд Маркус Бересфорд.

Вице-президенты: Лили, герцогиня Мальборо, ныне леди Уильям Бересфорд; графиня Уорик; леди Гранвиль Гордон; достопочтенная миссис Мак-Л. Моррисон; мадам Роннер; мистер Айзек Вудиуис; графиня Сефтон; леди Хотфилд; достопочтенная миссис Бретт; мистер Сэм Вудиуис; мистер Г. У. Буллок.

Председатель комитета: мистер Луис Уэйн.

Комитет: леди Маркус Бересфорд; миссис Болдинг; мистер Сидни Вудиуис; мистер Хокинс; миссис Блэр Маконохи; миссис Вэлланс; мистер Брэкетт; мистер Ф. Грешем.

Почетный секретарь и почетный казначей: миссис Стеннард Робинсон.

У этого клуба есть печать и девиз: «Красота живет добротой». Он публикует племенную книгу, в которую вносятся родословные и чемпионские титулы, соответствующие требованиям. Бесплатно записываются только победы, полученные на выставках, проводимых по правилам N.C.C. Взнос за обычную регистрацию составляет один шиллинг за кошку, а племенная книга издается ежегодно. В настоящее время в эту племенную книгу Национального клуба кошек внесено более двух тысяч кошек, форма записи выглядит следующим образом (L.F. означает длинношерстная самка; C.P. — Хрустальный дворец):

№ 1593, Мимидаци, L.F. Серебристая полосатая (табби).

Мисс Анна Ф. Гарднер, Хэмсуэлл-хаус, близ Бата, выставлялась как Мими.

Заводчик: мисс Хоу, Бриджьейт, близ Бристоля. Родилась в апреле 1893 г. Жива.

 Sire, Blue Boy the Great of Islington, 1090 (Mrs H.B.
 Thompson).

 Dam, Boots of Bridgeyate, 1225 (Miss How).

Выигранные призы — 1-е место в Билтоне, 2-е место в Хрустальном дворце (C.P.) 1893 г., класс котят.

№ 1225, Бутс из Бриджьейта. L.F. Серебристая полосатая (табби).

Мисс Э. Хоу, Бриджьейт-хаус, Уормли, Бристоль.

 Former owner, Mrs. Foote, 43 Palace Gardens, Kensington.

Родилась в марте 1892 г. Жива.

Некоторые из внесенных в книгу кошек имеют записи о призах, занимающие почти полстраницы. Преимущество такой книги для владельцев кошек очевидно. Кошка, однажды внесенная в реестр, никогда не меняет свой номер, независимо от того, сколько у нее может быть владельцев, и ее имя нельзя изменить после 31 декабря года, в котором она была зарегистрирована.

Наиболее важные правила Английского национального клуба кошек приведены в сокращенном виде:

Название: «Национальный клуб кошек».

Цели: содействовать честности в разведении кошек, чтобы обеспечить чистоту каждой отдельной породы или разновидности; определять необходимую классификацию и обеспечивать принятие такой классификации заводчиками, участниками выставок, судьями и комитетами всех выставок кошек; поощрять участие в выставках и разведение путем присуждения чемпионских и других призов, а также делать всё возможное для защиты и продвижения интересов кошек и их владельцев. Национальный клуб кошек должен разработать отдельный свод правил для выставок кошек, который будет называться «Правилами Национального клуба кошек», и комитеты тех выставок кошек, которым предоставляются эти правила, должны подписать гарантию Национальному клубу кошек, обязывающую их обеспечить хорошие клетки и эффективную санитарию, а также своевременную выплату призовых денег и надлежащее судейство.

Племенная книга: Национальный клуб кошек должен вести племенную книгу.

Классы кастрированных кошек: для стерилизованных животных.

Классы котят: одиночные заявки в возрасте от трех до восьми месяцев.

Пара котят: котята любого возраста.

Пара: для двух кошек любого возраста.

Команда: для трех и более кошек любого возраста.

В Париже, хотя кошек не ценили так широко, как в Англии, интерес к ним растет, и выставки кошек теперь стали регулярным событием в Саду акклиматизации. Это наводит на мысль о социальном положении кошки во Франции. После Революции животное завоевало в этой стране «все свободы», за исключением свободы носить целый хвост, ибо во многих районах модно коротко обрезать этот хвостовой придаток.

В Париже кошек очень лелеют везде, где это возможно без лишних неприятностей с домовладельцем. Система проживания в квартирах не благоприятствует разведению кошек, ибо животное, не имея доступа ни к крышам, ни к водосточным желобам, склонно тосковать по свежему воздуху и обществу себе подобных. Вероятно, ни в одном другом городе эти существа не лежат на витринах магазинов и прилавках с таким высокомерным видом собственников. В ресторанах держат очень большую и толстую кошку как рекламу хорошего питания, которое можно получить в заведении. В угольной лавке неизменно есть кошка, и обычно это животное, которое изначально было белым, но давным-давно пришло к выводу, что все попытки содержать себя в чистоте безнадежны. Единственное ее утешение в том, что она никогда не бывает чернее своего хозяина. Хорошо известно, что персидские и ангорские кошки очень ценятся в Париже и в некоторой степени разводятся на продажу. В провинции французские кошки — это обычно беспородные животные с плебейскими головами и хвостами, причем нитевидный вид последних не улучшается обрезкой. Хотя во Франции кошек обычно не считают продуктом питания, все еще есть много людей, разбросанных по всей стране, которые утверждают, что рагу из кошки так же хорошо или даже лучше, чем рагу из зайца.

Любовь Франсуа Коппе к кошкам как к домашним питомцам настолько хорошо известна, что было весьма уместно поставить его имя первым в списке жюри на выставке кошек 1896 года в Париже. В списке также значились такие известные люди, как Эмиль Золя, Андре Терье и Катюль Мендес. Сейчас ежегодно проводится «Международная кошачья выставка».

В этой стране первая выставка кошек, вызвавшая всеобщий интерес, состоялась в Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке в мае 1895 года. Несколькими годами ранее проводилась выставка кошек под эгидой частных лиц в Бостоне, а в Ньюбурге, штат Нью-Йорк, и других местах проходило несколько небольших выставок. Но именно нью-йоркские выставки первыми привлекли всеобщее внимание. Сто семьдесят шесть кошек были представлены ста двадцатью пятью владельцами, помимо нескольких оцелотов, диких кошек и виверр. По какой-то причине на выставке в Мэдисон-сквер-гарден в марте 1896 года было зарегистрировано всего сто тридцать две кошки и восемьдесят два владельца. С тех пор крупных выставок кошек в Нью-Йорке не проводилось.

С 1896 года в Бостоне прошло несколько выставок кошек, но пока они являются лишь дополнением к выставкам птицы и голубей. Тем не менее к ним проявляется большой интерес, и каждый год количество заявок превышает сотню. Выставляются великолепные кошки, хотя, как правило, представленные животные несколько мелковаты, так как многие заводчики привозят котят на продажу.

В этой стране было предпринято несколько попыток создать успешные клубы кошек. По окончании выставки в Нью-Йорке в 1896 году был организован Американский клуб кошек с целью «исследования, установления и ведения учета родословных кошек, а также учреждения, ведения, контроля и публикации племенной книги или регистрационного журнала такого рода домашних животных в Соединенных Штатах Америки и Канаде, а также содействия и проведения выставок таких животных и, в целом, с целью улучшения породы и просвещения общественности в вопросах знания различных пород и разновидностей кошек».

Должностные лица были следующими:

President.—Rush S. Huidekoper, 154 E. 57th St.,
 New York City.

Vice-presidents.—W.D. Mann, 208 Fifth Ave., New
 York City; Mrs. E.N. Barker, Newburgh, N.Y.

Secretary-treasurer.—James T. Hyde, 16 E. 23d
 St., New York City.

Исполнительный комитет: Т. Фаррар Рэкхем, Ист-Ориндж, Нью-Джерси; мисс Эдит Ньюболд, Саутгемптон, Лонг-Айленд; миссис Харриет К. Кларк, 154 Уэст 82-я стрит, Нью-Йорк; Чарльз Р. Пратт, отель «Сент-Джеймс», Нью-Йорк; Джозеф У. Стрэй, 229 Дивижн-стрит, Бруклин, Нью-Йорк.

Однако более успешным, чем этот клуб, является Клуб кошек Бересфорда, сформированный в Чикаго зимой 1899 года. Президентом является миссис Клинтон Лок, которая является членом английских клубов кошек и чей питомник в Чикаго содержит одних из лучших кошек в Америке. Клуб кошек Бересфорда имеет одобрение Джона Г. Шортолла из Американского гуманного общества, а в его почетном списке состоят мисс Агнес Репплье, мадам Роннер, леди Маркус Бересфорд, мисс Хелен Уинслоу и мистер Луис Уэйн.

На их выставках кошек, которые проводятся ежегодно, предлагаются призы для всех классов кошек, от обычного дворового кота до аристократического обитателя будуара миледи.

Выставки Клуба кошек Бересфорда — самые успешные из всех, что когда-либо проводились в Америке. На выставке в январе 1900 года было присуждено сто семьдесят восемь призов, и были показаны великолепные кошки. Знающие люди говорят, что в Англии сейчас нет кошек лучше, чем те, которых можно увидеть на выставке Бересфорда в Чикаго. Экспонаты охватывают короткошерстных и длинношерстных кошек всех цветов, размеров и возрастов, включая сиамских, мэнкских и русских кошек. На выставке в январе 1900 года миссис Клинтон Лок выставила четырнадцать кошек одного окраса, а миссис Джозайя Крэтти — пять белых кошек. Этот клуб насчитывает сто семьдесят членов и занимает социальное положение, а следовательно, обладает силой, не уступающей ни одному другому клубу в Америке. Это прекрасный, почетный клуб, целями которого являются поддержка Гуманного общества и забота обо всех кошках, о которых сообщается как о бездомных или находящихся в беде. Он также стремится установить прямые и честные отношения между питомниками и покончить с шарлатанством, которое преобладает в некоторых кругах в отношении продаж и оценки породистых кошек. Этот клуб не может не принести огромную пользу тем, кто хочет заниматься честным делом по разведению и продаже прекрасных кошек. Он также улучшит разведение кошек в этой стране, тем самым повысив стандарт и способствуя более широкой осведомленности людей в отношении кошек. В Клубе Бересфорда состоят одни из лучших людей Соединенных Штатов, членство в котором отнюдь не ограничивается Чикаго; напротив, клуб является национальным, а его должностные лица и совет директоров следующие:

Президент: миссис Клинтон Лок.

1-й вице-президент: миссис У. Эймс Колберн.

2-й вице-президент: миссис Ф. А. Хоу.

Секретарь по переписке: миссис Генри К. Кларк.

Секретарь-регистратор: мисс Люси Клэр Джонстон.

Казначей: миссис Чарльз Хэмптон Лейн.

Миссис Элвуд Х. Толман.

Миссис Дж. Х. Пратт.

Миссис Мэтти Фиск Грин.

Миссис Ф. А. Стори.

Мисс Луиза Л. Фергус.

Клуб стремится иметь членов по всем Соединенным Штатам, точно так же, как это делают английские клубы кошек. Ежегодные взносы для иногородних составляют всего один доллар, а кандидата в члены должен предложить один член клуба и поддержать двое других. Кошки для племенной книги регистрируются по одному доллару за каждую, и планируется проводить выставки раз в год. Основные цели клуба — улучшение пород декоративных кошек в Америке, пробуждение более широкого интереса к ним и обеспечение лучшего обращения с обычными кошками. Выставки будут проводиться в пользу Гуманного общества.

Чикагский клуб кошек также проделал отличную работу, создав приют для бездомных, брошенных или больных кошек, с отделением для передержки домашних питомцев на время отсутствия их владельцев. Он находится под личной опекой и руководством доктора К. А. Уайта, 78 Ист 26-я стрит. Первой кошкой, принятой туда, была кошка из Кливленда, штат Огайо, которую нужно было оставить на три месяца на время поездки владельца в Европу, а также пролечить от болезни. Этот клуб был зарегистрирован в соответствии с законами штата Иллинойс 26 января 1899 года. При нем действует детский клуб кошек, основной целью которого является обучение доброте к животным путем пробуждения у молодежи любви к кошкам. На выставке Чикагского клуба кошек также выставляются маленькие собаки и морские свинки, так как Клуб морских свинок и Клуб домашних собак объединились с Чикагским клубом кошек.

Президентом Чикагского клуба кошек является миссис Лиланд Нортон из питомника «Дрексел», 4011 Дрексел-бульвар, Чикаго. Секретарь по переписке — миссис Лора Донти Пелхэм, 315 Интер-оушен-билдинг, а другие должностные лица: вице-президент — мисс Гертруда Эстабрукс; секретарь-регистратор — мисс Дженни Ван Аллен; казначей — миссис Элла Б. Шепард. Членство стоит всего один доллар в год, а регистрационный взнос в племенную книгу Чикагского клуба — пятьдесят центов за каждую кошку.

Уже проведенные выставки кошек и процветающее состояние наших клубов кошек доказали, что в Америке есть такие же прекрасные, если не лучше, кошки, чем те, что можно найти в Англии, и что интерес к породистым кошкам в этой стране растет. Эффект от успешных клубов и выставок кошек должен заключаться в подготовке квалифицированных судей и повышении стандарта кошек в этой стране. Это также будет способствовать тому, чтобы выставки кошек приобрели такой характер, что добросердечные владельцы не будут стесняться выставлять своих лучших кошек. Однако пока что судейство на выставках кошек организовано не так хорошо, как в Англии. Правилом должно быть то, что судьи кошек не только понимают их тонкости, но и должны с симпатией относиться к маленьким питомцам.

Торговцам кошками, у которых на конкурс заявлено несколько кошек, не следует позволять входить в состав судейской коллегии. В Англии кошек, подлежащих судейству, приносят классами в специальную палатку, и дверь запирается для всех, кроме судей; тогда как у нас кошек слишком часто вынимают из клеток в присутствии толпы зрителей и судят на столе или в каком-то общественном месте, тем самым пугая робких животных и доставляя беспокойство владельцам.

Опять же, судей должно быть несколько. В Англии их семеро, включая двух или трех женщин, и они распределяются по разным классам: среди них мистер Харрисон Вейр, член Королевского садоводческого общества, известный авторитет по кошкам, и Луис Уэйн, известный художник-анималист. В этой стране есть немало женщин, которые не являются торговцами, но полностью осведомлены о необходимых качествах для породистой кошки. На американских выставках кошек должно быть не менее трех судей, по крайней мере один из которых должен быть женщиной. С кошкой нужно обращаться бережно и сохранять ее как можно более спокойной во время судейства. Женщины от природы более мягки в своих методах и более сердобольны. Когда мои питомцы заявлены на конкурс, пусть судить их будет какая-нибудь мудрая, добрая женщина!

При судействе кошки в первую очередь учитывается качество и количество шерсти. У длинношерстной кошки это включает «воротник» (гриву), хвост и, самое важное, кисточки на ушах. Кисточки между пальцами и гибкость хвоста — другие важные моменты. Также тщательно отмечаются форма головы, глаз и тела. Короткошерстную кошку судят сначала по окрасу, затем по глазам, голове, симметрии и ушам.

У всех кошек голова должна быть широкой между глазами. Глаза должны быть круглыми и открытыми. Белые кошки, чтобы быть по-настоящему ценными, должны иметь голубые глаза (без глухоты); черные кошки должны иметь желтые глаза; другие кошки должны иметь светло-зеленые глаза или, в некоторых случаях, как у коричневых, однотонные глаза. Нос должен быть коротким и сужающимся. Зубы должны быть хорошими, а когти плоскими. Нижняя часть лапы должна быть прямой, а верхняя часть задней лапы должна лежать под закрытыми углами. Лапа должна быть маленькой и круглой (у мальтийской — заостренной). Хорошая кошка имеет легкий костяк, но глубокую грудь; тонкую, грациозную и изящную шею; уши среднего размера с закругленными кончиками. Круп должен быть квадратным и высоким; хвост у короткошерстной кошки длинный и сужающийся, а у длинношерстной — широкий и загнутый на конце.

О хороших результатах выставки кошек лучше всего в нескольких словах расскажет тот, кто выступал в качестве судьи на американской выставке.

«Один год, — сказал он, — люди должны узнать, что вообще существует такая вещь, как кошка; на следующий год они приходят на выставку и учатся различать породы; еще через год они узнают разницу между хорошей кошкой и плохой; а на следующий год они сами становятся участниками и начинают указывать судьям, как присуждать призы».

  

  

  

  

ГЛАВА VIII

 CONCERNING HIGH-BRED CATS IN AMERICA

Одной из первых американских женщин, основавших «питомник» в этой стране, была миссис Клинтон Лок, жена настоятеля церкви Грейс в Чикаго. Будучи женой священника, она сделала много добра для различных благотворительных организаций своего города, просто используя доход, полученный от своих питомников. Она была очень щедра, даря своих котят другим женщинам, которые сделали разведение прекрасных кошек средством пополнения скромного дохода, и отправляла красивых кошек по всем Соединенным Штатам, в Мексику и даже в Германию. Под ее гостеприимной крышей на Индиана-авеню, 2825, живет кошачья семья, пользующаяся большим почетом. Во-первых, это Бидл, великолепный голубой кот с янтарными глазами, чья длинная родословная приведена в третьем томе N.C.C.S.B. под номером 1872, отец — Главкус, а мать — Хоторн Баунс. Его родословная прослеживается на многие поколения. Он был выведен миссис Дин из Хоторнден, Слау, Англия. Бидл занял первое место на выставке кошек в Чикаго в 1896 году. Он также получил почетное упоминание на двух выставках кошек в Англии, когда был котенком, под именем Бамбл Би. Лорд Гвинн — благородный экземпляр, длинношерстный белый кот с изумительными голубыми глазами. Он был получен от чемпиона Бандла, а его мать была от «Зэ Мэшера», № 1027, победителя многих чемпионатов. Его бывшим владельцем была миссис Дэвис из Аппер-Кэттесхэм. Миссис Лок приобрела его у А. А. Кларка, одного из лучших судей кошек в Англии. Лорд Гвинн получил приз на выставке кошек в Брайтоне в Англии в 1895 году, будучи котенком. Отцом подруги Бидла, Розалис, был знаменитый «Синяя борода».

Шиншиллы миссис Лок — лучшие в этой стране. У Атоссы, кошки-матери, замечательный помет котят. Она была повязана с лордом Арджентом, одним из трех знаменитых шиншилловых котов-производителей в Англии. Она прибыла в эту страну в июле, а через десять дней родила своих иностранных котят. Один из котят был продан миссис доктор Форсхаймер из Цинциннати, а другой — миссис У. Э. Колберн из Южного Чикаго. С остальными миссис Лок не расстанется ни за какие деньги.

Смердис, великолепный шиншилловый кот, привезенный в качестве будущего партнера для Атоссы, — королевский кот. Он выглядит так, будто сбежал из Бенгалии, но, как и все кошки миссис Лок, он нежен и ласков. Он сын лорда Саутгемптона, самого светлого шиншиллового производителя в Англии (N.C.C.S.B. 1690), а его мать — Силвер Спрей, № 1542. Его бабушка и дедушка по материнской линии — Силвер Кинг и Хэрбелл, а прабабушка и прадедушка — Персо и Красавица, все зарегистрированные кошки. По отцовской линии можно проследить родословную на три поколения. Одно из ее недавних приобретений — подруга лорда Гвинна, леди Мертис, красивая длинношерстная кошка с голубыми глазами. Другими ее знаменитыми кошками были Беттина, Нора, Док, Вашти, Мэриголд, Гровер и Уэнделл.

Одно из сокровищ миссис Лок — подлинная мумия кошки, привезенная миссис Лок из Египта. В Гизейском музее подтвердили, что ей четыре тысячи лет.

Прошло уже двадцать пять лет с тех пор, как миссис Лок начала уделять внимание породистым кошкам, и когда она привезла свою первую кошку в Чикаго, в Соединенных Штатах была только одна другая. Это была Мадам миссис Эдвин Брэйнард, изумительная черная кошка, привезенная из Испании. Ее первой длинношерстной кошкой был Уэнделл, названный в честь друга, который привез его из Персии, и его потомки сейчас находятся в питомнике «Локхейвен». Королева Венделла — одна из самых знаменитых кошек в Америке сегодня и мать прекрасного «Квартета Локхейвена». Все они происходят от первого Уэнделла. Котята из «Квартета Локхейвена» отправились к миссис С. С. Лич, Бонни Ли, Нью-Лондон, Коннектикут; мисс Люси Николс, питомник «Бен Мар», Уотербери, Коннектикут; мисс Олив Уотсон, Уорренсбург, Пенсильвания; и миссис Б. М. Гладдинг, Мемфис, Теннесси. Лорд Арджент миссис Лок, потомок Атоссы и знаменитого лорда Арджента из Англии, — великолепный кот, а ее Смердис — сын величайших шиншилл в мире. Розалис II, ныне принадлежащая мистеру Ч. Х. Джонсу из Пальмиры, Нью-Йорк, когда-то была ее кошкой и была дочерью Розалис (принадлежащей мисс Николс из Уотербери, Коннектикут), которая была внучкой знаменитого «Синей бороды» из Англии. Все они, вместе с красивой коричневой полосатой кошкой Кристал, принадлежащей мистеру Джонсу, были призерами. Люси Клэр — недавнее приобретение, выигравшее второй и третий призы в Англии под именем Бэби Флосси. Она дочь Дюка оф Кент и Топсо из Меревейла. Ее бабушка и дедушка по отцовской линии — известный чемпион миссис Херринг Блу Джек и Марни. Бабушка и дедушка по материнской линии — Кинг Гарри, призер в Клифтоне и Брайтоне, и Флафф.

Кошки миссис Лок — все импортные. Иногда она покупала кошек из Мэна или других мест для людей, которые не хотели платить цену, требуемую за ее прекрасных котят, но у нее самой в питомнике никогда не было кошек американского происхождения. Поэтому ее поголовье, вероятно, самое лучшее в Америке. У нее всегда от двадцати до двадцати пяти кошек, и любитель кошек, который получает одного из ее котят, поистине счастливчик. У прекрасной пары черных кошек в питомнике миссис Лок самый желанный оттенок янтарных глаз, их зовут «Блэкберд» и «Сент-Тудно»; у нее также есть отличная пара сиамских кошек по имени «Сиам» и «Салли Уорд».

Миссис Джозайя Крэтти из Оук-Парка имеет питомник под названием «Юнгфрау Каттери», и ее кошки удивительно красивы. Ее Бартимеус и Тру Блу — великолепные белые коты, отцом которых является лорд Гвинн миссис Лок.

Мисс Л. К. Джонстон из Чикаго имеет одних из самых красивых кошек в стране. Шери — изумительная голубая дымчатая кошка; Лорд Хамм — великолепный коричневый полосатый кот; а Бьюти Белль — необычайно красивая белая кошка. Мисс Джонстон очень заботится о своих кошках и вознаграждается тем, что они считаются одними из лучших в Америке.

Некоторые из красивых кошек, отправленных из Чикаго в другие дома, — это Тедди Рузвельт, великолепный белый кот, отец которого — «Париж» миссис У. Э. Колберн, принадлежащий миссис Л. Кемп из Гурона, Южная Дакота; Силвер Дик, великолепный палево-белый кот, чьей бабушкой была «Каприз» миссис Колберн, принадлежащий миссис Портер Л. Эванс из Восточного Сент-Луиса; Тоби, чисто белый с зелеными глазами, принадлежащий миссис Элберт У. Ширк из Индианаполиса; и Амитис, шиншилловая кошка, принадлежащая миссис С. С. Лич из Нью-Лондона, дочь Смердиса миссис Лок и Розалис II.

Мисс Кора Уоллес из Ист-Брэди, Пенсильвания, имеет лорда Раффлза, сына первой Розалис и Бидла, ранее Бамбл Би. Миссис Фиск Грин из Чикаго теперь владеет красивой кошкой Бамбл Би и еще одной — мисс Меррилегс, голубой кошкой с золотыми глазами, дочерью Бамбл Би и Блэк Сафо. У сестер Пикок из Топики есть пара белых кошек по имени Принц Хило и Роузбад, причем у последней голубые глаза. Миссис Фредерик Монро из Риверсайда, Иллинойс, владеет замечательным экземпляром настоящей русской кошки, идеальной голубой кошкой необычайного размера. У мисс Элизабет Найт из Милуоки есть красивая серебристая полосатая кошка Уинифред, дочь Уичвуда, знаменитой серебристой полосатой кошки мисс Кейт Лорейн Гейдж из Брюстера, Нью-Йорк. Самая совершенная «лавандово-голубая» кошка принадлежит мисс Люси Э. Николс из Уотербери, Коннектикут, и зовут ее Роскал. У него красивая длинная шерсть, с великолепным воротником и хвостом, он сын Розалис и Бидла.

У миссис Лиланд Нортон есть несколько великолепных кошек. Именно она взяла «Тутси» мисс Фрэнсис Уиллард, знаменитую кошку, которая заработала две тысячи долларов на дело трезвости. У мисс Неллы Б. Уитли очень хорошие питомники, и она выращивает прекрасных кошек. Ее Таффи — красивая палево-белая ангорская кошка, которой многие восхищались. Ее кошек продавали во многие другие города. Говоря по собственному опыту, мисс Уитли говорит: «Разведение ангорских кошек — одно из самых увлекательных занятий, и я обнаружила, что при надлежащем уходе они являются одними из самых красивых, сильных, умных и игривых из всех животных».

Миссис У. Э. Колберн — еще один очень успешный владелец питомников кошек. У нее были одни из самых красивых кошек в этой стране, среди которых «Париж», великолепный белый кот с голубыми глазами, и его мать «Каприз», которая принесла немало удивительно прекрасных чисто белых ангорских котят с самым одобренным оттенком голубых глаз. Ее питомник известен как «Калумет Кеннел», и в стране нет лучшего судьи кошек, чем миссис Колберн.

Так много было сказано о кошках, которые были «талисманами» на кораблях во время Кубинской войны, что вряд ли стоит о них говорить. Том, талисман «Мэна», и Кристобаль выставлялись в нескольких городах Союза после войны.

Самая красивая коллекция коричневых полосатых кошек принадлежит мистеру Ч. Х. Джонсу из Пальмиры, Нью-Йорк, у которого есть «Кристал Кэттери». Кристал, сын «Кинга Хамберта» миссис Э. М. Баркер, — чемпион Америки среди коричневых полосатых кошек, великолепное существо с отличным характером, которым повсюду восхищаются любители кошек. Мона Лиза, его подруга, а также Гузи и Бабблз составляют такой красивый квартет этой разновидности, какой только можно пожелать увидеть. Окружность хвоста Гузи сейчас составляет более двенадцати дюймов. Мистер Джонс постоянно держит около двадцати прекрасных кошек.

Самая высоко ценимая кошка в Америке — Наполеон Великий, за которого владелец отказался взять четыре тысячи долларов. Великолепный малый, с пушистой оранжевой шерстью и львиной головой. Ему десять лет, и он весит двадцать три фунта, что является замечательным весом для кота, так как обычно только кастрированные коты весят более пятнадцати фунтов. Наполеон был выведен французским дворянином и родился в замке Фонтенбло, близ Парижа, в 1888 году. Это чистокровная французская ангорская кошка, что видно по его длинной вьющейся шерсти — настолько длинной, что ее приходится часто подстригать, чтобы сохранить здоровье и комфорт этого прекрасного существа. Именно эта стрижка является причиной неравномерного качества шерсти, которое видно на его фотографии. Его мать была знаменитой кошкой, а бабушка — одной из самых величественных кошек Франции (каламбур не задуман). Последняя дожила до девятнадцати лет, и поэтому владельцы считают Наполеона Великого сущим юношей. Он получал первые призы и медали везде, где бы его ни выставляли, а в Бостоне в 1897 году выиграл серебряный кубок, предложенный за лучшую кошку на выставке.

Еще одна прекрасная кошка, принадлежащая миссис Уид, — Маргарита, мать Ле Нуара, красивого черного ангорского кота, отцом которого является Наполеон Великий, принадлежащий миссис Уид. Джуно — дочь Наполеона, родившаяся в 1894 году, оценивается в пятнадцать сотен долларов. Когда ей было семь месяцев, владельцы отказались от двухсот долларов за нее. Она — черепахово-белая французская ангорская кошка, необычайно красивое существо. Все эти кошки — большие любимцы, им разрешено свободно гулять по дому и сараям, хотя, когда они бегают по территории, за ними всегда присматривает человек. Кошки стоимостью шесть или семь тысяч долларов, резвящиеся вместе на лужайке, — это богатое зрелище, но не совсем без риска.

«Персия» миссис Фабиус М. Кларк, красивая темная шиншилловая кошка, — одна из лучших кошек в этой стране. Она начала свою карьеру с получения специальных и первых призов на выставке кошек Фастмэя в Англии как лучший длинношерстный котенок. Она также получила первый приз как котенок в Ланкашире и на Национальной выставке кошек в Нью-Йорке в 1895 году. Она была выведена в Англии; отец — Кинг оф Ун; мать — Брюнетт, из чистокровных импортных персидских линий. Миссис Кларк привезла ее домой в январе 1895 года, и ей до сих пор поклоняются как домашней любимице в ее нью-йоркском доме. «Сильвио» также был привезен в то же время. Это был красивый длинношерстный серебристый полосатый кот, выведенный миссис А. Ф. Гарднер. Отцом Сильвио был знаменитый Топсо оф Дингли (принадлежащий мисс Лик), известный как лучший длинношерстный полосатый кот в Англии. Матерью Сильвио была Мимидаци, чья родословная приведена в предыдущей главе. Отцом «Мими» был чемпион Блу Бой зе Грейт, чьей матерью была Бутс из Бриджьейта, чья родословная также приведена в выдержке из племенной книги. Сильвио получил первый приз на выставке в Нью-Йорке в 1895 году, но, к сожалению, был отравлен, не дожив до года. Это кажется тем более прискорбным, что у него была замечательная родословная, и он подавал надежды стать одним из лучших котов, которых когда-либо видела Америка.

Персия — красивый экземпляр класса прекрасных голубых шиншилл. Она спокойна, дружелюбна и проявляет свою высокую породу в хороших манерах и интеллекте. Ее хвост похож на лисий, а воротник радует сердце каждого любителя кошек, который ее видит. Она аристократическое маленькое существо и, кажется, чувствует, что происходит из знаменитого иностранного рода. Миссис Кларк очень любит своих прекрасных кошек и обучает их выполнять множество хитрых трюков.

Еще одна кошка, которая выиграла несколько призов и получила серебряную чашу, предложенную за лучшую кошку и помет котят на выставке кошек в Нью-Йорке в 1895 году, — это Эллен Терри, красивая оранжево-белая кошка, представленная миссис Фабиус М. Кларк. На той выставке у нее было семь прекрасных котят, и все они покоились в изящной бело-желтой корзинке вместе с матерью, радуя сердца всех зрителей. Сейчас она принадлежит миссис Брайан Браун из Бруклина. Это породистое животное с милой мордочкой и прекрасным оперением. Один из котят, выигравших серебряную чашу в 1895 году, получил второй приз среди длинношерстных белых самок в Нью-Йорке в марте 1896 года. Это прекрасное существо, известное как принцесса Диназарда, принадлежит миссис Джеймс С. Х. Амстед из Нью-Йорка.

Сильвия все еще находится у миссис Кларк и является прекрасным существом, изящным, утонченным и очень ревнивым к привязанности своей хозяйки. Миссис Кларк также владеет настоящей мэнкской кошкой, привезенной с острова Мэн капитаном Маккензи. Она ведет себя как обезьяна, забираясь на каминные полки и сбрасывая картины и другие мелкие предметы, в духе обычного обезьяньего озорства. У нее много странных качеств, и она прыгает, как кролик. Она также владеет Сафо, которая была выведена Эллой Уиллер Уилкокс от ее Мадам Реф и Аякса мистера Стивенса, необычайно красивой белой ангорской кошки.

Отцом Топсо и Сильвии был Муджа, принадлежавший мистеру Фердинанду Дантону, нью-йоркскому художнику. Это было великолепное существо, импортированное из Алжира в 1894 году; чистокровный голубой перс необычного размера и красивого окраса. Муджа оценивался в двести долларов, но был украден у мистера Дантона. Вероятно, его нынешний владелец не будет выставлять его на будущих выставках кошек.

Аякс — один из лучших белых ангорских котов в этой стране. Его владелец, мистер Д. У. Стивенс из Уэстфилда, штат Массачусетс, отказался от пятисот долларов за него и не стал бы рассматривать тысячу долларов как справедливый обмен за это величественное существо. Он родился в 1893 году и ценится не только за свои прекрасные качества, но и потому, что является домашним любимцем с прекрасным характером и необычайным интеллектом. На выставке в Нью-Йорке в 1895 году и на нескольких других выставках он завоевывал первые призы.

Один из его сыновей обещает стать таким же прекрасным котом, как Аякс. Это Сэмпсон, выведенный Эллой Уиллер Уилкокс от Мадам Реф и принадлежащий миссис Брайан Браун. У мистера Стивенса есть ряд других породистых кошек, одна из которых — Рэби, рыжевато-черная самка с рыжим воротником. Другая — Леди, которая чисто белая; а еще есть Манки и Миджет, которые являются черно-белыми ангорскими кошками. Все эти кошки содержатся в вольере, половина которого находится в сарае, а другая половина — на открытом воздухе и огорожена проволочной сеткой. Аякс бродит по дому по своему желанию, и остальные проводят там часть времени, но вся коллекция, иногда насчитывающая двадцать пять особей, слишком ценна, чтобы давать ей свободу на всем участке. И мистер, и миссис Стивенс очень любят кошек и изучали их в болезни и здравии. Несколько лет назад на вольер был совершен злонамеренный налет, и все кошки были отравлены, за исключением Рэби, чью жизнь удалось спасти только частыми и щедрыми дозами скунсового масла и молока.

На первой выставке в Нью-Йорке Чико мисс Этель Несмит Андерсон, импортный перс, занял второй приз после Аякса в классе чисто белых длинношерстных кошек. Третий приз достался Сноу, другой импортной ангорской кошке, принадлежащей мистеру Джорджу А. Роусону из Ньютона, штат Массачусетс. Сноу уже получал приз в Хрустальном дворце. Это великолепное животное. Мистер Роусон владеет рядом красивых кошек, которые являются гордостью его семьи и привлекают посетителей со всех концов страны. Его оранжевый длинношерстный Дэнди завоевал первые призы на выставках в Бостоне в 1896 и 1897 годах в классе кастрированных котов. Он прекрасно окрашен и обладает характером, столь же «детским и мягким», как мог бы пожелать самый требовательный владелец. Мисс Пафф также принадлежит мистеру Роусону и каждый год приносит ему красивых белых ангорских котят. Группа из десяти белых котят, выращенных им в 1896 году, дает некоторое представление о красоте этих котят: хотя фотография была сделана при сильном ветре, дувшем им в мордочки, из-за чего одна белая красавица скрыла все признаки идентификации, кроме уха, а другая полностью спряталась за своих товарищей по играм.

Мустафа был заявлен доктором Хайдекопером на первую выставку в Нью-Йорке, но не для участия в конкурсе. Это был великолепный полосатый персидский кастрированный кот шести лет, который наслаждался аплодисментами толпы так же, как если бы он получил первый приз. Он был очень привязан к своему хозяину, но очень застенчив с незнакомцами, когда был дома. Он спал на письменном столе в библиотеке или на подушке рядом с кроватью хозяина, когда мог остаться наедине с доктором, но в другое время предпочитал компанию самого себя или кухарки.

Еще одна кошка, которая привлекла большое внимание, — Томми мастера Петтета, белый перс, импортированный в 1889 году и оцениваемый в пятьсот долларов, хотя никакие денежные соображения не могли заставить его владельцев расстаться с ним. Он был привезен из глубинки Персии, где был пойман в диком состоянии. Его держали в клетке более года, и он не поддавался приручению; но в конце концов он стал домашним и теперь является одним из самых дорогих питомцев, каких только можно себе представить. Его шерсть чрезвычайно длинная и мягкая, без единого цветного волоска. Его хвост широкий и гордо поднят вверх, изгибаясь к спине при ходьбе. Его мордочка полна интеллекта: уши с хорошо выраженными кисточками, а воротник — вещь красоты и радость навсегда.

Кинг Макс, длинношерстный черный кот, весивший тринадцать фунтов в возрасте одного года и оцениваемый в тысячу долларов, занимал первые призы в Бостоне в январе 1897, 1898 и 1899 годов. Он принадлежит миссис Э. Р. Тейлор из Медфорда, штат Массачусетс, и постоянно привлекает внимание во время выставок. Его шерсть без единого белого волоска и длиной в палец; воротник окружает его голову, как большой ореол. Он не только один из самых красивых котов, которых я когда-либо видела, но и один из самых добродушных: поскольку его репутация красавца распространяется среди посетителей выставки, все хотят его увидеть, и у него совсем нет шансов на сон. Обычно его выносят вперед и вынимают из клетки сотню раз в день; но он ни разу не проявляет ни малейшего признака дурного настроения, и даже в последний день выставки он продолжает тихо мурлыкать от довольства и счастья. Возможно, он знает, как он красив.

Гровер Б., «Талисман», — это филадельфийский кот, который в 1895 году на выставке в Нью-Йорке получил золотую медаль стоимостью двадцать пять долларов как самый тяжелый из представленных белых котов. Он принадлежит мистеру и миссис У. П. Бьюкенен и весит более двадцати фунтов. Он чистокровный и оценивается в тысячу долларов, будучи привезенным с острова Мальта, и носит золотой ошейник стоимостью сто долларов. Это замечательный кот, отмеченный, в частности, своим интеллектом и дружелюбием. Он очень разборчив в выборе пищи и предпочитает обедать в своем высоком стульчике за столом. У него есть увлекательная привычка кормить себя лапами. Он очень разговорчив перед едой и сведущ во всех кошачьих искусствах, позволяющих быть понятым. Он ждет своего хозяина у парадной двери каждый вечер и не отходит от него весь вечер. Он спит в собственной кроватке, уютно завернувшись в одеяла, и им восхищаются все, кто его знает, не столько за его красоту, сколько за его отличное поведение. Он дает еще одно доказательство того, что правильно обученная и ухоженная кошка обладает большим количеством здравого смысла и признательности.

Тигровая кошка Дик, принадлежащая миссис Фрэнсис Ходжсон Бернетт, привлекла огромное внимание на первой нью-йоркской выставке. Он весит двадцать два фунта, его длина составляет три фута, а обхват груди — двадцать четыре дюйма; он также обрел некоторую известность благодаря ее произведениям.

Трио кошек, ставших центром притяжения на той первой выставке, принадлежало полковнику Манну из «Town Topics». Они были угольно-черного цвета и носили имена Таффи, Лэрд и Маленький Билли. Они получили первый приз, но двое из них с тех пор закончили свои дни преждевременно. Полковник Манн — преданный любитель животных, и у него есть постоянное распоряжение: если его сотрудники увидят на улице голодающего котенка, они не должны оставлять его страдать и умирать. Поэтому его офис — своего рода приют для несчастных кошек, и там всегда можно увидеть множество довольных на вид существ, которые, кажется, ценят окружающую их доброту. Офис находится на пятом этаже с видом на Пятую авеню: летом кошки обычно выбирались на широкий подоконник, чтобы насладиться воздухом и видом на Мэдисон-сквер. Но увы! Лэрд и Маленький Билли погибли, прыгнув со своего высокого насеста за воробьями и упав на мостовую. Теперь окна закрыты прочной проволочной решеткой, а Таффи, огромный, лоснящийся черный красавец, стал предводителем «колонии Town Topics».

Доктор Г. Л. Хэммонд из Киллингли, штат Коннектикут, специализируется на редких австралийских кошках и получил с ними множество призов на каждой кошачьей выставке в этой стране, где ими все восхищаются. Его Колумбия оценивается в шестьсот долларов, а его Трикси — в пятьсот долларов. Это действительно прекрасные существа, хотя и несколько уникальные в кошачьем мире, каким мы его видим. Это очень гладкие кошки с шерстью настолько короткой, блестящей и тонкой, что она похожа на лучший атлас. Их головы маленькие и узкие, с носами, которые кажутся заостренными по сравнению с другими кошками. Это очень умные и ласковые маленькие существа, из которых получаются самые прелестные питомцы. Доктор Хэммонд и его жена очень любят свое необычное и ценное кошачье семейство и рассказывают самые интересные истории об их проделках и повадках. Его Колумбия была импортированной кошкой, и у доктора есть основания полагать, что она вместе со своим партнером происходит от сиамской кошки, завезенной из Сиама в Австралию. Все они очень болезненны в котячьем возрасте, и у матери редко бывает больше одного котенка за раз. За двумя исключениями, у этих кошек никогда не было более двух котят в помете. Они очень любят тепло, но не выносят холодную погоду. У них бывают периоды сна, когда ничто не может их потревожить, но когда они просыпаются, они устраивают «веселую жизнь», бегая и играя. Они ласковы, очень привязаны к своему владельцу, но довольно застенчивы с незнакомцами. Они также необычайно умны и очень легко обучаются в молодости. Они настолько красивы, к тому же редки в этой части света, что вполне вероятно, что они будут пользоваться большим спросом в качестве домашних питомцев.

  

  

  

  

ГЛАВА IX

 CONCERNING CATS IN POETRY

Еще в девятом веке было написано стихотворение о кошке, которое дошло до нас с арабского языка. Его автором был Ибн Алалаф Аль-Нахарвани из Багдада, скончавшийся в 318 году хиджры, или в 930 году нашей эры. Он был одним из наиболее известных поэтов халифата, и его произведение до сих пор можно найти в оригинале. Следующие стихи, переведенные доктором Карлайлом, по общему признанию, являются скорее переложением, чем точным переводом; но, конечно, смысл остается прежним. Комментаторы расходятся во мнениях относительно того, хотел ли поэт в этом стихотворении сказать что-то большее, чем просто воспеть смерть любимца, и некоторые пытались приписать ему скрытый смысл, подразумевающий прекрасных рабынь, возлюбленных и тайные свидания; точно так же, как мудрый исследователь творчества Браунинга обнаруживает в работах этого великого поэта смыслы, о которых тот и не подозревал. Тем не менее, мы, любители кошек, склонны верить, что этот последователь Магомета хотел лишь воспеть достоинства — пожалуй, едва ли стоит называть их добродетелями — своей любимой кошки.

Строки гласят:

О КОШКЕ

 THAT WAS KILLED AS SHE WAS ATTEMPTING TO ROB A DOVE-HOUSE

 BY IBN ALALAF ALNAHARWANY

Бедная кошка ушла! — такова воля Судьбы —
Но я все еще должен оплакивать ее потерю;
Ибо она была мне дороже ребенка,
И я никогда больше ее не увижу!
С печальной, предчувствующей слезой
Этим утром я видел, как она ускользнула,
В то время как она шла без страха,
Если не считать того, что могла упустить добычу.
Я видел, как она взобралась на голубятню,
Осторожными и медленными шагами она ступала,
Решив компенсировать потерю времени,
Едя быстрее, чем кралась.
Ее коварные враги были начеку
И следили за ее путем, полные ярости;
И пока она надеялась поймать птиц,
Острие стрелы настигло охотницу.
В мечтах она уже поймала их всех,
И выпила их кровь, и выпила их дыхание;
Увы! она лишь сорвалась,
И лишь испила чашу смерти.
Почему, почему мясо голубя было таким вкусным,
Что бездумные кошки должны так его любить?
Если бы ты питалась лишь крысами и мышами,
Ты была бы жива до сих пор, бедная кошка!
Будь проклят вкус, как бы он ни был изыскан,
Что побуждает нас желать таких радостей;
И проклято лакомство, в котором мы находим
Разрушение, таящееся в блюде.

Среди поэтов кошка всегда находила множество друзей. Ее кошачья грация и мягкость вдохновляли некоторых величайших из них, и, начиная с Тассо и Петрарки, ее спокойное и достойное поведение воспевалось в стихах. Мистер Суинберн несколько лет назад написал очаровательное стихотворение, которое было опубликовано в «Athenaeum» и которое ставит автора в избранный узкий круг истинных любителей кошек. Свои стихи он называет —

КОШКЕ

Статный, добрый, величественный друг,
Снизойди
Сюда, чтобы сесть рядом со мной, и обрати
Славные глаза, что улыбаются и горят,
Золотые глаза, лучезарная награда любви,
На золотую страницу, которую я читаю.
* * * * *
Собаки могут ластиться ко всем подряд,
Когда приходят:
Ты, друг с более возвышенным умом,
Отвечаешь друзьям только тем же.
Лишь твоя лапа на моей руке
Мягко велит ей понять.

Стихотворение Томаса Грея о смерти кошки Роберта Уолпола, которая утонула в чаше с золотыми рыбками, очень ценилось последним; после смерти поэта чаша была помещена на пьедестал в Строуберри-Хилл с несколькими строками из стихотворения в качестве надписи. В письме от 1 марта 1747 года, сопровождавшем ее, мистер Грей пишет: —

«Поскольку следует быть особенно осторожным, чтобы избежать ошибок в комплименте соболезнования, для меня было бы ощутимым удовлетворением (прежде чем я засвидетельствую свою скорбь и искреннее участие, которое я принимаю в вашем несчастье) точно знать, кого именно я оплакиваю. [Заметьте «кого».] Я знал Зару и Селиму (Селима это была или Фатима?), или, скорее, я знал их обеих вместе, ибо не могу точно сказать, кто есть кто. Затем, что касается вашей красивой кошки, имени, которым вы ее отличаете, я в не меньшем замешательстве, так как хорошо знаю, что красивая кошка — это всегда та, которая нравится больше всего; или если одна жива, а другая мертва, то обычно последняя и есть самая красивая. Кроме того, если бы вопрос был совершенно ясен, я надеюсь, вы не считаете меня настолько невоспитанным или неосмотрительным, чтобы лишиться всех своих интересов в выжившей. О нет; я предпочел бы притвориться, что ошибаюсь, и вообразить, конечно, что это полосатая кошка (табби) попала в это печальное происшествие. Пока это дело не будет немного лучше прояснено, вы извините меня, если я не буду восклицать: «Tempus inane peto, requiem, spatiumque doloris».

Он заканчивает письмо словами: «Вот вам стихотворение; оно слишком длинное для эпитафии». И затем знакомое —

«На краю высокой вазы,
Где искуснейшее китайское мастерство окрасило
Лазурные цветы, что расцветают:
Самая скромная из полосатых кошек,
Задумчивая Селима, возлежала,
Глядя на озеро внизу».

Стихотворение Вордсворта «Котенок и падающие листья» выдержано в высоком, морализаторском стиле.

«Взгляни туда, мой младенец, смотри!
Какое милое детское зрелище.
Видишь котенка на стене,
Играющего с падающими листьями,
* * * * *
«Но котенок, как он вздрагивает,
Приседает, вытягивается, бьет лапами и бросается
Сначала на один, а потом на его собрата,
Такого же легкого и такого же желтого:
Их сейчас много — теперь один,
Теперь они останавливаются, и их нет вовсе.
Какая сосредоточенность желания
В ее устремленном вверх огненном глазе!
Тигриным прыжком на полпути
Теперь она встречает приближающуюся добычу,
Отпускает ее так же быстро, а затем
Снова берет ее в свою власть:
Теперь она работает с тремя или четырьмя,
Как индийский фокусник:
Быстрая, как он, в искусных трюках,
Далеко превосходящая в радости сердца.
Если бы ее проделки разыгрывались на глазах
Тысячи зрителей,
Хлопающих в ладоши с криками и изумлением,
Что бы маленькая полосатая кошка заботилась
Об аплодисментах толпы?
Слишком счастливая, чтобы быть гордой,
Слишком богатая сокровищем
Своего собственного чрезмерного удовольствия.
* * * * *
«Радуясь любой случайной игрушке:
Кошачьей суетливой радости,
Или смеющемуся глазу младенца,
Разделяющего экстаз:
Я хотел бы, подобно тому или этому,
Найти свою мудрость в своем блаженстве:
Сохранить живой бодрую душу,
И иметь способности черпать,
Даже из вещей, порожденных печалью,
Материал для веселой мысли,
Вопреки заботам и вопреки горю,
Чтобы резвиться с падающим листом жизни».

Любовь Каупера к животным была хорошо известна. По словам леди Хескет, в одно время у него, помимо двух собак, двух щеглов и двух канареек, было пять кроликов, три зайца, две морские свинки, белка, сорока, сойка и скворец. Кроме того, у него была, по крайней мере, одна кошка, ибо леди Хескет говорит: «Однажды кошка отвесила одному из зайцев звучную оплеуху, заяц побежал за ней и, поймав, наказал ее, барабаня по ее спине своими двумя ногами, твердыми как барабанные палочки, так что существо было бы буквально убито, если бы миссис Анвин не спасла ее». Возможно, именно эта кошка послужила вдохновением для стихотворения Каупера «Ушедшей на покой кошке», моралью которого была знакомая строфа: —

«Остерегайся слишком возвышенного чувства
Собственного достоинства и значимости:
Человек, который мнит себя столь великим,
А свою важность столь весомой,
Что все вокруг, во всем, что делается,
Должно двигаться и действовать только ради него,
Узнает в школе страданий
Глупость своих ожиданий».

Бодлер писал: —

«Приди, красавица, отдохни на моем любящем сердце,
Но прекрати игру своих острокогтистых лап,
И позволь мне заглянуть в те глаза, что мечут
Смешанный агатовый и металлический луч».
* * * * *
«Серьезные ученые и безумные любовники — все восхищаются
И любят, и каждый в равной мере, в свой полный прилив,
Тех мягких и могучих кошек, гордость очага,
Которые любят сидячий образ жизни и сияние огня».

Голдсмит также писал о котенке: —

«Вокруг в сочувственном веселье
Котенок пробует свои трюки:
Сверчок стрекочет в очаге,
Потрескивает летящий хворост».

Разве это не вызывает очаровательный проблеск английского дома поэта?

Китс, очевидно, не был знаком с лучшей и самой гладкой домашней кошкой, и его «Сонет к кошке» не указывает на то, что он полностью оценил их высшие качества.

Мистер Уиттьер, наш добрый поэт-квакер, хотя и не пытался написать сложный сонет или напыщенную элегию, проявил самый признательный дух в строках, которые он написал для маленькой девочки, однажды попросившей его со слезами на глазах написать эпитафию для ее потерянной Вирсавии.

«Вирсавия: той, которой никто никогда не говорил «брысь»,
Ни одна более достойная кошка
Никогда не сидела на коврике
И не ловила крысу:
Requies-cat».

Клинтон Сколлард, однако, дал нам эпитафию, которую многие сочувствующие поклонники с радостью начертали бы на надгробиях своих потерянных питомцев, если бы только было принято ставить надгробия на их могилах. Это дань уважения мистера Сколларда, лучшая из когда-либо написанных: —

ГРИМАЛКИН

 AN ELEGY ON PETER, AGED TWELVE

Тщетен добрый зов: тщетна
Тарелка, которой ты когда-то жаждал
Утром, в полдень и на закате дня,
О Король мышеловов.
Больше я не слышу, как ты мурлычешь и мурлычешь,
Как в былые игривые дни,
Когда ты терся своим бархатным мехом
О мои брюки.
Как пусты места, где
Ты прежде был откровенно беззаботен,
И не мечтал о кошачьих заботах,
Скачущий котенок.
Солнечные места, где, став котом,
Ты обдумывал то, размышлял об этом,
Кресло с подушками, коврик, мат,
Освещенные светом огня.
Хотя немногих ты боялся,
Как хорошо ты знал дружескую поступь,
И что значила на твоей спине и голове
Гладящая рука.
Мимолетный запах мог остро пробудить
Твою жажду отбивной или стейка,
И все же, кошка, как редко ты нарушала
Восьмую заповедь.
Хотя твоя жизнь была коротка, малый промежуток
Дней по сравнению с человеческими,
Отпущенное тебе время бежало
В более плавном метре.
Теперь, когда теплая земля над твоей грудью,
О мудрейший из своего рода и лучший,
Пусть ты вечно покоишься мягко,
In pace, Питер.

Достаточно прочитать это стихотворение, чтобы почувствовать, что мистер Сколлард знал, что значит любить нежную, умную, ласковую кошку, ставшую такой благодаря доброму обращению.

Для Франсуа Коппе кошка так же священна, как была для древних египтян. Общество его кошачьих питомцев для него всегда восхитительно и утешительно, и, возможно, это вдохновило его на написание некоторых из его самых мелодичных стихов. Тем не менее, он не является поэтом кошек. Именно Шарль Кро написал: —

«Белая кошка, кошка без пятен,
Я спрашиваю тебя в этих стихах,
Какой секрет спит в твоих зеленых глазах,
Какой сарказм под твоими усами?»

Вот стихотворная версия знаменитых «Килкеннийских кошек»: —

«О'Флинн, она была ирландкой, как всем было хорошо известно,
И жила она в Килкенни, и жила там совсем одна,
Лишь с шестью большими котами, которые знали свои пути;
И всех остальных она скрупулезно не пускала».
«О, очень любила она кошек, и виски, говорят, тоже,
Кормила она их не очень много, но зато хорошо расчесывала:
Как можно догадаться, эти большие коты не становились очень гладкими
От расчесывания раз в день и «полпенни» раз в неделю».
«И вот, в одну унылую зимнюю ночь О'Флинн легла в постель
С бутылкой виски под мышкой, с виски в голове.
Шесть больших котов сидели в мрачном ряду,
И ужасно сверкали их мутные глаза, их хвосты виляли туда-сюда».
«Наконец один мрачный Грималкин заговорил, ужасными словами,
И страшны были слова, что пали в его ужасном шепоте:
И все шесть больших котов в ответ громко завопили:
«Давайте убьем ее, и давайте съедим ее, тело, кости и все остальное».
«О, ужасно! О, ужасно! О, смертельная история!
Когда солнце светило в оконный проем, все казалось тихим и спокойным:
Кошки сидели и лизали свои лапы в веселом кругу.
Но больше ничего в доме не выглядело живым».
«Вскоре они поссорились свирепо — они шипели, они ругались, они кричали:
Наконец эти шесть больших котов проглотили друг друга:
И ничего, кроме одного длинного хвоста, не осталось в том некогда мирном жилище,
И очень жестким он был, к тому же — это то же самое, о чем я рассказывал».

Гораздо более художественной является версия, которой я обязана мисс Кэтрин Элеоноре Конуэй, сама по себе поэтессе высокого порядка и любительнице кошек.

КИЛКЕННИЙСКИЕ КОШКИ

Однажды в Килкенни было две кошки,
Каждая думала, что одна кошка — это лишнее;
Поэтому они ссорились и дрались,
Они царапались и кусались,
Пока, за исключением их когтей,
И кончиков их хвостов,
Вместо двух кошек не осталось ни одной.

Эта версия пришла из Ирландии и, несомненно, является правильным оригиналом.

«Заметьте, — говорит мисс Конуэй, — с какой более чем греческой деликатностью рассказана эта трагедия. Никаких увечий, никакой крови; просто исчезновение — быстрое и абсолютное — «не осталось ни одной». Было бы трудно перехвалить этот тонкий штрих».

  

  

  

  

ГЛАВА X

 CONCERNING CAT ARTISTS

Хотя тысячи художников, с самого начала и до наших дней, брались за изображение кошек, лишь немногие смогли воздать им должное. Художники, обладавшие техническим мастерством, необходимым для такой тонкой работы, редко желали уделять должное внимание тому, что они считали неважными предметами; а те, кто был готов серьезно изучать кошек, редко обладали мастерством, необходимым для того, чтобы хорошо их рисовать.

Томас Жанвье, чье суждение по таким вопросам не подлежит сомнению, заявляет, что не более дюжины художников преуспели в написании по-настоящему хороших кошачьих портретов, портретов настолько правдивых, что они удовлетворили бы — если бы те могли выразить свои чувства по этому поводу — самих кошек и их кошачьих друзей. Только четыре художника, говорит он, всегда рисовали кошек привычно и всегда хорошо.

Два члена этой небольшой, но весьма выдающейся компании процветали около века назад в широко разнесенных частях света, и ни один из них не знал о существовании другого.

Одним из них был японский художник по имени Хо-Коу-Сай, чей метод живописи, конечно, был совсем не похож на тот, к которому мы привыкли в этой западной части света, но который обладал удивительной способностью делать свои странные маленькие фигурки кошек невероятно живыми.

Другим был швейцарский художник по имени Готфрид Минд, чьи картины с кошками настолько совершенны в своем роде, что он стал почетно известен как «кошачий Рафаэль».

Двумя другими членами кошачьего квартета являются французский художник месье Луи Эжен Ламбер, чьи картины почти так же хорошо известны в этой стране, как и во Франции; и голландская художница мадам Генриетта Роннер, чьи восхитительные картины с кошками известны даже лучше, так как она улавливает более мягкие и милые грации кошки более правдиво, чем Ламбер.

Хорошую картину с кошкой трудно написать с технической точки зрения, потому что художник должен изобразить не только мягкую поверхность шерсти, но и лежащие под ней твердые линии мышц: и его этюды должны быть сделаны в условиях кошачьей строптивости, которые порой вполне способны свести его с ума. Если он хочет изобразить кошку в покое, он должен ждать, пока она примет эту позу по своей собственной воле; и затем, как только его набросок уже в работе, она может встать, потянуться и уйти. Если его картина должна изображать действие, он должен ждать, пока кошка сделает то, что он хочет, чтобы она сделала, и это много раз, прежде чем он сможет быть вполне уверен, что его рисунок правилен. При таких суровых ограничениях в кошачьей живописи неудивительно, что было написано очень мало хороших картин с кошками.

Готфрид Минд оставил бесчисленные наброски пером, доказывающие его глубокое знание красоты и очарования кошки. Он родился в Берне в 1768 году. У него был особый вкус к рисованию животных еще в раннем возрасте, причем медведи и кошки были его любимыми предметами. По мере взросления он достиг удивительного мастерства, и его картины с кошками появлялись с самым разным выражением. Их шелковистая шерсть, их грациозные позы, их твердая форма под волнистым мехом были переданы так, что кошки Минда казались живыми.

Именно мадам Лебрен назвала его «Рафаэлем кошек», и многие королевские особы покупали его картины. Он, как и большинство художников-анималистов, постоянно держал своих кошек при себе, зная, что только упорным и неустанным изучением он может надеяться овладеть их бесконечным разнообразием. Его любимая кошка-мать постоянно находилась рядом с ним, когда он работал, или, возможно, у него на коленях; в то время как ее котята бегали по нему так же бесстрашно, как играли с хвостом своей матери. Когда в 1809 году среди кошек Берна разразилась ужасная эпидемия, он спрятал свою Минетт от полиции, но так и не оправился от ужаса массового убийства восьмисот кошек, которых пришлось принести в жертву ради общей безопасности людей. Он умер в 1814 году, в нищете, хотя несколько лет спустя его картины приносили огромные деньги.

Бербанк, английский художник, сделал несколько хороших вещей в картинах с кошками. Выражение морды и особый свет в глазах кошки составляли реализм картин Бербанка, которые были репродукциями гладких и красивых комнатных питомцев, чью блестящую шерсть он передает с поразительной точностью.

Изумительный кот несчастного швейцарского художника Корнелиуса Висшера стал типичным.

Делакруа, художник тигров, был человеком с очень нервным темпераментом, но его наброски кошек слишком сильно подчеркивают тигриный элемент, чтобы быть полностью успешными.

Луи Эжен Ламбер был учеником Делакруа. Он родился в Париже 25 сентября 1825 года, и главным событием его юности была, пожалуй, великая дружба, существовавшая между ним и Морисом Сандом. Энтомология была его увлечением некоторое время, но в 1854 году он окончательно взялся за свою серьезную жизненную работу, начав иллюстрировать «Journal of Agriculture». В связи со своей работой он начал тщательно изучать животных, сделав собак своей специальностью. В 1862 году он проиллюстрировал издание Лафонтена, а в 1865 году получил свою первую медаль за картину с собаками. В 1866 году его картина с кошками «L'Horloge qui avance» завоевала еще одну медаль и принесла ему первую славу как художнику кошек. В 1874 году он был сделан кавалером ордена Почетного легиона. Его «Envoi» в 1874 году, «Les Chats du Cardinal» и «Grandeur Decline» принесли еще больше медалей. Хотя он написал множество отличных картин с собаками, кошки — его любимцы, из-за, как он говорит, «les formes fines et gracieux; mouvements, souple et subtil».

В Люксембургской галерее «Семейство кошек» мистера Ламбера считается одной из лучших картин с кошками в мире. На этой картине мать сидит на столе, наблюдая за проделками своих четырех легкомысленных котят. Здесь есть удивительная гладкость мазка и утонченность обработки, которые еще никогда не были превзойдены. «После банкета» — еще один отличный пример той же гладкости исполнения, с полнотой действия вместо покоя. И все же здесь есть неоспоримый недостаток более мягких атрибутов, которые должны быть очевидны на мордах группы.

Именно здесь мадам Роннер превосходит всех других художников кошек, живых или мертвых. Она не только вдыхает удивительную степень жизни в свои маленькие фигурки, но и воспроизводит оттенки выражения, изменчивые и переменчивые, как морской песок, как не делал ни один другой художник кисти. Спящие или бодрствующие, ее кошки выглядят в точности для «фелинария» как кошки, с которыми он или она знакомы. Любопытство, сонливость, безразличие, бдительность, любовь, ненависть, беспокойство, характер, невинность, хитрость, страх, уверенность, озорство, серьезность, беспомощность — все это есть на мордах кошек мадам Роннер, точно так же, как мы видим их у наших собственных кошек.

Мадам Роннер — дочь Йозефуса Августуса Книпа, пейзажиста, пользовавшегося некоторой известностью шестьдесят лет назад, и от своего отца она получила первое художественное образование. Ей сейчас за семьдесят, и почти пятьдесят лет она живет в Брюсселе. Там она и ее счастливые кошки, большая черная ньюфаундлендская собака по имени Приам и дерзкий какаду по имени Коко живут вместе в просторном доме на собственном участке, немного в глубине от Шарлеруа-роуд. У мадам Роннер есть хороший сын, который заботится о ней, и она любит животных, которые являются одновременно ее слугами и друзьями. Каждый день она проводит три добрых утренних часа в своей студии, рисуя свои восхитительные картины с кошками с энергией молодого художника и экспертной точностью, которую мы так хорошо знаем. Ей было шестнадцать, когда ей удалось написать картину, которая была принята и продана на публичной выставке в Дюссельдорфе. Это был этюд кошки, сидящей в окне и с большим любопытством рассматривающей шмеля; хотя это не идет ни в какое сравнение с ее более поздними работами, в ней должно было быть хорошее качество, иначе она вообще не попала бы на дюссельдорфскую художественную выставку. Во всяком случае, это было началом ее успешной карьеры художника. С того времени ей удавалось содержать себя и отца, рисуя картины животных. Однако в течение многих лет она ограничивалась рисованием собак. Ее самая известная картина «Друг человека» относится к этому периоду — патетическая группа, состоящая из скорбящего старого продавца песка, смотрящего на умирающую собаку, все еще запряженную в маленькую тележку с песком, с двумя другими собаками, стоящими рядом с тоскливыми взглядами сочувствия. Когда эта картина была выставлена в 1860 году, слава мадам Роннер была окончательно установлена.

Но так случилось, что в том же году в ее доме поселился дружелюбный котенок, забредший через открытую дверь неизвестно откуда и решивший, понюхав все вокруг в кошачьей манере, остаться там до конца своих дней. И также случилось, что мадам Роннер была соблазнена этим маленьким незнакомцем, который так хладнокровно обосновался у нее, изменить все течение своей художественной жизни и рисовать кошек вместо собак. Конечно, это изменение не могло произойти в одно мгновение; но после этого картины, которые она рисовала для собственного удовольствия, были картинами с кошками, и по мере того, как они выставлялись и ее репутация как художника кошек укреплялась, заказы на кошек все больше вытесняли заказы на собак, пока, наконец, ее время не было полностью отдано рисованию кошек. Ее успех в изображении кошачьих действий был обусловлен в равной степени ее неутомимым терпением и мастерством; терпением, которое давало ей силы часами проводить в тщательном наблюдении за быстрыми движениями гибких маленьких существ и в исправлении снова и снова ее быстро сделанных набросков.

Каждый любитель кошек знает, что кошку нельзя заставить ни разумом, ни привязанностью действовать в соответствии с какими-либо желаниями, кроме своих собственных. Также то, что кошки находят злобное удовольствие в том, чтобы делать то, что, как они знают, от них не требуется, и с притворством невинности, которое существенно усугубляет их преднамеренное правонарушение.

Но мадам Роннер, благодаря своему долгому опыту, выработала способ заставить их позировать в качестве моделей. Ее план — простой: держать своих моделей в плену в стеклянном ящике, заключенном в проволочную клетку, пока она их рисует. Внутри тюрьмы она не всегда может командовать их действиями, но ее знание кошачьего характера позволяет ей в определенной степени убедить их принять позу, которая ей требуется. Поместив удобную подушку в клетку, она может соблазнить свою модель лечь; какой-нибудь объект, вызывающий большой интерес, например, живая мышь, выставленная прямо за пределами клетки, обязательно создаст тот жадный взгляд, который она так хорошо показала на кошачьих мордах; и чтобы побудить своих котят предаться прыжкам и скачкам, которые ей так чудесно удалось перенести на холст, она подвешивает к верху клетки самый соблазнительный «шарик».

Любимые модели мадам Роннер — «Джем» и «Монмут», кошки редкой мягкости характера, чье поведение во всех отношениях жизни выше всяких упреков. Имя «Монмут», как многие помнят, стало знаменитым благодаря герою классического произведения месье Ла Бедольера «Мать Мишель и ее кошка» [Примечание: переведено на английский Томасом Бэйли Олдричем.], и поэтому вокруг него сгруппированы традиции настолько славные, что его носители в наше время должны всегда поддерживаться возвышенными надеждами и высокими решениями. Несомненно, Монмут Роннер чувствует ответственность, возложенную на него его именем.

В европейских галереях есть несколько известных картин, на которых кошка появляется более или менее безуспешно. Брейгель и Тенирс прославили свои гротескные «Кошачьи концерты», но едва ли можно понять почему, поскольку рисунок плохой и нет очевидного реального понимания кошачьего характера. Спящая кошка на картине Брейгеля «Потерянный рай» в Лувре лучше, будучи хорошо нарисованной, но настолько маленькой, что не оставляет шанса для выражения. На картине Лебрена «Сон младенца Иисуса» в Лувре есть спящая кошка под печкой, а на картине Бароччи «Мадонна с кошкой» кошка является центром интереса. «Пробуждающаяся совесть» Холмана Ханта и Святое семейство Мурильо «del Pajarito» дают кошку как тип жестокости, но потерпели неудачу в точности формы или выражения. Кошка Паоло Веронезе на картине «Брак в Кане» сделана страшно и чудесно, и даже Рембрандт потерпел неудачу, когда пытался ввести кошку в свои картины.

Роза Бонер была достаточно мудра, чтобы не пытаться рисовать кошек, зная, что специальное изучение, на которое у нее не было времени или склонности, необходимо, чтобы подготовить художника к превосходству в кошачьем характере. Ландсир тоже, после двух попыток, однажды в 1819 году с «Потревоженной кошкой» и однажды в 1824 году с «Кошачьей лапой», оставил все попытки иметь дело с Грималкином. Действительно, большинство художников, которые пытались это сделать, обнаружили, что для того, чтобы стать полностью успешным художником кошек, такая преданность предмету, как у мадам Роннер, является неизменной ценой отличия.

В последнее время, однако, находится больше художников, которые готовы заплатить эту цену, которые уделяют время и изучение не только тонким оттенкам нежного меха, но и меняющемуся выражению морды и извилистым движениям кошки. Маргарет Стокс из Мюнхена, например, быстро выходит на передний план как художник кошек, и некоторые предсказывают ей (она все еще молодая женщина) будущее, равное будущему мадам Роннер. «Дневные мечты» Гамбира Болтона восхитительно показывают качество и «взъерошенность» шерсти ангорского котенка, в то время как выражение и рисунок одинаково хороши. «Брайтонские кошки» мисс Сесилии Бо знамениты, и каждый исследователь кошек сразу же признает их правдивость.

Ангорские и персидские котята находят другого любящего и верного исследователя в лице Дж. Адама, чьи картины были сфотографированы и воспроизведены в этой стране бесчисленное количество раз. «Кот в сапогах» — еще одна иностранная картина, которая была сфотографирована и широко продавалась в этой стране. «Маленький молочный пьяница» того же художника, мистера Фрэнка Пэтона, дает довольно верный рисунок и выражение двух котят, которые разбили кувшин с молоком и жадно лакают содержимое.

В Мюнхенской галерее есть картина Клауса Мейера «Bose Zungen», которая стала довольно известной. Его три старые кошки и три молодых котенка показывают трех сплетничающих старух, рядом с которыми находятся три маленьких и неловких котенка.

Конечно, нет художников, чье изображение кошки можно было бы сравнить с работами мадам Роннер. Мистер Дж. Л. Долф из Нью-Йорка написал сотни картин с кошками, которые нашли готовый сбыт, а мистер Сид Л. Брэкетт из Бостона делает очень достойную работу. Успешный художник кошек младшей школы — мистер Н. Н. Бикфорд из Нью-Йорка, чей «Ку-ку» висит в чикагской галерее бок о бок с кошками мадам Роннер и месье Ламбера. «День рождения мисс Китти» показывает, что он обладает подлинным пониманием кошачьего характера и осваивает тонкости длинной белой шерсти.

Мистер Бикфорд — ученик Жюля Лефевра Буланже и Мираллеса. Случайно он стал художником кошек. Мадемуазель Мари Энгл, примадонна, владела красивой белой ангорской кошкой, которую она очень ценила, и поскольку ее зарубежные контракты вынуждали ее расстаться с кошкой на короткое время, она оставила Мицци у художника до своего возвращения. Однажды мистер Бикфорд подумал, что попробует нарисовать белую шелковистую шерсть Мицци: результат удивил не только его, но и его друзей-художников, которые сказали: «Сам Ламбер не смог бы сделать лучше».

По возвращении мисс Энгл, увидев, каким вдохновением была ее кошка, она подарила ее мистеру Бикфорду, и излишне добавлять, что он глубоко привязался к своей красивой модели. Мицци — чистокровная белая ангорская кошка с красивыми голубыми глазами и шелковистой шерстью. Она получила первый приз на Национальной выставке кошек 1895 года, но больше не посещает выставки кошек из-за своих обязательств в качестве профессиональной модели.

Бен Острий, который добился успеха в рисовании других животных, сделал картину с кошкой значительного достоинства. Предметом был Тикс, красивый тигрово-серый кот, принадлежащий мистеру Малону У. Ньютону из Филадельфии. Кот известен не только в Филадельфии, но и среди путешественников, так как он живет в отеле и является довольно видным членом офисного персонала. Он весит пятнадцать фунтов и очень ласкового нрава, следуя за своим хозяином в парк и по заведению, как собака. Днем он живет в офисе, лежа на прилавке или полке для ключей, но ночью он уходит со своим хозяином в одиннадцать или двенадцать часов, спит в своей собственной корзине в ванной комнате и будит своего хозяина ровно в семь каждое утро. Картина Тикса висит в офисе его отеля и становится такой же знаменитой, как и сам кот.

Элизабет Бонсолл — молодая американская художница, которая выставляла несколько хороших картин с кошками и чья работа обещает сделать ее знаменитой однажды, если она не «устанет делать добро»; а «Котята» мистера Жана Поля Селингера довольно хорошо известны.

Хороший иллюстратор кошек встречается даже реже, чем художники кошек. Тысячи читателей помнят тех удивительно реалистичных кошек и котят, которые были особенностью «St. Nicholas» несколько лет назад, сопровождаемые «бессмысленными стишками» или «джанглами». Они были работой Джозефа Г. Фрэнсиса из Бруклайна, штат Массачусетс, и принесли ему немалую славу. Он был и остается брокером на Стейт-стрит в Бостоне, и в его занятой жизни эти неподражаемые наброски кошек были лишь эпизодом. Мистер Фрэнсис — преданный поклонник всех кошек, и в течение многих лет любил и изучал одну кошку в частности. Случайно он обнаружил свои собственные возможности в области рисования кошек, так как начал делать маленькие наброски пером и тушью для собственного развлечения, а затем для развлечения своих друзей. Последние убедили его отправить некоторые из этих рисунков в журналы «St. Nicholas» и «Wide-Awake», и, к его удивлению, они были быстро приняты, и «кошки Фрэнсиса» стали знаменитыми. Мистер Фрэнсис в наши дни делает мало художественной работы, более важные дела держат его хорошо занятым; к тому же, говорит он, он «не в настроении для этого».

Кто не знает кошек Луиса Уэйна? — этого принца английских иллюстраторов. Дом мистера Уэйна, когда он не в Лондоне, находится в Бендиго Лодж, Уэстгейт, Кент. Он начал свою художественную карьеру в девятнадцать лет, после обучения в лучших лондонских школах. Он не был усердным работником над своими книгами, но его любовь к природе привела его к карьере художника. Истории об американских индейцах были его восторгом, и рассказы о бродячей жизни на открытом воздухе наших аборигенов способствовали развитию его наблюдательности в отношении деталей природы. Всегда любя немых животных, он начал жизнь с создания набросков для спортивных газет на сельскохозяйственных выставках по всей Англии. Именно его собственная кошка «Питер» впервые подсказала Луису Уэйну причудливые кошачьи творения, которые сделали его имя знаменитым. Наблюдая однажды вечером за проделками Питера, он был соблазнен сделать небольшой этюд котят, который был быстро принят редактором журнала в Лондоне. Затем он обучил Питера стать моделью и отправной точкой своего успеха. Питер сделал больше для того, чтобы стереть в Англии презрение, в котором кошка раньше там держалась, чем любое другое кошачье в мире. Он оказал услугу своему роду, подняв их статус от заброшенных, несчастных существ, с одной стороны, или избалованного, перекормленного объекта привязанностей старых дев, с другой, до достойного места в английском доме.

Двухстраничная картина «Рождественский танец кошек» в «London Illustrated News» от 6 декабря 1890 года содержит сто пятьдесят кошек с таким же количеством разнообразных выражений морды и поз. Это заняло одиннадцать рабочих дней времени мистера Уэйна, но это захватило общественное воображение и имело огромный успех по всему миру. Кошки Луиса Уэйна немедленно стали знаменитыми, и с тех пор у него было больше заказов, чем он может выполнить. Он работает восемь часов в день, а затем откладывает кисть, чтобы изучать физические науки или писать юмористический рассказ. Он написал и проиллюстрировал комическую книгу и потратил много времени на более серьезную.

Среди самых известных его картин с кошками, после «Рождественской вечеринки», является его «Собрание за права кошек», которое даже самая ярая суфражистка не может изучать без смеха. С кафедры ярая полосатая кошка излагает, громко и долго, о правах своего рода. Перед ней двойной ряд кошачьих, сидящих со сложенными руками и слушающих с поглощенным вниманием. Выражения морд этих кошек, некоторые ярые, некоторые возмущенные, некоторые спокойные, но все заинтересованные, образуют нелепый контраст с рядом «котов» сзади, которые явно не согласны с лектором и готовы шипеть на ее более «продвинутые» идеи. «Благодарность» почти так же забавна, с ее тринадцатью кошками, сидящими за столом за вином, в то время как одна возносит благодарность, а остальные носят различные выражения преданности, безразличия или непочтительности. «Принесение домой рождественского полена» дает двадцать одну кошку и столько же индивидуальных выражений радости или дискомфорта; а «Снежный матч» показывает сцену почти такую же веселую, как «Рождественский танец».

Мистер Уэйн считает, что у черно-белой работы большое будущее, если человек осторожен, чтобы идти в ногу со временем. «Человек должен прежде всего создать свою публику и черпать из собственного фонда оригинальности, чтобы поддерживать ее, — говорит он, — стараясь не потакать дегенеративным тенденциям, которые помешали бы его работе возвышать более тонкие инстинкты людей». Говорит недавний посетитель дома Уэйна: «Интересно, осознает ли Питер, что он сделал больше добра, чем большинство людей, которые наделены не только чувствами, но и мозгами? Если в свете огня он видит лица многих страдающих детей, чьи часы боли были сокращены рассказом о его трюках, и картинки самого себя, одетого в белый галстук, или весело резвящегося на «качелях»? Я чувствую склонность разбудить его и прошептать, как однажды холодной зимней ночью я встретил группу из пяти маленьких детей, без шапок и ботинок, спешащих вдоль трущоб Ист-Энда и ободряюще говорящих самому младшему, который плакал от холода и голода: «Идем: мы скоро доберемся». Я следовал за ними по освещенной улице, пока они не остановились перед парикмахерской, и я услышал, как их голоса сменились криком веселья: ибо в окне было помятое рождественское приложение, и Питер, в игривом настроении, был представлен развлекающим на большой кошачьей чайной вечеринке. Голод, холод и нищета были развеяны. Кто не хотел бы быть кошкой Луиса Уэйна, способной создать десять минут солнечного света в детском сердце?»

Мистер Уэйн объявляет об открытии в отношении кошек, которое подтверждает мою собственную теорию, принятую из долгих наблюдений и опыта.

«Я обнаружил, — говорит он, — в результате многих лет исследований и изучения, что люди, которые держат кошек и имеют привычку гладить их, не страдают от тех мелких недугов, которые присущи всему живому. Ревматизм и нервные расстройства у них редки, а любители кошек обладают самым приятным характером. Я часто чувствовал пользу после долгого периода умственных усилий от того, что мои кошки сидели у меня на плечах, или от получасовой беседы с Питером».

Это частый опыт и мой собственный. Нет ничего более спокойного и успокаивающего после напряженного дня, чем сидеть с руками, зарытыми в мягкие бока одной из моих кошек.

«Знаете ли вы, — сказал один из моих соседей недавно, — когда меня беспокоит бессонница в последнее время, я встаю и беру Бинго из его постели, и беру его в свою. Я могу заснуть, держа руки на нем».

Существует мощное магнитное влияние, которое исходит от сонной или даже спокойной кошки, которое многие инвалиды испытали, не осознавая этого. Если бы врачи исследовали эту особенность электрического и магнитного влияния кошки, вместо анатомических исследований после смерти или ужасной практики вивисекции, они могли бы оказать реальную услугу человечеству.

Успех мистера Уэйна как иллюстратора принес ему большую известность в Национальном клубе кошек Англии, президентом которого он является уже много лет, многое сделав для улучшения условий содержания и качества кошек, а также для повышения статуса самого клуба. В его поместье Бендиго-Лодж живет множество прекрасных породистых кошек.

Что касается изображения кошек, Шанфлёри говорил: «Линии настолько изящны, глаза отличаются столь примечательными качествами, движения обусловлены столь внезапными импульсами, что для успеха в изображении такого объекта нужно самому быть немного кошкой». А мистер Спилман дает следующий совет тем, кто хочет рисовать кошек:—

«Вы должны любить их, как любили Магомет и Честерфилд: быть такими же поклонниками их общества, как Уолси и Ришелье, Мазарини и Кольбер, которые не расставались с ними даже во время самых важных аудиенций; как Петрарка, доктор Джонсон, каноник Лиддон и Людовик Галеви, которые писали, когда те сидели у них под локтем; как Тассо и Грей, воспевшие их в стихах; быть такими же сочувствующими, как Карлейль, которого миссис Аллингем запечатлела в компании его любимой "Тиб" в саду в Челси, или как Уиттингтон, герой наших безмятежных дней; вспомните Эль-Дахира Бейбарса, который кормил всех приходящих кошек, или "Прекрасную Стюарт", герцогиню Ричмондскую, которая, по словам поэта, "основала колледж" для своих маленьких друзей; вы должны так же одобрять их характер, их податливость к воспитанию, их непостоянство, если не сказать равнодушие, и их общую беспринципность, как мадам де Кюстин; и так же ценить их изящество и грацию, как Альфред де Мюссе. Тогда, и только тогда, вы сможете считать себя сентиментально подготовленными к изучению искусства изображения кошек».

  

  

  

  

ГЛАВА XI

 CONCERNING CAT HOSPITALS AND REFUGES

Сравнительно часто мы читаем о какой-нибудь женщине, исторической или современной, которая оставила ренту (как герцогиня Ричмондская, «Прекрасная Стюарт») на содержание своих любимых кошек; время от времени и мужчины предусматривают это в своих завещаниях, как, например, лорд Честерфилд, оставивший пожизненную пенсию для своих кошек и их потомства. Но я нашла лишь одну, кто основал для них приют и наделил его достаточными средствами для содержания бездомных и брошенных животных, которые попадают под его кров.

В начале восьмидесятых годов капитан Натан Эпплтон из Бостона (брат жены поэта Лонгфелло и Томаса Эпплтона, знаменитого острослова) вернулся из поездки в Лондон с новой идеей: основать некое подобие приюта или больницы для больных или бездомных кошек и собак. Он посетил Баттерси и был глубоко впечатлен необходимостью создания убежища для маленьких и беззащитных домашних животных.

В Баттерси существует учреждение, подобное тому, что есть у Общества по предотвращению жестокого обращения с животными в Нью-Йорке на 120-й Восточной улице, куда можно приносить бездомных животных, чтобы они несколько дней ждали возможного появления владельца; по истечении этого срока животных помещают в «летальную камеру», где они умирают мгновенно и безболезненно от удушья. В Бостоне у Общества по предотвращению жестокого обращения с животными нет такого приюта или питомника, но вместо этого они держат одного или двух человек, чья обязанность — выезжать по вызову и «милосердно умерщвлять» лишних, увечных или больных животных, которых им передают.

Идея капитана Эпплтона, однако, была совершенно иной. Эти существа, утверждал он, имеют право на жизнь и стремление к счастью на свой лад, и он предложил помочь им воспользоваться этим правом. Он обратился к нескольким сочувствующим друзьям и выделил два или три акра земли из своего собственного поместья, недалеко от «Нонантум-Хилл», где апостол Элиот проповедовал индейцам и где расположены его йодистые источники. Он собрал тысячу или две долларов и планировал построить какое-то сооружение для укрытия бездомных собак и кошек, когда добрый ангел, оберегающий наших домашних питомцев, направил его к юристу, который ведал делами мисс Эллен М. Гиффорд из Нью-Хейвена, штат Коннектикут. «Думаю, я могу вам помочь», — сказал юрист. Но больше он тогда ничего не добавил. Несколько недель спустя капитана Эпплтона вызвали снова. Мисс Гиффорд глубоко заинтересовалась проектом и, наведя справки, пожертвовала будущему приюту около двадцати пяти тысяч долларов, впоследствии увеличив эту сумму и предусмотрев содержание учреждения в своем завещании. Оно уже получило более ста тысяч долларов из наследства мисс Гиффорд, и оно настолько хорошо обеспечено и управляется, что находится на самоокупаемости.

Приют для животных имени Эллен М. Гиффорд расположен недалеко от границы Бруклайна в районе Брайтон в Бостоне. На самом деле, жилая застройка аристократического Бруклайна так быстро подступает к нему, что все шесть акров территории учреждения, несомненно, скоро будут проданы с очень большой выгодой, а собаки и кошки переедут в более отдаленный район, чтобы «жить на проценты со своего капитала».

Главное здание — небольшое, но красивое кирпичное сооружение, выходящее на Лейк-стрит. Это дом управляющего, в котором также находятся офисы учреждения. Над офисом висит табличка с надписью, взятой из письма мисс Гиффорд примерно того времени, когда приют был открыт:—

«Если бы только бездомные, потерявшиеся, больные, обиженные животные могли быть уверены, что попадут в приют, и любой человек мог бы свободно принести голодающее или плохо содержащееся животное и получить для него уход бесплатно, моя цель была бы достигнута. 27 марта 1884 г.»

Управляющий — любитель животных, а также хороший хозяйственник, и его работа соответствует только что процитированным словам. Любой, кто хочет взять кошку или собаку и может пообещать ей хороший дом, может обратиться туда. Но мистер Перкинс не верит на слово первому встречному. Он изучает их обстоятельства и характер и никогда не отдает животное, если не может быть достаточно уверен, что оно попадет в хорошие руки. Например, однажды он получил заявку от одного человека на шесть кошек. Оптовый характер заказа вызвал у него легкое подозрение, и он немедленно поехал в Бостон, где обнаружил, что его потенциальный клиент владеет большим зернохранилищем, кишащим мышами. Он отправил шесть кошек, а две недели спустя приехал посмотреть, как они устроились, и нашел их счастливо живущими на большом чердаке, толстыми и довольными, как мог бы пожелать самый преданный египетский султан. В этот приют принимают только уличных кошек и бездомных собак, брошенных, обиженных и полуголодных. Иногда какая-нибудь семья, желающая избаловаться от животного, которое они ласкали месяцами, а может, и годами, присылает его в приют. Но если мистер Перкинс может выяснить, откуда оно пришло, он немедленно возвращает его, ибо даже это место, способное с комфортом разместить сотню кошек и столько же собак, не может вместить всех несчастных, которых подбирают на улицах Бостона. К тому же условия, хотя они комфортны и даже роскошны для бедных существ, которые до этого спали на мусорных баках и каменных плитах, не подходят для домашних питомцев, спавших на подушках, мягких коврах и кровати хозяйки.

Там есть собачий дом и кошачий дом, расположенные достаточно далеко друг от друга, чтобы обитатели одного не беспокоили обитателей другого. В собачьем доме по обе стороны от центрального прохода стоят ряды вольеров, в которых, в зависимости от размера, содержатся от одной до четырех-пяти собак, когда они находятся в помещении. Это собаки всех видов, окрасов, характеров и размеров, от мопсов до сенбернаров, от терьеров до мастифов. Породистых собак мало, хотя есть много умных и действительно красивых. Собакам разрешается бегать в большом дворе, который открывается из их дома в определенные часы дня; но дворы для кошек открыты для них весь день и всю ночь. Все дворы и вольеры огорожены проволочной сеткой, а в кошачьем доме есть перегородки из того же материала. По всему периметру кошачьего дома расположены полки или лежанки, которые постоянно снабжаются чистым сеном для их подстилок. Здесь можно увидеть кошек всех цветов и размеров, довольно свернувшихся в своих гнездах, в то время как их товарищи сидят, жмурясь на солнце, или бегают во дворах. Вареное мясо, крекеры с молоком и миски со свежей водой стоят там, где они могут до них добраться. Все кошки выглядят упитанными и сытыми, и, право, обычная уличная кошка должна чувствовать, что ее жизнь сложилась удачно.

Однако этого нельзя сказать о домашних кошках, которые могут там оказаться. Им не хватает общения с людьми и домашних вещей, к которым они привыкли. Иногда бывает очень жалко видеть, как один из таких брошенных питомцев карабкается по проволочной сетке и явно умоляет посетителя забрать его из этого странного места и дать ему такой дом, к какому он привык. В доме управляющего обычно живет пара хороших кошек такого типа, так как он склонен проверять породистую кошку, прежде чем отдать ее.

Несколько похожим и даже более старым, чем приют Эллен Гиффорд, является приют Морриса в Филадельфии. Это учреждение, чей девиз — «Господь благ ко всем, и щедроты Его на всех делах Его», — было впервые основано в мае 1874 года мисс Элизабет Моррис и другими дамами, которые интересовались защитой страдающих животных. Оно не ограничивает свои щедроты только кошками и собаками, а заботится о каждом страдающем животном. Оно отличается от приюта Эллен Гиффорд главным образом тем, что, если последний является домом для бездомных кошек и собак, то цель приюта Морриса — забота о страдающих животных всех видов и их дальнейшая судьба. Одним словом, он приносит облегчение большинству этих несчастных существ посредством быстрой и безболезненной смерти.

Сначала он был известен как Городской приют, хотя никогда не содержался городом. В январе 1889 года он был реорганизован и зарегистрирован как «Приют Морриса для бездомных и страдающих животных». Он поддерживается частными пожертвованиями и находится под надзором мисс Моррис и группы добросердечных дам Филадельфии. При приюте есть фургон, который выезжает по вызовам и посещает любые дома, где страдающим животным может потребоваться помощь. Агент общества живет в приюте со своей семьей и принимает животных в любое время. Когда поступает сообщение о раненом или страдающем животном, он посылает за ним. Хлороформ всегда берется с собой, чтобы, если это целесообразно, избавить существо от мучений немедленно. Этот приют находится на Ломбард-стрит, 1242, а временный дом, где содержатся собаки, — на 11-й Южной улице, 923.

В 1895 году из 23 067 животных, попавших под опеку ассоциации, 19 672 были кошками. В 1896 году было оказано содействие 24 037 животным, а управляющий ответил на 230 вызовов полиции. Хорошие дома находятся как для собак, так и для кошек, но только после того, как агент убедится, что с ними будут обращаться по-доброму.

В восьмом ежегодном отчете мисс Моррис говорится: «Оглядываясь назад на создание первого общества по предотвращению жестокого обращения с животными, мы видим, что с тех пор постепенно пробуждается осознание обязанностей, которые человек несет перед теми, кто стоит ниже его на лестнице животного мира. Названия этих обществ и их цели, определенные их уставами, показывают, что сначала считалось достаточным защищать животных от жестокого обращения: очень немногие задумывались о заботе о тех, кто остался без крова. Сейчас многие начинают задумываться о вреде перенаселения бездомными существами, чьи страдания взывают к сочувствию гуманных людей, а чей шум и разорение провоцируют жестокость черствых сердец: отсюда и усилия, предпринимаемые в разных городах для создания приютов. Недавно был получен запрос из Монреаля с просьбой прислать наши отчеты, так как там планируется основать приют для животных, и собирается информация об подобных учреждениях».

Леди Маркус Бересфорд удалось основать и обеспечить приют для кошек в Энглфилд-Грин, Виндзор-парк. Она специализируется на ангорских кошках, и ее коллекция знаменита. Королева Виктория и ее дочери проявляют глубокий интерес не только к породистым кошкам, но и к бедным бездомным животным. Ее Королевское Высочество, по правде говоря, взяла на себя труд написать в Лондонское общество по предотвращению жестокого обращения с животными несколько лет назад, сказав, что была бы очень рада, если бы они сделали что-то для безопасности и защиты кошек, «которые так часто остаются непонятыми и подвергаются грубому обращению». Она сама подает хороший пример в этом отношении, и когда ее двор переезжает из одной королевской резиденции в другую, ее кошки едут вместе с ней.

В Париже тоже есть движение за помощь больным и бездомным кошкам, а также собакам. Две английские дамы основали больницу недалеко от Аньера, где больных питомцев можно лечить или оставлять на постой примерно за десять центов в день; и их подопечные получают очень хороший уход. Есть также благотворительное отделение, куда принимают нищих пациентов, тщательно лечат, а затем продают или отдают в надежные руки. Как ни странно, этот вид благотворительности был начат мадемуазель Клод Бернар, дочерью великого ученого, который, как говорят, замучил до смерти больше живых существ, чем кто-либо другой. Вивисекция стала его страстью, но мадемуазель Бернар искупает жестокость своего отца необычайной преданностью животным, и ни одно из них не уходит от ее ворот.

Вот как это делается в Каире даже сейчас, по словам месье Присса д'Авенна, выдающегося египтолога:—

«Султан Эль-Дахир Бейбарс, который правил в Египте и Сирии около 658 года хиджры (1260 г. н.э.) и которого Вильгельм Триполийский сравнивает с Нероном в злодействе и с Цезарем в храбрости, питал особую привязанность к кошкам. После своей смерти он оставил сад "Гейт-эль-Култа" (кошачий сад), расположенный рядом с его мечетью за пределами Каира, для содержания бездомных кошек. Впоследствии поле несколько раз перепродавалось администратором и покупателями. В результате ряда разрушений оно теперь приносит номинальную ренту в пятнадцать пиастров в год, которая вместе с некоторыми другими завещаниями идет на содержание кошек. Кади, который является официальным администратором всех благочестивых и благотворительных пожертвований, предписывает, чтобы в час послеполуденной молитвы, между полуднем и закатом, ежедневно производилась раздача животных внутренностей и мясных отходов из мясных лавок, нарубленных вместе, кошкам из окрестностей. Это происходит во внешнем дворе "Мехкеме", или трибунала, и тогда можно увидеть любопытное зрелище. В этот час все террасы рядом с Мехкемой заполнены кошками: они прыгают с дома на дом через узкие каирские улицы, спеша за своей долей; они соскальзывают со стен и проскальзывают во двор, где с большим упорством и громким рычанием оспаривают скудную трапезу, так печально несоразмерную количеству гостей. Старые съедают еду в одно мгновение: молодые и новички, слишком робкие, чтобы бороться за свой шанс, должны довольствоваться тем, что лижут землю. Те, кто хочет избавиться от кошек, приносят их туда и оставляют. Я видел целые корзины котят, оставленных во дворе, к большому неудовольствию соседей».

Подобные обычаи существуют в Италии и Швейцарии. В Женеве кошки бродят по улицам, как собаки в Константинополе. Люди берут на себя заботу об их содержании и кормят кошек, которые приходят к их дверям в один и тот же час каждый день за своей порцией еды.

Во Флоренции монастырь рядом с церковью Сан-Лоренцо служит приютом для кошек. Это древнее и любопытное учреждение, но я не могу найти, содержится ли оно городом или частными благотворительными организациями. Там есть экземпляры всех цветов, размеров и видов, и любой, кто хочет кошку, должен просто прийти туда и попросить ее. С другой стороны, владелец кошки, который не может или не хочет ее держать, может отнести ее туда, где ее накормят и будут хорошо обращаться.

В Риме существует похвальная система заботы о кошках. В определенный час мясники ездят по городу с тележками, хорошо укомплектованными кошачьим мясом. Они издают особый крик, который кошки узнают, и выбегают из домов за своей порцией, которая оплачивается владельцами по определенной ставке в месяц.

В Бостоне летом 1895 года фирма мясников принимала подписки от филантропически настроенных граждан и собрала достаточно средств, чтобы покрыть расходы на кормление кошек в Бэк-Бэй, где, несмотря на то, что все жители богаты и якобы гуманны, голодающих кошек больше, чем где-либо еще в городе. Но эксперимент не был повторен.

Больницы для больных животных — не новость, но по-настоящему комфортный приют для кошек — это предприятие, в котором многие женщины, которые сейчас уныло спрашивают, что они могут сделать в этом перенаселенном мире, чтобы заработать на жизнь, могли бы найти приятное и прибыльное дело.

Достойнейшая благотворительная организация — Лига спасения животных в Бостоне, основанная миссис Анной Харрис Смит в 1899 году. Она дала объявление в газеты, прося тех, кто заинтересован в этой теме, прийти на собрание и сформировать лигу для защиты и заботы о потерянных или брошенных питомцах. Отклик был немедленным и щедрым. Лига спасения животных была сформирована из нескольких сотен членов, и вскоре был арендован дом на Карвер-стрит, 68, а во главе поставлены муж и жена. Сюда привозят кошек и собак со всех концов Бостона и пригородов, где они уверены в добром обращении и уходе. Если они больны, их немедленно усыпляют в летальной камере; в противном случае их держат несколько дней, чтобы их могли забрать владельцы, если они потерялись, или чтобы найти им дом, когда это возможно. В течение первого года под опекой находилось более двух тысяч кошек и несколько сотен собак. Этот приют содержится за счет добровольных пожертвований и ежегодных взносов подписчиков. Они составляют один доллар в год для ассоциированных членов и пять долларов для активных членов. Это отличная благотворительная организация, которой вполне можно подражать в других городах.

На Дальнем Западе есть несколько приютов и убежищ для кошек, и, безусловно, еще несколько таких учреждений, как Приют в Брайтоне, штат Массачусетс, или приют Морриса, сделали бы честь стране. Как лучше, чем применив это к нашим кошкам, мы можем продемонстрировать истинность изречения Соломона: «Праведный печется и о жизни скота своего»?

  

  

  

  

ГЛАВА XII

 CONCERNING THE ORIGIN OF CATS

Если кто-то из моих читателей жаждет информации о происхождении кошки от сумчатых предков и мезозойских млекопитающих до современных обобщенных плацентарных или одноутробных хищников, пусть обратится к Сент-Джорджу Миварту, который дает, пожалуй, самое полное и исчерпывающее научное исследование кошки из когда-либо опубликованных, и чья книга о кошках является отличной работой для серьезного начинающего исследователя биологической науки. Он говорит, что нельзя найти более полного примера идеально организованного живого существа, чем тот, что представлен высшим семейством млекопитающих — Felidae (кошачьи).

«В целом, — подытоживает он, — представляется вероятным, что млекопитающие, а следовательно, и кошка, происходят от какого-то высокоразвитого, несколько похожего на рептилию земноводного, следов которого не найдено».

Еще в восьмом веке хиджры арабский натуралист дает такое описание создания кошки: «Когда, как рассказывает араб, Ной велел паре каждого животного войти в ковчег, его спутники и семья спросили: "Какую гарантию ты можешь дать нам и другим животным, пока лев живет с нами на этом узком судне?" Тогда Ной предался молитве и взмолился Господу Богу. Немедленно с небес спустилась лихорадка и поразила царя зверей». Это было происхождение лихорадки. Но пассажиры во времена Ноя, как и сейчас, были неблагодарны; и как только лев был обезврежен, мышь была обнаружена как объект подозрения. Они жаловались, что не будет безопасности для провизии или одежды. «И тогда Ной возобновил свою мольбу к Всевышнему, лев чихнул, и из его ноздрей выбежала кошка. С того времени мышь стала пугливой и прячется в норах».

В египетской галерее Британского музея есть отличная картина, на которой полосатая кошка помогает человеку ловить птиц. Иероглифические надписи, датируемые 1684 годом до н.э., упоминают кошку, а в Лейдене есть табличка восемнадцатой или девятнадцатой династии с изображением кошки, сидящей под стулом. Храм в Бени-Хасане посвящен Пашт или Бубастис, богине кошек, который так же стар, как Тутмос IV из восемнадцатой династии, 1500 г. до н.э.; и кошка появляется в письменных ритуалах той династии. Геродот рассказывает о почти суеверном почтении, которое жители Нила питали к кошке, и серьезно утверждает, что когда она умирала естественной смертью в каком-либо доме, обитатели сбривали брови в знак скорби; также, что в случае пожара первым делом они спасали домашнюю кошку. Счастливые кошечки!

Считается, что кошки были завезены в Грецию из Египта, хотя профессор Роллестон из Кембриджского университета полагает, что греческой домашней кошкой была белогрудая куница. Но почему он так считает? Разве мягкая белогрудая мальтийская или полосатая кошка не привлекательнее? Идея о том, что кошки были одомашнены в Западной Европе крестоносцами, считается ошибочной; но домашних кошек часто находили в женских монастырях в Средние века, и у Папы Григория Великого, к концу шестого века, была любимая кошка, которую он очень обожал.

Один старый писатель говорит: «Любимая кошка иногда сопровождала египтян в этих случаях [охоты], и художник того времени стремится показать нам точностью, с которой он изображает ее хватающей добычу, что кошек обучали охотиться и приносить водоплавающую дичь». Существуют старые египетские картины, изображающие спортивные сцены вдоль Нила, где кошки ныряют в воду болот, чтобы принести и нести дичь; в то время как множество настенных росписей показывают их сидящими под креслом хозяйки дома. Современные натуралисты, однако, утверждают, что существует радикальное различие между теми старыми египетскими кошками-ретриверами и нашими кошками, ненавидящими воду. Нет никаких записей о кошках между тем периодом в Египте, около 1630 г. до н.э., и 260 г. до н.э., когда они, по-видимому, акклиматизировались в Греции и Риме. В музее Бордо есть древнее изображение молодой девушки, держащей кошку, на гробнице галло-римской эпохи, и кошки появлялись в геральдике того времени; но писатели тех веков отзывались о них довольно пренебрежительно. Затем в течение столетий кошка считалась дьявольским существом, подходящей компанией для ведьм.

«Почему, — говорит Бальтазар Беккер в семнадцатом веке, — кошка всегда находится среди вещей ведьм, когда согласно Священной Книге, и Апокалипсису в частности, именно собака, а не кошачье животное, общается с колдунами?»

В России даже сейчас простой народ верит, что черные кошки становятся дьяволами по прошествии семи лет, а во многих частях Южной Европы они до сих пор считаются учениками ведьм. На Сицилии крестьяне уверены, что если черная кошка живет с семью хозяевами, душа седьмого обязательно последует за ней обратно в царство Аида. В Бретани есть страшная сказка о кошках, которые танцуют с нечестивым ликованием вокруг распятия, пока их Короля предают смерти. Кошки фигурируют и в норвежском фольклоре как ведьмы и живописные обитатели домов с привидениями и ночных пиршеств. И даже сегодня в Вестминстере существует легенда о том, что распутные кошки этого региона устраивают самый постыдный пир в каком-то загородном доме, и именно поэтому они выглядят такими несчастными и совершенно изможденными при дневном свете.

Канон, принятый в Англии в 1127 году, запрещал любой аббатисе или монахине использовать более дорогой мех, чем мех ягнят или кошек, и доказано, что кошачий мех в то время обычно использовался для отделки платьев. Кошка была, вероятно, по этой причине объектом охоты в королевских лесах, и до сих пор существует лицензия от Ричарда II аббату Питерборо, датированная 1239 годом, дающая право охотиться на кошек. Однако это, вероятно, была дикая кошка, которая не была такой же, как домашняя.[1]

[Сноска 1:

Это одни из законов, предположительно принятых Хоэлем Да (Ховеллом Добрым) где-то между 915 и 948 годами н.э.

Вендотский кодекс XI.

Ценность кошки и ее teithi (качества) таковы:—

1-е. Стоимость котенка с ночи, когда он родился, до тех пор, пока он не откроет глаза, составляет один пенни.

2-е. А с того времени, пока он не начнет убивать мышей, два пенса.

3-е. А после того, как он начнет убивать мышей, четыре законных пенса; и так будет всегда.

4-е. Ее teithe — видеть, слышать, убивать мышей и иметь когти.

Это «Диментианский кодекс». XXXII. О кошках.

1-е. Стоимость кошки, которую убили или украли. Ее голову нужно положить вниз на чистый, ровный пол, подняв хвост вверх и подвесив таким образом, пока вокруг нее не насыплют пшеницу, чтобы верх ее хвоста был покрыт, и это будет ее стоимость. Если зерна нет, то ее стоимость — дойная овца с ягненком и ее шерстью, если это кошка, охраняющая королевский амбар.

2-е. Стоимость обычной кошки — четыре законных пенса.

3-е. Teithi кошки и любого животного, чьим молоком люди не питаются, составляет третью часть ее стоимости или стоимость ее помета.

4-е. Тот, кто продает кошку (cath), должен отвечать за то, чтобы она не пожирала своих котят, и чтобы у нее были уши, зубы, глаза и когти, и чтобы она была хорошим мышеловом.

«Гвентский кодекс» начинается так же, но говорит:—

3-е. Чтобы она была совершенна ухом, совершенна глазом, совершенна зубами, совершенна хвостом, совершенна когтями и без следов огня. И если кошка не соответствует любому из этих пунктов, треть ее цены должна быть возвращена. Что касается огня, то в случае, если ее мех был опален, крысы могли обнаружить ее по запаху, и ее качества как мышелова были таким образом повреждены. А затем он продолжает говорить:—

4. Что тейти и законная стоимость кошки равны.

5. Фунт — такова стоимость домашнего животного короля.

6. Домашнее животное пивовара стоит шесть скоров пенсов.

7. Домашнее животное таога стоит один курт пенни.

В 39-й главе, 53-м разделе мы находим, что «существуют три животных, чьи хвосты, глаза и жизни имеют одинаковую ценность — теленок, кобылка для обычной работы и кошка, за исключением той кошки, которая должна сторожить амбар короля», — в этом случае она ценилась выше.

В другом старинном валлийском законе говорится: «Три животных достигают своей полной стоимости за год: овца, кошка и дворняга. Это дополнение к законной деревушке: девять строений, один плуг, одна печь, одна маслобойка, одна кошка, один петух, один бык и один пастух».

Чтобы не возникло ошибки в отношении кошки, в рукописях законов приводится грубый набросок кошки].

То, что кошек даже в Средние века в Великобритании ценили гораздо выше, чем на континенте, доказывается тем фактом, что тамошние законы налагали тяжелый штраф на убийц кошек; штраф составлял столько пшеницы, сколько потребовалось бы, чтобы засыпать кошку, если ее держать за кончик хвоста, а ее нос при этом касался земли. Так что у домашних кошек в те времена были довольно неплохие шансы.

Одно из добрых дел, которые помнят о Людовике XIII, заключается в том, что он, будучи дофином, заступился перед Генрихом IV за жизни кошек, которых собирались сжечь на празднике в день Святого Иоанна.

В наши дни существует суеверие, что черная кошка приносит дому удачу; но в Средние века верили, что дьявол принимает облик черной кошки, когда хочет мучить своих жертв или подчинить их себе. Существует множество старинных преданий о том, как кошки разговаривали с людьми, а те в ответ пинали, били или сжигали их; и, как неизменно гласят эти истории, те, с кем так обошлись, на следующий день встречали кого-то с явными следами увечий, нанесенных ими строптивой кошке, — что было верным доказательством колдовства и чародейства. Несомненно, в былые времена немало людей было предано смерти на основании не более веских доказательств того, что они являются ведьмами. Человечество не приходило на помощь кошке и не выводило ее из тени позора, нависшей над ней в средневековье, вплоть до 1618 года, когда во Фландрии был издан указ, запрещающий праздничный обряд бросания кошек с высокой башни Ипра по средам второй недели Великого поста. И с того времени дела кошки пошли на лад.

Сегодня путешественники на окраине Пиренеев знают одного маленького старичка, Марта Толозана, который изготавливает и продает копии оригинальных моделей кошек, найденных среди римских древностей в небольшом городке недалеко от Тулузы. Они сделаны из сине-белой керамики, и каждая из них пронумерована. Моя, купленная другом в 1895 году, помечена номером 5000. Конечно, это не точные модели наших сегодняшних кошек, но они выражают всю уютную довольность и непостижимое спокойствие наших современных питомцев.

Китайцы воспроизводят кошек в своей керамике в белом, бирюзово-голубом и старинном фиолетовом цветах. Одна из них, когда-то принадлежавшая мадам де Мазарини, была продана за восемьсот ливров. В Японии кошек воспроизводят из обычной глины, раскрашивая красками, но китайцы делают их из более тонкого материала, покрывая эмалью обычные виды фарфора и используя кошку в традиционных формах в качестве ваз для цветов и ламп.

  

  

  

  

ГЛАВА XIII

 CONCERNING VARIETIES OF CATS

Мало кто осознает, как много существует видов кошек. Светское общество начинает обсуждать кошек профессионально и разбираться в их различных достоинствах. «Воротник», «голландский окрас» и подобные особенности теперь понятны большему числу любителей кошек, чем несколько лет назад; но до недавнего времени сомнительно, чтобы число людей в этой стране, знавших разницу между ангорской и персидской кошками, достигало сотни. Прошло всего несколько лет с тех пор, как началась мода на ангорских кошек. Эти кошки уже несколько лет являются модными питомцами в Англии, и теперь Америка начинает понимать их ценность и принципы их разведения. Сегодня в Соединенных Штатах есть такие же красивые, породистые животные, каких можно найти за границей. Спрос на высокопородных животных с родословной значительно растет, и светские люди начинают понимать тонкости чистокровных животных.

Ангорская кошка, как следует из ее названия, происходит из Ангоры в Западной Азии, провинции, которая славится своими козами с длинной шерстью высокого качества. На самом деле, шерсть под телом ангорской кошки часто напоминает лучшие шкуры ангорских коз. Ангорские кошки — любимцы турок и армян, и существуют во многих окрасах, особенно с тех пор, как их стали более тщательно разводить. Они различаются по форме, окрасу и нраву, а также по качеству шерсти. Стандарт требует небольшую голову с не слишком длинным носом, большие глаза, которые должны гармонировать по цвету с шерстью, маленькие заостренные уши с кисточкой волос на вершине и очень пышную, пушистую гриву вокруг шеи. Эта грива известна как «воротник». Тело длиннее, чем у обычной кошки, пропорционально ее размеру, чрезвычайно грациозное и покрыто длинной шелковистой шерстью, которая вьется, как у ангорской козы. Эта шерсть должна быть как можно более тонкой, а не шерстистой. Ноги умеренной длины, но кажутся короткими из-за длины шерсти на теле. Маленькие пучки шерсти, растущие между пальцами, указывают на высокое происхождение. Ангорская кошка в хорошем состоянии — одно из самых красивых и элегантных существ в мире, и мало кто может устоять перед ее очарованием. Хвост длинный и похож на страусиное перо. Обычно, когда кошка в хорошем настроении, она держит его прямо вверх, а кончик слегка загнут в сторону. Хвост ангорской кошки служит барометром ее физического и психического состояния. Если кошка больна или напугана, хвост опускается, а иногда волочится по земле; но когда она в хорошем настроении, играя по дому или участку, он развевается, как огромное перо, и выглядит чрезвычайно красиво. Гибкость хвоста ангорской кошки также является признаком хорошей породы. Породистая ангорская кошка позволит сгибать или скручивать свой хвост, не обращая на это особого внимания.

Ангорская кошка достигает своего расцвета примерно к двум годам. До этого времени ее голова и тело недостаточно развиты, чтобы придать животному полную красоту и грацию. Как правило, ангорская кошка обладает хорошим нравом, хотя самки склонны быть чрезвычайно нервными. Они общительны и послушны, хотя любят бродить, особенно если им позволяют гулять свободно. Как правило, они не обладают острым интеллектом обычной короткошерстной домашней кошки, но их великая красота и чистоплотные и ласковые привычки делают их любимицами светских людей. Правильное разведение ангорской кошки — это настоящая наука. Из окрасов ангорских кошек голубой, или мальтийский, является любимым и довольно распространенным, особенно в сочетании с белым.

Белая ангорская кошка необычайно красива и стоит дорого, если у нее голубые глаза и все ее стати одинаково хороши. Оранжевые, или желтые, а также черные с янтарными глазами кошки также являются призерами. Есть также тигровые, коричневые табби, а также оранжево-белые. Смешанные окрасы встречаются чаще, чем сплошные; трехцветная черепаховая кошка с хорошими пятнами считается особенно желанной.

Персидская кошка отличается от ангорской качеством шерсти, хотя обычный наблюдатель видит мало разницы между ними. Все длинношерстные кошки произошли от индийских бенгальских, тибетских и других диких кошек Азии и России. Персидская кошка очень высокой ценности — полностью черная, с очень пушистым жабо, или воротником, и оранжевыми глазами. Следом за ней идет светло-грифельная или голубая персидская кошка с желтыми глазами. Шерсть персидской кошки гораздо более шерстистая, чем у ангорской, и иногда в жаркую погоду сильно сваливается. Разницу между персидской и ангорской кошками обычно может определить любитель, пропустив хвост между большим и указательным пальцами. Хвост ангорской кошки на ощупь тонкий, шелковистый и узкий, хотя сразу же «распушается». Хвост персидской кошки не сжимается легко в малый объем. Голова персидской кошки крупнее, уши менее заострены, хотя у нее должны быть кисточки на концах и длинная шерсть внутри. Обычно она крупнее телом и кажется более крепко сложенной, хотя выглядит стройной и элегантной, с тонкими костями и грациозными движениями. Окрасы варьируются, как и у ангорской, за исключением того, что черепаховый и темно-полосатый табби встречаются реже. Темперамент обычно менее надежен, а интеллект менее острый, чем у ангорской кошки.

Русская длинношерстная кошка встречается гораздо реже, чем персидская и ангорская. Она любит холодную погоду, и ее шерсть более густая, что указывает на то, что она привыкла к более холодным регионам. Многие из кошек, которых мы видим, являются помесями ангорской и персидской или ангорской и русской, поэтому любителю чрезвычайно трудно узнать чистокровную кошку, которая не была скрещена с другими разновидностями.

Существует также прекрасная короткошерстная кошка из России, обычно однотонного окраса. У миссис Фредерик Монро из Чикаго есть очень красивая голубо-белая кошка.

В Пегу, Сиаме и Бирме существует порода кошек, известная как малайская кошка, с хвостами, составляющими лишь половину обычной длины и часто искривленными в своего рода узел, который невозможно выпрямить, на манер мопса или обычной свиньи.

Существует еще одна кошка, известная как момбасская, родом с западного побережья Африки, покрытая жесткой, щетинистой шерстью. Парагвайские кошки составляют лишь четверть размера нашей обычной кошки и встречаются вдоль западного побережья Южной Америки, даже на севере до Мексики.

Королевская сиамская кошка — это короткошерстная кошка, но сильно отличающаяся от других короткошерстных разновидностей. Они чрезвычайно красивы, с голубыми или янтарными глазами днем, которые становятся яркими ночью. У этих кошек также часто встречается залом на хвосте, а иногда и сильный животный запах, хотя он не является неприятным. Голова довольно длиннее, чем у обычной кошки, резко сужающаяся к морде, лоб плоский и скошенный, а глаза более косо поставлены к носу, чем у американской кошки. Форма должна быть стройной, грациозной и изящно сложенной; тело длинное; хвост очень тонкий и довольно короткий; ноги короткие и стройные, а лапы овальные. Тело яркого, однородного цвета, а ноги, лапы и хвост обычно черные.

Мэнская кошка многими считается природным курьезом. Она мало чем отличается от обычной домашней кошки, за исключением отсутствия хвоста или даже его подобия. Задние ноги толще и несколько длиннее, чем у обычной кошки, и она бегает больше как заяц. Это не грациозное зрелище, если смотреть сзади, но это ласковое, домоседливое существо с немалым интеллектом. Мэнская кошка изначально происходила с острова Мэн и является отдельной породой. Так называемые мэнские кошки с хвостами длиной от одного до нескольких дюймов — это помеси мэнской и обычной кошки. В Крыму встречается другой вид кошки, у которой нет хвоста. Кошки, известные как «знаменитые оранжевые кошки Венеции», вероятно, являются потомками старой египетской кошки и бывают разных оттенков желтого, иногда переходящего в песочный цвет, который почти красный. На теле есть неясные полосы, которые становятся более отчетливыми на конечностях. Хвост более или менее окольцован ближе к концу.

В газетах ходила заметка о том, что в Англии была предложена премия в несколько тысяч долларов за кота-черепаху. Это, вероятно, неправда, так как некий мистер Смит выставлял черепахового кота на выставке в Хрустальном дворце в 1871 году. С тех пор выставлялось несколько черепахово-белых котов, и один из них получил девять первых призов на выставке в Хрустальном дворце; но черепаховый кот — явление чрезвычайно редкое. Настоящая черепаховая кошка — это не полосатый тигр и не табби. У нее обычно три цвета: черный, желтый и красный или коричневый; но они появляются пятнами, а не полосами. Говорят, что черепаховая кошка распространена в Египте и на юге Европы. Она происходит из другой линии, чем обычная короткошерстная кошка, текстура шерсти у нее другая, как и окрас. Черепахово-белая кошка встречается гораздо чаще и является продуктом скрещивания черепаховой кошки с однотонной. В этом случае шерсть обычно грубее, а хвост толще, чем у обычной кошки.

Среди любителей кошек есть характерная разновидность, известная как черепаховый табби. Поскольку кошка табби — это одна из разновидностей полосатых или пятнистых кошек, имеющих отметины, широкие или узкие, в виде черных полос на темно-коричневом или сером фоне, черепаховая кошка должна иметь как полосы, так и пятна цвета.

Из табби существуют коричневые, серебристые и красные табби. Говорят, что красная кошка-табби такая же редкость, как черепаховый кот. Обычный наблюдатель считает коричневого табби с белыми отметинами самым красивым из табби. Но любители и судьи с ним не согласны, призы получают кошки с узкими полосами и пятнами. Слово «табби», по словам Харрисона Вейра, произошло от вида тафты или ребристого шелка, который раньше называли шелком табби. Другие авторитеты утверждают, что кошки табби получили свое название от Атаба, улицы в Багдаде; но поскольку эта улица славилась своими муаровыми шелками, возможно, причина та же. Черепаховую кошку раньше в Англии называли калиманко. В Америке ее иногда называют ситцевой кошкой.

Красный табби имеет глубокий красновато- или желто-коричневый цвет, с хорошо окольцованным хвостом, оранжевыми или желтыми глазами и розовыми подушечками лап. Коричневый табби — оранжево-коричневый, с черными губами, коричневыми усами, черными лапами, черными подушечками, длинным хвостом, зеленовато-оранжевыми глазами и красным носом, окаймленным черным. У пятнистого табби не должно быть никаких полос. Он должен быть коричневым, красным или желтым, с черными пятнами. У коричневого табби лапы и подушечки черные; у желтого и красного лапы и подушечки розовые. Пятнистая кошка иногда напоминает леопарда, в то время как полосатый табби больше напоминает тигра. Некоторые из пятнистых табби чрезвычайно красивы и изначально произошли от скрещивания обычной кошки с дикой.

«Однотонные кошки» целиком одного цвета, который может варьироваться у разных кошек, но никогда не должен быть смешанным у одной и той же кошки или даже переходить в более светлый тон на животном; и независимо от того, черный это, голубой, красный или желтый цвет, однотонная кошка должна иметь насыщенный глубокий оттенок. Конечно, короткошерстная белая кошка — самая красивая из всех. Одна из особенностей этой белой кошки заключается в том, что она часто бывает глухой. Самые ценные белые кошки, длинношерстные или короткошерстные, имеют голубые глаза. Иногда у них один глаз голубой, а другой зеленый или желтый, что создает комический эффект и снижает их ценность. Кстати, косоглазые кошки — не редкость. Лучшие белые кошки имеют желтовато-белый оттенок вместо серовато-белого, так как последние обладают более грубым качеством шерсти.

Угольно-черная кошка многими считается самой желанной. Настоящая черная кошка должна иметь однородную, интенсивно черную шерсть, бархатистую и чрезвычайно блестящую; глаза должны быть круглыми и полными, блестящего янтарного цвета; нос и подушечки лап должны быть угольно-черными, а хвост длинным и сужающимся. Трудно найти черную кошку без белого волоска, так как обычно несколько штук есть под подбородком или на животе.

Голубая кошка — это та, которую в этой стране обычно называют темной мальтийской. Существует предание, что она пришла с острова Мальта. Многие люди не считают ее отдельной породой, а думают, что это светлоокрашенная разновидность черной кошки. Ее иногда называют архангельской, иногда русской голубой, испанской голубой, шартрезской голубой, но чаще в этой стране — мальтийской. Когда она глубокого голубоватого цвета или мягкого серебристо-серого мальтийского без полос, она чрезвычайно красива. Самые желанные — голубовато-лиловые, с мягкой шерстью, как у морского котика. Нос и подушечки лап темные, а глаза оранжево-желтые. Мальтийско-белая кошка при хороших отметинах чрезвычайно красива, и нет более милого котенка, чем мальтийско-белый.

Черно-белая, желто-белая, голубо-белая и, по сути, любая однотонно-белая кошка — это смесь других пород. Если они хорошо отмечены, они чрезвычайно красивы и обычно яркие и умные.

Сплошная серая кошка встречается очень редко. По сути, это табби без черных полос или пятен.

В Австралии, Новой Зеландии и Новой Гвинее раньше не было кошек вообще. Сиамская кошка была завезена в Австралию, и некоторые авторитеты утверждают, что кошки, известные в этой стране как австралийские, имеют сиамское происхождение. Мадагаскар — регион, где нет кошек.

В этой стране есть разновидность, известная как «кун-кошка», которая красива, особенно в сплошном черном цвете. Ее родина — Мэн, и многие считают, что она произошла от обычной кошки и енота. Она вырастает несколько крупнее обычной кошки, с густой, шерстистой шерстью и чрезвычайно пушистым хвостом. Она любит жизнь на свежем воздухе, и если ее держать как домашнего питомца, ей нужно позволять бегать на улице, иначе она может стать настолько дикой и неприятной, что с ней ничего нельзя будет поделать. Однако, когда ей предоставляют свободу, она становится ласковой, умной и обычно является красивой кошкой.

Термин «голландский окрас» относится к белым отметинам на кошке двух или трех цветов. Очевидно, сами кошки понимают ценность голландского окраса, так как та, у которой он есть, неизменно гордится им. Кошка, у которой, например, есть белые «варежки», часто чрезмерно тщеславна и поддерживает их в состоянии безупречной чистоты.

  

  

  

  

ГЛАВА XIV

 CONCERNING CAT LANGUAGE

Именно Монтень сказал: «Мы имеем некоторое представление об их чувствах: так же и звери имеют о наших в той же мере. Они льстят нам, угрожают нам, нуждаются в нас, а мы в них. Совершенно очевидно, что между ними существует полное и всестороннее общение и что они понимают друг друга».

То, что это относится к кошкам, безусловно верно. Вы когда-нибудь замечали, как кошка-мать разговаривает со своими детьми и просто звуками своего голоса побуждает их оставить игру и идти с ней, иногда с величайшим нежеланием, в какое-то место, которое соответствовало ее прихоти — или ее мудрости?

Дюпон де Немур, натуралист восемнадцатого века, выставил себя посмешищем в глазах своих соотечественников, пытаясь проникнуть в тайны языка животных. «Те, кто издает звуки, — утверждал он, — придают им значение; их собратья делают то же самое, и эти звуки, изначально вдохновленные страстью и повторяемые при схожих повторяющихся обстоятельствах, становятся постоянными выражениями страстей, которые их породили».

Подкрепленный этой теорией, он посвятил пару лет изучению языка ворон и выставил себя посмешищем в глазах своих противников, пытаясь перевести песню соловья.

Шатобриан очень интересовался исследованиями Дюпона де Немура о языке кошек. «Ее когти, — говорит последний, — и способность лазать по деревьям, которую дают ей когти, предоставляют кошке ресурсы опыта и идей, в которых отказано собаке. Кошка также имеет преимущество языка, который имеет те же гласные, что произносит собака, и шесть согласных в дополнение: m, n, g, h, v и f. Следовательно, у кошки больше слов. Эти две причины, более тонкое строение ее лап и больший охват устного языка, наделяют одинокую кошку большей хитростью и мастерством охотника, чем собаку».

Аббат Галиани также говорит: «Веками кошек разводили, но я не нахожу, чтобы их когда-либо по-настоящему изучали. У меня есть кот и кошка. Я отрезал их от всякого общения с кошками вне дома и внимательно наблюдаю за их действиями. Во время ухаживания они ни разу не мяукнули: мяуканье, следовательно, — это не язык любви, а скорее призыв отсутствующего. Еще одно положительное открытие, которое я сделал, заключается в том, что голос самца полностью отличается от голоса самки, как и должно быть. Я уверен, что в языке кошек более двадцати различных интонаций, и это действительно «язык», ибо они всегда используют один и тот же звук, чтобы выразить одно и то же».

Я сердечно согласен с ним и, кроме того, часто замечал большую разницу между голосом и манерой выражения кастрированного кота и обычного кота. У первого тонкий, высокий голос с гораздо меньшим словарным запасом. Как правило, кастрированный кот не «мяукает», чтобы заявить о своих потребностях, а использует свой голос для разговорных целей. Кошка-мать «разговаривает» гораздо больше, чем любая другая, и больше, когда у нее маленькие котята, чем в другое время.

Кошачий язык был сведен к этимологии на нескольких языках. В Аравии их речь называется naoua; на китайском — ming; на греческом — larungizein; на санскрите — madj, vid, bid; на немецком — miauen; на французском — miauler; и на английском — mew или «miaouw».

Возможно, если бы профессор Гарнер обратил свое внимание на кошачий язык, а не на обезьян, мы бы знали о нем больше. Но французский профессор Альфонс Леон Гримальди из Парижа утверждает, что кошки могут разговаривать так же легко, как люди, и что он выучил их язык настолько, что может в некоторой степени общаться с ними. Гримальди идет еще дальше: он не только говорит, что знает такой язык, но и определенно заявляет, что в нем около шестисот слов, что он больше похож на современный китайский, чем на что-либо другое, и, чтобы доказать это утверждение, приводит небольшой словарь.

Большинство из нас предпочло бы принять выводы Сент-Джорджа Миварта о том, что разница между всеми животными и людьми заключается в том, что, хотя у них есть некоторые средства общения, или язык, у нас есть только дар речи. Среди восемнадцати различных активных способностей, которые он приписывает кошке, он цитирует: «16-я, способности к приятному или болезненному возбуждению при возникновении чувственных восприятий с воображением, эмоциями»; и «17-я, способность выражать чувства звуками или жестами, которые могут воздействовать на других особей, — эмоциональный язык».

Далее он говорит: «У кошки есть язык звуков и жестов, чтобы выражать свои чувства и эмоции. Так же и у нас. Но у нас есть еще — чего нет ни у кошки, ни у птицы, ни у зверя, — язык и жесты, чтобы выражать наши мысли». Сумма его выводов, по-видимому, заключается в том, что, хотя у кошки высокоразвитая нервная система и многое из того, что известно как «животный интеллект», это не человеческий интеллект — не сознание, а «со-чувствие».

В другом месте Сент-Джордж Миварт сомневается, различает ли кошка запахи как таковые. Возможно, кошка бросается на кухню, как только чувствует запах мяса, из-за ментальной ассоциации запаха с удовлетворением голода; но почему, скажите на милость, некоторые кошки проявляют такой восторг от тонких ароматов? Наш собственный Помп Первый, например, имел самую демонстративную любовь к фиалкам и любил запах всех цветов. Одной зимой я имел обыкновение приносить домой букет пармских или русских фиалок каждые день или два и ставить их в небольшую стеклянную чашу с водой. Вскоре стало необходимо ставить их на самую высокую полку в комнате, и даже тогда Помпей находил их. Часто я ставил их на пианино, а через несколько минут видел, как он входит в комнату, поднимает нос, делает несколько вдохов, а затем идет прямо к пианино, зарывается носом в фиалки и держит его там в полном экстазе. И обычно, где бы они ни стояли, на следующее утро букет находили на полу, куда Помпей уносил фиалки, и, держа их некоторое время между лапами, пресыщался их восхитительным ароматом.

Тем не менее, я не готова сказать, что у Помпея было какое-то слово для фиалок или для чего-либо еще, что доставляло ему удовольствие. Ему было достаточно быть счастливым; и у него были лучшие способы выразить это.

Кошки действительно обладают способностью давать людям понять, что они хотят сделать, но, насколько мне известно, некоторые из самых умных «разговаривают» меньше всего. Томас Эраст, чей интеллект иногда доходит до знания, которое кажется почти сверхъестественным, редко издает звук.

Есть — или был — черный кот, принадлежащий городской тюрьме калифорнийского города, по имени «Инспектор Бернс», из-за его замечательной помощи полиции. Когда однажды ночью заключенный в тюрьме заткнул щели своей камеры соломой и включил газ в попытке покончить с собой, «Инспектор Бернс» поспешил и уведомил ночного сторожа, что что-то не так, и побудил его вовремя подойти к камере, чтобы спасти жизнь заключенного. Однажды он уведомил полицию, когда в помещении начался пожар, а в другой раз поднял такой шум, что они последовали за ним — и обнаружили женщину, пытавшуюся повеситься. Опять же, некоторые заключенные замышляли побег, и кот прополз через дыру, которую они пропилили, и привлек к ней внимание надзирателя. На самом деле, не было никаких сомнений в том, что «Инспектор Бернс» считал себя помощником надзирателя в тюрьме, и он тоже не тратил много времени на разговоры.

У Красавицы были свои способы дать нам понять, когда в доме что-то не так, хотя она издавала множество звуков, либо удовольствия, либо беспокойства, которые мы научились понимать. Я помню одно утро, когда моя сестра была больна наверху, я позавтракала и села читать утреннюю почту, когда пришла Красавица, издавая звуки, которые обозначали недовольство положением дел где-то. Я была занята и поначалу не обращала на нее внимания; но она становилась все настойчивее, так что я наконец отложила письма и спросила: «Что такое, киска? Ты недостаточно позавтракала?» Я вышла на кухню, и она последовала за мной, все время протестуя членораздельно. Она не притронулась к мясу, которое я предложила, а явно хотела чего-то совершенно другого. В этот момент моя сестра спустилась вниз и сказала:—

«Я хочу, чтобы ты поднялась и посмотрела на Х. Она ужасно страдает, и я не знаю, что для нее сделать».

При этом Красавица повела меня в холл и вверх по лестнице, останавливаясь на каждой третьей ступеньке, чтобы убедиться, что я иду следом, и привела меня прямо к сестре. Затем она спокойно устроилась в изножье кровати и закрыла глаза, как будто все это дело ее не касалось. Впоследствии сестра сказала, что когда боль стала почти невыносимой, так что она металась и стонала, Красавица подошла близко к ее лицу и заговорила с ней, точно так же, как она делала со своими котятами, когда они были в беде, ясно показывая, что она сочувствует ей и поможет. Когда она поняла, что сделать это невозможно, она поспешила вниз ко мне. А затем, заставив меня действительно подняться к постели сестры, она сбросила с себя бремя беспокойства и погрузилась в свое обычное спокойное довольство.

«Мой Голиаф теперь у руля, — выражала она своим отношением, — и мир наверняка продержится еще немного, пока я вздремну».