Примечание переписчика:

Новая оригинальная обложка, включенная в эту электронную книгу, передана в общественное достояние.

ЦИЦЕРОН И ЕГО ДРУЗЬЯ ИССЛЕДОВАНИЕ РИМСКОГО ОБЩЕСТВА В ЭПОХУ ЦЕЗАРЯ

BY

GASTON BOISSIER

OF THE FRENCH ACADEMY

TRANSLATED, WITH AN INDEX AND TABLE OF CONTENTS, BY

ADNAH DAVID JONES

THIRD EDITION

LONDON

WARD, LOCK & CO., LIMITED

 CONTENTS

  
  
 PAGE

  
  
  
  

 INTRODUCTION:

  
  
  
  

  
 CICERO’S LETTERS
 1

  
  
 Importance of private correspondence in ancient times. Characteristics of Cicero’s letters, 1
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 CICERO IN PUBLIC AND PRIVATE LIFE:

  
  
  
  

 I.
 PUBLIC LIFE
 22

  
  
 Severe judgments on Cicero in modern times, 22
  

  
 i.
 Circumstances which determined Cicero’s political attitude. Birth, philosophical ideas, character, 24
  

  
 ii.
 Cicero’s political career. An opponent at first of the aristocracy, 36. Attempts to form a middle party, 46. The knights, 47. Finally joins the aristocratic party, 51
  

  
 iii.
 Judgment on Cicero should be from the point of view of his contemporaries, 51. Corrupt state of the Roman people, 64
  

  
 iv.
 Cicero’s work for the Republican party after the death of Caesar, 69. His death, 77
  

  
  
  
  

 II.
 PRIVATE LIFE
 79

  
 i.
 Sources of his wealth, 79
  

  
 ii.
 His married life, 89
  

  
 iii.
 His children, 100
  

  
 iv.
 His relations to his slaves, 108. His clients, 113. Rabirius, 116
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 ATTICUS
 123

  
  
  
  

  
 i.
 His reasons for not entering public life, 124. His life at Athens, 127. His life in Rome, 132
  

  
 ii.
 His character in private life, 134
  

  
 iii.
 His character in public life, 147
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 CAELIUS:

  
  
  
  

  
 THE ROMAN YOUTH IN THE TIME OF CAESAR
 159

  
 i.
 Family and education of Caelius, 160. Influence of women at Rome, 163. Clodia, 166
  

  
 ii.
 Character of Caelius, 176. Joins Caesar’s party, 184
  

  
 iii.
 Caesar had no genuine friends, 191. Reasons of Caelius’ enmity to him, 197. His death, 206
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 CAESAR AND CICERO:

  
  
  
  

 I.
 CICERO AND THE CAMP OF CAESAR IN GAUL
 209

  
 i.
 Cicero’s return to Rome, 210. State of the city, 211. Leaves the aristocratic party and joins the triumvirs, 216
  

  
 ii.
 Renews his intimacy with Caesar, 224. Pompey and Caesar compared, 226. Caesar in Gaul, 230
  

  
 iii.
 Cicero’s letters to his brother and to Trebatius supplement the Commentaries, 241. Effect produced in Rome by Caesar’s victories, 251
  

  
  
  
  

 II.
 THE VICTOR AND THE VANQUISHED
 257

  
 Cicero’s intention to retire from political life, 257
  

  
 i.
 Resumes intercourse with Caesar, 260. The exiles recalled through his influence, 268. The Pro Marcello, 271
  

  
 ii.
 Discussion between Cicero and Caesar as to Cato. Cato not so hard as he is usually considered, his rectitude made him unpractical, 277. Unfitted to lead a party, 284. Becomes more moderate, 285. His death, 287. Contrasted with Caesar, 288
  

  
 iii.
 Caesar wishes to conciliate the Republican party, 291. Appoints members of it to public offices, 293. In spite of this there was a profound discontent with the new government, 297
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 BRUTUS:

  
  
  
  

  
 HIS RELATIONS WITH CICERO
 303

  
 i.
 His family, education, and character, 304. His friendship with Cicero, 308. Roman ideas of governing the provinces, 311. Joins Pompey, 317
  

  
 ii.
 Brutus’s prospects of high office destroyed by the battle of Pharsalia. Turns to philosophy. Cicero does the same and produces his philosophical works, 318
  

  
 iii.
 Formation of a new Republican party, 329. Influences brought to bear on Brutus in order to implicate him in the conspiracy against Caesar, 330
  

  
 iv.
 Causes of the failure of Brutus and his party, 339
  

  
  
  
  

  
  
  
  

 OCTAVIUS:

  
  
  
  

  
 THE POLITICAL TESTAMENT OF AUGUSTUS
 359

  
  
 The Ancyran Inscription, 361
  

  
 i.
 The narrative intentionally incomplete, 364. Light thrown by it on the internal government of Augustus, 368. Relations of Augustus with his soldiers, 369. With the people, 372. With the senate, 373. His policy in reconstructing public buildings, 377
  

  
 ii.
 The preamble of the Edict of proscription and the Ancyran Inscription, together, contain the political life of Augustus, 381. Permanent effect of his policy on the government of the empire, 386
  

  
 iii.
 Publication of Cicero’s letters, 388
  

CICERO AND HIS FRIENDS

ВВЕДЕНИЕ

ПИСЬМА ЦИЦЕРОНА

Никакую историю в наши дни не изучают с большим увлечением, чем историю последних лет Римской республики. В последнее время во Франции, Англии и Германии были опубликованы научные труды на эту тему, [1] и публика читала их с жадностью. Важность обсуждавшихся тогда вопросов, драматический характер событий и величие характеров оправдывают этот интерес; однако привлекательность, которую мы чувствуем к этой своеобразной эпохе, лучше всего объясняется тем фактом, что она описана для нас в письмах Цицерона.

Один современник говорил, что тот, кто читает эти письма, не искушен искать историю того времени [2] в другом месте, и действительно, в них мы находим ее гораздо более живой и истинной, чем в обычных трудах, созданных специально для того, чтобы обучить ей. Чему больше научили бы нас Азиний Поллион, Ливий или Кремуций Корд, если бы их сочинения сохранились? Они представили бы нам свое личное мнение; но это мнение большей частью вызывает подозрения, поскольку исходит от лиц, не могших сказать всю правду, от таких людей, как Ливий, писавший при дворе императоров, или надеявшихся, подобно Поллиону, добиться прощения своего предательства, очернив характеры тех, кого они предали. Вместо того чтобы получать готовое мнение, лучше составить его самим, и чтение писем Цицерона позволяет нам это сделать. Оно бросает нас в гущу событий и позволяет следить за ними изо дня в день. Нам кажется, что мы видим их проходящими перед нашими глазами, несмотря на разделяющие нас восемнадцать столетий, и мы оказываемся в уникальном положении: мы достаточно близко к фактам, чтобы видеть их истинный характер, и достаточно далеко, чтобы судить о них беспристрастно.

Важность этих писем легко объясняется. Политики тех времен нуждались в переписке друг с другом больше, чем политики наших дней. Проконсул, отправлявшийся из Рима управлять какой-нибудь отдаленной провинцией, чувствовал, что он полностью удаляется от политической жизни. Провести несколько лет в тех глухих краях, куда не доходили римские слухи, было очень тягостно для людей, привыкших к суете дел, партийным волнениям или, как они говорили, к яркому свету Форума. Они действительно получали своего рода официальную газету — Acta diurna, почтенного прародителя нашего Moniteur. Но кажется, что любое официальное издание по своей природе обречено быть несколько незначительным. Римская газета содержала довольно вялый официальный отчет о публичных собраниях, краткую сводку важных дел, рассматривавшихся на Форуме, а также описание публичных церемоний и точные извещения об атмосферных явлениях или знамениях, происходивших в Риме или его окрестностях. Это не совсем те новости, которые претор или проконсул хотел знать, и поэтому, чтобы восполнить пробелы в официальной газете, он прибегал к услугам платных корреспондентов, которые составляли „информационные листки“ для любознательных провинциалов, как это было принято у нас в прошлом веке; но в то время как в XVIII веке люди пера с репутацией, близкие к знати и хорошо принимаемые министрами, брали на себя эту обязанность, римские корреспонденты были лишь безвестными компиляторами, ремесленниками, как называет их Целий, обычно выбираемыми из тех голодных греков, которых нужда делала готовыми на все. У них не было доступа в знатные дома, и они не могли приближаться к политикам. Их роль заключалась лишь в том, чтобы бегать по городу и подбирать то, что они слышали или видели на улицах. Они тщательно фиксировали театральные сплетни, расспрашивали об актерах, которых освистали, и гладиаторах, потерпевших поражение, подробно описывали красивые похороны, отмечали слухи и злобные сплетни и особенно скандальные истории, которые им удавалось подслушать. [3] Вся эта болтовня забавляла на мгновение, но не удовлетворяла тех политических деятелей, которые прежде всего хотели быть в курсе дел, и, чтобы ознакомиться с ними, они естественным образом обращались к кому-нибудь, кто находился в положении, позволяющем их знать. Они выбирали нескольких заслуживающих доверия и хорошо информированных друзей из числа людей с положением и через них узнавали причину и истинный характер фактов, изложенных сухо и без комментариев газетами; и в то время как их платные корреспонденты давали им лишь городские толки, другие вводили их в кабинеты высоких политиков и заставляли слушать их самые сокровенные беседы.

Никто не чувствовал этой потребности быть в курсе всего и, так сказать, жить посреди Рима после того, как покинул его, сильнее Цицерона. Никому так не нравилось то волнение общественной жизни, на которое жалуются государственные деятели, когда оно у них есть, и которое они не перестают оплакивать, когда теряют его, как ему. Не следует слишком охотно верить ему, когда он говорит, что устал от бурных дебатов в сенате; что он ищет глушь, где не слыхали о Ватинии или Цезаре и где не беспокоятся об аграрных законах; что он испытывает томительное стремление уехать и забыть Рим в приятной тени Арпинума или в восхитительных окрестностях Формий. Как только он обосновывается в Формиях, Арпинуме или в какой-нибудь другой из тех прекрасных вилл, которые он гордо называет жемчужинами Италии, ocellos Italiae, его мысли естественным образом возвращаются в Рим, и постоянно отправляются курьеры, чтобы узнать, что там думают и делают. Он никогда не мог отвести глаз от Форума, что бы он ни говорил. Далеко или близко, ему нужно то, что Сен-Симон называет „тем вкусом к делам, без которого политики не могут обойтись“. Он всеми силами хотел знать положение партий, их тайные соглашения, их внутренние раздоры, все те скрытые интриги, которые ведут к событиям и объясняют их. Этого он постоянно требовал от Аттика, Куриона, Целия и стольких других великих людей, замешанных в этих интригах либо как участники, либо как зрители, и это он сам рассказывает своим отсутствующим друзьям самым живым образом, и таким образом письма, которые он получал или отправлял, содержат, сам того не желая, всю историю его времени. [4]

Переписка политических деятелей нашего времени, когда она публикуется, отнюдь не имеет такого же значения, потому что обмен чувствами и мыслями теперь происходит не столько посредством писем, сколько тогда. Мы изобрели новые методы. Огромная гласность прессы с выгодой заменила те осторожные сообщения, которые не могли дойти дальше нескольких лиц. В наши дни газеты держат человека в курсе того, что делается в мире, в какое бы глухое место он ни удалился. Поскольку он узнает о событиях едва ли не в момент их совершения, он получает как волнение от них, так и сами новости, и не нуждается в хорошо информированном друге, который известил бы его о них. Изыскать все то, что газеты уничтожили и заменили среди нас, было бы интересным исследованием. Во времена Цицерона письма часто занимали их место и оказывали те же услуги. Их передавали из рук в руки, когда они содержали новости, которые людям было интересно узнать; а письма важных лиц, выражавшие их настроения, читали, комментировали и переписывали. Подвергшийся нападению политик защищался с их помощью перед людьми, чей авторитет он желал сохранить, и через них люди пытались сформировать некое подобие общественного мнения в ограниченной публике, когда Форум молчал, как во времена Цезаря. Газеты взяли на себя эту обязанность теперь и делают политику своим делом, и поскольку они несравненно удобнее, быстрее и распространеннее, они отобрали у переписки один из ее главных предметов.

Правда, для нее остаются частные дела, и сначала нас подмывает думать, что эта тема неисчерпаема и что с ее чувствами и привязанностями стольких родов, наполняющими нашу семейную жизнь, она всегда будет достаточно богатой. Тем не менее, я думаю, что частная переписка становится с каждым днем все короче и менее интересной, когда речь заходит только о чувстве и привязанности. То постоянное и приятное общение, которое занимало столь большую часть в жизни прежних времен, имеет тенденцию почти исчезать, и можно сказать, что по странной случайности легкость и быстрота общения, которые должны были бы придавать ему больше живости, нанесли ему ущерб. Раньше, когда не было почты или когда она была зарезервирована для нужд императора, как у римлян, люди были вынуждены пользоваться любой представившейся возможностью или отправлять свои письма со рабом. Тогда письмо было серьезным делом. Не хотели, чтобы гонец совершал бесполезную поездку; письма делались более длинными и полными, чтобы избежать необходимости начинать снова слишком часто; бессознательно они были более тщательно отделаны благодаря мысли, которую мы естественно уделяем вещам, стоющим труда и не дающимся слишком легко. Даже во времена мадам де Севинье, когда почта отправлялась лишь раз или два в неделю, письмо все оставалось серьезным делом, которому уделялось все внимание. Мать, вдали от дочери, едва отправив письмо, уже думала о том, которое пошлет несколько дней спустя. Мысли, воспоминания, сожаления собирались в ее душе за этот интервал, и когда она брала перо, „она уже не могла совладать с этим потоком“. Теперь, когда мы знаем, что можем писать, когда захотим, мы не собираем материал так, как мадам де Севинье, мы не пишем понемногу каждый день, мы больше не стремимся „опустошить наш бюджет“ или терзать себя, чтобы ничего не забыть, дабы забывчивость не состарила новости, придя слишком поздно. В то время как периодическое возвращение почты некогда привносило больше порядка и регулярности в переписку, нынешняя легкость письма, когда нам угодно, заставляет нас писать реже. Мы ждем, пока появится что сказать, что случается реже, чем думают. Мы пишем не больше, чем необходимо; а это очень мало для переписки, чья главная радость кроется в избыточном, и нам грозит сокращение даже этого малого. Скоро, без сомнения, телеграф заменит почту; мы будем общаться только с помощью этого запыхавшегося инструмента, образа деловитого и спешащего общества, которое даже в используемом стиле старается расходовать чуть меньше, чем необходимо. С этим новым прогрессом удовольствие от частной переписки, и без того сильно испорченное, исчезнет навсегда.

Но когда у людей было больше возможностей писать письма и они писали их лучше, не все преуспевали одинаково. Некоторые характеры больше подходят для этой работы, чем другие. Люди с медлительным складом ума, нуждающиеся в долгих размышлениях перед тем, как писать, создают мемуары, а не письма. Здравомыслящие пишут регулярно и методично, но им не хватает изящества и тепла. Логики и резонеры имеют привычку слишком тесно следить за своими мыслями; между тем нужно уметь легко переходить от одной темы к другой, чтобы интерес поддерживался, и оставлять их до того, как они будут исчерпаны. Те, кто занят исключительно одной идеей, кто концентрируются на ней и не хотят от нее отступать, красноречивы лишь тогда, когда говорят о ней, чего недостаточно. Чтобы быть всегда приятным и на любые темы, как того требует регулярная переписка, нужно обладать живым и активным воображением, которое воспринимает впечатления момента и резко меняется вместе с ними. Это первое качество хороших эпистолярописцев; я добавлю к нему, если хотите, немного лукавства. Письмо всегда требует определенного усилия. Чтобы преуспеть в письменной речи, мы должны стремиться к успеху, и склонность нравиться должна предшествовать желанию это сделать. Вполне естественно желать понравиться той великой публике, для которой пишутся книги, но это признак более взыскательного тщеславия — напрягать свои силы ради одного человека. После Лабрюйера часто спрашивали, почему женщины преуспевают в этом роде письма лучше мужчин? Не потому ли, что у них сильнее желание нравиться и природное тщеславие, которое, так сказать, всегда начеку, не пренебрегает ни одним завоеванием и чувствует потребность прилагать усилия, чтобы нравиться всем?

Думаю, никто и никогда не обладал этими качествами в такой степени, как Цицерон. Это ненасытное тщеславие, эта открытость впечатлениям, эта легкость, с которой он позволяет схватить и подчинить себя события, обнаруживаются во всей его жизни и во всех его произведениях. На первый взгляд кажется, что между его письмами и речами существует огромная разница, и нас подмывает спросить себя, как один и тот же человек смог преуспеть в столь противоположных стилях; но изумление исчезает, как только мы присмотримся чуть ближе. Когда мы ищем поистине оригинальные качества его речей, оказывается, что они совершенно те же, что очаровывают нас в его письмах. Его общие места несколько состарились, его пафос оставляет нас холодными, и мы часто находим, что в его риторике слишком много искусственности, но его повествования и портреты в речах остаются живыми. Было бы трудно найти больший талант, чем его, к повествованию и описанию, и к живому представлению как событий, так и людей. Если он показывает их нам столь отчетливо, то лишь потому, что они сами стоят перед его глазами. Когда он показывает нам торговца Херею „с выбритыми бровями и той головой, которая пахнет проделками и в которой дышит злобность“, [5] или претора Верреса, прогуливающегося в паланкине на восьми носильщиках, подобно царю Вифинии, мягко возлежа на мальтийских розах, [6] или Ватиния, бросающегося вперед, чтобы говорить, „с выкатившимися глазами, вздутой шеей, напряженными мускулами“, [7] или галльских свидетелей, которые прогуливаются по Форуму с триумфальным видом и с высоко поднятой головой, [8] или греческих свидетелей, которые без устмолку болтают и жестикулируют плечами, [9] — словом, всех тех персонажей, которых, встретив однажды в его произведениях, уже никогда не забываешь, — его мощное и подвижное воображение видит их, прежде чем нарисовать. Он обладает удивительным даром становиться зрителем того, о чем повествует. Вещи поражают его, лица привлекают или отталкивают с невероятной живостью, и он целиком погружается в создаваемые им картины. Какая страсть в его рассказах! Какие яростные вспышки гнева в его нападках! Какое безумие радости, когда он описывает какое-нибудь несчастье своих врагов! Как чувствуешь, что он пропитан и охвачен этим, что он наслаждается этим, что он восторгается этим и упивается этим, согласно его энергичным выражениям: his ego rebus pascor, his delector, his perfruor! [10] Сен-Симон, опьяненный ненавистью и радостью, выражается почти в тех же выражениях в знаменитой сцене „ложа справедливости“, когда он видит поверженного герцога Менского и лишенных корон бастардов. „Я же, — говорит он, — умирал от радости, я даже боялся упасть в обморок. Мое сердце, раздувшееся до предела, не находило места для вмещения… Я торжествовал, я мстил, я купался в своей мести“. Сен-Симон страстно желал власти и дважды думал, что держит ее в руках; „но воды, как у Тантала, отступали от его губ каждый раз, когда он думал коснуться их“. Я не думаю, однако, что мы должны жалеть его. Он плохо заменил бы Кольбера и Лувуа, и даже его хорошие качества, пожалуй, повредили бы ему. Страстный и раздражительный, он остро воспринимает малейшую обиду и вспыхивает при каждом поводе. Малейшие происшествия волнуют его, и мы чувствуем, что, когда он рассказывает о них, он делает это от всего сердца. Эта пламенная чувствительность, согревающая все его рассказы, сделала его несравненным живописцем, но поскольку она всегда расстраивала бы его суждения, она сделала бы из него посредственного политика. Пример Цицерона прекрасно это доказывает.

Мы правы, следовательно, утверждая, что в речах Цицерона мы находим те же качества, что и в его письмах, но в письмах они проявляются отчетливее, потому что он свободнее и дает больше простора своим чувствам. Когда он пишет кому-либо из друзей, он не размышляет так долго, как во время обращения к народу; он передает свои первые впечатления с живостью и страстью, по мере того как они возникают в нем. Он не берет на себя труд шлифовать свой стиль; все, что он пишет, обычно имеет такой изящный вид, нечто столь непринужденное и простое, что мы не можем заподозрить подготовку или искусство. Один корреспондент, желавший сделать ему приятное, однажды заговорил с ним о громах его красноречия, fulmina verborum, на что он ответил: „Что же вы тогда думаете о моих письмах? Разве вы не считаете, что я пишу вам в обычном стиле? Нельзя всегда сохранять один и тот же тон. Письмо не может походить на судебную речь или политическое выступление… в нем используют повседневные выражения“. [11] Даже если бы он пожелал уделить им больше заботы, он не смог бы найти досуга. Ему приходилось столько писать, чтобы угодить всем! Один только Аттик получал порой три письма в один и тот же день. Поэтому он писал их где придется — во время заседания сената, в саду, на прогулке, на большаке во время путешествия. Иногда он датирует их своей столовой, где диктует их секретарям между переменами блюд. Когда он пишет их собственной рукой, он не дает себе времени на размышления. „Я беру первое попавшееся перо, — говорит он брату, — и пользуюсь им так, будто оно хорошее“. [12] Поэтому его не всегда легко было расшифровать. Когда кто-то жалуется, у него находится немало оправданий. В том виноваты гонцы его друзей, которые не хотят ждать. „Они приходят совсем готовые к отправке, в дорожных шапках, говоря, что товарищи ждут их у двери“. [13] Чтобы не заставлять их ждать, ему приходится писать наугад все, что приходит в голову.

Поблагодарим же этих нетерпеливых друзей, этих торопливых гонцов, которые не давали Цицерону времени создавать красноречивые эссе. Его письма нравятся нам именно потому, что они содержат первый порыв его эмоций, потому что они полны изящной небрежности и естественности. Поскольку он не тратит время на маскировку, мы видим его таким, каков он есть. Брат однажды сказал ему: „В твоем письме я увидел тебя самого“. [14] Мы склонны говорить то же самое всякий раз, когда читаем его. Если он столь живописен, серьезен и оживлен, когда обращается к друзьям, то лишь потому, что он так легко мысленно переносится туда, где они находятся. „Мне кажется, что я разговариваю с тобой“, [15] — пишет он одному из них. „Не знаю, как это случается, — говорит он другому, — но мне кажется, что я нахожусь рядом с тобой, когда пишу тебе“. [16] В письмах он поддается мимолетным эмоциям даже больше, чем в речах. Прибывая в одну из своих прекрасных загородных вилл, которые он так любит, он предается радости от новой встречи с ней; она никогда еще не казалась ему столь прекрасной. Он обходит свои портики, гимнасии, садовые скамьи; он бежит к своим книгам, стыдясь, что оставил их. Любовь к уединению овладевает им настолько сильно, что ему всегда недостаточно одиночества. В конце концов ему начинает не нравиться его дом в Формиях из-за множества назойливых посетителей. „Это не вилла, — говорит он, — это общественный клуб“. [17] Там он снова встречает величайших зануд на свете — своего друга Себоза и своего друга Аррия, который упорно не возвращается в Рим, как бы он ни умолял его, чтобы составить ему компанию и философствовать с ним целыми днями. „Пока я пишу тебе, — говорит он Аттику, — объявляют о приходе Себоза. Не успел я закончить сетовать на это, как слышу приветствие Аррия. Разве это покидание Рима? Какой смысл бежать от других, чтобы попасть в руки этих?“ Мне хотелось бы, добавляет он, цитируя прекрасный стих, весьма вероятно, заимствованный из его собственных произведений: „Мне хочется бежать в горы моей родины, к колыбели моего детства. In montes patrios et ad incunabula nostra.“ [18] Он действительно отправляется в Арпинум; он продлевает свое путешествие до Анция, дикого Анция, где проводит время, подсчитывая волны. Это глухое спокойствие нравится ему настолько, что он сожалеет, будто не был дуумвиром в этом маленьком городке, а не консулом в Риме. У него нет высшей амбиции, кроме как воссоединиться со своим другом Аттиком, прогуливаться с ним на солнце или вести философские беседы, „сидя на скамеечке под статуей Аристотеля“. В этот момент он кажется пресыщенным общественной жизнью, он не желает слышать о ней. „Я полон решимости больше не думать об этом“, [19] — говорит он. Но мы знаем, как он держался подобного обещания. Едва вернувшись в Рим, он снова погружается в гущу политики; деревня и ее радости забыты. Мы замечаем лишь время от времени несколько мимолетных сожалений о более спокойной жизни. „Когда же мы будем жить?“ quando vivemus? — говорит он с грустью в этом водовороте дел, который увлекает его. [20] Но эти робкие жалобы вскоре заглушаются шумом и движением битвы. Он вступает в нее и участвует в ней с большим жаром, чем кто бы то ни было. Он все еще взволнован ею, когда пишет Аттику, и это волнение передается в его письмах, которые заражают им нас. Мы представляем себе, будто присутствуем на тех невероятных сценах, которые разыгрываются в сенате, когда он нападает на Клодия то посредством заготовленных речей, то с помощью бурных вопросов, используя против него поочередно тяжелейшее оружие риторики и легчайшие стрелы насмешки. Он еще более оживлен, когда описывает народные собрания и рассказывает о выборных скандалах. „Следуй за мной на Марсово поле, коррупция свирепствует, sequere me in Campum; ardet ambitus.“ [21] И он показывает нам кандидатов за работой, с кошельком в руке, или судей на Форуме, бесстыдно продающих себя любому, кто им заплатит, judices quos fames magis quam fama commovit.

Поскольку он имеет привычку поддаваться своим впечатлениям и меняться вместе с ними, его тон варьируется от письма к письму. Ничто не может быть более унылым, чем те письма, которые он пишет в изгнании; они представляют собой непрерывный стон; но его фразы внезапно становятся величественными и триумфальными сразу после его возвращения из изгнания. Они полны тех лестных превосходных степеней, которые он так щедро расточает тем, кто служил ему, — fortissimus, prudentissimus, exoptatissimus и т.д., — он восхваляет в великолепных выражениях знаки уважения, оказанные ему людьми с положением, авторитет, которым он пользуется в курии, кредит, который он столь славно отвоевал на Форуме, splendorem illum forensem, et in senatu auctoritatem et apud viros bonos gratiam. [22] Хотя он обращается лишь к своему верному Аттику, нам кажется, что мы слышим отзвук парадных речей, только что произнесенных им в сенате и перед народом. Случается, что в самые серьезные моменты он улыбается и шутит с другом, который его забавляет. В разгар своего конфликта с Антонием он пишет то очаровательное письмо Папирию Пету, в котором столь занимательным образом советует ему снова посещать хорошие столы и давать хорошие обеды своим друзьям. [23] Он не бросает вызов опасностям, он забывает их; но стоит ему встретить кого-нибудь робкого, как он быстро разделяет его страх, его тон сразу меняется; он оживляется, раскаляется; печаль, страх, волнение без труда уносят его к высшим вершинам красноречия. Когда Цезарь угрожает Риму и нагло предъявляет сенату свои финальные условия, мужество Цицерона возрастает, и при обращении к отдельному человеку он использует те энергичные фигуры речи, которые были бы вполне уместны в публичном выступлении. „Какова наша участь! Должны ли мы уступить его дерзким требованиям! — ибо так Помпей называет их. В самом деле, видана ли более бесстыдная наглость?— Ты занимал в течение десяти лет провинцию, которую сенат тебе не давал, но которую ты захватил сам интригами и насилием. Наступил срок, который определил для твоей власти один лишь твой каприз, а не закон.— Но предположим, это был закон, — срок наступил, мы назначаем твоего преемника, но ты сопротивляешься и говоришь: „Уважайте мои права“. А ты, что ты делаешь с нашими? Какой у тебя предлог держать свою армию сверх срока, установленного народом, вопреки воле сената?— Ты должен уступить мне или сражаться.— Ну что же! давай сражаться, отвечает Помпей, по крайней мере у нас есть шанс победить или умереть свободными людьми“. [24]

Если бы я захотел найти другой пример этого приятного разнообразия и этих быстрых перемен, я бы обратился не к Плинию и не к тем, кто, подобно ему, писал свои письма для публики, а спустился бы к мадам де Севинье. Она, подобно Цицерону, обладает очень живым и изменчивым воображением; она поддается своим первым эмоциям без размышлений; она захвачена настоящим, и радость, которой она наслаждается, всегда кажется ей наивысшей. Замечали, что она находила удовольствие повсюду, не благодаря той душевной лености, которая привязывает нас к месту, где мы находимся, чтобы избежать хлопот с переездом, а в силу живости своего характера, целиком отдавались радостям момента. Париж не очаровывает ее настолько, чтобы помешать ей любить деревню, и никто в ту эпоху не отзывался о природе лучше этой светской женщины, которая так непринужденно чувствовала себя в гостиных и казалась созданной для них. В первый же погожий день она бежит в Ливри, чтобы насладиться „триумфом мая“, „соловьем, кукушкой и славкой, возвещающими весну в лесах“. Но Ливри все еще слишком моден, ей требуется более полное уединение, и она с радостью удаляется под сень своих больших деревьев в Бретани. На этот раз ее парижские друзья думают, что она умрет со скуки, не имея новостей для повторения или остроумных собеседников для беседы. Но она захватила с собой какой-то серьезный моральный трактат Николя; она нашла среди тех заброшенных книг, чьим последним прибежищем, подобно старой мебели, является деревня, какой-то роман своей юности, который она перечитывает тайком и в котором с удивлением все еще находит удовольствие. Она беседует со своими арендаторами, и точно так же, как Цицерон предпочитал общество сельских жителей обществу провинциальных модников, она предпочитает говорить со своим садовником Пилуа, а не с „некоторыми, сохранившими титул эсквайра в парламенте Ренна“. Она гуляет по своему Малю, по тем уединенным аллеям, где деревья, покрытые звучными девизами, почти кажутся говорящими друг с другом; она находит, по сути, столько удовольствия в своей пустыне, что не может заставить себя покинуть ее; тем не менее ни одна женщина не любит Париж больше. Вернувшись туда, она полностью предается удовольствиям светской жизни. Ее письма полны этого. Она так легко поддается впечатлениям, что при их чтении мы могли бы почти сказать, какие книги она только что читала, в каких беседах участвовала, какие гостиные только что покинула. Когда она так приятно пересказывает дочери придворные сплетни, мы чувствуем, что только что беседовала с изящной и остроумной мадам де Куланж, которая пересказала их ей. Когда она так трогательно говорит о Тюрэнне, она только что покинула отель Буйон, где семья принца оплакивает его рухнувшее состояние, а также его смерть. Она читает наставления, проповедует сама себе с Николем, но недолго. Пусть приходит ее сын и рассказывает о тех веселых приключениях, героем или жертвой которых он был, она смело пересказывает самые рискованные истории при условии, что чуть позже скажет: „Простите нас, мсье Николь!“ Когда она навещает Ларошфуко, все превращается в мораль; она извлекает уроки из всего, повсюду видит какой-то образ жизни и человеческого сердца, даже в супе из гадюк, который собираются дать больной мадам де Лафайет. Разве эта гадюка, которая, будучи распоротой и содранной, все еще извивается, не похожа на наши старые страсти? „Чего мы с ними не делаем? Мы обращаемся с ними с оскорблениями, суровостью, жестокостью, презрением; мы спорим, сетуем и бушуем, а они все же шевелятся. Мы не можем их одолеть. Нам кажется, когда мы вырвали им сердце, что с ними покончено и мы больше о них не услышим. Но нет; они всегда живы, они всегда движутся“. Эта легкость, с которой она воспринимает впечатления и которая заставляет ее так быстро усваивать настроения людей, которых она навещает, заставляет ее также чувствовать удар великих событий, за которыми она наблюдает. Стиль ее писем возвышается, когда она повествует о них, и, подобно Цицерону, она становится красноречивой бессознательно. Какое бы восхищение ни вызывали у меня величественность мыслей и живость выражения в том прекрасном отрывке Цицерона о Цезаре, который я процитировал только что, я, признаюсь, еще больше тронут письмом мадам де Севинье о смерти Лувуа, и я нахожу больше смелости и блеска в том ужасном диалоге, который она воображает между министром, требующим прощения, и Богом, отказывающим в нем.

Это прекрасные качества, но они влекут за собой определенные неудобства. Столь поспешные впечатления часто бывают довольно мимолетными. Когда люди увлекаются слишком живым воображением, они не тратят время на размышления перед тем, как заговорить, и рискуют часто менять свое мнение. Так, мадам де Севинье не раз противоречила сама себе. Но поскольку она всего лишь светская женщина, ее непоследовательность не имеет большого веса, и мы не смотрим на это как на преступление. Какое нам дело до того, что ее мнения о Флешье и Маскароне менялись, что, безоговорочно восхитившись „Принцессой Клевской“, когда она читала ее в одиночестве, она поспешила найти в ней тысячу изъянов, когда ее кузен Бюсси осудил ее? Но Цицерон — политик, и от него ждут большей серьезности. Мы требуем, чтобы его мнения обладали большей согласованностью; между тем именно этого меньше всего позволяет живость его воображения. Он никогда не хвастался последовательностью. Когда он судит о событиях или людях, он иногда без колебаний переходит за несколько дней из одной крайности в другую. В письме от конца октября Катон назван отличным другом (amicissimus), и то, как он поступил, признается удовлетворительным; в начале ноября его обвиняют в том, что он проявил постыдную злонамеренность в том же деле, [25] потому что Цицерон редко судит иначе как по впечатлениям, а при таком подвижном духе, как его, очень разные, но одинаково яркие впечатления сменяют друг друга очень быстро.

Другая опасность, еще более значительная, от этого избытка воображения, которое не может себя контролировать, заключается в том, что оно может составить у нас самое низкое и ложное мнение о тех, кто ему поддается. Совершенные характеры встречаются только в романах. Добро и зло так переплетены в нашей природе, что одно редко встречается без другого. Самые сильные характеры имеют свои слабости, и прекраснейшие поступки проистекают не только из самых благородных побуждений. Наши лучшие привязанности не полностью свободны от эгоизма; сомнения и дурные подозрения порой тревожат самые крепкие дружбы, и в определенные моменты случается так, что алчность и ревность, за которые на следующий день бывает стыдно, быстро проносятся в уме самых честных людей. Благоразумные и умные тщательно скрывают все те чувства, которые не выносят света; те, кого увлекают быстрые впечатления, подобно Цицерону, высказываются вслух, и их сильно винят. Произнесенное или написанное слово придает большую силу и прочность этим беглым мыслям; они были лишь вспышками; написанное фиксирует и акцентирует их, они приобретают ясность, рельеф и значение, которых у них не было в действительности. Эти минутные слабости, эти смешные подозрения, рождающиеся от уязвленного самолюбия, эти короткие вспышки гнева, стихающие, как только о них подумаешь, эти несправедливые мысли, порожденные досадой, эти амбициозные порывы, от которых разум спешит отречься, никогда не погибают, однажды будучи доверенными другу. В один прекрасный день любопытствующий комментатор изучит эти слишком откровенные признания и использует их, чтобы набросать портрет нескромного человека, сделавшего их, дабы устрашить потомство. Он докажет с помощью точных и неопровержимых цитат, что тот был плохим гражданином и плохим другом, что он не любил ни свою родину, ни свою семью, что он завидовал честным людям и предал все партии. Однако это не так, и мудрец не поддастся на уловку вводящих в заблуждение цитат. Такой человек отлично знает, что не следует воспринимать этих бурных людей буквально или придавать слишком много веры тому, что говорят. Мы должны спасти их от самих себя, отказываться слушать их, когда они сбиваются с пути страстью, и особенно мы должны отличать их реальные и прочные чувства от всех тех преувеличений, которые являются лишь мимолетными. По этим причинам не каждый способен до конца понять эти письма, не каждый может читать их так, как их следует читать. Я не доверяю тем ученым мужам, которые, не имея никакого знакомства с людьми или жизненного опыта, претендуют на то, чтобы судить Цицерона по его переписке. Чаще всего они судят его плохо. Они ищут выражение его мысли в той банальной вежливости, которой требует общество и которая ни к чему не обязывает тех, кто ее использует, и не обманывает тех, кто ее принимает. Те уступки, на которые необходимо идти, если мы хотим жить вместе, они называют трусливыми компромиссами. Они видят явные противоречия в тех различных оттенках, которые человек придает своим мнениям в зависимости от собеседника. Они торжествуют по поводу неосторожности определенных признаний или самомнения определенных похвал, потому что не замечают тонкой иронии, смягчающей их. Чтобы оценить все эти оттенки, придать вещам их истинную важность, хорошо разбираться в направленности тех фраз, которые произносятся с полуулыбкой и не всегда означают то, чем кажутся, требуется больше знакомства с жизнью, чем обычно приобретается в немецком университете. Если должен сказать, что думаю, я бы скорее доверился светскому человеку, чем ученому в этом вопросе, ради тонкой оценки.

Цицерон — не единственный человек, которого показывает нам эта переписка. Она полна любопытных деталей обо всех тех, кто состоял с ним в дружеских или деловых отношениях. Это были самые прославленные лица того времени, и они играли главные роли в революции, положившей конец Римской республике. Никто не заслуживает изучения больше, чем они. Здесь следует отметить, что один из недостатков Цицерона сослужил большую службу потомству. Если бы речь шла о ком-то другом, о Катоне, например, сколько чьих писем недоставало бы в этой переписке! В ней нашлось бы место только добродетельным, и Бог ведает, сколь велико было их число тогда. Но, к счастью, Цицерон был гораздо более уступчивым и не привносил строгие скрупулы Катона в выбор своих друзей. Своего рода добродушие делало его доступным для людей любых взглядов; тщеславие заставляло его искать похвалы повсюду. Он имел дело со всеми партиями, что является большой ошибкой для политика, в которой проницательные люди того времени горько упрекали его, но ошибкой, из которой мы извлекаем пользу; отсюда получается, что все партии представлены в его переписке. Это обходительное расположение иногда приводило его в соприкосновение с людьми противоположных взглядов, и в определенные времена он оказывался в тесных отношениях с худшими гражданами, которых в другое время бичевал своими инвективами. Письма, полученные им от Антония, Долабеллы и Куриона, все еще сохраняются, и эти письма полны выражений уважения и дружбы. Если бы переписка заходила дальше в прошлое, у нас, вероятно, нашлись бы некоторые письма Катилины, и, по правде говоря, я сожалею об их отсутствии; ибо если мы хотим судить о состоянии общества, как о конституции человека, недостаточно исследовать здоровые части, нужно пощупать и исследовать до основания нездоровые части. Таким образом, все видные люди того времени, каково бы ни было их поведение или к какой бы партии они ни принадлежали, имели дела с Цицероном. Воспоминания о каждом из них находятся в его переписке. Некоторые из их писем все еще существуют, и у нас имеется большое количество тех, что Цицерон написал им. Частные детали, которые он сообщает нам о них, то, что он рассказывает об их мнениях, привычках и характере, позволяют нам свободно войти в их жизнь. Благодаря ему все эти лица, неразличимо изображенные историей, возвращают свой первоначальный облик; он словно приближает их к нам и знакомит с ними; и когда мы читаем его переписку, мы можем сказать, что только что посетили все римское общество его времени.

Цель, которую мы преследуем в этой книге, — детально изучить нескольких из этих персонажей, особенно тех, кто был наиболее вовлечен в великие политические события того периода. Но прежде чем начать это изучение, необходимо принять твердое решение не привносить в него соображения, принадлежащие нашему собственному времени. В наши дни слишком вошло в привычку искать в истории прошлого оружие для наших нынешних столкновений. Острые намеки и остроумные параллели имеют наибольший успех. Возможно, римская древность вошла в такую моду только потому, что предоставляет политическим партиям удобное и менее опасное поле битвы, где под античными костюмами могут бороться страсти современности. Если имена Цезаря, Помпея, Катона и Брута упоминаются по всякому поводу, эти великие люди не должны слишком гордиться этой честью. Любопытство, которое они вызывают, не совсем бескорыстно, и когда о них говорят, то почти всегда ради того, чтобы отпустить эпиграмму или отвесить лесть. Я хочу избежать этой ошибки. Эти прославленные мертвецы кажутся мне заслуживающими чего-то лучшего, чем служить инструментами в распрях, разделяющих нас, и я испытываю достаточно уважения к их памяти и их покою, чтобы не втягивать их на арену наших повседневных споров. Никогда не следует забывать, что оскорблять историю — значит подчинять ее меняющимся интересам партий и что она должна быть, по прекрасной фразе Фукидида, творением, созданным на вечность.

Приняв эти предосторожности, проникнем с помощью писем Цицерона в римское общество той великой эпохи и начнем с изучения того, кто так изящно предлагает оказать нам гостеприимство.

ЦИЦЕРОН В ОБЩЕСТВЕННОЙ И ЧАСТНОЙ ЖИЗНИ

I ОБЩЕСТВЕННАЯ ЖИЗНЬ ЦИЦЕРОНА

Общественная жизнь Цицерона обычно сурово оценивается историками нашего времени. Он расплачивается за свою умеренность. Поскольку этот период изучается теперь исключительно с политическими намерениями, такой человек, как он, пытавшийся избегать крайностей, никому до конца не угождает. Все партии сходятся на том, чтобы нападать на него; со всех сторон над ним смеются или оскорбляют его. Фанатичные сторонники Брута обвиняют его в робости, самые горячие друзья Цезаря называют его глупцом. Именно в Англии и у нас [26] его меньше всего оскорбляли и классические традиции уважались больше, чем где бы то ни было; ученые мужи по-прежнему упорствуют в своих старых привычках и старом восхищении, и посреди стольких потрясений критика по крайней мере осталась консервативной. Возможно также, что снисходительность, проявляемая к Цицерону в обеих странах, проистекает из их опыта политической жизни. Когда человек прожил жизнь в практике дел и посреди партийной борьбы, он лучше понимает жертвы, которых от государственного деятеля могут потребовать требования момента, интересы друзей и безопасность его дела, но тот, кто судит о его поведении лишь по негибким теориям, продуманным в уединении и не прошедшим проверку практикой, становится к нему более суров. Это, без сомнения, причина, по которой немецкие ученые так грубо обходятся с ним. За исключением г-на Абекена, [27] который относится к нему гуманно, они безжалостны. Друманн [28], в особенности, ничего не упускает. Он изучил его произведения и жизнь со тщательностью и проницательностью юриста, ищущего основания для судебного процесса. Он обнажил всю его переписку в духе совестливой зложелательности. Он мужественно сопротивлялся очарованию тех конфиденциальных откровений, которые заставляют нас восхищаться писателем и любить человека вопреки его слабостям, и, противопоставляя друг другу вырванные из контекста фрагменты его писем и речей, он преуспел в составлении обвинительного акта, в котором ничего не упущено и который почти заполняет целый том. Г-н Моммзен [29] едва ли мягче, он лишь менее многословен. Охватывая вещи общим взглядом, он не увязает в деталях. На двух тех компактных страницах, полных фактов, какие он умеет писать, он нашел способ нагромоздить на Цицерона больше оскорблений, чем содержит весь том Друманна. Мы видим в особенности, что этот мнимый государственный деятель был лишь эгоистом и недальновидным политиком, и что этот великий писатель состоит лишь из газетного романиста и судебного адвоката. Здесь мы чувствуем ту же руку, которая только что записала Катона в Дон Кихоты, а Помпея — в капралы. Поскольку в своих исследованиях прошлого он всегда держит в уме настоящее, можно сказать, что он ищет помещиков Пруссии в римской аристократии и приветствует в Цезаре заранее того народного деспота, чья твердая рука способна одна принести единство Германии.

Сколько правды в этих яростных нападках? Какое доверие мы можем оказать этой смелости революционной критики? Какой приговор мы должны вынести политическому поведению Цицерона? Изучение фактов подскажет нам.

I.

Три причины обычно способствуют формированию политических мнений человека — его рождение, его личные размышления и его темперамент. Если бы я говорил здесь не только об искренних убеждениях, я бы с готовностью добавил четвертую, которая вызывает больше перемен, чем остальные, а именно интерес, то есть склонность, существующую почти вопреки самому себе, считать наиболее выгодный курс также наиболее справедливым и сообразовывать свое мнение с тем положением, которое занимаешь или желаешь занимать. Попробуем выяснить, какое влияние эти причины оказали на поведение и политические предпочтения Цицерона.

В Риме долгое время мнения определялись рождением. В городе, где так уважались традиции, идеи родителей наследовались так же, как их имущество или имя, и было вопросом чести преданно следовать их политике; но во времена Цицерона эти обычаи начали разрушаться. Старейшие семьи без всяких угрызений совести изменяли своим наследственным обязательствам. В то время много имен, ставших прославленными благодаря защите народных интересов, обнаруживается в сенатской партии, и самый дерзкий демагог того времени носил имя Клодия. К тому же Цицерон никогда и ни в каковое время не нашел бы политического руководства в своем рождении. Он принадлежал к безвестной семье, он был первым в своем роду, кто занялся общественными делами, и имя, которое он носил, не обязывало его заранее ни к какой партии. По сути, он родился не в Риме. Его отец жил в одном из тех маленьких провинциальных муниципий, над которыми остроумцы охотно подшучивали, потому что там говорили на сомнительной латыни и хорошие манеры не были широко известны, но которые тем не менее составляли силу и честь республики. Тот грубый, но храбрый и трезвый народ, населявший заброшенные города Кампании, Лациума и Сабинской земли, среди которого привычки деревенской жизни сохранили что-то от древней добродетели, [30] в действительности был римским народом. То, что заполняло улицы и площади великого города, проводило время в театре, участвовало в бунтах на Форуме и продавало свои голоса на Марсовом поле, было лишь сборищем вольноотпущенников и иностранцев, среди которых можно было научиться лишь беспорядкам, интригам и коррупции. Жизнь в муниципиях была честнее и здоровее. Граждане, населявшие их, по большей части оставались чуждыми вопросам, которые дебатировались в Риме, и слухи об общественных делах не доходили до них. Их иногда видели на Марсовом поле или на Форуме, когда речь шла о том, чтобы проголосовать за согражданина или поддержать его своим присутствием перед трибуналами; но обычно они мало заботились об осуществлении своих прав и оставались дома. Тем не менее они были преданы своей родине, ревниво оберегали свои привилегии, даже когда не пользовались ими, гордились своим званием римских граждан и были очень привязаны к республиканскому правительству, которое им его дало. Для них республика сохранила свой престиж, потому что, живя вдали, они меньше видели ее слабости и всегда помнили ее древнюю славу. Детство Цицерона прошло среди этих сельских жителей, столь же отсталых в своих идеях, сколь и в манерах. Он научился у них любить прошлое больше, чем знать настоящее. Это было первое впечатление и первое наставление, полученное им как от мест, так и от людей, среди которых прошли его ранние годы. Позже он с волнением говорил о том скромном доме, который его отец построил близ Лириса и который напоминал дом старого Курия [31] своей суровой простотой. Я полагаю, что жившие в нем должны были чувствовать себя перенесенными на век назад и что, заставляя их жить среди памятников прошлого, это пробуждало в них склонность и вкус к старомодным вещам. Если Цицерон и был чем-то обязан своему рождению, так это именно сему. Возможно, он приобрел в своей семье уважение к прошлому, любовь к родине и инстинктивное предпочтение республиканского правительства, но он не нашел в ней никакой точной традиции, никакого позитивного обязательства ни перед какой партией. Когда он вступил в политическую жизнь, он был вынужден решать сам — великое испытание для нерешительного характера! И чтобы сделать выбор среди стольких противоречивых мнений, необходимо было рано начать размышлять и изучать их.

Цицерон воплотил результаты своих размышлений и штудий в политических трактатах, из которых самый важный, «Республика», дошел до нас лишь в весьма несовершенном виде. То, что от него осталось, показывает, что он здесь, как и везде, — ревностный последователь греков. Он предпочитает Платона, и его восхищение им столь велико, что порой нам кажется, будто он довольствуется простым переводом. Вообще же Цицерон, по-видимому, мало заботится о славе оригинальности. Это чуть ли не единственное тщеславие, которого он лишен. В его переписке есть любопытное признание на этот счет, которым охотно пользовались против него. Чтобы дать своему другу Аттику понять, скольких трудов ему стоили его сочинения, он говорит: «Я лишь подбираю слова, в которых у меня нет недостатка»; но Цицерон, вопреки своему обыкновению, клевещет здесь на самого себя. Он не столь раболепный переводчик, каким хочет казаться, и разница между ним и Платоном велика, особенно в его политических сочинениях. Их книги и впрямь носят одинаковое название, но стоит только открыть их, как мы замечаем, что в действительности они совершенно не похожи. Для спекулятивного философа вроде Платона характерно рассматривать абсолютную цель во всем. Если он хочет создать государственный строй, то вместо того, чтобы изучать народ, которым тот должен управляться, он начинает с какого-то принципа, устанавливаемого разумом, и со свинцовой непреклонностью следует ему до логических выводов. Так он преуспевает в создании одной из тех политических систем, где все связано и сцеплено воедино и которые своим восхитительным единством радуют ум мудреца, изучающего их, подобно тому как правильность прекрасного здания услаждает глаз тех, кто на него смотрит. К сожалению, этот род государственного строя, придуманный в уединении и отлитый целиком из одного куска, трудно применим. Когда дело доходит до его воплощения на практике, со всех сторон возникает неожиданная сопротивляемость. Национальные традиции, характер и воспоминания — все те социальные силы, которыми пренебрегли, — не желают подчиняться суровым законам, навязываемым им. Тогда становится понятно, что эти вещи невозможно сформировать по своему желанию, и поскольку они наотрез отказываются уступать, приходится быть готовым изменить этот строй, который казался столь прекрасным, пока его не применяли на деле. Но и здесь трудность велика. Нелегко что-либо изменить в этих стройных и логичных системах, где все столь искусно устроено, что при смещении одной детали разлаживается все остальное. К тому же философы от природы властны и абсолютичны; они не любят, когда им перечат. Чтобы избежать противления, которое их раздражает, чтобы по возможности уйти от требований действительности, они подражают афинянину, о котором говорит Аристофан, который, отчаявшись найти здесь долу республику по своему вкусу, отправился искать ее на облаках. Они тоже строят воздушные замки, идеальные республики, управляемые воображаемыми законами. Они создают восхитительные конституции, но у них есть тот изъян, что они не применимы ни к какой конкретной стране, поскольку созданы для всего человеческого рода.

Цицерон поступал иначе. Он знал публику, к которой обращался; он знал, что эта суровая и здравомыслящая раса, столь быстро улавливающая практическую сторону вещей, останется недовольна подобными фантазиями, и потому не растворяется в этих мечтах об идеальном и абсолютном. Он не берется устанавливать законы для вселенной; он думает прежде всего о собственной стране и собственном времени, и хотя ему кажется, будто он составляет план идеальной республики, то есть такой, какой не может существовать, очевидно, что его взор устремлен на действительно существующий государственный строй. Его политические теории сводятся примерно к следующему. Из трех обычно выделяемых форм правления ни одна не нравится ему всецело, когда она берется изолированно. Мне незачем говорить об абсолютном правлении одного человека — он умер, чтобы противиться этому.

Две другие — правление всех или немногих, то есть демократия и аристократия, — также не кажутся ему безупречными. Трудно быть вполне довольным аристократией, когда у тебя нет преимущества принадлежать к знатному роду. Римская аристократия, несмотря на великие качества, проявленные ею в завоевании и управлении миром, была надменной и замкнутой, как и прочие. Те удары, которые она терпела на протяжении столетия, ее видимый упадок и то чувство, которое она не могла не испытывать в преддверии своего конца, отнюдь не излечили ее гордыню, а сделали еще более несговорчивой. Предрассудки кажутся все более узкими и непреклонными, когда им остается жить совсем недолго. Мы знаем, как наши эмигранты перед лицом победоносной революции растрачивали свои последние силы в бессмысленной борьбе за первенство. Точно так же римская знать в тот момент, когда власть ускользала из ее рук, казалось, задалась целью утрировать свои недостатки и своим презрением отталкивать порядочных людей, которые предлагали себя для ее защиты. Цицерон чувствовал себя влекомым к ней из-за своей тяги к изысканности манер и элегантным удовольствиям, но он не мог выносить ее наглости. Поэтому он всегда сохранял неприязнь недовольного плебея к ней, даже служа ей. Он прекрасно знал, что на его происхождение смотрят сквозь пальцы и что его называют выскочкой (homo novus), и в ответ не уставал подшучивать над теми счастливцами, которым не нужно обладать никакими достоинствами, которым не требуется трудиться и к которым высшие места в республике приходят, пока они спят (quibus omnia populi romani beneficia dormientibus deferuntur).

Но если аристократия нравилась ему мало, то народное правление он любил еще меньше. Оно хуже всех, говорил он, предвосхищая Корнеля, и говоря так, он следовал мнению большинства греческих философов, своих учителей, которые почти все выказывали величайшее отвращение к демократии. Их не только держала на расстоянии от толпы природа их занятий, которым они предавались в тишине и уединении, но они и сами тщательно избегали ее, дабы не разделять ее заблуждений и предрассудков. Их постоянной заботой было держаться вне ее и над ней. Гордыня, которую питало в них это обособление, мешала им видеть равного в человеке из народа, чуждом тем штудиям, которыми они так гордились. Посему верховенство чисел, придающее неучу такое же значение, как и мудрецу, было им отвратительно. Цицерон прямо говорит, что равенство, понимаемое таким образом, есть наибольшее неравенство: ipsa aequitas iniquissima est. Это был не единственный и даже не величайший упрек, который греческие философы, а вместе с ними и Цицерон, бросали демократии. Они считали ее от природы беспокойной и бурной, врагом созерцания, и полагали, что она не дает ученым и мудрецам того досуга, который необходим для задуманных ими трудов. Когда Цицерон думал о народном правлении, ему представлялись лишь свары и междоусобные схватки. Он вспоминал плебейские мятежи и бурные сцены на Форуме. Ему чудились те грозные жалобы должников и неимущих, которые тревожили покой богачей на протяжении трехсот лет. Как мог кто-либо среди этой сумятицы посвятить себя наукам, требующим мира и тишины? Удовольствия ума ежеминутно прерываются в этом царстве насилия, которое беспрестанно вырывает людей из умиротворения их библиотеки на публичные улицы. Эта бурная и неустойчивая жизнь плохо подходила столь стойкому приверженцу науки, и если высокомерие нобилей порой толкало его к народной партии, то отвращение к насилию и шуму не позволяло ему оставаться в ней.

Какая же форма правления казалась ему наилучшей? Та, которая объединяет их все в справедливом равновесии, — он говорит об этом совершенно прямо в своей «Республике». «Я желал бы, чтобы в государстве была высшая и царская власть, чтобы другая часть была зарезервирована за авторитетом первых граждан и чтобы нечто было оставлено на суд и волю народа». Но этот смешанный и ограниченный строй вовсе не является, по его мнению, воображаемой системой, подобной республике Платона. Он реально существует и действует; это строй его собственной страны. Это мнение подвергалось ожесточенным спорам. М. Моммзен считает, что оно расходится как с философией, так и с историей. Строго говоря, оно, безусловно, более патриотично, нежели истинно. Было бы чересчур далеко заходить, считая римскую конституцию безупречным образцом и закрывая глаза на ее изъяны как раз в тот момент, когда она погибла из-за этих самых изъянов; все же следует признать, что при всех своих несовершенствах она была одной из мудрейших в древнем мире и что ни одна, пожалуй, не прилагала столько усилий для удовлетворения двух великих потребностей общества — порядка и свободы. Нельзя также отрицать, что ее главное достоинство заключалось в стремлении объединить и примирить различные формы правления вопреки их очевидным антагонизмам. Полибий постиг это раньше Цицерона, и своим происхождением и способом формирования этот строй обязан именно данному достоинству. Политическое устройство Греции почти целиком было творением одного человека, римская же конституция стала творением времени. Тот искусный баланс властей, которым так восхищался Полибий, не был придуман единым предвидящим умом. Мы не находим в ранней истории Рима ни единого законодателя, который заранее регламентировал бы роль каждого социального элемента в общем сочетании; эти элементы соединились сами собой. Мятежи плебеев, отчаянная борьба трибуната с патрициями, пугавшая Цицерона, внесли больший вклад, чем все остальное, в завершение той конституции, которою он восхищался. После почти двухсотлетней борьбы, когда противоборствующие силы поняли, что не в состоянии уничтожить друг друга, они смирились с необходимостью объединиться, и из их усилий достичь согласия родился государственный строй, несомненно несовершенный — разве бывает совершенный? — который тем не менее является, пожалуй, лучшим в древнем мире. Мы, разумеется, помним, что Цицерон воздавал эту хвалу римской конституции не в том ее виде, в каком она была при нем. Его восхищение уходило дальше в прошлое. Он признавал, что со времен Гракхов она претерпела глубокие изменения, но полагал, что до этих перемен она была безупречна. Таким образом, занятия его зрелых лет возвращали его к тем первым впечатлениям детства и укрепляли в нем любовь к старине и уважение к древним обычаям. С возрастом все его ошибки и невзгоды возвращали его в ту пору. Чем печальнее было настоящее и чем грознее будущее, тем с большим сожалением он оглядывался на прошлое. Если бы его спросили, в какую эпоху он предпочел бы родиться, я думаю, он без колебаний выбрал бы период, последовавший за Пуническими войнами, то есть тот момент, когда Рим, гордый своей победой, уверенный в будущем и устрашающий мир, впервые разглядел красоты Греции и начал ощущать очарование словесности и искусств. Цицерон считает это время лучшим для Рима и предпочитает переносить в него действие своих диалогов. Он, безусловно, хотел бы жить среди тех великих людей, которых он заставляет так прекрасно говорить, в компании Сципиона, Фабия и Катона Старшего, бок о бок с Луцилием и Теренцием; и в этом прославленном кругу персонажем, чья жизнь и карьера прельстили бы его больше всего, тем, кем он пожелал бы быть, если бы человек мог выбирать свое время и вершить свою судьбу, был мудрый и ученый Лелий. Соединить, подобно ему, высокое политическое положение с возделыванием словесности, присовокупить к высшему авторитету красноречия кое-какие военные успехи, которыми не пренебрегают даже величайшие глашатаи мирных триумфов, достичь высших должностей республики в тихие и упорядоченные времена и после почетной жизни наслаждаться уважаемой старостью — таков был идеал Цицерона. Каких сожалений и какой печали не испытывает он, когда пробуждается от этой прекрасной мечты к разочарованиям реальности и вместо того, чтобы жить в спокойной республике и в свободном общении со Сципионами, вынужден быть соперником Катилины, жертвой Клодия и подданным Цезаря.

Темперамент Цицерона, полагаю, имел еще большее отношение к его политическим предпочтениям, чем его происхождение или размышления. О слабостях его характера больше нечего узнавать; они обнажены с наслаждением, их даже намеренно утрировали, и со времен Монтеня над ними принято посмеиваться. Мне нет нужды повторять то, что говорилось столь часто: что он был робким, колеблющимся и нерешительным. Я согласен со всеми в том, что природа создала его литератором, а не политиком, но я не думаю, что это признание вредит ему столь сильно, сколь можно было бы подумать. Ум литератора зачастую совершеннее, объемнее, шире ума политика, и именно эта широта стесняет и сдерживает его, когда он берется за общественные дела. Мы спрашиваем себя, какие качества необходимы государственному деятелю; не мудрее ли поискать те, отсутствие которых для него благо, и не обнаруживается ли политическая способность порой в своих ограничениях и исключениях? Человек действия, обязанный принимать решения быстро, может быть обременен множеством противоречивых соображений, которые представляет ему слишком пристальный и проникающий в суть вещей взгляд. Слишком живое воображение, рисующее ему много планов сразу, мешает остановиться на каком-то одном. Решительность часто проистекает из узости ума и является одним из величайших достоинств политика. Чересчур чувствительная совесть, делая его слишком разборчивым в выборе союзников, лишила бы его мощной поддержки. Ему необходимо остерегаться тех великодушных порывов, которые побуждают его поступать справедливо даже по отношению к врагам: в яростной борьбе за власть человек рискует обезоружить самого себя и позволить взять над собой верх, если ему посчастливится быть справедливым и терпимым. Нет ничего, что не могло бы стать для него опасностью, вплоть до той природной честности, которая составляет первое качество государственного деятеля. Если он слишком чувствителен к эксцессам и несправедливостям своей партии, он будет служить ей слабо, а если его преданность должна быть непоколебимой, он должен не просто оправдывать их, он должен уметь закрывать на них глаза. Таковы некоторые из несовершенств сердца и ума, благодаря которым он добивается успехов. Если верно, как я полагаю, что политик часто преуспевает в управлении государством благодаря своим недостаткам, а литератор терпит крах из-за самих своих качеств, то называть последнего непригодным для ведения дел — значит делать ему почти комплимент.

Можно сказать без умаления заслуг Цицерона, что он не вполне подходил для общественной жизни. Причины, сделавшие его несравненным писателем, не позволяли ему быть хорошим политиком. Эта восприимчивость к впечатлениям, эта тонкая и раздражимая чуткость, бывшие главными источниками его литературного таланта, не оставляли его в достаточной мере хозяином своей воли. Частные события имели над ним слишком большую власть, а человек должен уметь отстраняться от них, чтобы ими управлять. Его гибкое и плодовитое воображение, обращая его внимание на все стороны сразу, скорее мешало ему выстраивать логично связанные планы. Он не мог в достаточной мере заблуждаться относительно людей или предприятий, и потому был подвержен внезапным приступам нерешительности. Он часто хвастался тем, что предвидел и предсказал будущее. Это происходило, конечно, не в его качестве авгура, а в силу некоего тягостного прозрения, открывавшего ему последствия событий, причем дурные скорее, чем хорошие. В ноны декабря, когда он казнил сообщников Катилины, он не забыл о мести, которой себя подвергал, и предвидел свое изгнание: в тот день, вопреки нерешительности, в которой его упрекали, у него оказалось больше мужества, чем у другого, кто в момент возбуждения не заметил бы опасности. Одной из причин его неполноценности и слабости было то, что он был умеренным — умеренным по конституции, а не по принципу, то есть с тем нервным и раздражительным нетерпением, которое в конечном счете прибегает к насилию для защиты умеренности. В политической борьбе почти всегда удается избежать крайностей. Обычно партии несправедливы в своих жалобах, когда они побеждены, жестоки в своих репрессиях, когда побеждают, и готовы без угрызений совести, едва лишь получив возможность, совершать то, что они осуждают в своих врагах. Если кто-то в победившей партии замечает, что они заходят слишком далеко, и осмеливается сказать об это, он неминуемо навлекает на себя всеобщее раздражение. Его обвиняют в робости и колебаниях, называют слабым и непостоянным; но заслужен ли этот упрек? Разве Цицерон противоречил себе, когда, защитив несчастных, которых аристократия угнетала при Сулле, он тридцать лет спустя защищал жертв демократии при Цезаре? Разве он не был, напротив, более последователен, чем те, кто, горько жалуясь на изгнание, изгоняли своих врагов, едва получив власть? Мы должны, однако, признать, что если это живое чувство справедливости похвально для частного человека, оно может стать опасным для политика. Партии не любят тех, кто отказывается участвовать в их бесчинствах, и среди общего разгула заявляют претензию оставаться в границах приличий в одиночку. Несчастьем Цицерона было то, что у него не было той твердой решимости, которая закрепляет человека в его мнениях, и он переходил от одного мнения к другому, поскольку ясно видел и благо, и зло во всем. Человек должен обладать огромной уверенностью в себе, чтобы пытаться обойтись без других. Подобная изолированность предполагает решимость и энергию, которых Цицерону недоставало. Если бы он решительно примкнул к одной партии, он нашел бы в ней традиции и твердые принципы, надежных друзей и устойчивое руководство, и ему оставалось бы лишь позволить вести себя. С другой стороны, пытаясь идти в одиночку, он рисковал настроить против себя всех остальных, не имея при этом четко обозначенной линии поведения. Беглого взгляда на главные события его политической жизни достаточно, чтобы понять: в этом коренилась причина части его несчастий и ошибок.

II.

То, что я только что сказал о характере Цицерона, объясняет его ранние политические взгляды. Впервые он выступил на Форуме при правлении Суллы. Аристократия была тогда всемогущей и странным образом злоупотребляла своей властью. Потерпев на миг поражение от Мария, она учинила страшные репрессии. Бурные и беспорядочные расправы не могли утолить ее ярость. Применив свой хладный и упорядоченный дух к самому убийству, она изобрела проскрипции, которые были лишь еще одним способом организации убийств. Удовлетворив таким образом свою месть, она принялась укреплять свою власть. Она лишила имущества богатейшие муниципии Италии, исключила всадников из трибуналов, урезала привилегии народных комиций, лишила трибунов права интерцессии, иными словами, сровняла с землей все вокруг себя. Сломив любое сопротивление гибелью своих врагов и сосредоточив всю власть в собственных руках, она торжественно объявила, что революция окончена, что законное правление возобновится и что «убийства прекратятся после календ июня». Несмотря на эти помпезные заявления, резни продолжались еще долго. Убийцы, находившиеся под покровом вольноотпущенников Суллы, которые делили с ними барыши, по ночам выходили на темные и кривые улицы старого города, доходя даже до подножия Палатина. Они убивали возвращавшихся домой богачей и под тем или иным предлогом получали их имущество через суды, причем никто не смел жаловаться. Таково было правление, при котором жили в Риме, когда Цицерон произносил свои первые судебные речи. Умеренный человек вроде него, которому претили крайности, должен был испытывать ужас перед этим насилием. Аристократическая тирания подходила ему не больше тирании народной. Перед лицом этого злоупотребления властью, которое позволяла себе знать, он чувствовал себя естественно влекомым на помощь демократии и начал свою карьеру в рядах ее защитников.

Его дебют был дерзким и блестящим. Посредством того безмолвного ужаса, который поддерживала память о проскрипциях, он осмелился заговорить, и всеобщее молчание придало его словам более громкий отзвук. Его политическое значение берет начало со времени защиты Росция. Этот несчастный, у которого сначала отобрали имущество, а затем обвинили в убийстве отца, не мог найти защитника. Цицерон взял на себя его защиту. Он был молод и неизвестен — два огромных преимущества при совершении столь смелых шагов, ибо безвестность уменьшает риск, которому подвергается человек, а молодость мешает этот риск разглядеть. Ему не составило труда доказать невиновность своего клиента, обвиненного без каких-либо доказательств; но этого успеха ему было мало. Было известно, что тайным зачинщиком обвинения являлся один из влиятельнейших вольноотпущенников Суллы, богатый и сладострастный Хризагон. Без сомнения, он полагал, что внушаемый его именем страх служит достаточной защитой от дерзости защиты. Цицерон втянул его в это дело. Следы растерянности, охватившей аудиторию при звуках этого грозного имени, ощутимы в его речи. Обвинители были ошеломлены, толпа хранила молчание. Один лишь молодой оратор казался спокойным и уверенным в себе. Он улыбался, шутил, осмеливался издеваться над теми страшными людьми, которым никто другой не смел глянуть в лицо, ибо при этом все думали о двух тысячах голов всадников и сенаторов, которые те отрубили. Он не выказывает особого почтения и к самому господину. Прозвище «счастливый», которым наградили его льстецы, дало повод для каламбура. «Какой человек достаточно счастлив, — говорит он, — чтобы не иметь в своей свице какого-нибудь негодяя?» Этот негодяй — не кто иной, как всемогущий Хризагон. Цицерон его не щадит. Он живописует его вульгарную роскошь и надменность. Он показывает, как тот громоздит в своем доме на Палатине все те драгоценности, что отобрал у своих жертв, досаждая соседям шумом своих певцов и музыкантов «или фланируя по Форуму с причесанными волосами, сияющими от благовоний». С этими шутками переплетаются более серьезные обвинения. В этой речи то и дело произносится слово «проскрипции», повсюду обнаруживается память и след оставленного ими впечатления. Мы чувствуем, что оратор, видевший их своими глазами, преисполнен этой темы и что охвативший его ужас, с которым он не может совладать, не позволяет ему хранить молчание, сколь бы опасно ни было говорить. Это благородное волнение проявляется ежеминутно, вопреки утаиванию, налагаемому близостью проскрипторов. Говоря об их жертвах, он осмеливается заявлять, что те были жестоко убиты, хотя обычно им приписывали всевозможные преступления. Он выставляет на всеобщее осмеяние и ненависть мерзавцев, обогатившихся на этих расправах, и удачным каламбуром именует их «головорезами и карманниками». Затем он официально требует положить конец этим процедурам, позорящим человечество; «иначе, — добавляет он, — лучше уйти и жить среди диких зверей, чем оставаться в Риме».

Цицерон вещал так в нескольких шагах от человека, отдавшего приказ о проскрипциях, и в присутствии тех, кто их осуществлял и наживался на них. Можно представить себе эффект, произведенный его словами. Они выражали тайные чувства всех, облегчали общественную совесть, принужденную молчать и униженную своим молчанием. С той поры демократическая партия стала выказывать живейшую симпатию к красноречивому юноше, так мужественно протестовавшему против ненавистного правления. Память об этом столь преданно сохранила за ним народную благосклонность вплоть до времени его консульства. Каждый раз, когда он добивался какой-либо должности, граждане толпами спешили на Марсово поле подать за него голоса. Ни один политик того времени, а были и гораздо более видные, чем он, не достигал высших должностей с такой легкостью. Катон претерпел не одно поражение, Цезарю и Помпею потребовались коалиции и интриги, чтобы преуспеть. Цицерон — чуть ли не единственный, чьи кандидатуры проходили с первого раза и кому никогда не приходилось прибегать к средствам, обычно требуемым для успеха. Посредством тех скандальных торгов, что давали почести богатейшим, вопреки глубоко укоренившимся традициям, казалось бы, резервировавшим их для знатнейших, Цицерон, не имевший никаких прав по рождению и обладавший лишь скромным состоянием, неизменно побеждал всех остальных. Он был назначен квестором, эдилом; он добился должности городского претора, бывшей наиболее почетной; он достиг консульства при первой же попытке, как только закон позволил ему претендовать на нее, и ни одна из этих должностей не стоила ничего ни его чести, ни его состоянию.

Стоит отметить, что при назначении претором он еще не произнес ни одной политической речи. До сорока лет он был лишь тем, кого мы называем адвокатом, и не ощущал потребности быть кем-то еще. Судебное красноречие тогда вело к чему угодно; нескольких блестящих успехов перед трибуналами было достаточно, чтобы вознести человека к общественным должностям, и никто не думал требовать от Цицерона каких-либо иных доказательств его способности к государственным делам, когда ему собирались вверить высочайшие интересы его страны и наделить его высшей властью. Впрочем, если это долгое время, проведенное у судебных барьеров, не пагубно отразилось на его политической карьере, я полагаю, оно все же нанесло определенный ущерб его таланту. Все упреки, которые мы можем обратить к современному адвокату — несомненно, безосновательно, — в полной мере заслуживались адвокатом той эпохи. О нем можно с полным правом сказать, что он брался за любые дела без разбора, что он менял мнение с каждым процессом, что он пускал в ход все свое искусство и делал себе имя на том, что находил веские резоны для поддержки любой софистики. Юноша, посвящавший себя красноречию в античных школах, никогда не слышал о том, что необходимо быть убежденным в своей правоте и подобает говорить лишь по совести. Его учили, что существуют разные роды дел — те, что честны, и те, что таковыми не являются (genera causarum sunt honestum, turpe и т. д.). Не считалось нужным добавлять, что последних следует избегать. Напротив, превознося заслугу успеха в таковых, он приобретал вкус к тому, чтобы браться за них предпочтительно. Научившись защищать и спасать виновных, он без колебаний обучался также и тому, как опорочить честного человека. Таково было воспитание, получаемое питомцем риторов, и, покинув их школы, он не испытывал недостатка в возможностях применять их прецепты. К примеру, он не совершал ошибки, проявляя умеренность и сдержанность в своих нападках. Ограничивая себя требованием быть справедливым, он лишил бы себя элемента успеха у той непостоянной и страстной толпы, что аплодировала сатирическим портретам и яростным инвективам. Он был не более предубежден в пользу истины, чем в пользу справедливости. Школьным предписанием было выдумывать даже в уголовных делах сочные и воображаемые детали, забавляющие публику (causam mendaciunculis adspergere). Цицерон с большой похвалой цитирует кое-какие из этих милых маленьких лжей, которые, возможно, стоили чести или жизни несчастным, имевшим несчастье обладать слишком остроумными оппонентами, и поскольку он сам обладал в этом отношении плодовитым воображением, он не скупился на прибегание к этому легкому средству достижения успеха. Ничто не было столь безразлично для античного адвоката, как противоречие самому себе. Говорили, будто оратор Антоний никогда не записывал ни одной своей речи, опасаясь, как бы кому-нибудь не вздумалось сравнить его прежнее мнение с нынешним. У Цицерона не было подобных терзаний. Он противоречил себе всю жизнь и нисколько об этом не тревожился. Однажды, когда он слишком открыто заявил противоположное тому, что отстаивал прежде, и его стали принуждать объяснить эти внезапные перемены, он ответил без малейшего смущения: «Вы заблуждаетесь, если думаете, что находите выражение наших личных мнений в наших речах; это язык дела и процесса, а не человека и оратора». Это, по крайней мере, искреннее признание; но сколь многого лишаются оратор и человек, так подстраивая свою речь под обстоятельства! Они учились не заботиться о том, чтобы наводить порядок и последовательность в своей жизни, обходиться без искренности в мнениях и убежденности в речи, тратить столько же таланта на ложь, сколько на правду, принимать во внимание лишь нужды момента и успех текущего дела. Таковы уроки, преподанные Цицерону адвокатурой той эпохи. Он пробыл в ней слишком долго, и когда в сорок лет оставил ее ради первых опытов в политическом красноречии, он уже не мог стряхнуть с себя приобретенные там дурные привычки.

Значит ли это, что Цицерона следует вычеркнуть из списка политических ораторов? Если это имя давать каждому человеку, чья речь оказывает некоторое влияние на дела его страны, кто увлекает толпу или убеждает честных людней, то вряд ли возможно отказать в нем Цицерону. Он умел разговаривать с массой и заставлять слушать себя. Порой он подчинял ее в моменты ее сильнейших вспышек. Он заставлял ее принимать и даже аплодировать мнениям, противоположным ее предпочтениям. Он казался способным вырвать ее из апатии и вызвать в ней на краткое миг видимость энергии и патриотизма. Он не виноват, если его успехи не получили продолжения, если после этих грандиозных триумфов красноречия грубая сила осталась господкой. По меньшей мере, он сделал своими словами все, что слова тогда могли сделать. Я признаю, впрочем, что того, чего недоставало в его характере, не хватало и его политическому красноречию. Оно нигде не является достаточно решительным, определенным, практичным. Оно слишком поглощено самим собой и недостаточно — рассматриваемыми вопросами. Оно не нападает на них смело в их наиболее уязвимых точках. Оно погружено в помпезные фразы вместо того, чтобы попытаться изъясняться на том ясном и точном языке, который является языком государственных дел. При ближайшем рассмотрении и начале анализа мы обнаруживаем, что оно главным образом состоит из изрядного количества риторики и малой доли философии. Все те приятные и остроумные аргументы, все те дебатыхи ухищрения, а также вся та показуха пафоса, что мы в нем находим, проистекают из риторики. Философия же снабдила его грандиозными общими местами, развитыми талантливо, но не всегда уместными к предмету. В нем чересчур много искусственности и метода. Лаконичное и простое изложение подошло бы для обсуждения дел больше, чем эти тонкости и эмоции; эти долгие философские тирады с выгодой были бы заменены ясным и здравым изложением принципов оратора и тех общих идей, что регулируют его поведение. К сожалению, как я уже говорил, Цицерон, выйдя на рострум, сохранил привычки, приобретенные в суде. С помощью адвокатских аргументов он нападает на тот аграрный закон — столь честный, умеренный и мудрый, — который был предложен трибуном Руллом. В Четвертой речи против Катилины ему предстояло обсудить вопрос, один из тяжелейших, какие только могут быть поставлены перед совещательным собранием, а именно: до какой степени позволено отклоняться от законности ради спасения родины? Он даже не приблизился к нему. Больно видеть, как он пятится от него, как бежит и избегает его, чтобы развить мелкие резоны и затеряться в вульгарном пафосе. Строгий и серьезный род красноречия явно не был тем, которому Цицерон отдавал предпочтение и в котором чувствовал себя наиболее непринужденно. Если вы хотите узнать истинную склонность его таланта, прочтите сразу после Четвертой речи против Катилиды речь в защиту Мурены, произнесенную в то же время. Нет более приятной речи в собрании его сочинений, и мы удивляемся, как человек, бывший консулом и имевший тогда столько дел на руках, нашел свой ум достаточно свободным, чтобы шутить с такой легкостью и изяществом; правда в том, что там он был в своей стихии. Соответственно, хотя он был консулом или консуляром, он возвращался к судебной кафедре так часто, как только мог. Ради одолжения друзьям, говорил он. Я думаю, что он еще больше желал угодить себе самому; он кажется счастливым, и его оживление и остроумие расцветают столь свободно, когда ему выпадает какое-нибудь приятное и живое дело для защиты. Мало того, что он никогда не упускал случая выступить перед судьями, он по возможности облекал свои политические речи в форму обыкновенных судебных прений. Все превращалось для него в личные вопросы. Обсуждение идей обычно оставляет его холодным. Ему нужно было с кем-то бороться, чтобы предстать перед нами в лучшем виде. Прекраснейшие речи, произнесенные им на Форуме или в сенате, суть панегирики или инвективы. В них он непревзойден; в них, выражаясь его собственным оборотом, его красноречие поднимается и торжествует; но сколь прекрасны ни были бы инвективы и панегирики, они не совсем отвечают нашему идеалу политического красноречия, и нынче мы требуем от него чего-то иного. Все, что можно сказать в оправдание речей Цицерона, сводится к тому, что они были идеально уместны для его времени и что их характер объясняется обстоятельствами, в которых они произносились. Красноречие тогда не управляло государством, как в лучшие времена республики. Иные влияния вытеснили его: на выборах — деньги и интриги кандидатов, в уличных дискуссиях — скрытая и ужасная власть народных обществ и прежде всего армия, которая со времен Суллы возвышала или низвергала любое правительство. Красноречие чувствует свое бессилие посреди этих подавляющих его сил. К чему ему по-прежнему сохранять властный акцент, повелительный и решительный тон человека, знающего свою власть? Стоит ли ему апеллировать к разуму и логике и пытаться навязать себя убеждениям людей посредством плотного и убедительного довода, когда он знает, что рассматриваемые им вопросы решаются иначе? М. Моммзен ехидно замечает, что в большинстве своих крупных политических речей Цицерон защищает дела, уже увенчанные победой. Когда он опубликовал «Речи против Верреса», законы Суллы о составе трибуналов только что были отменены. Он прекрасно знал, что Катилина решил покинуть Рим, когда произносил Первую речь против Катилины, в которой так проникновенно заклинает его уйти. Вторая Филиппика, кажущаяся столь дерзкой, когда мы думаем о ней как о произнесенной в лицо всемогущему Антонию, была предана гласности лишь в тот момент, когда Антоний бежал в Цизальпинскую Галлию. Какая же польза была от всех этих прекрасных речей? Они не приводили к принятию решений, поскольку эти решения уже были приняты; но они заставляли принимать их толпу, они будоражили общественное мнение и возбуждали его в свою пользу: это было уже кое-что. Необходимо было принять факты ситуации; речь больше не управляла, красноречие больше не могло надеяться направлять события, но оно воздействовало на них косвенно, оно пыталось породить те великие движения общественного мнения, которые подготавливают или завершают их; «оно не обеспечивает голоса и акты, оно пробуждает эмоции». Если этот моральный эффект был единственной целью, которую оно преследовало в то время, красноречие Цицерона своим изобилием и великолепием, своим блеском и пафосом было прекрасно приспособлено для ее достижения.

Сначала он поставил свое красноречие на службу народной партии; мы видели, что именно в рядах этой партии он впервые появился на политической арене; но хотя он преданно служил ей семнадцать лет, я склонен думать, что он не всегда делал это от всего сердца. Бесчинства аристократического правления толкали его к демократии, но демократия должна была казаться ему ненамного более мудрой, особенно когда она побеждала. Иногда она давала ему страшных клиентов для защиты. Ему приходилось отстаивать дело фактоциозных и мятежных лиц, вечно мутивших общественный мир. Однажды он даже выступал в защиту — или был близок к тому, чтобы выступить — самого Катилины. Весьма вероятно, что все это тяготило его и что бурные эксцессы демократии не раз искушали его отделиться от нее. К сожалению, он не знал, куда податься, если покинет ее, а если плебеи оскорбляли его своим насилием, то аристократия с ее высокомерием и предрассудками привлекала его ничуть не больше. Поскольку среди существующих партий он не находил ни одной, которая точно соответствовала бы его убеждениям и целиком устраивала бы его нрав, у него не оставалось иного выхода, кроме как сформировать ее для себя самого. Именно это он и попытался сделать. Когда он почувствовал, что блеск его красноречия, занимаемые им должности, окружавшая его популярность делают его значительной персоной, то ради обеспечения своего будущего, обретения более высокого и прочного положения в республике, освобождения от требований своих прежних покровителей, во избежание необходимости протягивать руку своим давним врагам он постарался создать новую партию, составленную из умеренных людей всех толков, главой которой должен был стать он сам. Но он прекрасно понимал, что не может создать эту партию в мгновение ока и произвести ее из ничего. Сначала нужно было найти ядро, вокруг которого сгруппировались бы новые рекруты, на которых он рассчитывал. Он счел, что нашел его в том классе граждан, к которому принадлежал по рождению и который именовался всадниками.

Риму всегда не хватало того, что мы ныне именуем средним и бюргерским классом. По мере того как мелкие земледельцы покидали свои поля ради жизни в городе и «те руки, что трудились над хлебом и виноградом, были заняты лишь тем, чтобы аплодировать в театре и цирке», разрыв между оперившейся аристократией, владевшей почти всем общественным достоянием, и тем нищим и голодным людом, который непрерывно пополнялся за счет рабов, становился все шире. Единственными посредниками оставались всадники. Это имя в рассматриваемую нами эпоху использовалось не только для обозначения граждан, которым государство давало коня (equites equo publico) и которые голосовали на выборах отдельно; оно также присваивалось всем тем, кто обладал цензом всаднического дохода, то есть тем, чье состояние превышало 400 000 сестерциев (£3200). Мы можем полагать, что нобилитет вел себя надменно с этими безвестными плебеями, которых обогатили случай или бережливость; он держал этих выскочек на расстоянии; щедро раздавал свое презрение им так же, как и бедному люду плебса, и упорно закрывал перед ними вход к государственным должностям. Когда Цицерон был назначен консулом, прошло уже тридцать лет с тех пор, как новый человек — будь то всадник или плебей — достигал консульства. Отстраненные от политической жизни ревнивым отношением великих нобилей, всадники были вынуждены обратить свою энергию в иные сферы. Вместо того чтобы терять время в бесполезных кандидатурах, они занялись сколачиванием состояния. Когда Рим завоевал мир, именно всадники более всего выиграли от этих побед. Они представляли собой деятельный и просвещенный класс, они уже были в легких обстоятельствах и способны давать ссуды, а потому полагали, что могут спекулировать в покоренных странах для собственной выгоды. Проникая всюду, куда ступала нога римского воина, они становились купцами, банкирами, откупщиками налогов и сколачивали несметные богатства. Поскольку Рим больше не был Римом Куриев и Цинциннатов и диктаторов уже не брали от сохи, их богатство приносило им вес и значение. С той поры о них заговорили с большим уважением. Гракхи, желавшие сделать их своими союзниками в борьбе, которую они вели с аристократией, добились того, чтобы судей стали набирать из их рядов. Цицерон пошел дальше; он попытался сделать их фундаментом той великой умеренной партии, которую хотел создать. Он знал, что может рассчитывать на их преданность. Он принадлежал к ним по рождению; он излил на них тот блеск, что окружал его имя; он никогда не пренебрегал защитой их интересов в судах или в сенате. Он также рассчитывал, что они будут благодарны ему за желание приумножить их значение и призвать к великому политическому будущему.

Все эти комбинации Цицерона поначалу казались увенчавшимися счастливейшим успехом; но, по правде говоря, заслуга этого успеха главным образом принадлежала обстоятельствам. Эта великая коалиция умеренных, которой он гордился как своим лучшим творением, почти удалась под воздействием страха. Социальная революция казалась неминуемой. Отрепья всех старых партий, злосчастные плебеи и разоренные нобили, старые марианские солдаты и сулланские проскрипторы объединились под началом дерзкого и искусного вождя, сулившего им новое перераспределение общественного богатства. Существование этой партии вынуждало тех, кому она угрожала, тоже сплотиться для самозащиты. Страх оказался действеннее самых прекрасных речей, и в этом смысле мы можем сказать, что этим союзом, который он считал главным пунктом своей политики, Цицерон, возможно, был обязан больше Катилине, нежели самому себе. Общность интересов привели тогда, по крайней мере на время, к примирению целей различных классов. Богатейшие и, следовательно, наиболее серьезно подвергавшиеся опасности, а именно всадники, естественно, составляли душу новой партии. Рядом с ними занимали свои места честные плебеи, не желавшие чрезмерных политических реформ, а также те нобили, чьи подвергшиеся угрозе наслаждения вырывали их из апатии, — те, кто позволил бы республике погибнуть без ее защиты, но не желал, чтобы трогали их мурен и рыбные садки. Новому партийному образованию не пришлось долго искать главу. Помпей находился в Азии, Цезарь и Красс тайком благоволили заговору. Помимо них, не было имени крупнее цицероновского. Это объясняет ту мощную волну общественного мнения, которая вознесла его в консульство. Его избрание граничило с триумфом. Я ничего не скажу о его консульстве, о коем он имел несчастье говорить слишком много сам. Я не желаю преуменьшать ту победу, которую он одержал над Катилиной и его сообщниками. Опасность была серьезна; даже его враг Саллюстий подтверждает это. За заговором скрывались честолюбивые политики, готовые извлечь выгоду из событий. Цезарь прекрасно знал, что царство анархии не сможет продлиться долго. После некоторого грабежа и резни Рим оправился бы от потрясения, и честные люди, загнанные отчаянием в угол, вновь взяли бы верх. Разве что тогда, вероятно, последовала бы одна из тех реакций, что обычно следуют за великой анархией. Воспоминание о бедствиях, от которых с таким трудом удалось спастись, расположило бы многих пожертвовать свободой, подвергавшей их стольким перипетиям, и Цезарь держал себя наготове, чтобы предложить им суверенное средство абсолютной власти. Вырвав зло с корнем, застигнув врасплох и покарав заговор до его вспышки, Цицерон, возможно, отсрочил приход монархического строя в Риме лет на пятнадцать. Он не ошибался, следовательно, хвастаясь теми услугами, которые он оказал тогда свободе своей родины, и мы должны признать вслед за Сенекой, что если он и восхвалял свое консульство без меры, то делал это не без оснований.

Коалиции подобного рода, к сожалению, редко переживают надолго породившие их обстоятельства. Когда интересы, сплоченные общей опасностью, начинали чувствовать себя в безопасности, они возобновляли свои старые распри. Плебеи, переставшие бояться, чувствовали возрождение своей прежней неприязни к знати. Знать снова начинала завидовать богатству всадников. Что же до всадников, то они были лишены тех качеств, кои требовались, чтобы составить душу политической партии, как на то надеялся Цицерон. Они были больше заняты собственными делами, чем делами республики. У них не было силы чисел, свойственной плебеям, и им недоставало тех великих традиций управления, которые столь долго поддерживали авторитет знати. Их единственным руководящим принципом был тот инстинкт, обычный для людей с крупными состояниями, который заставлял их предпочитать порядок свободе. Они искали прежде всего сильную власть, способную их защитить, и у Цезаря в конце концов не было более преданных последователей, чем они. В этом распаде своей партии Цицерон, не умевший стоять в одиночку, вопрошал себя, на какую сторону ему должно встать. Ужас, внушенный Катилиной, присутствие Цезаря и Красса в рядах демократии мешали его возвращению в эту партию, и он в конце концов примкнул к знати, вопреки своему отвращению. Начиная с даты своего консульства он решительно повернулся к этой партии. Мы знаем, как демократия отомстила за то, что сочла предательством. Тремя годами позже она присудила своего старого вождя, ставшего теперь ее врагом, к изгнанию и согласилась вернуть его лишь затем, чтобы бросить к стопам Цезаря и Помпея, чье объединение сделало их хозяевами Рима.

III.

Наитяжелейшим политическим кризисом, через который прошел Цицерон после великих битв своего консульства, был, безусловно, тот, что завершился падением Римской республики при Фарсале. Мы знаем, что он не по своей воле ввязался в этот страшный конфликт, исход которого предвидел, и что он колебался почти год, прежде чем решиться на какой-то шаг. Не удивительно, что он колеблся так долго. Он был уже не молод и не безвестен, как тогда, когда защищал Росца. Он обладал высоким положением и славным именем, которые не желал компрометировать, и человеку позволено поразмыслить, прежде чем рисковать состоянием, славой и, быть может, жизнью на одну карту. К тому же вопрос был не столь прост и правота не столь ясна, как кажется на первый взгляд. Лукан, чьи симпатии несомненны, все же говорил, что невозможно узнать, на чьей стороне лежала справедливость, и эта неясность, похоже, не развеялась до конца, коль скоро спустя восемь веков обсуждений потомство так и не преуспело в достижении согласия. Любопытно, что у нас, в XVII столетии, в разгар монархического правления, ученые мужи без колебаний высказались против Цезаря. Магистраты высших судов, люди осмотрительные и умеренные по своим должностям и характеру, приближенные к королю и не скупившиеся на лесть, брали на себя смелость быть помпеянцами и даже яростными помпеянцами в частной жизни. «Первый президент, — говорит Ги-Патен, — до такой степени на стороне Помпея, что однажды выразил радость оттого, что и я разделяю это мнение, после того как я сказал ему в его прекрасном саду в Бавиле, что если бы я заседал в сенате, когда Юлий Цезарь был убит, я нанес бы ему двадцать четвертый удар». Напротив, именно в наши дни, в демократическую эпоху, после Французской революции и во имя революции и демократии, сторона Цезаря отстаивалась с наибольшим успехом, а польза, извлеченная человечеством из его победы, была представлена в самом ясном свете.

У меня нет намерения вновь открывать этот спор, он слишком плодороден на бурные дискуссии. Я хочу здесь коснуться лишь той его части, которая необходима для объяснения политической жизни Цицерона. Полагаю, существуют два весьма отличных друг от друга взгляда на этот вопрос: первый — наш собственный, то есть людей, не участвовавших в распрях прошлых веков, которые подходят к ним как историки или философы, после того как время остудило их страсти, судят о них меньше по их причинам, нежели по результатам, и задают себе вопрос прежде всего о том, какое добро или зло они принесли миру; второй — взгляд современников, которые судят о них со своими страстями и предрассудками, в соответствии с идеями своего времени, в их отношении к самим себе и без понимания их отдаленных последствий. Я намерен исходить исключительно из последней точки зрения, хотя первая представляется мне более величественной и плодотворной; но поскольку моя единственная цель — потребовать от Цицерона объяснения его политических поступков, а от него нельзя разумно требовать предвидения будущего, я ограничусь тем, что покажу, как ставился этот вопрос в его время, какие доводы приводились с обеих сторон и каким образом мудрому человеку, любившему свою страну, было естественно эти доводы оценивать. Забудем же те восемь веков, что отделяют нас от этих событий, представим себя в Формиях или Тускуле в те долгие дни тревоги и неизвестности, которые Цицерон провел там, и послушаем, как он обсуждает с Аттиком или Курио те аргументы, к которым обе партии призывали его присоединиться.

Ярким свидетельством того, что суждение современников о происходящих у них на глазах событиях не совпадает с мнением потомства, служит то обстоятельство, что друзья Цезаря, стремясь привлечь на свою сторону Цицерона, не использовали довод, который кажется лучшим нам. Главная причина, к которой ныне апеллируют для оправдания победы Цезаря, заключается в том, что в целом, если Рим и лишился в результате некоторых своих привилегий, это произошло к выгоде остального мира, избавленного от притеснений. Что за беда, если несколько тысяч человек, не слишком умело пользовавшихся своей политической свободой, были ее лишены, раз тем же ударом почти весь мир оказался спасен от грабежей, рабства и разорения? Несомненно, провинции и их жители, столь сурово третируемые проконсулами республики, почувствовали себя лучше при режиме, учрежденном Цезарем. Его армия была открыта для всех чужеземцев; при нем состояли германцы, галлы и испанцы. Они помогали ему побеждать и вполне закономерно извлекли выгоду из его победы: это было, быть может, помимо его воли, возмездие покоренных народов. Эти народы не стремились к восстановлению независимости; они утратили вкус к ней вместе с поражением. Их амбиции были совершенно иными: они желали добиться права стать римлянами. До тех пор же эта гордая и алчная аристократия, державшая власть и намеревавшаяся использовать человеческий род ради собственных удовольствий или величия, упорно отказывалась возвысить их до своего уровня, несомненно, ради сохранения за собой права обращаться с ними по собственному капризу. Сокрушив аристократию, Цезарь сокрушил преграду, закрывавшую Рим для остальных народов. Империя сделала весь мир римским; она примирила, как выразился поэт, и объединила под одним именем все народы вселенной. Все это поистине великие дела, и нам не подобает забывать о них — нам, сынам побежденных, призванным Цезарем разделить его победу. Но кто в эпоху Цицерона помышлял о подобном? Кто мог предвидеть и указать на эти отдаленные последствия? Тогда вопрос не стоял так, как перед нами, изучающими его с дистанции. Цезарь нигде не упоминает интересы покоренных среди оснований, которые он приводит в оправдание своего предприятия. Сенат никогда не претендовал на роль выразителя римской нации, которой угрожает вторжение варваров, и не наблюдалось признаков того, чтобы провинции восставали в пользу того, кто шел защищать их; напротив, они разделились почти поровну между двумя соперниками. Если Запад воевал на стороне Цезаря, весь Восток устремился в лагерь Помпея, что доказывает: в момент начала борьбы ее последствия не осознавали даже те, кому предстояло извлечь из них пользу и чьи интересы должны были сделать их дальновидными. К тому же, даже если бы Цицерон подозревал о тех благах, которые мир собирался извлечь из триумфа Цезаря, можем ли мы полагать, что этот довод оказался бы достаточным для его решения? Он не принадлежал к числу тех, чья любовь ко всему человечеству освобождает от необходимости служить отечеству. Он с трудом смирился бы с принесением в жертву собственной свободы под тем предлогом, что эта жертва принесет пользу галлам, бриттам и сарматам. Несомненно, он не был равнодушен к интересам мира, но судьба Рима волновала его ближе. Его нрав был кроток и гуманен, в прекрасных трудах он писал, что все народы суть лишь одна семья, он снискал любовь в управляемой им провинции; тем не менее, когда Цезарь открыл город и даже сенат для сопровождавших его чужеземцев, он выразил крайнее недовольство и обрушился на этих варваров со своими самыми жестокими насмешками. Он ясно видел, что те испанцы и галлы, что с гордостью разгуливали по Форуму, торжествуют победу над Римом. Его римская гордость восставала при этом зрелище, и я не вижу оснований винить его за это. Если он и мог предвидеть или хотя бы смутно разглядеть грядущее общее освобождение покоренных народов, он понимал также, что это освобождение повлечет за собой утрату изначального, самобытного и независимого бытия его родины. Было естественно, что римлянин не желал платить такую цену даже за благополучие мира.

Оставив этот довод, другой — благовидный, если не сказать истинный — охотно использовали для привлечения колеблющихся. Им внушали, что республика и свобода не имеют отношения к этой войне, что это просто борьба двух честолюбцев, оспаривающих власть. В этом утверждении содержалась доля правды, способная ввести в заблуждение легкомысленные умы. Личные вопросы несомненно занимали значительное место в этом состязании. Солдаты Цезаря сражались исключительно за него, а у Помпея в свице было немало друзей и креатур, которых приобрели ему тридцать лет процветания и могущества. Сам Цицерон неоднократно дает понять, что именно старая дружба с Помпеем привела его в этот лагерь. «Ему и ему одному я приношу себя в жертву», — говорил он, готовясь покинуть Италию. Бывают моменты, когда он словно с удовольствием сужает рамки той распри, в которую намерен ввязаться, и когда, переписываясь с друзьями, повторяет слова партийцев Цезаря: «Это столкновение честолюбий, regnandi contentio est». Но мы должны соблюдать осторожность при чтении его корреспонденции этого периода и подходить к ней с осмотрительностью. Никогда он не был столь колеблющимся. Он меняет мнение ежедневно, он нападает на все партии и защищает их, так что, искусно соединив все слова, сорванные в этом недовольстве и неопределенности, в его письмах можно отыскать основания для обвинений против кого угодно. Это лишь вспышки беспокойного и испуганного ума, к которым не следует придавать слишком большого значения ни против других, ни против него самого. Здесь, например, когда он утверждает, что республика не имеет никакого отношения к спору, он говорит не то, что думает на самом деле. Это лишь один из тех предлогов, что он изобретает для оправдания своего колебания в глазах друзей и перед самим собой. До чего же редко случается быть искренним — я не говорю только с другими, но с самим собой! До чего же мы изощренны в доказательствах самим себе, что имеем тысячу причин делать то, что совершаем без всякой причины, по личным интересам или капризу! Но когда Цицерон желает быть откровенным, когда у него нет мотивов заблуждаться самому или обманывать других, он изъясняется иначе. Тогда дело Помпея становится поистине делом справедливости и права, делом честных людей и свободы. Вне сомнений, Помпей оказал весьма заурядные услуги республике, прежде чем обстоятельства привели его к ее защите. Ему нельзя было доверять полностью, и его честолюбия следовало опасаться. В своем лагере он держался с видом монарха; при нем состояли льстецы и министры. «Это маленький Сулла, — говорил Цицерон, — который к тому же мечтает о проскрипциях, sullaturit, proscripturit». Республиканская партия несомненно избрала бы другого защитника, если бы была вольна в выборе; но в ту пору, когда Цезарь собрал свои войска, эта партия, не имевшая ни солдат, ни полководцев, действительно была вынуждена принять помощь Помпея. Она приняла ее как помощь союзника, которому не доверяют и за которым следят, который, возможно, станет врагом после победы, но без которого невозможно обойтись во время битвы. К тому же, хотя Помпей и не мог полностью гарантировать свободу, было известно, что при нем она подвергается меньшим рискам, чем при Цезаре. Он был честолюбив, вне всякого сомнения, но более честолюбив в отношении почестей, чем власти. Дважды приходилось видеть его у ворот Рима с армией. Демократия призывала его стать царем, ему стоило лишь пожелать, и дважды он распускал свои войска и складывал фасции. Он избирался единственным консулом, то есть почти диктатором, и по истечении полугода добровольно брал себе коллегу. Эти прецеденты заставляли искренних республиканцев верить, что после победы он ограничится звучными титулами и пышными панегириками и что его заслуги будут вознаграждены, без всякой для кого-либо опасности, лаврами и пурпуром. Во всяком случае, если бы он потребовал чего-то иного, можно не сомневаться, что ему было бы отказано и что он встретил бы противников в лице большинства тех, кто стал его союзником. В его лагере находилось немало лиц, которые не были его друзьями и которых нельзя заподозрить в том, что они взяли в руки оружие ради завоевания для него трона. Катон не доверял ему и всегда выступал против него. Брут, чьего отца он убил, ненавидел его. Аристократия не простила ему восстановления власти трибунов и объединения с Цезарем против нее. Вероятно ли, чтобы все эти выдающиеся особы, искушенные в делах, являлись простаками этого посредственного политикана, который никогда никого не обманывал, и чтобы, сами того не ведая, они трудились ради него одного? Или же придется признать — что еще менее вероятроятно, — будто они знали это и добровольно оставляли родину, рисковали состояниями и отдавали жизни ради служения интересам и честолюбию человека, которого не любили? Безусловно, для них речь шла о другом. Когда они переправлялись за море, когда они решались, вопреки отвращению, начать гражданскую войну, когда они являлись подчиняться приказам полководца, против которого имели столько поводов для недоброжелательства, они намеревались вмешаться не исключительно в личную распри, но прийти на помощь республике и той свободе, которым угрожала опасность. «Но здесь, — говорят нам, — вы снова заблуждаетесь. Эти имена, свобода и республика, вводят вас в заблуждение. В лагере Помпея защищалась вовсе не свобода, а угнетение народа кастой. Они желали сохранить привилегии обременительной и несправедливой аристократии. Они боролись за то, чтобы сохранить за ней право угнетать плебс и сокрушать мир». При таком раскладе друзья свободы должны были бы сохранить за Цезарем те симпатии, которые они обычно оказывают Помпею, ибо он — либерал и демократ, человек народа, преемник Гракхов и Мария. Такова действительно та роль, которую он взял на себя с того дня, когда, будучи почти ребенком, бросил вызов Сулле. Будучи претором и консулом, он казался преданным служению народному делу, и в тот момент, когда он двинулся на Рим, покинутый сенатом, он все еще повторял: «Я иду освободить римский народ от угнетающей его факции».

Сколько правды в этом его притворстве защитником демократии? Что должно было думать об этом — я не говорю о патриции, который закономерно дурного мнения придерживался о народе, — но об противнике знати, о «новом человеке», подобном Цицерону? Какую бы ярость ни вызывало у Цицерона презрение аристократии, какое бы нетерпение он ни испытывал, постоянно находя на своем пути, при своих кандидатурах, кого-то из тех нобилей, к которым «почести приходили, пока они спали», я не замечаю, чтобы его дурное расположение духа когда-либо приводило его к мысли о том, что народ угнетен; и я полагаю, что когда в его присутствии утверждали, будто Цезарь берется за оружие ради возвращения ему свободы, он спрашивал, с каких это пор он ее лишился и какие новые привилегии желают прибавить к тем, которыми он уже обладает? Он напоминал, что народ располагает законной организацией, имеет собственных магистратов, к которым вправе апеллировать от чужих решений, — магистратов неприкосновенных и священных, коих закон вооружил огромной властью останавливать своим вмешательством действия правительства и прерывать политическую жизнь; что он обладает свободой слова и трибуны, правом голосования, которым он приторговывает ради пропитания, и, наконец, свободным доступом ко всем степеням магистратуры, и ему стоило лишь сослаться на собственный пример, дабы продемонстрировать возможность для человека незнатного и почти без состояния достичь даже консульства. Подобный успех, по праву, был редок. Равенство, прописанное в законе, исчезало на практике. Консульские фасти почти не содержат в тот период иных имен, кроме прославленных. Несколько великих семейств казались закрепившимися в высших должностях государства; они стерегли подходы к ним и никого не подпускали близко; но неужели для сокрушения преград, которые ловкость нескольких честолюбцев противопоставляла регулярной работе институтов, требовалось разрушать сами эти институты? Неужели зло было столь велико, что приходилось прибегать к радикальному средству абсолютной власти? Неужели было невозможно помыслить, что оно вернее исцелится свободой, нежели деспотизмом? Разве не показывали недавние примеры, что мощного потока общественного мнения достаточно для опрокидывания всего этого аристократического сопротивления? Законы предоставляли народу средства вернуть себе влияние при условии энергичной воли. При свободе голосования и выступлений в народном собрании, при вмешательстве трибунов и непобедимой силе числа они неизбежно должны были стать хозяевами. Это была их собственная вина, если они оставляли власть другим, и они заслуживали того унижения, в коем держала их знать, раз не предпринимали усилий к освобождению. Цицерон невысоко ценил простонародье своего времени; он считал его беззаботным и апатичным по природе. «Они ничего не требуют, — говорил он, — они ничего не желают»; и каждый раз, замечая их брожение на Форуме, он подозревал, что это чудо сотворено щедростью неких честолюбцев. Следовательно, он вовсе не склонен был полагать необходимым дарование им новых прав, наблюдая, как мало и как дурно они пользуются своими старыми правами, и потому предлог, выдвинутый Цезарем для взятия за оружие, он серьезным не почитал. Он никогда не соглашался видеть в нем преемника Гракхов, пришедшего эмансипировать угнетенный плебс; готовящаяся война никогда не казалась ему возобновлением древних распрей между народом и аристократией, коими полна римская история. По сути, собрание разоренных нобилей, вроде Долабеллы, Антония и Курио, шествующих под началом того, кто хвастался происхождением от богов и царей, мало заслуживало именоваться народной партией, и на кону стояло нечто иное, нежели защита привилегий рождения в лагере, куда прибыло столь много всадников и плебеев и который насчитывал среди своих вождей Варрона, Цицерона и Катона, то есть двух незнатных граждан из Арпина и Реате и потомка тускуланского крестьянина.

Цезарь, однако, не производит впечатления человека, сильно одержимого этой ролью поборника демократии. Читая его мемуары, мы не находим, чтобы он много рассуждал об интересах народа. Только что приведенная фраза — почти единственная, где они упоминаются. В остальном он более откровенен. В начале гражданской войны, излагая причины ее начала, он жаловался на отказ в консульстве, на отнятие провинции, на насильственное разлучение с армией; он не произносит ни слова о народе, о его непризнанных правах, о его растоптанной свободе. Между тем это был момент, когда следовало заговорить о них ради оправдания предприятия, осуждаемого столь многими, причем самыми честными людьми. Чего он требовал в финальных условиях, предъявленных сенату перед походом на Рим? Своего консульства, своей армии, своей провинции; он защищал личные интересы, он торговался за себя, ему и в голову не приходило требовать каких-либо гарантий для того народа, защитником которого он себя называл. Вокруг него, в его лагере, о народе думали не больше, чем он сам. Его лучшие друзья, его храбрейшие полководцы не претендовали на роль реформаторов или демократов. Следуя за ним, они не помышляли о даровании свободы согражданам; они желали отомстить за оскорбленного вождя и завоевать для него власть. «Мы — солдаты Цезаря», — заявляли они вместе с Курио. У них не было иного титула, они не знали иного имени. Когда кто-то заводил речь перед теми старыми центурионами, повидавшими Германию и Британию, взявшими Алезию и Герговию, об отказе от Цезаря и переходе на сторону законов и республики, они не отвечали, будто защищают народ и его права. «Мы, — говорили они, — неужели мы бросим нашего полководца, давшего всем нам звания, неужели мы возьмем оружие против армии, в которой служили и побеждали тридцать шесть лет? Мы никогда на это не пойдем!» Эти люди были уже не гражданами, а солдатами. После тридцать шести лет побед они утратили традиции гражданской жизни и вкус к ней; права народа стали им безразличны, а слава заменила свободу. Цицерон и его друзья полагали, что подобное окружение вовсе не подобает народному вождю, пришедшему восстановить свободу сограждан, но свойственно честолюбцу, явившемуся установить вооруженную абсолютную власть, и они не ошибались. Поведение Цезаря после войны доказывает это лучше всего прочего. Как он распорядился победой? Какими благами одарил народ, чьи интересы якобы защищал? Я не говорю о том, что он смог сделать для его удобства и развлечений: о роскошных пирах, общественных трапезах, хлебе и масле, столь щедро розданных беднейшим, о четырехстах сестерциях (3 фунтах 4 шиллингах), выплаченных каждому гражданину в день триумфа. Если эта милостыня удовлетворяла тогдашних плебеев, если они согласились пожертвовать свободой за эту цену, я прощаю Цицерону то, что он не питал к ним большего уважения и не встал на их сторону. Но если они требовали чего-то иного, если желали более полной независимости, большей доли в делах своей страны, новых политических прав — они их не получили, и победа Цезаря, несмотря на его обещания, не сделала их ни свободнее, ни могущественнее. Цезарь унизил аристократию, но исключительно в собственных интересах. Он отнял исполнительную власть из рук сената лишь затем, чтобы взять ее в свои собственные. Он установил равенство между всеми сословиями, но это было равенство рабства, и все отныне были сведены к единому уровню повиновения.

Я знаю, что после того как он заставил замолчать ораторов, лишил народ избирательного права и сосредоточил в своих руках всю государственную власть, назначенный им сенат, исчерпав лесть, торжественно присудил ему титул Освободителя и вотировал воздвижение Храма Свободы. Если именно против этой свободы Цицерона и его друзей обвиняют в том, что они взяли в руки оружие, я полагаю, защита их от этого обвинения не стоит труда.

Назовем вещи своими именами. Цезарь трудился ради себя, а не ради народа, и Цицерон, выступая против него, полагал, что защищает республику, а не привилегии аристократии.

Но заслуживала ли эта республика защиты? Была ли надежда ее сохранить? Не было ли очевидно, что ее крушение неизбежно? Таково величайшее обвинение, предъявляемое тем, кто последовал за партией Помпея. Признаю, на него непросто ответить. Зло, от которого страдал Рим и которое проявлялось в тех беспорядках и насилии, чью печальную картину являют письма Цицерона, не принадлежало к числу тех, что можно предотвратить несколькими мудрыми реформами. Оно было древним и глубоким. Оно усугублялось с каждым днем, и ни один закон не был способен предупредить или остановить его. Можно ли было надеяться исцелить его теми незначительными переменами, что предлагали смельчаки? Какой толк был в уменьшении, как того желали, привилегий аристократии и увеличении прав плебеев? Сами истоки общественной жизни были серьезно подорваны. Зло коренилось в самом способе приобретения гражданства.

Долгое время Рим черпал свои силы в сельском населении. Именно из деревенских триб, почитавшихся выше прочих, выходили доблестные воины, покорившие Италию и подчинившие Карфаген; однако этот земледельческий и воинственный народ, столь славно защищавший республику, не смог оградить себя от наступления латифундий. Постепенно теснимый этими огромными владениями, где земледелие вести проще всего, бедный крестьянин долго боролся с нищетой и ростовщиками; затем, сломленный в этой борьбе, он кончил тем, что продал свой надел богатому соседу, жаждавшему округлить имение. Он пытался после сделаться арендатором, издольщиком, наемным работником в имении, где столь долго был хозяином, но там сталкивался с конкуренцией раба — более неприхотливого работника, не торговавшегося из-за платы, не выдвигающего условий, с которым можно было поступать по произволу. Так, дважды изгнанный со своих полей — и как собственник, и как арендатор, — оставшись без работы и средств, он был вынужден мигрировать в город. В Риме, однако, жизнь не стала для него легче. Что ему было там делать? Торговля была развита слабо, и обычно она находилась не в руках свободных людей. В странах, где процветает рабство, труд презирают. Умереть с голоду, ничего не делая, свободный человек почитает за привилегию и честь. К тому же каждый нобль держал среди рабов мастеров любых ремесел, и поскольку такое количество работников превышало его личные нужды, он сдавал их внайм тем, у кого их не было, либо заставлял держать лавочку в углу своего дома ради собственной прибыли. Здесь вновь рабовладельческая конкуренция губила свободный труд. К счастью, в ту пору Мария открыл ряды армии для беднейших граждан (capite censi). Эти несчастные, не находя иного исхода, становились солдатами. За неимением лучшего они вершили завоевание мира, подчиняли Африку, Галлию и Восток, посещали Британию и Германию, и большая их часть, храбрейшие и лучшие, погибали в этих отдаленных походах. Тем временем пустоты, оставляемые в городе уходившими и не возвращавшимися, заполнялись скверно. С тех пор как Рим сделался могущественным, со всех концов света в него стекались люди, и нетрудно догадаться, что они не всегда отличались респектабельностью.

Несколько раз он пытался защитить себя от этих вторжений чужеземцев; однако издавать суровые законы об их изгнании было бесполезно, они неизменно возвращались, чтобы укрыться в этом необъятном городе, лишенном полиции, и, поселившись там, одни — благодаря деньгам, другие — посредством низких услуг или хитрости — преуспевали в получении звания граждан. Те, кто обретал его естественнее всего и без необходимости требовать, были вольноотпущенники. Разумеется, закон не даровал им всех политических прав сразу; но по прошествии одного или двух поколений все эти оговорки исчезали, и внук того, кто крутил жернова ручной мельницы и был продан на невольничьем рынке, вотировал законы и избирал консулов подобно римлянину старой закваски. Из этой смеси вольноотпущенников и чужеземцев формировалось то, что именовалось в ту пору римским народом — жалким народом, жившим за счет щедрот частных лиц или государственной милостыни, не имевшим ни воспоминаний, ни традиций, ни политической способности, ни национального характера, ни даже нравственности, ибо им было чуждо то, что составляет честь и достоинство жизни низших классов, а именно труд. С таким народом республика становилась невозможной. Из всех форм правления эта требует наибольшей честности и политического суждения от тех, кто ею пользуется. Чем больше привилегий она дарует, тем больше преданности и интеллекта она требует. Люди, не пользовавшиеся своими правами или использовавшие их лишь для продажи, не были достойны их сохранить. Та абсолютная власть, к которой они взывали своими голосами, которую они встретили аплодисментами, была создана для них; и понятно, почему историк, издалека изучающий события прошлого, видя исчезновение свободы в Риме, утешается в ее падении мыслью, что оно было заслуженным и неизбежным, и прощает или даже аплодирует человеку, который, сокрушая ее, выступал лишь орудием необходимости или справедливости.

Но могли ли люди, жившие тогда, привязанные к республиканскому строю традициями и воспоминаниями, помнившие о совершенных им великих делах, обязанные ему своими должностями, положением и славой, думать так же, как мы, и столь же легко смириться с его падением? Во-первых, этот строй существовал. Они свыклись с его изъянами, поскольку жили с ними столь долго. Они страдали от них меньше в силу долгой привычки терпеть их. С другой стороны, они не ведали, каковой окажется эта новая власть, желавшая заменить республику. Царская власть вызывала у римлян инстинктивное отвращение, особенно после завоевания Востока. Там они обнаружили под этим именем самый одиозный из режимов, полное рабство посреди утонченнейшей цивилизации, все прелести роскоши и искусств, высшее развитие интеллекта при тяжелейшей и гнуснейшей тирании; государей, привыкших играть судьбой, честью и жизнью людей, разновидность жестоких избалованных детей, подобных тем, каких ныне сыщешь лишь в африканских пустынях. Эта картина их не привлекала, и каковы бы ни были недостатки республики, они спрашивали себя, стоит ли менять их на те, что несет в себе монархия. К тому же было естественно, что падение республики не казалось им столь близким и несомненным, каковой видится нам. С государствами обстоит дело так же, как с людьми, для которых мы после их кончины находим тысячу причин смерти, не подозреваемых никем при их жизни. Пока механизм этого древнего правления еще работал, невозможно было разглядеть степень его расстройства. У Цицерона порой случались минуты глубокого отчаяния, когда он возвещал друзьям, что все потеряно; но эти минуты не длились долго, и он быстро возвращал себе мужество. Ему казалось, будто твердая рука, красноречивый голос и согласие честных граждан способны все исправить и свобода с легкостью залечит свои собственные злоупотребления и ошибки. Он никогда не осознавал всей тяжести опасности. В худшие дни его мысли не простирались дальше интриганов и честолюбцев, нарушающих общественный покой; он всегда обвинял то Катилину, то Цезаря, то Клодия, полагая, что все будет спасено, если удастся их одолеть. Он заблуждался: Катилина и Клодий были лишь симптомами более глубокого недуга, который не поддавался исцелению; но стоит ли винить его за эту надежду, сколь бы химеричной она ни казалась? Стоит ли винить его за мысль о существовании иных средств спасения республики, помимо принесения в жертву свободы? Честный человек и добрый гражданин не должен изначально принимать эти советы отчаяния. Бесполезно твердить ему, что веления судьбы обрекают на гибель предпочитаемую им конституцию, которую он обещал защищать, — он поступает правильно, не веря в ее окончательную гибель до тех пор, пока она действительно не повержена. Мы можем называть таких людей, если угодно, слепцами или простофилями; почетно не проявлять излишней проницательности, и существуют заблуждения и иллюзии, стоящие многого дороже слишком легкой покорности. Подлинная свобода в Риме уже не существовала, как я полагаю, оставалась лишь тень, но и эта тень чего-то стоила. Нельзя держать зла на тех, кто цеплялся за нее и предпринимал отчаянные усилия не дать ей погибнуть, ибо эта тень, это подобие утешали их в утраченной свободе и давали некоторую надежду на ее возвращение. Так думали честные люди вроде Цицерона, которые после зрелых размышлений, без энтузиазма, без страсти и даже без надежды отправлялись вновь искать Помпея; так велит Лукан говорить Катону в тех восхитительных стихах, которые, думается мне, выражают чувства всех тех, кто, не теша себя иллюзиями насчет печального состояния республики, упорствовал в ее защите до конца: «Подобно отцу, только что потерявшему дитя, что находит утешение в отправлении его погребения, своими руками зажигает погребальный костер и покидает его с сожалением, столь медленно, сколь возможно; так и я, Рим, не оставлю тебя, пока не сомкну мертвые объятия вокруг тебя. Я последую до конца за самим твоим именем, о Свобода, даже когда ты обратишься лишь в тщетную тень!»

IV.

Фарсал не стал концом политической карьеры Цицерона, как он полагал. События вновь должны были вернуть его к власти и поставить во главе республики. Его уединенная жизнь, его молчание в первые дни диктатуры Цезаря, далеко не повредив его репутации, напротив, возвысили ее. Государственные деятели теряют не так много, как думают, удаляясь на время от дел. Уединение, переносимое с достоинством, увеличивает их значимость. То, что они больше не у власти, порождает у людей склонность скучать по ним. Находится меньше причин проявлять к ним суровость, когда их место никто не оспаривает, а поскольку люди больше не страдают от их ошибок, память о них легко стирается, и помнят лишь их достоинства. Именно это произошло с Цицероном. Его опала обезоружила всех врагов, которых нажила ему власть, и его популярность никогда не была столь велика, как в период, когда он добровольно скрывался от глаз публики. Чуть позже, когда он счел нужным сблизиться с Цезарем, он вел себя с таким тактом, столь искусно соразмерял покорность и независимость, так умел сохранять видимость оппозиции даже в хвалебных речах и лести, что общественное мнение не переставало благоволить ему. К тому же самые прославленные защитники побежденной стороны — Помпей, Катон, Сципион, Бибул — погибли. Из всех тех, кто с честью занимал высшие посты при прежнем строе, остался он один; следовательно, вошло в обыкновение рассматривать его как последнего представителя республики. Мы знаем, что в Идские марты Брут и его друзья, повергнув Цезаря и размахивая окровавленными мечами, звали Цицерона. Они словно признавали его главой своей партии и воздавали ему должное за пролитую ими кровь.

Таким образом, именно обстоятельства, а не его собственная воля заставили его сыграть столь значительную роль в событиях, последовавших за смертью Цезаря.

Позже я расскажу о том, как он был вынужден вовлечься в ту борьбу с Антонием, в которой ему суждено было погибнуть. Я покажу, что он начал ее не по собственной воле. Он покинул Рим и не желал возвращаться. Он полагал, что время для сопротивления в правовых формах прошло, что Антониевым ветеранам следует противопоставлять крепких солдат, а не веские резоны, и он не заблуждался. Убежденный в том, что его роль окончена и начинается роль людей войны, он отправился в Грецию, но буря забросила его к берегам Регия. Оттуда он направился в порт Велии, где встретил Брута, также готовившегося покинуть Италию, и именно последний, вечно щепетильный, вечно враждебный насилию, попросил его предпринять еще одно усилие ради пробуждения народа и вновь попытаться побороться на почве закона. Цицерон уступил просьбе друга и, хотя питарил мало надежд на успех, поспешил вернуться в Рим, дабы принять этот последний бой. Это был второй раз, когда он явился подобно Амфиараю, «чтобы броситься заживо в бездну».

Брут оказал ему в тот день добрую услугу. Отчаянное предприятие, в которое он его вовлек, почти вопреки воле самого Цицерона, не могло принести пользу республике, но послужило славе Цицерона. Это был, пожалуй, величайший момент в его политической жизни. Во-первых, мы испытываем удовольствие и почти удивление, видя его твердым и решительным. Он словно освободился от всех тех колебаний, что обычно омрачали его поведение; кроме того, тогда едва ли приходилось колеблется, ибо вопрос никогда еще не ставился столь определенно. При каждом новом повороте событий партии выступали все отчетливее. Впервые честолюбие Цезаря, о котором знали все, сплотив вокруг римской аристократии каждого, кто желал, подобно ей, сохранить древние институты, расширило границы этой партии и изменило ее программу. Восприняв новые элементы, она изменилась как по названию, так и по характеру; она превратилась в партию порядка, партию честных людей, в «оптиматов». Именно так Цицерон любит ее называть. Смысл этого наименования сперва был довольно расплывчатым, после Фарсала он обрел большую определенность. Поскольку в этот момент не оставалось сомнений в намерениях победителя, поскольку было видно, как он открыто подменяет своей властью авторитет сената и народа, противостоящая ему партия приняла подобающее ей имя, в котором никто уже не мог ей отказать; она стала республиканской партией. Борьба между республикой и деспотизмом началась всерьез. И чтобы сомнения стали и вовсе невозможны, деспотизм после смерти Цезаря предстал перед римлянами в наименее прикрытой и, так сказать, наиболее брутальной форме. Солдат, лишенный политического гения, изящества манер, величия души, одновременно грубый, распутный и жестокий, силой заявил свои права на наследство великого диктатора. Он не утруждал себя сокрытием замыслов, и ни Цицерон, ни кто-либо другой больше не могли заблуждаться. Должно быть, огромное облегчение испытало это обычно столь нерешительное и колеблющееся сознание, узрев истину столь ясно, не терзаясь более тенями, обретя столь полную уверенность в справедливости своего дела и после стольких сомнений и мрака сражаясь наконец при ясном дневном свете! Мы чувствуем, как умиротворен его ум! Каким более свободным и живым он предстает! Какое воодушевление сквозит в этом старике, какое рвение к битве! Ни один из окружавших его юношей не проявляет столь явной решимости, как он, и сам он несомненно моложе, чем во времена борьбы против Катилины или Клодия. Мало того, что он решительно начинает борьбу, он — что еще необычнее для него — ведет ее до конца, не сдаваясь. По странному контрасту, самое опасное предприятие, какое он когда-либо предпринимал и которое должно было стоить ему жизни, оказалось именно тем, в коем он наилучшим образом сопротивлялся обычным приступам уныния и слабости.

Сразу по возвращении в Рим, еще полный воодушевления, почерпнутого в Велие из бесед с Брутом, он явился в сенат и рискнул взять слово. Первая «Филиппика» в сравнении с прочими выглядит робкой и бесцветной; однако какого мужества стоило произнести ее в этом безучастном городе, перед испуганными сенаторами, в нескольких шагах от свирепого и грозного Антония, через шпионов слышавшего все сказанное против него! Цицерон завершил так же, как начал. Дважды с интервалом в тридцать пять лет он возвышал голос в одиночестве среди общего безмолвия против грозной власти, не желавшей терпеть сопротивление. Мужество, подобно страху, заразительно. Отвага, проявленная Цицероном в речи, пробудила таковую у других. Эта свобода слова сперва удивила, а затем пристыдила хранивших молчание. Цицерон воспользовался этим первым, еще довольно робким оживлением, чтобы сплотить вокруг себя несколько человек и отыскать защитников почти забытой республики. В этом заключалась трудность. Республиканцев почти не осталось, а самые решительные ушли к Бруту в Грецию. Все, что оставалось сделать, — это воззвать к умеренным из всех партий, ко всем тем, кого потрясли эксцессы Антония. Цицерон заклинать их забыть старые вражды и воссоединиться. «Ныне, — говорил он, — для всех честных людей существует лишь один корабль». В этом мы узнаем его излюбленную политику. Это вновь коалиция, которую он пытается сформировать, как во времена своего консульства. Эта роль явно приходится ему по вкусу более всего и подходит лучше прочего. Благодаря гибкости характера и принципов он подходил для примирения мнений лучше кого бы то ни было, а привычка сближаться со всеми партиями делала его не чуждым ни одной, и друзья у него были повсюду. Поначалу его предприятие, казалось, увенчалось полным успехом. Некоторые военачальники Цезаря охотно прислушивались к нему, особенно те, кто полагал, что в главном они теряют меньше, оставаясь гражданами свободного государства, нежели превращаясь в подданных Антония, а также честолюбивые суфлеры вроде Гирция и Пансы, которые после смерти господина не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы метить на первое место, и не желали довольствоваться вторым. К сожалению, это все еще было лишь скопление вождей без солдат, а в тот момент потребность в солдатах никогда не ощущалась столь остро. Антоний находился в Брундизии, где ожидал вызванных им из Македонии легионов. Разъяренный неожиданным сопротивлением, с которым он столкнулся, он провозгласил, что отомстит грабежом и резней, и было известно, что он человек слова. Каждому казалось, что он уже видит свой дом разграбленным, поместье — разделенным на части, семью — преданной проскрипции. Страх царил повсюду, люди трепетали, прятались и бежали. Самые храбрые искали со всех сторон того, кого можно было призвать на защиту республики. Никакой помощи не приходилось ждать ни от Децима Брута, занимавшего Цизальпийскую Галлию с несколькими легионами, ни от Секста Помпея, реорганизовывавшего войска на Сицилии, но эта помощь была далекой и сомнительной, а гибель — близкой и неминуемой. Посреди этой всеобщей паники племянник Цезаря, молодой Октавиан, которого ревность Антония и недоверие республиканцев дотоле держали в стороне и который с нетерпением ждал возможности заявить о себе, решил, что этот час пробил. Он прошел по окрестностям Рима, призывая к оружию осевших там ветеранов своего дяди. Его имя, щедрость, расточаемые им обещания быстро доставили ему солдат. В Калатии, в Касилине он за несколько дней набрал три тысячи человек. Затем он обратился к лидерам сената, предложив им поддержку ветеранов и потребовав в качестве единственной награды признания его усилий, предпринимаемых ради их спасения. В столь бедственном положении не оставалось средств отказаться от этой помощи, без которой они погибли бы, и сам Цицерон, поначалу проявивший некоторую подозрительность, позволил себя обольстить этим юношей, который советовался с ним, льстил ему и называл отцом. Когда благодаря ему они были спасены, когда они увидели Антония, покинутого частью легионов и вынужденного покинуть Рим, где Октавиан держал его в узде, благодарность сената оказалась столь же безграничной, сколь велик был их страх. Освободитель был осыпан почестями и знаками отличия. Цицерон в панегириках вознес его много выше дяди; он назвал его божественным юношей, посланным небесами для защиты отечества; он ручался за его патриотизм и верность — опрометчивые слова, в которых Брут сурово упрекал его и которые события не замедлили опровергнуть!

События, последовавшие за тем, слишком хорошо известны, чтобы я нуждался в их повторении. Никогда еще Цицерон не играл столь значительной политической роли, как в этот момент; никогда еще он в большей степени не заслуживал того звания государственного мужа, в котором отказывали ему враги. В течение шести месяцев он являлся душой республиканской партии, воссозданной по его призыву. «Именно я, — с гордостью заявлял он, — подал сигнал к этому пробуждению», и был прав. Его голос словно возвращал толику патриотизма и энергии этому равнодушному народу. Он заставил его вновь аплодировать тем великим именам родины и свободы, которые Форум вскоре перестанет слышать. Из Рима воодушевление перекинулось на соседние муниципии, и постепенно вся Италия пришла в движение. Однако сего было мало для него, он шел еще дальше, дабы поднять врагов для Антония и защитников для республики. Он писал проконсулам провинций и военачальникам армий. Из конца в конец света он порицал теплых, льстил честолюбцам и поздравлял энергичных. Именно он подтолкнул Брута, вечно нерешительного, захватить Грецию. Он приветствовал смелый удар Кассиуса, сделавший его господином Азии; он убеждал Корнифиция изгнать солдат Антония из Африки; он поощрял Децима Брута к сопротивлению в Мутине. Обещания поддержки, к коим он призывал с такою страстью, поступали со всех сторон. Даже враги и предатели не смели открыто отказать ему в содействии. Лепид и Планк выступали с энергичными заверениями в верности. Поллион писал ему в торжественном тоне, «что клянется быть врагом всех тиранов». Повсюду востребована его дружба, испрашивается его поддержка, люди отдают себя под его покровительство. Его «Филиппики», которые он, к счастью, не успел отредактировать, расходились по всему миру почти в том виде, в каком были произнесены, и с живостью первого наброска сохраняли следы прерываний и народных аплодисментов. Эти страстные речи всюду несут в себе страсть тех грандиозных народных сцен. Их читают в провинциях, ими зачитываются в армиях, и из самых отдаленных стран до Цицерона доходят свидетельства вызываемого ими восхищения! «Твоя тога счастливее нашего оружия», — говорит ему победоносный полководец и добавляет: «В твоем лице консуляр победил консула». «Мои солдаты — твои», — писал ему другой. Заслуга всей удачи республики приписывалась ему. Именно его поздравляли и благодарили за все одержанные успехи. Вечером того дня, когда в Риме стало известно о победе при Мутине, весь народ явился к нему домой, дабы забрать его, с триумфом препроводил на Капитолий и пожелал услышать из его собственных уст отчет о битве. «Этот день, — писал он Бруту, — искупил для меня все мои хлопоты».

Это был последний триумф Цицерона и республики. Успех порой губительнее для коалиций, нежели поражения. Когда общий враг, ненависть к которому объединяла их, повержен, вспыхивают частные распри. Октавиан желал ослабить Антония, дабы добиться от него желаемого; он не желал его уничтожения. Увидев его бегущим к Альпам, он пошел на сближение, и оба они двинулись на Рим. С той поры Цицерону оставалось лишь «подражать храбрым гладиаторам и искать по примеру их честной смерти». Его гибель была мужественной, что бы ни утверждал Поллион, предавший его и потому заинтересованный в его очернении. Я предпочту верить свидетельству Ливия, который не принадлежал к числу его друзей и жил при дворе Августа: «Из всех его несчастий, — говорит он, — смерть — единственное, что он перенес по-мужски». Признаться, это было немало. Он мог бежать и в какой-то момент попытался это сделать. Он пожелал отправиться в Грецию, где нашел бы Брута; но после нескольких дней плавания при встречном ветре, страдая от морской болезни, терзаемый пуще всего сожалениями и тоской, он потерял волю к жизни, сошел на берег в Гаэте и вернулся в свой дом в Формиях, дабы умереть там. Он часто благодарил бурю, возвратившую его в Велию в первый раз, когда он пожелал бежать в Грецию. Именно она дала ему возможность произнести «Филиппики». Шторм, прибивший его к берегу у Гаэты, оказался не менее полезен для его славы. Его смерть, думается мне, искупает слабости его жизни. Многое значит для человека его склада, не хваставшегося тем, что он Катон, проявить такую твердость в этот страшный момент; чем более робок он был по темпераменту, тем сильнее меня трогает его решимость в час смерти. И потому, когда при изучении его истории у меня возникает искушение упрекнуть его в нерешительности и слабости, я вспоминаю его конец, вижу его таким, каким столь прекрасно описал Плутарх: «с грязной бородой и волосами, изможденным лицом, поддерживающим левой рукой подбородок, как было у него в обыкновении, и пристально глядящим на убийц», — и уже не смею быть суровым. Несмотря на свои изъяны, он был честным человеком, «который горячо любил свою родину», как выразился сам Август в минуту искренности и раскаяния. Если он порой излишне колебался и проявлял слабость, он неизменно завершал тем, что защищал то, что почитал делом справедливости и права, и когда эта причина оказалась навсегда повержена, он оказал ей последнюю услугу, какую она могла требовать от своих защитников, — он удостоил ее чести своею смертью.

II
ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ЦИЦЕРОНА

I

Те, кто читал переписку Цицерона с Аттиком и знает, какое место вопросы денег занимают в этих частных посланиях, не удивятся, что я начинаю исследование его личной жизни с попытки оценить размер его состояния. Люди того времени были озабочены деньгами не меньше, чем люди наших дней, и, возможно, именно в этом эти две эпохи, которые люди столь часто с удовольствием сравнивали, больше всего похожи друг на друга.

Было бы необходимо иметь под рукой бухгалтерские книги Эроса, управляющего Цицерона, чтобы точно определить расходы его хозяйства. Все, что мы с достоверностью знаем по этому поводу, заключается в том, что отец оставил ему весьма скромное состояние и что он значительно увеличил его, хотя мы не можем точно сказать, какова была его сумма. Его враги имели обыкновение преувеличивать его, чтобы бросить тень на средства, с помощью которых оно было приобретено, и действительно вероятно, что если бы мы знали общую сумму, она показалась бы нам значительной; но мы должны остерегаться судить о нем по понятиям нашего времени. Богатство — вещь не абсолютная; человек богат или беден в зависимости от положения, в котором он живет, и вполне возможно, что то, что было бы богатством в одном месте, в другом едва ли составило бы скромный достаток. Теперь мы знаем, что в Риме богатство было далеко не так равномерно распределено, как среди нас. За сорок лет до консульства Цицерона трибун Филипп говорил, что в этом огромном городе не было и двух тысяч человек, имевших наследственное имущество; [70] но им принадлежало все общественное богатство. Красс утверждал, что для того, чтобы называть себя богатым, человек должен быть способен содержать целую армию на свои доходы, и мы знаем, что он был в состоянии делать это без всяких неудобств. Милон ухитрился за несколько лет влезть в долги на сумму более чем семьдесят миллионов сестерциев (560 000 фунтов стерлингов). Цезарь, будучи еще частным лицом, единовременно потратил сто двадцать миллионов сестерциев (960 000 фунтов стерлингов), чтобы сделать подарок в виде нового Форума римскому народу. Эта возмутительная расточительность подразумевает огромные состояния. По сравнению с ними мы можем понять, что состояние Цицерона, которого едва хватило на покупку дома на Палатине и которое почти истощило украшение его тускуланской виллы, должно было казаться весьма умеренным.

Каким образом он приобрел его? Не лишен интереса ответ на этот вопрос, позволяющий опровергнуть злобные слухи, которые распускали его враги. Где-то он говорит, что средствами, с помощью которых в Риме честно наживалось состояние, были торговля, подряды на общественные работы и откуп налогов; [71] но эти средства, весьма удобные для людей, спешивших обогатиться, могли использоваться только теми, кто не имел политических амбиций; они исключали доступ к государственным почестям и, следовательно, не подходили человеку, стремившемуся управлять своей страной. Мы также не видим, чтобы он действовал подобно Помпею, который вкладывал свои средства в крупный банк и делился доходами; по крайней мере, в его письмах не остается и следа предприятий подобного рода. Не мог он помышлять и о том, чтобы делать деньги на своих трудах. Тогда не было принято, чтобы автор продавал свои сочинения книготорговцу; вернее, ремесла книготорговца, каким мы понимаем его сейчас, почти не существовало. Обычно те, кто хотел прочитать или иметь книгу, брали ее у автора или его друзей и переписывали у рабов. Когда у них было больше переписчиков, чем требовалось для собственного пользования, они заставляли их работать на публику и продавали копии, которые им были не нужны; но автор не имел никакого отношения к прибылям, которые они с них получали. И наконец, государственные должности не могли обогатить Цицерона; мы знаем, что они были скорее не средством заработать деньги, а поводом к тратам и разорению — либо из-за цены, которую порой приходилось платить за них, либо из-за игр и зрелищ, которых ожидали от тех, кто их добивался. Лишь в управлении провинциями сколачивались огромные состояния. Именно на эти барыши обычно рассчитывали амбициозные нобили, чтобы покрыть прорехи в своих состояниях, вызванные роскошью их частной жизни и расточительностью общественной деятельности. Теперь же Цицерон лишил себя этой возможности, уступив своему коллеге Антонию провинцию, которой по обычаю он должен был управлять после своего консульства. Действительно, подозревали, что он заключил тогда с ним некую сделку, по которой оставлял за собой долю в тех красивых барышах, от которых отказывался. Если эта сделка и существовала, в чем приходится сомневаться, то доподлинно известно, что она не соблюдалась. Антоний разграбил свою провинцию, но разграбил ее исключительно для себя, и Цицерон не получил с нее ничего. Двенадцать лет спустя, сам того не желая, он был назначен проконсулом Киликии. Мы знаем, что он пробыл там всего год и что, не совершив ни одного противозаконного поступка и обеспечив благополучие подданных, он ухитрился увезти с собой два миллиона двести тысяч сестерциев (17 600 фунтов стерлингов), что дает нам представление о том, что можно было приобрести в провинциях, когда их грабили без всяких угрызений совести. К тому же эти деньги не пошли Цицеронам на пользу: часть их он одолжил Помпею, который их не вернул, и вполне вероятно, что гражданская война заставила его потерять остальное, поскольку по ее окончании он оказался без средств. Следовательно, происхождение его состояния следует искать в другом месте. Если бы он жил в наши дни, у нас не было бы труда узнать, откуда оно взялось. Этого было бы достаточно объяснить его способностями адвоката. Обладая таким краснореем, как у него, он не преминул бы в наши дни быстро обогатиться у судебных трибун; но в то время существовал закон, запрещавший ораторам принимать какое-либо вознаграждение или подарок от тех, в пользу кого они произносили речи (lex Cincia, de donis et muneribus). Хотя это было детищем трибуна, который, по словам Ливия, создал его в интересах народа, [72] в основе своей это был аристократический закон. Не позволяя адвокату извлекать законную прибыль из своего таланта, он отстранял от адвокатуры тех, кто ничего не имел, и резервировал занятие этой профессией за богачами как привилегию, или, вернее, препятствовал тому, чтобы она стала подлинной профессией. Я думаю, однако, что этот закон всегда соблюдался весьма несовершенно. Поскольку он не мог предусмотреть всего, ему было едва ли под силу помешать благодарности клиентов находить некие изощренные способы обходить его суровость. Если они действительно были полны решимости заплатить тем или иным образом за оказанные им услуги, мне кажется, закон мог помешать этому лишь с большим трудом. Во времена Цицерона они не преминули открыто нарушать его. Веррес говорил своим друзьям, что разделил привезенные из Сицилии деньги на три части: самую значительную — чтобы подкупить судей, вторую — чтобы заплатить адвокатам, а третьей удовлетворился сам. [73] Цицерон, который по этому случаю высмеял адвоката Верреса Гортензия и полученного им в задаток сфинкса, остерегался подражать ему. Его брат уверяет, что до времени, когда тот баллотировался в консулы, он никогда ничего не просил у своих клиентов. [74] Тем не менее, какими бы щепетильными мы его ни считали, весьма трудно допустить, чтобы он никогда не извлекал выгоды из их благосклонности. Несомненно, он отказался от подарков, которые сицилийцы хотели сделать ему, когда он отомстил за них Верресу; возможно, было бы неблагоразумно принимать их после столь громкого процесса, который привлек к нему все взоры и создал ему могущественных врагов; но несколько лет спустя я вижу, что он позволил себе принять подарок от своего друга Папирия Пета, в защиту которого только что выступал. [75] Он состоял из прекрасных греческих и латинских книг, а Цицерон ничто так не любил, как книги. Я также замечаю, что, когда он нуждался в деньгах, что случалось порой, он предпочитал обращаться к богачам, которых защищал. Они были менее суровыми и более терпеливыми кредиторами для него, чем прочие, и было вполне естественно, что он воспользовался их влиянием после того, как помог им своим красноречием. Он сам рассказывает нам, что купил дом Красса на деньги своих друзей. Среди них П. Сулла, в защиту которого он только что выступал, один одолжил ему два миллиона сестерциев (16 000 фунтов стерлингов). Когда за это на него напали в сенате, Цицерон отделался шуткой; что доказывает, будто lex Cincia уже не пользовался большим уважением, и те, кто его нарушал, не слишком боялись преследований. [76] Очень возможно поэтому, что те нобили, чеи честь или состояние он спас, те города или провинции, которые он защищал от алчных наместников, те чужеземные цари, чьи интересы он отстаивал в сенате, а пуще того те богатые товарищества откупщиков налогов, через чьи руки проходили все деньги, присылаемые миром в Рим, и которым он так ревностно служил своей репутацией или своим красноречием, часто искали и порой находили возможность засвидетельствовать свою благодарность. Эта щедрость кажется нам в наши дни настолько естественной, что мы едва ли стали бы упрекать Цицерона за то, что он не всегда отвергал ее; но мы можем быть уверены, что, если он иногда и считал возможным ее принять, он всегда делал это с большим умером и сдержанностью, нежели большинство его современников.

Мы знаем одну из самых обычных форм и, судя по всему, одну из наиболее законных, в которых проявлялась эта щедрость. В Риме существовал обычай выплачивать после смерти и по завещанию все долги благодарности и привязанности, накопленные за жизнь. Это был способ, предоставлявшийся клиенту для исполнения своих обязательств перед защищавшим его адвокатом, и нет никаких свидетельств того, что lex Cincia чинила здесь какие-либо препятствия. У нас нет ничего подобного. В то время отец семейства, имевший законных наследников, мог изъять из своего состояния любую сумму по своему усмотрению и выделить своим родственникам, друзьям и всем тем, кто был ему полезен или приятен, значительную часть своего имущества. Этот обычай превратился в злоупотребление. Мода и тщеславие стали играть в нем большую роль. Человек желал казаться имеющим много друзей, вписывая в завещание имена множества лиц, и вполне естественно, что в первую очередь вписывались самые прославленные. Порой в нем сводились воедино люди, которые редко встречались где-либо еще и должны были удивиться, обнаружив себя там. Клувий, богатый банкир из Путеол, оставил свое имущество Цицерону и Цезарю после Фарсала. [77] Архитектор Кир включил в число своих наследников и Клодия, и Цицерона, то есть двух людей, которые от всего сердца ненавидели друг друга в Риме. [78] Этот архитектор, без сомнения, почитал за честь иметь друзей во всех партиях. Случалось даже, что человек вписывал в завещание людей, которых никогда не видел. Лукулл приумножил свое колоссальное богатство за счет завещаний, которые оставляли ему незнакомые люди во время его управления Азией. Аттик получил немало наследств от людей, о которых никогда не слышал и которые знали его лишь по репутации. Насколько же чаще великий оратор вроде Цицерона, перед которым столько людей были в долгу и которым гордились все римляне, должен был становиться объектом этой посмертной щедрости! Из его писем мы видим, что он был наследником многих лиц, которые, судя по всему, не занимали большого места в его жизни. В общем и целом суммы, оставленные ему, не слишком велики. Одной из крупнейших является та, которую он унаследовал от своего старого учителя стоика Диодота, которого держал в своем доме до самой его смерти. [79] В награду за эту долгую привязанность Диодот оставил ему все свои сбережения философа и преподавателя. Они составляли сто тысяч сестерциев (800 фунтов стерлингов). Соединение всех этих мелких наследств, несомненно, составило значительную сумму. Сам Цицерон оценивает ее более чем в двадцать миллионов сестерциев (160 000 фунтов стерлингов). [80] Мне кажется поэтому, что нет никаких сомнений в том, что эти завещания вместе с подарками, которые он мог получить от благодарности своих клиентов, являлись главными источниками его благосостояния.

Это состояние состояло из имущества различного рода. Во-первых, он владел домами в Риме. Помимо того, в котором он жил на Палатине, и того, что достался ему от отца в Каринах, у него были другие в Аргилете и на Авентине, приносившие ему доход в восемьдесят тысяч сестерциев (640 фунтов стерлингов). [81] Он владел многочисленными виллами в Италии. Нам известно о восьми весьма значительных из них, принадлежавших ему, [82] не считая тех небольших домов (diversoria), которые нобили покупали вдоль главных дорог, чтобы иметь где передохнуть, отправляясь из одного имения в другое. У него также были денежные суммы, которыми он распоряжался различным образом, как мы видим из его переписки. Мы не можем оценить эту часть его состояния с точностью, но, судя по практике богатых римлян того времени, можно утверждать, что она была не меньше, чем его дома или имения. В один прекрасный день, когда он просит Аттика купить ему какие-то сады по его желанию, он мимоходом говорит ему, что, по его мнению, у него на руках может быть около шестисот тысяч сестерциев (4800 фунтов стерлингов). [83] Здесь мы имеем, пожалуй, одно из самых любопытных различий, отличающих то состояние общества от нашего. В наши дни едва ли кто-либо, кроме профессиональных банкиров, оперирует столь значительными денежными суммами. Наша аристократия всегда претендовала на то, чтобы свысока смотреть на финансовые вопросы. Римская аристократия, напротив, хорошо в них разбиралась и много о них размышляла. Их огромное богатство использовалось для достижения политических амбиций, и они не колеблясь рисковали его частью ради приобретения сторонников. Кошелек кандидата на государственные почести был открыт для всех, кто мог быть ему полезен. Он давал беднейшим, ссужал другим и стремился установить с ними узы интереса, которые привязали бы их к его делу. Успех обычно сопутствовал тем, кто обязал наибольшее число людей. Цицерон, хотя и был менее богат, чем большинство из них, подражал им. В своих письмах к Аттику он почти всегда пишет о векселях и сроках платежа, и мы видим в них, что его деньги циркулируют со всех сторон. Он находится в постоянных деловых отношениях и, как мы сказали бы сейчас, имеет текущий счет с величайшими особами. Иногда он ссужает Цезаря, а иногда занимает у него. Среди его многочисленных должников встречаются лица всех званий и состояний — от Помпея до Гермогена, который, судя по всему, был простым вольноотпущенником. К несчастью, если сосчитать их всех, его кредиторов оказывается еще больше. Несмотря на пример и советы Аттика, он плохо умел управлять своим состоянием. У него постоянно возникали дорогостоящие причуды. Он во что бы то ни стало хотел иметь статуи и картины, чтобы украсить свои галереи и придать им вид греческих гимнасиев. Он разорялся ради украшения своих деревенских вилл. Несвоевременно щедрый, мы видим, как он ссужает другим в то время, когда сам вынужден брать взаймы. Именно тогда, когда он по уши в долгах, у него возникает сильнейшее желание купить новую виллу. Тогда он без колебаний обращается ко всем банкирам Рима; он идет к Консидию, Аксию, Вектену, Весторию; он попытался бы даже разжалобить Цецилия, дядю своего друга Аттика, если бы не знал, что тот непреклонен. Тем не менее он переносит свои неприятности с легким сердцем. Благоразумный Аттик напрасно говорит ему, что позорно быть в долгах; но поскольку он разделяет этот позор с очень многими людьми, он кажется ему легким, и он первый шутит по этому поводу. Однажды он сказал одному из своих друзей, что у него столько долгов, что он охотно вступил бы в какую-нибудь заговорщическую организацию, если бы кто-нибудь принял его, но поскольку он покарал заговорщиков Катилины, он не внушает никому доверия; [84] а когда наступает первый день месяца, когда приходят сроки платежей, он удовлетворяется тем, что запирается в Тускуле и оставляет Эроса или Тирона препираться с кредиторами.

Эти затруднения и неприятности, которыми полна его переписка, заставляют нас, почти помимо воли, вспомнить о некоторых местах в его философских трудах, которые кажутся довольно удивительными, когда мы сравниваем их с его образом жизни, и которые легко могут быть обращены против него. Неужели это тот самый бездумный расточитель, всегда готовый тратить без раздумий, который воскликнул однажды с трогательным тоном убеждения: «О бессмертные боги, когда же люди поймут, какие сокровища кроются в бережливости!» [85] Как смел этот страстный любитель произведений искусства, этот пылкий друг пышности и роскоши, как смел он называть безумцами людей, которые слишком любят статуи и картины или строят себе великолепные дома? Он сам себя осуждает, и я не хочу полностью оправдывать его; но вынося ему суровый приговор, давайте вспомним времена, в которые он жил, и подумаем о его современниках. Я не стану сравнивать его с худшими людьми — его превосходство было бы слишком очевидно; но среди тех, кто почитается за наиболее достойных, он все же занимает одно из первых мест. Он не был обязан своим богатством ростовщичеству, подобно Бруту и его друзьям; он не преумножал его той грязной скаредностью, в которой упрекают Катона; он не грабил провинции, подобно Аппию или Кассию; он не соглашался, в отличие от Гортензия, брать свою долю в этом грабеже. Мы должны признать тогда, что, несмотря на упреки, которые мы можем ему адресовать, он был более щепетилен и бескорыстен в денежных делах, чем прочие. В конце концов, его беспорядочность вредила только ему самому, [86] и если у него была слишком большая тяга к разорительной расточительности, по крайней мере, он не прибегал к скандальным заработкам, чтобы удовлетворить ее. Эта щепетильность тем более делает ему честь, что тогда она была большой редкостью, и немногие прошли без пятна через то алчное и коррумпированное общество, посреди которого он жил.

II.

Он заслуживает не меньшей похвалы за то, что был честен и упорядочен в своей семейной жизни. Это были добродетели, пример которых современники ему не подавали.

Вполне вероятно, что его юность была суровой. [87] Он твердо решил стать великим оратором, а это давалось не без труда. Мы знаем от него самого, сколь тяжелым было тогда ученичество в ораторском искусстве. «Чтобы преуспеть в нем, — говорит он нам, — человек должен отказаться от всех удовольствий, избегать всех развлечений, распроститься с отдыхом, играми, увеселениями и почти с общением с друзьями». [88] Такова была цена, которую он заплатил за свой успех. Амбиция, пожиравшая его, уберегла его от прочих страстей и заменяла их ему. Его юность была полностью отдана учебе. Как только эти первые годы миновали, опасность стала меньше; привычка к труду, которую он выработал, и важные дела, в которых он участвовал, могли оградить его от любых опасных порывов. Писатели, которые его недолюбливают, тщетно пытались отыскать в его жизни следы той распущенности, которая была столь обычна вокруг него. Самые недоброжелательные, вроде Диона, [89] подшучивают над ним из-за умной женщины по имени Цереллия, которую он кое-где называет своей близкой подругой. [90] Таковой она в действительности и была, и представляется, что она имела на него немалое влияние. Его переписка с ней сохранилась и была опубликована. Эта переписка, как говорят, отличалась довольно свободным тоном и поначалу казалась дающей повод злопыхателям; но следует заметить, что Цереллия была намного старше его; что, далёкая от того, чтобы быть причиной раздоров в его доме, мы видим ее лишь вмешивающейся, чтобы примирить его с женой, [91] и что их знакомство, по сути, началось с общей любви к философии; [92] происхождение столь степенное, которое не предвещает неприятных последствий. Цереллия была ученой дамой, чья беседа должна была быть весьма приятна Цицерону. Ее возраст, ее образование, не похожее на образование обычных женщин, позволяли ему чувствовать себя с ней непринужденно, и поскольку он от природы был быстр на реплики, поскольку, разгоряченный оживлением беседы, он не всегда мог обуздать и сдержать свой юмор и поскольку, кроме того, в силу патриотизма и вкуса он ставил выше всего ту свободную и дерзкую веселость, образцом которой казался ему Плавт, могло случиться, что он писал ей без церемоний те шутки, «что острее тех, что у аттических писателей, и все же поистине римские». [93] Позже, когда эти деревенские и республиканские нравы вышли из моды, когда под влиянием постепенно развивающейся придворной жизни правила вежливости утончались, а манеры становились более церемонными, свобода этих замечаний, несомненно, шокировала некоторые щепетильные умы и могла породить злобные толки. Что до нас самих, то из всей ныне утерянной переписки Цицерона письма к Цереллия — это, пожалуй, то, о чем мы жалеем больше всего. Они показали бы нам лучше всего остального общественные привычки и жизнь светского мира того времени.

Считается, что ему было около тридцати, когда он женился. Это было к концу правления Суллы, во время его первых ораторских успехов. Его жена Теренция принадлежала к богатому и знатному роду. Она принесла ему в приданое, по словам Плутарха, [94] 120 000 драхм (4440 фунтов стерлингов), и мы видим, что ей принадлежали дома в Риме, а также лес близ Тускула. [95] Это был выгодный брак для молодого человека, только начинавшего политическую жизнь с большими талантами, чем состоянием. Переписка Цицерона не создает очень хорошего впечатления о Теренции. Мы представляем ее хозяйственной и аккуратной, но резкой и неприятной домохозяйкой, с которой было трудно жить в согласии. Она не слишком ладила со своим деверем Квинтом и еще меньше — со своей золовкой Помпонией, которая, впрочем, ни с кем не ладила. Она имела над мужем ту власть, которую решительная и упрямая женщина всегда имеет над беспечным и нерешительным умом. Долгое время Цицерон оставлял ее полновластной хозяйкой дома, он был очень рад переложить на кого-то другого те заботы, которые ему не подходили. Она не была лишена влияния на его политическую жизнь. Она посоветовала ему принять энергичные меры во время великого консульства, а позже поссорила его с Клодием из-за неприязни к Клодии, которую она подозревала в желании соблазнить его. Поскольку никакая выгода не казалась ей лишней, ей удалось впутать его в некоторые финансовые дела, которые даже сам Аттик, не отличавшийся чрезмерной щепетильностью, не считал очень почетными; но на этом ее власть заканчивалась. Она, судя по всему, оставалась чуждой и, пожалуй, была равнодушна к литературной славе своего мужа. Ни в одном из сочинений Цицерона, где так часто повторяются имена его дочери, брата и сына, нет никакого упоминания о жене. Теренция не имела влияния на его ум. Он никогда не доверял ей свои сокровенные мнения о самых серьезных жизненных делах; он никогда не допускал ее разделять его взгляды и убеждения. У нас есть любопытное доказательство этого в его переписке. Теренция была набожна, и набожна до чрезмерности. Она советовалась с гадателями, верила в предзнаменования, и Цицерон не утруждал себя тем, чтобы излечить ее от этой эксцентричности. Он даже кажется где-то делающим странное распределение труда между ней и собой: он показывает ее почтительно служащей богам, пока сам он занят трудом на благо людей. [96] Мало того, что он не нарушал ее религиозности, он проявлял к ней уважение, которое нас удивляет. Когда он собирался отправиться в лагерь Помпея, он написал ей: «Наконец-то я свободен от того беспокойства и страдания, которые испытывал и которые доставляли тебе столько забот. На следующий день после моего отъезда я понял причину. Ночью меня вырвало чистой желчью, и я почувствовал себя облегченным, словно какой-то бог был моим лекарем. Очевидно, это были Аполлон и Асклепий. Прошу тебя возблагодарить их с твоим обычным благочестием и усердием». [97] Это странный язык в устах того скептика, который написал трактат «О природе богов»; но Цицерон, несомненно, был из тех людей, вроде Варрона и многих других, которые, сами мало пользуясь религиозными практиками, считают, что они неплохи для простого народа и женщин. Сохранилась целая книга писем Цицерона к Теренции, содержащая историю его домашнего очага. Что поражает при ее открытии, так это то, что по мере продвижения вперед письма становятся короче, последние представляют собой не более чем короткие записки. И не только уменьшается длина писем, но и тон их уже не тот, а знаки привязанности становятся все более редкими. Мы можем сделать вывод, что эта привязанность была не из тех, что возрастают со временем; что совместная жизнь, укрепляющая истинные личные союзы, ослабила этот. Вместо того чтобы укрепиться, он износился от долгого времени. Ранние письма обнаруживают невероятную страсть, и это несмотря на то, что Цицерон был женат почти двадцать лет; но тогда он был очень несчастен, и кажется, что несчастье делает людей нежнее и что семьи чувствуют необходимость сплотиться, когда на них обрушиваются тяжелые удары. Цицерон только что был приговорен к изгнанию. Он с великой скорбью уехал из Рима, где, как он знал, его дом был сожжен, друзья преследовались, а семья подвергалась дурному обращению. Теренция вела себя очень энергично, она страдала за мужа и страдала с мужеством. Узнав о том, как с ней обошлись, Цицерон написал ей в отчаянии: «Как я несчастен! И неужели женщина столь добродетельная, столь почтенная, столь кроткая, столь преданная должна так мучиться из-за меня!» [98] «Будь уверена, — говорит он ей в другом месте, — у меня нет ничего дороже тебя. В этот момент я думаю, что вижу тебя, и не могу сдержать слез!» [99] Он добавил с еще большим излиянием чувств: «О моя жизнь, я хотел бы снова увидеть тебя и умереть в твоих объятиях!» [100] После этого переписка прекращается на шесть лет. Она возобновляется в то время, когда Цицерон покидал Рим, чтобы отправиться управлять Киликией, но тон ее сильно изменился. В единственном дошедшем до нас письме этой даты привязанность заменена делами. Речь идет о наследстве, которое припало как нельзя более кстати к состоянию Цицерона, и о средствах извлечь из него наибольшую выгоду. Правда, он все еще называет Теренцию своей очень дорогой и желанной женой, suavissima atque optatissima, но эти слова имеют вид вежливых фраз. Впрочем, он выказывает сильное желание снова увидеть ее и просит приехать как можно дальше и подождать его. [101] Она доехала до Брундизия, и по счастливой случайности вошла в город в то самое время, когда ее муж прибыл в гавань; они встретились и обнялись на Форуме. Это был счастливый момент для Цицерона. Он вернулся с титулом императора и надеждой на триумф; он нашел свою семью сплоченной и радостной. К несчастью, гражданская война была готова разразиться. Во время его отсутствия партии порвали друг с другом; они собирались сойтись в схватке, и сразу по прибытии Цицерон был вынужден сделать выбор между ними и занять свою сторону. Эта война не только повредила его политическому положению, она была фатальной для его личного счастья. Когда после Фарсала переписка возобновляется, она становится чрезвычайно деловой. Цицерон возвращается в Италию и снова высаживается в Брундизии — уже не триумфатором и счастливцем, а побежденным и отчаявшимся. На этот раз он не хочет снова видеть жену, хотя никогда еще не нуждался так сильно в утешении. Он держит ее на расстоянии, причем без особых церемоний. «Если ты приедешь, — говорит он ей, — я не вижу, чем ты можешь быть мне полезна». [102] Что делает этот ответ еще более жестоким, так это то, что в то же самое время он вызвал свою дочь и утешался ее беседой. Что же касается жены, то от нее он не получает ничего, кроме коротких записок, и у него хватает мужества сказать ей, что он не делает их длиннее, потому что ему нечего сказать. [103] В то же время он отсылает ее к Лепте, Требацию, Аттику и Сикке, чтобы узнать о принятых им решениях. Это достаточно ясно показывает, что она больше не пользулась его доверием. Единственный знак внимания, который он ей все еще оказывает, — это время от времени просить ее беречь свое здоровье, рекомендация излишняя, поскольку она прожила больше ста лет! Последнее письмо, которое он ей адресовал, — это как раз то, что мужчина написал бы своему управляющему, чтобы отдать приказ. «Я рассчитываю быть в Тускуле 7-го или 8-го числа месяца, — пишет он, — позаботьсь приготовить все как следует. У меня, возможно, будет несколько человек, и, весьма вероятно, мы пробудем некоторое время. Пусть баня будет готова, и пусть ничто необходимое для комфорта и здоровья не отсутствует». [104] Несколько месяцев спустя между супругами произошло расставание, предвещаемое этим тоном. Цицерон развелся с Теренцией после более чем тридцати лет брака, когда у них уже были дети и внуки.

Какие мотивы толкнули его на эту неприятную крайность? Вероятно, мы знаем их не все. Скверный нрав Теренции должен был часто вызывать те мелкие семейные ссоры, которые, повторяясь постоянно, в конце концов стирают самую стойкую привязанность. Примерно в то время, когда Цицерон был возвращен из изгнания, и всего через несколько месяцев после того, как он написал те страстные письма, о которых я говорил, он сказал Аттику: «У меня есть кое-какие домашние неприятности, о которых я не могу тебе написать», и добавил, чтобы быть понятым: «Моя дочь и мой брат все еще любят меня». [105] Мы должны думать, что у него были веские причины жаловаться на жену, раз он исключил ее из числа лиц, которыми, как он считал, он любим. Подозревали, что Теренция ревновала к привязанности, которую Цицерон проявлял к своей дочери. Эта привязанность была несколько чрезмерной и столь исключительной, что могла ее задеть, и она не была из тех женщин, кто стерпел бы это без жалоб. Можно полагать, что эти разногласия подготовили почву для развода и привели к нему, но они не были его окончательной причиной. Мотив был более прозаичным и вульгарным. Цицерон оправдывал его расточительностью жены и нецелевым использованием его денег, и несколько раз обвинял ее в том, что она разорила его ради собственной выгоды. Одной из самых любопытных особенностей той эпохи было то, что женщины казались столь же вовлеченными в дела и интересующимися спекуляциями, как и мужчины. Деньги — их главная забота. Они управляют своими имениями, вкладывают средства, дают и берут взаймы. Мы находим одну женщину среди кредиторов Цицерона и двух среди его должников. Только поскольку они не всегда могли сами выступать в этих финансовых начинаниях, они прибегали к помощи какого-нибудь услужливого вольноотпущенника или темного дельца, который блюл их интересы и наживался на их барышах. Цицерон в своей речи за Цецину, сталкиваясь с персонажем подобного рода, чьим делом было посвящать себя состоянию женщин и часто делать собственное за их счет, описывает его такими словами: «Нет человека, которого чаще встретишь в обычной жизни. Он — льстец женщин, адвокат вдов, стряпчий по профессии, любитель ссор, постоянный посетитель судов, невежественный и тупой среди мужчин, умный и ученый юрист среди женщин, искусный в заманивании видимостью фальшивого усердия и лицемерной дружбы, жадный до оказания услуг — порой полезных, но редко верных». [106] Он был чудесным проводником для женщин, томимых жаждой наживы; так что у Теренции был при себе один из таких людей — ее вольноотпущенник Филотимус, ловкий делец, но не слишком щепетильный, который преуспел в этом ремесле, поскольку был богат и сам владел рабами и вольноотпущенниками. В первые дни Цицерон часто пользовался его услугами, несомненно по просьбе Теренции. Именно он добыл для него по дешевке часть имущества Милона, когда тот был изгнан. Это было прибыльное дело, но не в очень хорошем вкусе, и Цицерон, чувствовавший это, говорит о нем с некоторым стыдом. Отправляясь в Киликию, он оставил управление частью своего имущества Филотимусу, но вскоре пожалел об этом. Филотимус, подобно управляющему большого дома, обращал меньше внимания на интересы хозяина, чем на свои собственные. Он оставил себе прибыли, извлеченные из имущества Милона, а по возвращении Цицерона предъявил ему счет, в котором фигурировал как его кредитор на значительную сумму. «Он чудесный вор!» — в ярости воскликнул Цицерон. [107] В то время его подозрения не простирались дальше Филотимуса; вернувшись из Фарсала, он ясно увидел, что Теренция была его сообщницей. «Я застал свои домашние дела, — сказал он другу, — в столь же скверном состоянии, как и дела республики». [108] Бедственное положение, в котором он оказался в Брундизии, сделало его недоверчивым. Он внимательнее присмотрелся к своим счетам, что было ему не свойственно, и ему не составило труда обнаружить, что Теренция часто обманывала его. В один прекрасный день она утаила шестьдесят тысяч сестерциев [109] (480 фунтов стерлингов) из приданого своей дочери. Это была неплохая прибыль, но она не пренебрегала и малыми барышами. Муж застал ее за тем, как она зажала в кулаке две тысячи сестерциев (16 фунтов стерлингов) из суммы, которую он у нее просил. [110] Эта алчность довершила раздражение Цицерона, которого другие причины, несомненно, озлобили и уязвили уже давно. Он смирился с разводом, но не без скорби. Нельзя безнаказанно разрывать узы, которые привычка, за неимением привязанности, должна была бы сближать. В момент расставания, после стольких счастливых дней, проведенных вместе, стольких невзгод, перенесенных сообща, всегда остается какое-то воспоминание, которое тревожит нас. Что добавляет печали этим мучительным минутам, так это то, что когда мы хотим уединиться и замкнуться в своем горе, появляются деловые люди; нам приходится отстаивать свои интересы, вести расчеты и дискутировать с этими людьми. Эти споры, которые никогда не подходили Цицерону, заставляли его страдать тогда сильнее обычного. Он сказал услужливому Аттику, прося его взять их на себя: «Раны слишком свежи, я не мог бы прикоснуться к ним, не заставив их кровоточить». [111] И поскольку Теренция продолжала чинить препятствия, он пожелал положить конец спору, отдав ей все, чего она просила. «Я предпочитаю, — писал он, — иметь повод жаловаться на нее, чем стать недовольным самим собой». [112]

Мы вполне можем понять, что острословы не преминули повеселиться по поводу этого развода. В конце концов, это было справедливым возмездием, и Цицерон слишком часто высмеивал других, чтобы рассчитывать на то, что пощадят его самого. К несчастью, вскоре он предоставил им новую возможность позабавиться за его счет. Несмотря на свои шестьдесят три года, он задумал жениться снова и выбрал очень юную девушку, Публилию, которую ее отец, умирая, вверил его опеке. Брак между опекуном и подопечной — это настоящий сценический брак, и опекуну в нем обычно приходится хуже всего. Как случилось, что Цицерон со своим опытом мира и жизни позволил втянуть себя в этот неосмотрительный шаг? Теренция, которой нужно было отомстить, повсюду повторяла, что он безумно влюбился в эту юную девушку; но его секретарь Тирон утверждал, что он женился на ней лишь затем, чтобы заплатить ее состоянием по своим долгам, и я думаю, мы должны верить Тирону, хотя обычно в такого рода браках старший оказывается также и беднее. Как и следовало ожидать, неприятности не заставили себя долго ждать в доме. Публилия, которая была моложе своей падчерицы, не ладила с ней и, судя по всему, не могла скрыть своей радости, когда та умерла. В глазах Цицерона это было непростительным преступлением, и он отказался видеть ее снова. Странно, что эта молодая женщина, вместо того чтобы с радостью принять свободу, которую он хотел ей вернуть, приложила огромные усилия, чтобы вернуться в дом этого старика, который развелся с ней, [113] но он был непреклонен. На этот раз с него было достаточно брака, и говорят, что когда его друг Гиртий пришел предложить ему руку своей сестры, он отказался под предлогом, что трудно одновременно уделять внимание жене и философии. Это был мудрый ответ, но ему следовало бы подумать об этом раньше.

III.

У Цицерона было от Теренции двоих детей. Старшей была его дочь Туллия. Он воспитал ее на свой лад, приобщив к своим занятиям и привить ей вкус к тем интеллектуальным вещам, которые он сам так любил и к которым, судя по всему, его жена была равнодушна. «Я нахожу в ней, — говорил он, — свои черты, свои слова, свой ум»; [114] соответственно, он нежно любил ее. Когда она была еще совсем юной, отец не мог удержаться от намека в одной из своих судебных речей на привязанность, которую он к ней питал. [115] Эта привязанность, безусловно, самая глубокая из всех, что он когда-либо испытывал, была главной тревогой его жизни. Более печальной судьбы, чем у этой молодой женщины, невозможно и вообразить. Выданная замуж в тринадцать лет за Писона, затем за Крассипеса и разлученная с ними смертью и разводом, она вышла замуж в третий раз, пока ее отец отсутствовал, управляя Киликией. Женихов было множество, причем даже среди юношей из знатных семей, и привлекала их не только слава тестя, как мы могли бы подумать. Он говорит нам, что они предполагали, будто он вернется из своего наместничества очень богатым. Женившись на его дочерью, эти юноши рассчитывали заключить выгодную партию, которая позволила бы им выплатить свои долги. [116] Среди них были сын консула Сульпиция и Тиберий Нерон, который был отцом Тиберия и Друза. Цицерий благоприятствовал последнему, который даже ездил в Киликию искать его согласия, но жена и дочь, которым при отъезде он предоставил право выбора, решили без него в пользу Корнелия Долабеллы. Он был молодым человеком из знатной семьи, другом Курия, Целия и Антония, до тех пор жившим подобно им, то есть рискуя своей репутацией и транжиря состояние; кроме того, он был человеком остроумным и светским. Этот муж не очень-то пришелся по вкусу Аттику; но кажется, что Теренция была покорена его громким именем, а Туллия, возможно, осталась неравнодушна к его прекрасным манерам. Сначала брак казался счастливым. Долабелла очаровал тещу и жену своим добродушием и любезностью. Сам Цицерон, сначала удивленный той поспешностью, с которою было проведено это дело, счел, что у его зятя немало ума и утонченности. «В остальном, — добавлял он, — надо смириться». [117] Он имел в виду легкомысленные и распутные привычки, от которых Долабелла не отказался, несмотря на женатство. Он обещал исправиться, но сдержал свое обещание плохо, и как ни охотно Цицерон закрывал глаза на его распущенность, в конце концов смирение давалось с большим трудом. Он продолжал жить подобно молодежи того времени, устраивая по ночам шумиху на улицах под окнами светских дам, и его оргии казались скандальными в городе, привычном к разврату. Он сошелся со светской дамой, прославившейся своими любовными приключениями, Цецилией Метеллой, женой консуляра Лентула Спинтера. Это была та самая женщина, которая впоследствии разорила сына великого актера-трагика Эзопа, того безумца, который, не зная, что бы еще изобрести, чтобы разориться как можно быстрее, имел странный каприз на обеде, данном для своей возлюбленной, растворить и проглотить жемчужину стоимостью в миллион сестерциев [118] (8000 фунтов стерлингов). С такой женщиной, как Метелла, Долабелла быстро промотал свое состояние, затем прокутил состояние жены и, не довольствуясь тем, что предал и разорил ее, пригрозил разводом, когда она посмела пожаловаться. Кажется, Туллия очень любила его и долго сопротивлялась тем, кто советовал развод. Цицерон где-то осуждает то, что он называет безумием своей дочери, [119] но ей пришлось наконец решиться на это после новых оскорблений и покинуть дом мужа, чтобы вернуться к отцу. Она была беременна. Последовавшие за этим роды в столь тягостных обстоятельствах свели ее в могилу в Тускуле на тридцать первом году жизни.

Цицерон был неутешим в ее смерти, и его горе от ее потери было, безусловно, величайшим в его жизни. Поскольку его привязанность к дочери была общеизвестна, письма шли к нему со всех сторон — такие, которые обычно утешают лишь тех, кто вовсе не нуждается в утешении. Философы, авторитету которых его имя придавало вес, пытались своими увещеваниями заставить его перенести утрату более мужественно. Цезарь написал ему из Испании, где только что победил сыновей Помпея. Величайшие особы всех партий — Брут, Лукцей, сам Долабелла — разделяли его скорбь; но ни одно из этих писем не должно было затронуть его сильнее, чем то, что он получил от одного из своих старых друзей, Сульпиция, великого юриста, управлявшего в то время Грецией. К счастью, оно сохранилось. Оно достойно великого человека, написавшего его, и того, кому оно было адресовано. Часто цитируется следующий отрывок: «Я должен поведать тебе об одном размышлении, которое утешило меня, быть может, оно сумеет уменьшить твою скорбь. Возвращаясь из Азии, когда я плыл из Эгины в Мегару, я стал разглядывать окружающую меня местность. Передо мной лежала Мегара, позади — Эгина, справа — Пирей, слева — Коринф. некогда это были процветающие города, ныне же — лишь разрозненные руины. При виде этого я сказал себе: как смеем мы, жалкие смертные, жаловаться на смерть наших друзей, чью жизнь природа сделала столь короткой, когда мы видим одним взглядом лишь трупы стольких великих городов, лежащие вокруг!» [120] Эта мысль нова и грандиозна. Этот урок, извлеченный из руин, этот способ извлекать моральные идеи из природы, эта суровая меланхолия, смешанная с созерцанием прекрасного пейзажа, — чувства, мало известные языческой древности. Этот отрывок кажется проникнутым духом христианства. Мы могли бы сказать, что он написан человеком, знакомым со священными писаниями и «уже сидевшим вместе с пророком на руинах опустошенных городов». Это настолько верно, что святой Амвросий, желая написать письмо с соболезнованием, подражал этому, и оно совершенно естественно считалось христианским. Ответ Цицерона был не менее благороден. Мы видим в нем самую трогательную картину его печали и изоляции. Описав скорбь, которую он испытывал при падении республики, он добавляет: «По крайней мере, у меня оставалась моя дочь. У меня было место, куда я мог удалиться и отдохнуть. Прелесть ее беседы заставляла меня забыть мои заботы и печали; но страшная рана, полученная мной при ее потере, вновь открыла в моем сердце все те раны, которые, как я думал, затянулись. Прежде я удалялся в свою семью, чтобы забыть бедствия государства, но может ли государство предложить мне теперь какое-либо средство, чтобы заставить меня забыть бедствия моей семьи? Я вынужден избегать одновременно и своего дома, и Форума, ибо мой дом больше не утешает меня от неприятностей, причиняемых республикой, а республика не может заполнить ту пустоту, которую я нахожу в своем доме». [121]

Печальная судьба Туллии и горе, которое ее смерть причинила ее отцу, привлекают нас к ней. Видя, как сильно ее оплакивают, мы хотим узнать ее лучше. К сожалению, в переписке Цицерона не осталось ни единого ее письма; когда он расточает комплименты ее уму, мы вынуждены верить на слово, а отцовские комплименты всегда вызывают подозрения. Из того, что нам известно, мы легко можем признать, что она была совершенной женщиной; lectissima femina — такую похвалу дает ей Антоний, который не любил ее семью. [122] Нам хотелось бы знать, однако, как она перенесла то воспитание, которое дал ей отец. Мы несколько не доверяем такого рода образованию и не можем не опасаться, что Туллия отчасти пострадала от него. Сама манера, в которой ее отец оплакивал ее, по нашему разумению, вредит ее памяти. Сочинив по случаю ее смерти трактат «Об утешении», который был полон похвал ей, он, пожалуй, не оказал ей большой услуги. Столь несчастная молодая женщина заслуживала элегии; философский трактат кажется тяготеющим над ее памятью. Невозможно ли, что отец несколько испортил ее, желая сделать слишком ученой? Это было вполне в обычае того времени. Гортензий сделал свою дочь оратором, и утверждают, что однажды она провела важное дело лучше хорошего адвоката. Я подозреваю, что Цицерон хотел сделать свою философом, и боюсь, что преуспел в этом слишком хорошо. Философия таит в себе немало опасностей для женщины, и госпожа де Севинье имела не так много причин поздравлять себя с тем, что отдала свою дочку под систему Декарта. Эта сухая и педантичная фигура вовсе не располагает нас к женщинам-философам.

Философия удалась сыну Цицерона Марку еще меньше, чем его дочери. Его отец совершенно заблуждался относительно его вкусов и способностей, что не слишком удивительно, ибо родительская нежность чаще бывает страстной, чем просвещенной. У Маркуса были лишь солдатские инстинкты, Цицерон же хотел сделать из него философа и оратора, но труды его пропали даром. Эти инстинкты, подавленные на мгновение, всегда прорывались с новой силой. В восемнадцать лет Марк жил как все молодые люди того времени, и ему приходилось делать выговоры за его траты. Ему надоели уроки его наставника Дионисия и риторика, которую отец пытался ему преподавать. Он хотел отправиться на войну в Испанию с Цезарем. Вместо того чтобы слушать его, Цицерон отправил его в Афины завершить образование. У него был свой штат, как у сына знатного вельможи. Ему дали вольноотпущенников и рабов, чтобы он мог выглядеть не хуже молодых Бибула, Ацидина и Мессалы, которые учились вместе с ним. На его ежегодные расходы было выделено около ста тысяч сестерциев (800 фунтов стерлингов), что кажется разумным содержанием для изучающего философию, но Марк уехал в дурном настроении, и его пребывание в Афинах не принесло тех результатов, которых ожидал Цицерон. Более не находясь под присмотром отца, он предавался своим вкусам без ограничений. Вместо того чтобы посещать лекции риторов и философов, он тратил время на хорошие обеды и шумные развлечения. Его жизнь была тем более распущенной, что, по всей видимости, в его кутежах его поощрял сам его наставник, ритор Горгий. Этот ритор был истинным греком, то есть человеком, готовым на все ради сколачивания состояния. Изучая своего ученика, он понял, что больше выиграет, потакая его порокам, а не развивая его достоинства, и потому потакал его порокам. В этой школе Марк, вместо того чтобы уделять внимание Платону и Аристотелю, как наставлял его отец, приобрел страсть к фалернскому и хиосскому вину, которая осталась с ним на всю жизнь. Единственной репутацией, которой он впоследствии гордился, была репутация самого беспробудного пьяницы своего времени; он добился славы победителя триумвира Антония, который пользовался в этой области большой славой, которой очень гордился. Это был его способ отомстить за отца, которого Антоний предал смерти. Позже Август, желавший уплатить сыну долг, который он задолжал отцу, сделал его консулом, но не преуспел в том, чтобы отучить его от привычек к распутству, ибо единственным подвигом, о котором нам рассказывают, было то, что однажды, будучи пьян, он бросил свой кубок в голову Агриппе. [123]

Можно понять, какую скорбь должен был испытывать Цицерон, узнав о ранней распущенности сына. Полагаю, он долго не решался в это поверить, ибо любил обманываться насчет своих детей. Поэтому, когда Марк, отчитанный всей семьей, уволил Горгия и пообещал вести себя лучше, отец, который так легко поддавался обману, поспешил в это поверить. С тех пор мы видим его постоянно занятым тем, что он умоляет Аттика не оставлять сына ни в чем в нужде и изучает письма, получаемые от него, в надежде обнаружить хоть какой-то прогресс. Сохранилось ровно одно такое письмо Марка того времени, когда он, казалось, возвращался к лучшим привычкам. Оно было адресовано Тирону и полно уверений в раскаянии. Он признает себя настолько униженным, настолько терзаемым всеми своими ошибками, «что не только душа их презирает, но он не может даже слышать о них». Чтобы полностью убедить в своей искренности, он рисует картину своей жизни; невозможно вообразить себе жизнь, занятую лучше. Он проводит дни и почти ночи с философом Кратиппом, который обращается с ним как с сыном. Он оставляет его обедать, чтобы как можно меньше лишаться его общества. Он так очарован учеными беседами Бруттия, что желает иметь его подле себя и оплачивает его стол и жилье. Он упражняется в декламации на латыни, он декламает по-гречески с самыми учеными риторами. Он навещает лишь людей образованных; он видит только ученых стариков, мудрого Эпикрата, почтенного Леонида, словом, весь Ареопаг, и это назидательное повествование завершается такими словами: «Прежде всего заботьтесь о поддержании доброго здоровья, дабы мы могли вместе рассуждать о науке и философии». [124]

Это очень приятное письмо, но при его чтении у нас закрадывается определенное подозрение. Эти заверения столь преувеличены, что мы подозреваем: у Марка был какой-то умысел, когда он их давал, особенно если вспомнить, что Тирон пользовался доверием своего господина и распоряжался всеми его милостями. Кто знает, не предшествовали ли эти сожаления и громкие обещания какой-нибудь просьбе о деньгах и не служили ли они ей оправданием?

Надо отдать должное Марку: опечалив отца своим кутежом, он по крайней мере утешил его последние мгновения. Когда Брут проезжал через Афины, призывая к оружию находившуюся там римскую молодежь, Марк почувствовал пробуждение своих солдатских инстинктов. Он вспомнил, что в семнадцать лет с успехом командовал кавалерийским отрядом при Фарсале, и одним из первых откликнулся на призыв Брута. Он был одним из его самых искусных, преданных и храбрых лейтенантов и часто заслуживал его похвалы. «Я столь доволен, — писал Брут Цицерону, — доблестью, деятельностью и энергией Марка, что он неизменно напоминает мне отца, чьим сыном он имеет честь быть». [125] Мы можем легко представить, как приятно было Цицерону слышать это свидетельство. Именно радуясь этому пробуждению сына, он написал и посвятил ему свой трактат «Об обязанностях» (De Officiis), который является, пожалуй, прекраснейшим его произведением и стал его последним прощанием с семьей и родиной.

IV.

Это исследование семейной жизни Цицерона еще не завершено; остается добавить несколько деталей. Мы знаем, что римская семья состояла не только из лиц, связанных родством, но включала в себя и рабов. Слуга и господин были тогда связаны теснее, чем ныне, и их жизнь была более общей. Следовательно, чтобы узнать Цицерона в кругу его семьи по-настоящему, мы должны сказать несколько слов о его отношениях с его рабами.

Теоретически он не разделял взглядов на рабство, отличавшихся от взглядов его эпохи. Подобно Аристотелю, он принимал этот институт и считал его законным. Провозглашая, что человек имеет обязанности по отношению к своим рабам, он тем не менее не колеблясь признавал, что их необходимо держать в повиновении с помощью жестокости, если нет иных способов совладать с ними; [126] но на практике он обращался с ними с величайшей мягкостью. Он привязывался к ним настолько, что оплакивал их, когда имел несчастье их терять. Это, вероятно, было не принято, ибо мы видим, что он почти просит прощения за это у своего друга Аттика. «Мой ум глубоко взволнован, — пишет он ему; — я потерял юношу по имени Соситех, бывшего моим чтецом, и я опечален смертью раба, пожалуй, сильнее, чем следовало бы». [127] Во всей его переписке я вижу лишь одного человека, на которого он, кажется, сильно сердится; это некий Дионисий, которого он разыскивал даже в глубинах Иллирии и которого желал вернуть любой ценой; [128] но Дионисий украл у него несколько книг, и это было преступление, которого Цицерон не мог простить. Рабы тоже очень любили его. Он хвалит преданность, проявленную ими в его несчастьях, и мы знаем, что в самый последний момент они готовы были умереть за него, если бы он им не помешал.

Лучше остальных нам известен один из них, занимавший особое место в его привязанности, а именно Тирон. Имя, которое он носит, — латинское, что заставляет подозревать, будто он был из числа тех рабов, что родились в доме господина (vernae) и считались принадлежащими к семье больше остальных, поскольку никогда ее не покидали. Цицерон привязался к нему рано и велел тщательно обучить. Быть может, он даже сам взял на себя труд завершить его образование. Где-то он называет себя его учителем и любит подшучивать над его манерой писать. Он испытывал к нему живейшую привязанность и в конце концов уже не мог обходиться без него. Он играл большую роль в доме Цицерона, и его способности были весьма разнообразны. Он олицетворял порядок и бережливость, кои не были обычными качествами его господина. Он был доверенным лицом, через чьи руки проходили все финансовые дела. Первого числа каждого месяца он брался отчитывать должников, имевших задолженности, и убеждать излишне настойчивых кредиторов проявить терпение; он проверял счета управляющего Эроса, которые не всегда сходились; он ходил к услужливым банкирам, чьим кредитом Цицерон пользовался в трудные моменты. Каждый раз, когда требовалось выполнить какое-то деликатное поручение, обращались к нему — например, когда возникало дело затребовать у Долабеллы денег, не вызвав у него слишком сильного неудовольствия. Забота о важнейших делах не мешала ему заниматься и самыми мелкими. Его посылали присматривать за садами, подгонять работников, руководить строительными работами: даже столовая входила в его ведение, и я вижу, что ему поручали рассылать приглашения на обед — дело, которое не всегда обходилось без трудностей, ибо следует сводить лишь тех гостей, которые приятны друг другу, «и Терция не придет, если приглашен Публий». [129] Но прежде всего в качестве секретаря он оказал Цицерону величайшие услуги. Он писал почти так же быстро, как говорят, и только он один мог разобрать почерк своего господина, который переписчики расшифровать не умели. Он был для него больше чем секретарем — он был доверенным лицом и даже соавтором. Авл Геллий утверждает, что он помогал ему в сочинении его трудов, [130] и переписка не опровергает этого мнения. Однажды, когда Тирон остался болен в каком-то загородном доме, Цицерон написал ему, что Помпей, гостивший тогда у него, попросил почитать ему что-нибудь, и что он ответил, будто в доме все умолкает, когда нет Тирона. «Моя словесность, — добавлял он, — или, вернее, наша, чахнет в твое отсутствие. Возвращайся как можно скорее, чтобы оживить наших муз». [131] В то время Тирон все еще был рабом. Лишь гораздо позже, около 700 года, он получил вольную. Все в окружении Цицерона приветствовали эту справедливую награду за столько верных услуг. Квинт, находившийся тогда в Галлии, специально написал брату, чтобы поблагодарить его за обретение нового друга. Впоследствии Тирон купил небольшое поле, несомненно, на щедроты своего господина, и Марк в письме, написанном из Афин, приятно подтрунивает над новыми вкусами, которые разовьет в нем эта покупка. «Теперь ты землевладелец! — говорит он. — Ты должен оставить городскую изысканность и стать настоящим римским крестьянином. Какое удовольствие доставляет мне созерцание тебя отсюда в новом обличье! Мне кажется, я вижу, как ты покупаешь сельскохозяйственные орудия, беседуешь с арендатором или прячешь семена для своего сада в складках тоги за десертом!» [132] Но, став собственником и вольноотпущенником, Тирон служил господину не меньше, чем в бытность рабом.

Здоровье у него было слабым, и ему не всегда уделялось достаточного внимания. Все любили его, но под этим предлогом все заставляли его работать. Казалось, они сговорились злоупотреблять его мягкостью характера, которая, как они знали, была неисчерпаемой. Квинт, Аттик и Марк настойчиво требовали, чтобы он постоянно сообщал им новости из Рима и о Цицероне. Тирон так охотно брал на себя долю каждой новой заботы, сваливавшейся на его господина, что в конце концов слег. Он так изнурил себя во время наместничества Цицерона в Киликии, что на обратном пути его пришлось оставить в Патрах. Цицерон очень сожалел о разлуке с ним и, чтобы засвидетельствовать скорбь от расставания, писал ему по три раза на дню. Забота, с которой Цицерон при каждом удобном случае относился к этому слабому и драгоценному здоровью, была предельна; он сам становился врачом, чтобы исцелить его. Однажды, оставив его в недомогании в Тускуле, он писал ему: «Побереги здоровье, которым ты до сих пор пренебрегал ради служения мне. Ты знаешь, чего оно требует: хорошего пищеварения, отсутствия утомления, умеренных физических упражнений, развлечений и поддержания свободы желудка. Возвращайся молодцом, я буду любить тебя за это еще сильнее — тебя и Тускул». [133] Когда болезнь была серьезнее, советы давались пространнее. Вся семья принимала участие в письме, и Цицерон, державший перо, говорил ему от имени жены и детей: «Если ты любишь всех нас и особенно меня, вырастившего тебя, ты будешь думать только о восстановлении здоровья... Заклинаю тебя не глядеть на расходы. Я написал Курию, чтобы он дал тебе все, что нужно, и щедро заплатил врачу, дабы тот был внимательнее. Ты оказал мне бесчисленные услуги дома, на Форуме, в Риме, в моей провинции, в моих общественных и частных делах, в моих изысканиях и литературном труде; но ты поставишь венец всему, если, как я надеюсь, я вновь увижу тебя здравым». [134] Тирон платил на эту привязанность неутомимой преданностью. Обладая слабым здоровьем, он прожил более ста лет, и можно сказать, что вся эта долгая жизнь была отдана служению господину. Его усердие не ослабело и после его смерти, и он был занят им до самых последних мгновений. Он написал его биографию, издал его неопубликованные труды; чтобы ничто не пропало, он собрал его малейшие заметки и остроумные изречения, составив из них, как говорят, несколько чрезмерное собрание, ибо восхищение не позволяло ему делать различия, и выпустил прекрасные издания его речей, к которым обращались еще во времена Авла Геллия. [135] То были, поистине, услуги, за которые Цицерон, так дороживший своей литературной славой, от всего сердца поблагодарил бы своего верного вольноотпущенника.

Нельзя не сделать одно размышление при изучении отношений Тирона с его господином: античное рабство, если взглянуть на него с этой точки зрения и в доме такого человека, как Цицерон, кажется менее отталкивающим. Очевидно, оно было значительно смягчено в эту эпоху, и словесность сыграла в этом улучшении огромную роль. Она распространила новую добродетель среди тех, кто любил ее, — добродетель, чье имя часто всплывает в философских трудах Цицерона, а именно гуманность, то есть ту культуру ума, которая смягчает сердце. Именно под ее влиянием рабство, не будучи атаковано в своем принципе, претерпело глубокие изменения в своих последствиях. Это изменение происходило незаметно. Люди не пытались идти наперекор господствующим предрассудкам; вплоть до времен Сенеки не настаивали на признании за рабом права числиться среди людей, и он продолжал исключаться из великих теорий о человеческом братстве; но в действительности никто не выиграл от смягчения нравов больше него. Мы только что видели, как Цицерон обращался со своими рабами, и он не был исключением. Аттик поступал так же, и эта гуманность стала своего рода вопросом чести, которым гордилось это общество утонченных и образованных людей. Несколько лет спустя Плиний Младший, также принадлежавший к этому кругу, с трогательной грустью говорит о болезни и смерти своих рабов. «Я хорошо знаю, — говорит он, — что многие другие видят в подобного рода несчастьях лишь простую потерю имущества, и, думая так, считают себя великими и мудрыми людьми. Что до меня, я не знаю, так ли они велики и мудры, как воображают, но я знаю точно, что они не люди». [136] Таковы были настроения всего выдающегося общества той эпохи. Таким образом, рабство утратило многое из своей суровости к концу Римской республики и в первые времена империи. Это улучшение, которое обычно приписывают христианству, было гораздо старше его, и мы должны приписать заслугу ему философии и словесности.

Помимо вольноотпущенников и рабов, входивших в состав семьи богатого римлянина, с ней были связаны и другие лица, хотя и менее тесно, а именно клиенты. Разумеется, древний институт клиентелы утратил многое из своего сурового и священного характера. Прошли те времена, когда Катон говорил, что клиенты должны иметь преимущество перед родственниками и соседями в доме, а звание патрона следует сразу за званием отца. Эти узы значительно ослабели, [137] и налагаемые ими обязанности стали гораздо менее жесткими. Почти единственной по-прежнему почитаемой обязанностью оставалась необходимость для клиентов являться рано утром с приветствием к патрону. Квинт в любопытнейшем письме, адресованном брату по поводу его консульской кандидатуры, делит их на три категории: во-первых, те, кто довольствуется утренним визитом; это в целом прохладные друзья или любопытствующие наблюдатели, приходящие узнать новости или иногда навещающие всех кандидатов ради удовольствия прочесть на их лицах состояние их надежд; затем те, кто сопровождает патрона на Форум и образует его свиту, пока он совершает два-три круга по базилике, дабы все видели, что прибыл человек важный; и, наконец, те, кто не покидает его все время, пока он находится вне дома, и провожают его обратно, подобно тому как встретили его там. Это преданные и верные приверженники, не торгующиеся временем, которое они уделяют, и чье неутомимое усердие добывает кандидату желаемые почести. [138]

Если человеку посчастливилось принадлежать к знатной семье, он по наследству обладал готовой клиентелой. Клавдий или Корнелий, еще до того как утруждать себя оказанием услуг кому бы то ни было, был уверен, что каждое утро его вестибюль наполовину полон людьми, которых благодарность привязывала к его роду, и производил фурор на Форуме числом сопровождавших его в день, когда он отправлялся туда произнести свою первую речь. У Цицерона не было этого преимущества; но хотя своими клиентами он был обязан исключительно самому себе, они тем не менее были весьма многочисленны. В то время бурных распрей, когда самые тихие граждане ежедневно подвергались самым нелепым обвинениям, многие были вынуждены прибегать к его помощи для защиты. Он делал это охотно, ибо у него не было иного способа обрести клиентелу, кроме как оказывать свои услуги очень многим. Возможно, именно поэтому он брался за столь многие дурные дела. Поскольку на Форум он являлся почти один, без той свиты облагодетельствованных им людей, которая придавала общественное значение, ему приходилось быть не слишком разборчивым ради создания и приумножения своей клиентелы. Какое бы отвращение ни испытывал его честный ум при взятии за сомнительное дело, тщеславие его не могло противиться удовольствию прибавить еще одного человека к множеству сопровождавших его. В этой толпе, по словам его брата, находились граждане всех возрастов, званий и состояний. Знатные особы, несомненно, смешивались с теми незначительными людьми, которые обычно составляли подобную свиту. Говоря о народном трибуне Меммии Гемелле, покровителе Лукреция, он называет его своим клиентом. [139]

Не только в Риме у него были клиенты и обязанные ему люди; из его переписки мы видим, что его покровительство распространялось гораздо шире и что ему писали со всех концов, требуя его услуг. Римляне тогда были рассеяны по всему свету; завоевав его, они принялись извлекать из него максимальную выгоду. По следам легионов, чуть ли не по их пятам, рой ловких и предприимчивых людей обосновался в только что покоренных провинциях в поисках состояния; они умели приспособить свои навыки к ресурсам и нуждам каждой страны. В Сицилии и Галлии они возделывали огромные поместья и спекулировали вином и хлебом; в Азии, где было так много богатых или погрязших в долгах городов, они становились банкирами, то есть предоставляли им посредством своего ростовщичества быстрое и верное средство разорения. В целом они думали о возвращении в Рим, как только сколотят состояние, а чтобы вернуться скорей, стремились обогатиться как можно быстрее. Поскольку они лишь лагерем стояли в завоеванных странах, не укоренившись в них и не питая к ним сердечных привязанностей, они обращались с ними без всякой жалости и вызывали к себе всеобщую ненависть. Их часто привлекали к суду перед трибуналами, и они остро нуждались в защите, а потому стремились заручиться поддержкой лучших адвокатов, прежде всего Цицерона, величайшего оратора своего времени. Его таланта и влияния едва хватало, чтобы вызволить их из сомнительных историй, в которые они были замешаны.

Если мы хотим получше познакомиться с одним из тех крупных римских торговцев, которые по своему характеру и судьбе порой напоминают спекулянтов наших дней, нам следует прочесть речь, произнесенную Цицероном в защиту Рабирия Постума. Он излагает в ней всю историю своего клиента. Это живой рассказ, и подытожить его небезынтересно, чтобы понять, какими были те римские дельцы, что столь часто прибегали к его красноречию. Рабирий, сын богатого и проницательного откупщика налогов, родился с предпринимательской жилкой. Он не ограничивался какой-то одной отраслью торговли, ибо принадлежал к тем, о ком Цицерон говорил, что они знают все дороги, по которым может прийти золото (omnes vias pecuniae norunt). [140] Он вел дела всех видов и с одинаковым успехом; многое предпринимал сам и часто участвовал в предприятиях других. Он брал на откуп государственные налоги; давал в долг частным лицам, провинциям и царям. Столь же щедрый, сколь и богатый, он позволял друзьям извлекать выгоду из его удачи. Он создавал для них рабочие места, вовлекал в свои дела и делился прибылью.

Поэтому его популярность в Риме была огромна; но, как это иногда случается, процветание его погубило. Он одолжил немало денег Птолемею Авлету, царю Египта, который, вероятно, платил ему хорошие проценты. Когда этот царь был изгнан своими подданными, Рабирия уговорили сделать ему новые авансы, чтобы вернуть стоявшие на кону деньги. Он заложил собственное состояние и даже состояние друзей, чтобы обеспечить его расходы; он оплатил издержки великолепного королевского кортежа, когда Птолемей отправился в Рим требовать поддержки сената, и — что должно было стоить ему еще дороже — дал ему средства переманить на свою сторону самых влиятельных сенаторов. Дела Птолемея казались надежными. Поскольку люди многого ждали от царской благодарности, важнейшие особы соперничали за честь или, вернее, за выгоду его восстановления. Лентул, бывший тогда проконсулом Киликии, доказывал, что в этом нельзя отказывать; но в то же время Помпей, принявший молодого принца в своем доме в Альбе, требовал этого для себя. Это соперничество привело к краху всего замысла. Противоборствующие интересы нейтрализовали друг друга, и, дабы не вызывать ревности позволением кому-то одному воспользоваться счастливой возможностью, сенат никому этого не даровал. Говорят, что Рабирий, хорошо знавший римлян, подал тогда царю дерзкий совет обратиться к одному из тех авантюристов, какими кишерил Рим и которые ни перед чем не останавливались ради денег. Бывший трибун Габиний управлял Сирией. Ему пообещали 10 000 талантов (2 200 000 фунтов стерлингов), если он открыто ослушается сенатского декрета. Сумма была велика; Габиний принял сделку, и его войска вернули Птолемея в Александрию. Едва узнав о его восстановлении, Рабирий поспешил к нему. Желая наверняка вернуть свои деньги, он согласился стать его управителем доходов (diaecetes), или, как сказали бы мы сегодня, министром финансов. Он облачился в греческий плащ, на великий скандал строгих римлян, и надел знаки своего достоинства. Он принял эту должность лишь с мыслью, что не получит платы лучше, чем если сам выплатит ее себе из собственных рук. Именно это он и попытался сделать, и, судя по всему, собирая деньги, обещанные Габинию, он осмотрительно взял достаточно и для возмещения собственных затрат; но народ, подвергавшийся разорению, стал жаловаться, а царь, которому Рабирий сделался в тягость теперь, когда в нем отпала необходимость, и который, несомненно, был рад найти удобный способ избавиться от кредитора, бросил его в тюрьму и даже угрожал его жизни. Рабирий бежал из Египта при первой возможности, счастливый тем, что оставил там лишь свое состояние. У него осталась лишь одна надежда. Одновременно с управлением царскими финансами он на собственный счет закупил египетские товары — папирус, лен, стекло — и нагрузил несколько судов, которые с большой помпезой разгрузились в Путеолах. Слухи об этом дошли до Рима, и, поскольку там привыкли к удачливым авантюрам Рабирия, молва с удовольствием преувеличила число судов и стоимость их груза. Поговаривали даже шепотом, будто среди этих кораблей был один поменьше, который не показывали, несомненно потому, что он был полон золота и драгоценностей. К несчастью для Рабирия, во всех этих россказнях не было ни слова правды. Маленький корабль существовал лишь в воображении сплетников, а товары с остальных судов были проданы в убыток, так что он полностью разорился. Его катастрофа произвела фурор в Риме и обсуждалась весь сезон. Друзья, столь щедро им облагодетельствованные, отвернулись от него; общественное мнение, дотоле столь благосклонное к нему, обратилось против него. Самые снисходительные называли его глупцом, самые яростные обвиняли в симуляции бедности и утаивании части состояния от кредиторов. Тем не менее доподлинно известно, что у него ничего не было и он жил исключительно за счет щедрот Цезаря, одного из тех немногих, кто остался верен ему в несчастье. Цицерон тоже не забыл его. Он помнил, что во время его изгнания Рабирий предоставил в его распоряжение свое состояние и платил людям за сопровождение, а потому поспешил выступить в его защиту, когда зашла речь о включении его в судебный процесс Габиния, и сумел по крайней мере сохранить его честь и свободу.

В этом описании не хватает одной черты. Цицерон сообщает нам в своей речи, что Рабирий был лишь посредственно образован. Он столько всего переделал в жизни, что у него не оставалось времени думать об учебе; однако это не было обычным делом: мы знаем, что многие из его коллег, несмотря на не слишком литературные занятия, тем не менее были остроумными и образованными людьми. Цицерон, рекомендуя торговца из Феспий Сульпицию, говорит ему: «Он имеет вкус к нашим занятиям». [141] Он почитал Курия из Патр за одного из тех, кто лучше всего сохранил склад древнего римского юмора. «Поторопись вернуться в Рим, — писал он ему, — дабы не пропало семя нашего исконного юмора». [142] Те всадники, что объединялись в мощные компании и брали на откуп налоги, также были людьми остроумными и принадлежавшими к лучшему обществу. Цицерон, происходивший из их рядов, был связан почти со всеми ними; но похоже, что особенно тесно он был связан с компанией, державшей на откупе пастбища Азии, и он говорит, что она отдала себя под его покровительство.

Это покровительство распространялось и на людей не римского происхождения. Иностранцы, как нетрудно понять, считали за великую честь и залог безопасности быть хоть как-то связанными с выдающейся особой в Риме. Не имея возможности быть его клиентами, они желали стать его гостями. В эпоху, когда в проходимых странах было так мало удобных гостиниц, во время путешествий приходилось иметь услужливых друзей, соглашавшихся принять тебя. В Италии богатые люди покупали небольшие домики, где ночевали на дорогах, по которым привыкли ездить; но в иных местах они путешествовали от одного гостя к другому. Приют для богатого римлянина зачастую стоил немалых расходов. Его всегда сопровождала большая свита. Цицерон рассказывает, что встретил Публия Ведия в глубинах Азии «с двумя колесницами, повозкой, паланкином, лошадями, многочисленными рабами и вдобавок с обезьяной на маленькой тележке и кучей диких ослов». [143] Ведий был сравнительно малоизвестным римлянином. Можно представить себе свиту проконсула и претора, когда они отправлялись вступать во владение своими провинциями! Тем не менее, хотя их проезд истощал принявший их дом, об этой разорительной чести усердно просили, ибо в обретении их поддержки видели бесчисленные преимущества. У Цицерона были гости во всех крупных городах Греции и Азии, и ими почти всегда были главные граждане. Самые цари, вроде Дейотара и Ариобарзана, почитали за честь этот титул. Важные города — Волатерра, Ателла, Спарта, Пафос — часто добивались его покровительства и вознаграждали его публичными почестями. Он насчитывал целые провинции, чуть ли не нации среди своих клиентов, и после дела Верреса, например, был защитником и патроном Сицилии. Этот обычай пережил республику, и во времена Тацита знаменитые ораторы по-прежнему имели среди своих клиентов провинции и царства. Это было единственным знаком истинного отличия, оставшимся у красноречия.

Эти детали, как мне кажется, завершают наше представление о том, каковой была жизнь значительного человека в ту эпоху. Пока мы довольствуемся изучением тех немногих лиц, которые составляют то, что мы назвали бы ныне его семьей, и видим его лишь с женой и детьми, его жизнь очень напоминает нашу. Чувства, составляющие основу человеческой природы, не изменились и всегда ведут практически к тем же результатам. Заботы, тревожившие домашний очаг Цицерона, его радости и несчастья весьма схожи с нашими; но как только мы покидаем этот ограниченный круг, когда мы помещаем римлянина среди толпы его слуг и близких друзей, разница между тем обществом и нашим становится очевидной. Ныне жизнь стала проще и скромнее. У нас больше нет тех необъятных богатств, тех обширных связей и того множества людей, привязанных к нашим судьбам. То, что мы называем большой свитой, едва ли подошло бы одному из тех приказчиков откупщиков налогов, что отправлялись собирать подати в какой-нибудь провинциальный городок. Знатный или даже богатый римский всадник не довольствовался столь малым. Когда мы думаем об армиях рабов, собиравшихся в их домах и поместьях, о тех вольноотпущенниках, что образовывали вокруг них нечто вроде двора, о множестве клиентов, загромождавших улицы Рима при их проходе, о тех гостях, что были у них по всему свету, о тех городах и царствах, что умоляли об их защите, мы лучше понимаем авторитетность их речи, надменность их осанки, размах их красноречия, важность их манер, чувство собственной значимости, которое они вкладывали в любые свои поступки и речи. Именно здесь чтение писем Цицерона оказывает нам огромную услугу. Они дают нам представление о жизнях, прожитых в масштабах, которых мы больше не знаем, и тем самым помогают лучше понять общество той эпохи.

АТТИК

Из всех корреспондентов Цицерона никто не поддерживал с ним столь долгих и регулярных сношений, как Аттик. Их дружеские отношения продолжались без перерывов и тени омрачения вплоть до самой смерти. Они переписывались во время малейших отлучок, а когда это было возможно, то и чаще раза на дню. Эти письма — порой краткие, чтобы передать мимолетное размышление, порой длинные и обдуманные при более серьезных обстоятельствах, игривые или серьезные в зависимости от обстановки, написанные наспех повсюду, где бы ни находились авторы, — отражают всю жизнь двух друзей. Цицерон удачно охарактеризовал их, сказав: «Они были словно беседа между нами двумя». К сожалению, ныне мы слышим лишь одного из собеседников, и беседа превратилась в монолог. Публикуя письма своего друга, Аттик тщательно позаботился не добавлять собственные. Несомненно, он не желал, чтобы его чувства читались слишком открыто, и его осмотрительность стремилась утаить от публики знание его мнений и тайны частной жизни; но тщетно он пытался скрыться — объёмная переписка, которую вел с ним Цицерон, оказалась достаточной, чтобы сделать его известным, и по ней легко составить точное представление о том, кому она адресована. Этот человек поистине является одной из самых любопытных фигур значительной эпохи и заслуживает того, чтобы мы уделили труду изучения его некоторое внимание.

I.

Аттику было двадцать лет, когда началась война между Марием и Суллой. Он застал ее истоки и едва не стал ее жертвой; трибун Сульпиций, один из главных руководителей народной партии и его родственник, был казнен вместе со своими сторонниками и друзьями по приказанию Суллы, и поскольку Аттик часто навещал его, он подвергался определенному риску. Эта первая опасность определила всю его жизнь. Обладая, несмотря на возраст, твердым и рассудительным умом, он не поддался унынию, но пересмотрел свое положение. Если у него до того и были слабые склонности к политическим амбициям и мысль искать общественных почестей, он без колебаний отказался от них, увидев, какую цену порой приходится за них платить. Он понял, что республика, в которой власть можно было захватить лишь силой, обречена и что, погибая, она неизменно увлечет за собой тех, кто ей служил. Тогда он решил держаться в стороне от общественных дел, и вся его политика отныне заключалась в создании для себя безопасного положения вне партий и вне досягаемости опасности.

Однажды Сийеса спросили: «Что вы делали во время Террора?» — «Что я делал? — ответил он. — Я жил». Это было немало. Аттик сделал еще больше: он жил не просто во время террора длиною в несколько месяцев, но во время террора, длившегося несколько лет. Словно для проверки его осмотрительности и способностей, он оказался в наименее смутный период истории. Он стал свидетелем трех гражданских войн, он видел Рим, четырежды опустошенный различными вождями, и возобновление резней при каждой новой победе. Он жил не скромно, безвестно, позволяя забыть себя в каком-нибудь отдаленном городке, но в Риме и при полном стечении публики. Все способствовало привлечению к нему внимания: он был богат, что являлось достаточной причиной для проскрипции, имел большую репутацию человека острого ума, охотно общался с сильными мира сего и хотя бы через свои связи считался лицом важным. Тем не менее ему удалось избежать всех опасностей, порожденных его положением и состоянием, и он даже умудрялся возвышаться при каждой из тех революций, которые, казалось, могли его погубить. Каждая смена правительства, низвергавшая его друзей из власти, оставляла его более богатым и сильным, так что в конце концов он оказался поставленным совершенно естественным образом почти на один уровень с новым господином. Каким чудом изворотливости, каким проявлением искусных комбинаций удалось ему прожить в почете, богатстве и силе в эпоху, когда жить вообще было столь трудно? Это была задача, полная трудностей; вот как он ее разрешил.

Перед лицом первых расправ, свидетелем которых он стал, Аттик решил отныне не принимать никакого участия в общественных делах и партиях; но сделать это не так просто, как может показаться, и твердейшего решения не всегда хватает для успеха. Бесполезно заявлять о своем желании оставаться нейтральным; мир упорно продолжает классифицировать вас в соответствии с вашим именем, семейными традициями, личными связями и прежними проявлениями ваших симпатий. Аттик понимал, что для избежания этого рода принудительной вербовки и отвода общественного мнения по ложному следу необходимо покинуть Рим, причем покинуть надолго. Он надеялся этим добровольным изгнанием вернуть себе полную независимость и разорвать узы, которые помимо его воли все еще связывали его с прошлым. Но, желая скрыться от глаз сограждан, он не намеревался быть забытым всеми. Он рассчитывал вернуться; и не хотел возвращаться чужаком, которого больше не узнают, утратив все плоды ранней дружбы. Поэтому он избрал для уединения не какое-нибудь отдаленное поместье в неведомой провинции или один из тех глухих городков, на которые никогда не падали взоры римского народа. Он удалился в Афины, то есть в единственный город, сохранивший великую славу и все еще занимавший в восхищении наций место наравне с Римом. Там благодаря нескольким удачно расположенным милостям он снискал всеобщую любовь. Он раздавал гражданам хлеб, ссужал деньгами без процентов этот город литераторов, чьи финансы вечно пребывали в расстройстве. Более того, он польстил афинянам в их самых чувствительных струнах. Он был первым римлянином, осмелившимся открыто заявить о своей страсти к литературе и искусствам Греции. До тех пор среди его соотечественников было модно ценить и культивировать греческих муз у себя дома и высмеивать их на публике. Сам Цицерон, столько раз бросавший вызов этому глупому предрассудку, не смел с ходу казаться знакомым с именем великого скульптора; но Цицерон был государственным деятелем, которому подобало демонстрировать, хотя бы время от времени, то горделивое презрение к другим народам, которое отчасти составляло так называемое римское достоинство. Требовалось льстить этой национальной слабости, если хотелось нравиться народу. Аттик, не намереравшийся ничего у них просить, был свободнее; и потому он открыто смеялся над этими обычаями. Сразу по прибытии он начал говорить и писать по-гречески, открыто посещать мастерские скульпторов и живописцев, покупать статуи и картины, сочинять труды по изящным искусствам. Афиняне были столько же очарованы, сколько и удивлены, видя, как один из их завоевателей разделяет их заветнейшие вкусы и тем самым протестует против несправедливого презрения остальных. Их благодарность, всегда отличавшаяся крайней шумливостью, как мы знаем, засыпала Аттика всевозможной лестью. Почетные декреты умножались, ему предлагали все городские должности; они даже хотели воздвигнуть ему статуи. Аттик поспешил от всего отказаться, но эффект был произведен, и весть о столь великой популярности не преминула дойти до Рима, принесенная молодыми людьми знатных семейств, завершившими образование в Греции. Таким образом, репутация Аттика ничего не потеряла от его отсутствия; знатоки искусства толком судачили об этом просвещенном ценителе искусств, сумевшем отличиться даже в Афинах; и в то же самое время политики, перестав видеть его, отвыкли относить его к какой-либо политической партии.

Это был важный шаг. Оставалось сделать более значительный. Аттик вовремя понял, что богатство — первое условие независимости. Эта общая истина была еще очевиднее в ту пору, чем в любую другую. Сколь многие люди, чье поведение во время гражданских войн объясняется лишь состоянием их финансов! У Курия был лишь один мотив служить Цезарю, которого он не любил, а именно давление кредиторов; и сам Цицерон относит к числу главных причин, помешавших ему отправиться в лагерь Помпея, куда звали все его симпатии, деньги, одолженные ему Цезарем, которые он не мог вернуть. Чтобы избежать подобного рода затруднений и обрести полную свободу, Аттик решил разбогатеть и стал таковым. Полагаю, здесь важно привести несколько деталей, дабы показать, как люди богатели в Риме. Отец оставил ему довольно умеренное состояние — два миллиона сестерциев (16 000 фунтов стерлингов). Уезжая из Рима, он распродал почти все семейное имущество, дабы не оставлять ничего позади, что могло бы соблазнить проскрипторов, и купил имение в Эпире, в той стране крупных стад, где земля приносила столь большой доход. Вероятно, он заплатил за него немного. Митридат только что разорил Грецию, и, поскольку денег не было, все шло по дешевой цене. Это владение быстро процветало под умелым управлением; каждый год на излишние доходы докупались новые земли, и Аттик сделался одним из крупных землевладельцев края. Но вероятно ли, что его богатство явилось следствием исключительно хорошего управления землей? Он охотно добивался бы веры в это, чтобы походить в некотором роде на Катона и римлян старой закалки. К несчастью для него, его друг Цицерон предает его. Читая эту не стесненную ничем переписку, мы быстро замечаем, что у Аттика имелось множество иных способов обогащения помимо продажи зерна и стад. Этот искусный агроном был одновременно ловким дельцом, успешно вевшим любые дела. Он преуспевал в извлечении выгоды не только из чужих безумств, что случается часто, но даже из собственных удовольствий, и его талант заключался в том, чтобы богатеть там, где другие разоряются. Мы знаем, например, что он любил прекрасные книги; тогда, как и теперь, это было весьма дорогостоящим увлечением, но он умел превращать его в источник неплохих доходов. Он собрал в своем доме множество искусных переписчиков, которых обучил сам; заставив их поработать на себя, по утолении своей страсти он заставлял их работать на других и продавал публике скопированные ими книги очень дорого. Таким образом, он был истинным издателем для Цицерона, и поскольку труды его друга продавались хорошо, выходило, что эта дружба, столь полная очарования для его сердца, не была бесполезной и для его состояния. [144] Эту торговлю можно было не скрывать, и другу словесности не возбранялось становиться книготорговцем; однако Аттик занимался и многими сделками, которые должны были бы внушать ему большее отвращение. Видя успех, повсюду сопутствовавший гладиаторским боям и отсутствие празднеств без этих грандиозных бойний, он задумал разводить гладиаторов в своих имениях. Он велел тщательно обучать их искусству изящно умирать и сдавал их внаем за высокую плату городам, желавшим себя развлечь. [145] Следует признать, что занятие это не подобает ученому и философу; но прибыли были велики, и философия Аттика оказывалась весьма уступчивой, как только появлялась возможность сорвать хороший куш. Кроме того, при удобном случае он выступал банкиром и ссужал деньги под высокий процент, как это делали знатнейшие римские вельможи без всяких угрызений совести. Только он был осторожнее прочих и старался как можно меньше светиться в проводимых им делах, имея, несомненно, в Италии и Греции ловких агентов, выжимавших максимум из его капитала. Его деловые связи простирались по всему свету; нам известны его должники в Македонии, Эпире, Эфесе и на Делосе — почти везде. Он ссужал частным лицам; ссужал также городам, но совершенно секретно, ибо это дело в ту пору ценилось столь же мало, сколь и было доходным, а занимавшиеся им люди не считались ни честными, ни особо скрупулезными. Поэтому Аттик, дороживший своей репутацией не меньше, чем состоянием, не позволял никому ведать, что он ведет подобный бизнес. Он тщательно скрывал это даже от друга своего Цицерона, и мы не ведали бы об этом ныне, если бы он не претерпел некоторых неприятных случайностей в этом рискованном деле. Хотя обычно извлекались великие прибыли, сопряжено оно было и с известными опасностями. После двух веков римского владычества все союзные и муниципские города, особенно в Азии, были совершенно разорены. У всех доходы уступали долгам, а проконсулы в союзе с откупщиками налогов расхищали их ресурсы настолько основательно, что кредиторам ничего не оставалось брать, если они не проявляли настойчивости. Именно это однажды приключилось с Аттиком, несмотря на всю его предприимчивость. Мы видим, что Цицерон подшучивает над ним в одном из писем по поводу осады, которую тот собирается учинить Сициону; [146] осада эта явно была осадой каких-то строптивых должников; иных кампаний Аттик никогда не вел; и по правде говоря, эта завершилась неудачно. Пока он таким образом шел войной на злосчастный закредитованный город, сенат сжалился над ним и защитил его декретом от чересчур требовательных кредиторов, так что Аттик, отправившийся из Эпира победоносно, с развевающимися знаменами, был вынужден, по словам Цицерона, прибыв под стены, вымогать у сиционцев жалкие гроши (nummulorum aliquid) посредством мольбы и лести. [147] Следует, однако, полагать, что Аттик обычно удачливее вкладывал свои капиталы, и его общеизвестная осмотрительность уверяет нас в том, что он умел выбирать более платежеспособных должников. Все эти дела, которыми он занимался, безусловно, вскоре сделали бы его очень богатым; но ему не было нужды так утруждать себя, ибо, пока он столь искусно трудился над сколачиванием состояния, оно само плыло к нему в руки с другой стороны. У него был дядя Квинт Цецилий, слывший самым ужасным ростовщиком Рима, где их было так много, и соглашавшийся давать в долг лишь самым близким родственникам и в качестве особой милости под один процент в месяц. Он был человеком жестким, несговорчивым, сделавшим себя столь ненавистным для всех, что народ не мог удержаться от надругательств над его трупом в день похорон. Аттик был единственным человеком, сумевшим с ним поладить. Цецилий усыновил его по завещанию и оставил ему большую часть своего имущества — десять миллионов сестерциев, чуть более 80 000 фунтов стерлингов. Отныне его состояние было сделано, он стал независимым от всех и свободным следовать собственным склонностям.

Но разве не следовало опасаться, что по возвращении в Рим его решение избегать любых связей будет выглядеть неприглядно? Он не мог пристойным образом ссылаться на равнодушие или страх как на причину держаться в стороне от партий; ему нужно было найти более благовидный мотив, такой, который он мог бы открыто провозгласить, и философская школа предоставила ему его. Эпикурейцы, приносившие все в жертву жизненным удобствам, утверждали, что полезно воздерживаться от общественных должностей, чтобы избежать порождаемых ими хлопот. «Не занимайтесь политикой» было их излюбленным изречением. Аттик заявлял себя эпикурейцем; отныне его воздержание получило правдоподобный предлог — верность взглядам своей секты, и если его порицали, то порицание падало на всю школу, что всегда делает долю каждого отдельного человека весьма легкой. Был ли Аттик на самом деле подлинным и всецело преданным эпикурейцем? Это вопрос, который ученые обсуждают и который характер этого персонажа позволяет нам с легкостью разрешить. Предположить, что в чем бы то было он скрупулезно примыкал к какой-либо школе и брал на себя обязательство быть ее верным учеником, — значит плохо его знать. Он изучил их все ради удовольствия, которое это изучение доставляло его пытливому уму, но был полон решимости не становиться рабом их систем. Он нашел в эпикурейской морали принцип, который ему подходил, и ухватился за него, чтобы оправдать свое политическое поведение. Что же касается самого Эпикура и его доктрины, они волновали его мало, и он был готов отказаться от них при первом же предложении. Цицерон весьма остроумно показывает это в одном из мест трактата «О законах». Он изображает себя в этом произведении беседующим с Аттиком на берегах Фибрена, в восхитительной тени Арпина. Поскольку он желает возвести происхождение законов к богам, ему необходимо сначала постулировать, что боги заботятся о людях, чего эпикурейцы отрицали. Затем он поворачивается к своему другу и говорит: «Признаешь ли ты, Помпоний, что власть бессмертных богов, их разум, их мудрость, или, если тебе больше нравится, их провидение управляют вселенной? Если ты этого не признаешь, я должен начать с доказательства». — «Что ж, — отвечает Аттик, — признаю, если хочешь, ибо благодаря этим поющим птицам и журчанию ручьев я не боюсь, что кто-нибудь из моих сотоварищей по учению услышит меня».

Аттик провел двадцать три года вдали от Рима, навещая его лишь изредка и обычно оставаясь там совсем ненадолго. Когда он посчитал, что благодаря своему долгому отсутствию он полностью свободен от уз, связывавших его с политическими партиями, когда он приобрел независимость вместе с богатством, когда он оградил себя от всех упреков, которые могли быть сделаны ему по поводу его поведения, придав своей осмотрительности видимость философского убеждения, он задумал окончательно вернуться в Рим и возобновить там прерванный образ жизни. Он выбрал для возвращения момент, когда все было спокойно, и, словно желая порвать со своим прошлым окончательно, вернулся с новым когноменом, под которым люди вскоре приучились его называть. Это имя Аттика, которое он привез с собой из Афин, казалось, ясно указывало на то, что впредь он будет жить исключительно ради изучения словесности и наслаждения искусствами.

С этого момента он разделил свое время между жизнью в Риме и в своих загородных имениях. Он спокойно уладил свои банковские дела, некоторые из которых все еще оставались незавершенными, и принял меры к тому, чтобы скрыть от публики источники своего благосостояния. Он оставил за собой лишь свои имения в Эпире и дома в Риме, которые приносили ему немалый доход и происхождение прибылей от которого он мог открыто признать. Его имущество продолжало увеличиваться благодаря тому, как он им управлял. К тому же у него не было тех слабостей, которые могли бы поставить его под удар; он не стремился покупать или строить, у него не было тех великолепных вилл у ворот Рима или на морском побережье, содержание которых разорило Цицерона. Он все еще иногда давал деньги в долг, но, судя по всему, скорее из желания услужить, чем обогатиться. К тому же он тщательно выбирал надежных людей и показывал себя безжалостным, когда наступали сроки выплат по долгам. Это он делал, по его словам, в интересах самих должников, ибо, терпя их небрежность, он поощрял бы их к саморазорению. Но он нисколько не церемонился, отказывая тем, с кем его деньги подверглись бы некоторому риску, даже если то были его ближайшие родственники. Цицерон, рассказывая ему однажды, что их общий племянник, молодой Квинт, приходился к нему и пытался разжалобить рассказом о своей бедности, добавил: «Тогда я воспользовался толикой твоего красноречия: я ничего не ответил». Это был удачный прием, и Аттик, должно быть, применял его не раз по отношению к своему зятю и племяннику, у которых вечно не было денег. Он научился завоевывать высокое социальное положение с минимальными затратами. Он жил в своем доме на Квиринале — более просторном и удобном изнутри, чем красивом снаружи, и который он ремонтировал как можно меньше, — среди произведений искусства, отобранных им в Греции, и образованных рабов, которых он тщательно выучил сам и которым все ему завидовали. Он часто собирал образованных людей Рима на пирах, где царило большое ученое великолепие. Его гостеприимство стоило недорого, если верно то, что Корнелий Непот, видевший его отчеты, утверждает, будто он тратил на свой стол всего 3000 ассов (6 фунтов стерлингов) в месяц.

II.

Из всех достоинств Аттика больше всего искушение испытываешь позавидовать его удачливости в приобретении стольких друзей. Он приложил к этому немало усилий. С самого своего прибытия в Рим мы видим его занятым тем, что он старается установить хорошие отношения со всеми и использует любые средства, чтобы понравиться людям всех партий. Его происхождение, богатство и то, как он его приобрел, влекли его к всадникам; эти богатые откупщики налогов были его естественными друзьями, и он вскоре приобрел среди них высокую репутацию, но не менее тесно был связан он и с патрициями, обычно столь пренебрежительно относившимися ко всем, кто не принадлежал к их касте. Он избрал самый верный способ расположить их к себе, а именно — польстить их тщеславию. Он воспользовался своими историческими познаниями, чтобы состряпать для них приятные генеалогии, в которых сам разделял немалую долю вымысла, и подкрепил их самые причудливые претензии своей ученостью. Этот пример ярко показывает как его знание света, так и те выгоды, которые он извлекал из него, когда хотел завоевать чью-либо дружбу. Мы можем видеть, каким проницательным наблюдателем он должен был быть и каким талантом обладал в деле улавливания слабых сторон людей и извлечения из них выгоды, судя по самой природе тех услуг, которые он оказывал каждому. Он предложил Катону взять на себя управление его делами в Риме во время его отсутствия, и Катон поспешил принять это предложение: столь способным управляющим нельзя было пренебрегать человеку, столь дорожившему своим состоянием. Он польстил тщеславному Помпею, занявшись отбором в Греции прекрасных статуй для украшения строившегося им театра. Поскольку он прекрасно знал, что Цезарь недоступен для такого рода лести и что для привлечения его необходимы более реальные услуги, он ссудил ему деньги. Разумеется, он тяготел предпочтительно к главам партий, но не пренебрегал и другими, когда мог оказать им услугу. Он тщательно поддерживал отношения с Бальбом и Теофаном, доверенными лицами Цезаря и Помпея; он даже захаживал иногда к Клодию и его сестре Клодии, а также к другим людям сомнительной репутации. Не имея ни жестких принципов Катона, ни бурных антипатий Цицерона, он приспосабливался ко всем; его мягкий нрав позволял ему сходиться со всеми; он подходил как к любому возрасту, так и к любому характеру. Корнелий Непот с восхищением отмечает, что, будучи еще совсем молодым, он очаровал старого Суллу, а в преклонные годы умел нравиться молодому Бруту. Аттик служил связующим звеном между всеми этими столь различными по темпераменту, положению, взглядам и возрасту людьми. Он постоянно переходил от одного к другому вроде какого-то мирного посланника, пытаясь сблизить их и объединить, ибо таковой была его привычка, говорит Цицерон, — завязывать дружбу между другими. Он рассеивал подозрения и предрассудки, мешавшие им узнать друг друга; он вселял в них желание увидеться и сблизиться, и если впоследствии между ними возникали какие-либо разногласия, он становился их посредником и добивался объяснений, примирявших их вновь. Его шедевром в этом роде было то, что ему удалось примирить Гортензия и Цицеронов и заставить их жить в согласии вопреки бурной ревности, разделявшей их. Каких же трудов должно было стоить ему усмирение их раздражительного тщеславия, готового в любой момент вырваться наружу и которое судьба, казалось, забавлялась разжигать еще сильнее, ставя их в условия постоянного соперничества!

Все эти знакомства Аттика были, конечно, не настоящей дружбой. Многие из этих персон он навещал лишь ради тех выгод, которые его безопасность или богатство могли извлечь из них; но очень многие были его друзьями в полном смысле слова. Ограничиваясь самыми значительными из них, скажем, что Цицерон не любил никого так сильно, как его; Брут выказывал ему неизменное доверие до самого конца и накануне Филипп писал ему свои последние откровения. Существует слишком много ярких доказательств этих двух прославленных дружб, чтобы ставить их под сомнение, и мы должны признать, что он умел пробуждать живую привязанность в двух умнейших людях той эпохи. Сначала это вызывает крайнее удивление. Его осмотрительная сдержанность, эта открыто декларированная решимость держаться в стороне от любых интриг ради избежания всякой опасности, казалось бы, должна была оттолкнуть от него людей убеждений, жертвовавших состоянием и жизнью ради своих взглядов. Каким же достоинством он тем не менее сумел привязать их к себе? Как мог человек, столь поглощенный собой и так заботящийся о своих интересах, в полной мере наслаждаться радостями дружбы, которые на первый взгляд требуют самоотверженности и забвения себя? Как удалось ему заставить моралистов, утверждающих, что эгоизм есть смерть истинной привязанности, опровергнуть самих себя?

Это по-прежнему одна из тех загадок, которыми полна жизнь Аттика, и разрешить ее труднее всего. Если смотреть на него издалека, даже через призму похвал Цицерона, Аттик не кажется привлекательным, и вряд ли кто-то захотел бы выбрать его в друзья. И тем не менее достоверно, что те, кто жил с ним рядом, судили о нем иначе, чем мы. Они любили его и чувствовали себя с самого начала расположенными к нему. Общая благожелательность, которую он внушал, стремление каждого простить или не замечать его недостатки, та живая привязанность, которую он пробуждал, — это свидетельства, против которых невозможно устоять, какое бы удивление они у нас ни вызывали. Значит, в этом человеке было нечто такое, чего мы не видим; он должен был обладать неким притяжением, необъяснимым для нас, присущим только ему лично и исчезнувшим вместе с ним. По этой причине нам уже невозможно до конца понять ту странную притягательность, которую он с первого же взгляда оказывал на всех своих современников. Мы можем, однако, составить о ней некоторое представление, и знавшие его авторы, особенно Цицерон, дают возможность разглядеть те блестящие или солидные качества, благодаря которым он покорял окружающих. Я перечислю их согласно их свидетельствам, и если они все же покажутся недостаточными для полного оправдания числа его друзей и их пылкости, нам придется мысленно прибавить к ним то личное обаяние, которое ныне невозможно ни определить, ни вернуть, поскольку оно угасло вместе с ним самим.

Во-первых, он обладал немалой образованностью — в этом сходятся все, — и притом образованностью рода, особенно приятного для общества, в котором он вращался. Он не был просто одним из тех приятных пустозвонов, которые очаровывают на миг при мимолетном знакомстве, но не обладают качествами для более продолжительной связи. Он был человеком разносторонних познаний и солидных сведений; не то чтобы он был глубоким ученым — это звание не является большой рекомендацией в светском обществе; Цицерон считал, что такие люди, как Варрон, представляющие собой настоящие кладези знаний, не всегда забавны, и рассказывал, что, когда последний приезжал навестить его в Тускул, он не рвал на себе плату, пытаясь того удержать. Но, не будучи подлинным ученым, Аттик в своих штудиях касался всего: изящных искусств, поэзии, грамматики, философии и истории. По всем этим предметам он имел здравые и порой оригинальные идеи; он мог вести ученые беседы без особого для себя ущерба и всегда находил какую-нибудь любопытную деталь, чтобы рассказать ее тем, кто знал меньше. Паскаль назвал бы его образованным джентльменом (honnête homme); во всем он был умным и просвещенным дилетантом. Теперь же — по нескольким причинам — знания, приобретаемые дилетантом, принадлежат к числу наиболее ходовых в обществе. Во-первых, поскольку он учится не по правилам, его интересуют прежде всего диковинки; он с особым предпочтением усваивает сочные и новые детали, а именно это как раз и желают знать светские люди. К тому же сама множественность влекущих его занятий не позволяет ему исчерпать ни одно из них; каприз вечно уносит его в сторону прежде, чем он успеет досконально изучить что-либо. В результате он знает очень многое и всегда в тех пределах, в каких светским людям приятно это знать. По сути, отличительная черта дилетанта — делать все, даже то, чем он занимается лишь мгновение, с энтузиазмом. Поскольку к занятиям его влечет личный вкус и он продолжает их лишь до тех пор, пока они ему интересны, речь его более жива, когда он говорит о них, тон свободнее и оригинальнее, а следовательно, приятнее, чем у ученых по профессии. Именно такое представление мы должны составить об учености Аттика. Она была достаточно обширной, чтобы его беседа никогда не становилась монотонной; она не была столь глубокой, чтобы грозить скукой; она была, наконец, живой, ибо когда что-то делается с энтузиазмом, о том естественно говорить с интересом. Именно это делало его беседу столь привлекательной и именно так очаровывал он самые взыскательные и наименее благосклонно настроенные умы. Он был еще совсем молодым, когда престарелый Сулла, не имевший причин благоволить к нему, встретил его в Афинах. Он нашел столько удовольствия в том, чтобы слушать, как тот читает греческие и латинские стихи и рассуждает о литературе, что не захотел с ним расставаться и всячески стремился увезти его с собой в Рим. Долгое время спустя Октавиан испытывал то же очарование; он никогда не уставал слушать беседы Аттика, а когда не мог прийти к нему, писал ему каждый день просто для того, чтобы получать ответы и таким образом продолжать нечто вроде тех долгих разговоров, которые доставляли ему столько радости.

Можно представить себе, что при первой же встрече с этим искусным мужем люди чувствовали себя влекомыми к нему обаянием его беседы. По мере того как узнавали его лучше, открывались иные, более прочные качества, удерживавшие тех, кого привлекла его образованность. Прежде всего, в общении с ним чувствовалась величайшая надежность. Хотя он был связан с людьми самых разных взглядов и через них владел секретами всех партий, никто и никогда не упрекал его в том, что он предал их кому-либо. Мы не видим, чтобы он когда-либо давал серьезный повод кому-то из своих друзей отдалиться от него или чтобы какие-то из его связей прерывались иначе как смертью. Это общение, столь надежное, было в то же время очень непринужденным. Никто и никогда не был более снисходителен и уступчив. Он остерегался утомлять своими требованиями или отталкивать резкостью. Те бури, что столь часто омрачали дружбу Цицерона и Брута, в его дружбе были невозможны. Это было скорее одно из тех спокойных и ровных сокровенных чувств, которые крепнут изо дня в день благодаря своему правильному течению. Именно это должно было особенно очаровывать тех политиков, которых угнетала и утомляла суетливая деятельность, иссушавшая их жизнь. Выходя из этого вихря дел в нескольких шагах от Форума, они с радостью обретали тот мирный дом на Квиринале, куда не проникали внешние распри, и могли поболтать немного с этим уравновешенным и искусным человеком, который всегда встречал их с одной и той же улыбкой и в чьей благожелательности они находили столь безмятежную уверенность.

Но ничто, несомненно, не могло завоевать ему столько друзей, как его готовность оказать услугу. Она была неисчерпаемой, и нельзя было утверждать, что она носит корыстный характер, поскольку, вопреки обыкновению, он давал много и ничего не требовал взамен. И здесь кроется одна из причин долговечности его дружбы, ибо мы всегда считаем себя вправе требовать именно такого рода взаимности, и то сравнение, которое мы помимо воли проводим между оказываемыми нами услугами и теми, что получаем, в конце концов разрушает самые прочные узы. Аттик, который прекрасно это понимал, сумел устроить всё так, чтобы ни в ком не нуждаться. Он был богат, у него никогда не было судебных тяжб, он не добивался общественных должностей, так что друг, решивший отблагодарить его за полученные услуги, никогда не мог найти для этого случая и вечно оставался у него в долгу, причем этот долг продолжал расти, ибо Аттик не уставал приносить пользу. У нас есть простое средство оценить масштаб этой услужливости, если взглянуть на нее вблизи и, так сказать, в действии — а именно бегло припомнить услуги всех родов, которые он оказал Цицерону за время их долгой близости. Цицерон очень нуждался в таком друге, как Аттик. Он принадлежал к числу тех умных людей, которые не умеют считать; когда ему предъявляли бухгалтерские книги, он с радостью отвечал, подобно своему ученику Плинию Младшему, что привык к иной словесности: aliis sum chartis, aliis litteris initiatus. Аттик стал его управляющим по делам; нам известен его талант к этому ремеслу. Он сдавал имущество Цицерона внаем по высокой цене, сберегал из доходов все, что мог, и выплачивал самые насущные долги. Обнаружив новые, он осмеливался бранить друга, который спешил смиренно отвечать, что впредь будет осмотрительнее. Аттик, который не слишком в это верил, принимался за ликвидацию дефицита. Он отправлялся к богатому Бальбу или другим крупным римским банкирам, с которыми имел деловые отношения. Если превратности времени затрудняли получение кредита, он без колебаний запускал руку в собственный кошелек. Знающие люди не сочтут эту щедрость лишенной заслуги. Когда Цицерон желал купить какое-нибудь имение, Аттик поначалу сердился; но если друг не отступал, он быстро отправлялся на осмотр и обсуждение цены. Если же речь шла о строительстве какой-нибудь изящной виллы, Аттик одалживал своего архитектора, исправлял планы и надзирал за работами. Когда дом был построен, его требовалось украсить, и Аттик посылал в Грецию за статуями. Он преуспел в их отборе, и Цицерон не уставал расточать хвалы гермафинам из пентелийского мрамора, которые тот ему доставил. На вилле Цицерона, как нетрудно догадаться, не была забыта и библиотека, и книги тоже поступали от Аттика. Он торговал ими и оставлял самые прекрасные для своего друга. Книги были куплены, но их требовалось расставить, и Аттик присылал своего библиотекаря Тириона с рабочими, которые красили полки, склеивали оторванные листы папируса, наклеивали ярки на свитки и располагали все в таком превосходном порядке, что очарованный Цицерон писал: «С тех пор как Тирион расставил мои книги, можно сказать, что у дома появилась душа».

Но Аттик не ограничивался этими услугами, которые мы могли бы назвать внешними; он проникал в домашний очаг, он знал все его секреты. Цицерон ничего от него не утаивал и безраздельно поверял ему все свои семейные горести. Он рассказывал ему о бурном темпераменте своего брата и безумствах племянника; он советовался с ним по поводу неприятностей, доставляемых ему женой и сыном. Когда Туллия достигла возраста замужества, именно Аттик подыскал ей мужа. Тот, кого он предложил, был сыном богатого и благонравного всадника. «Вернитесь, — мудро говорил он Цицерону, — вернитесь к вашему прежнему кругу». К сожалению, к нему не прислушались. Предпочли богатому финансисту разорившегося аристократа, который растратил приданое Туллии и вынудил ее уйти от него. Когда Туллия умерла — быть может, от горя, — Аттик отправился к кормилице навестить оставленного ею малютку и позаботился о том, чтобы у ребенка ни в чем не было нужды. В то же время Цицерон давал ему немало хлопот своими двумя разводами. После того как он развелся со своей первой женой Теренцией, именно на Аттика он возложил обязанность добиться от нее составления завещания в свою пользу. Ему же он поручил неприятное дело — выдворить вторую жену, Публилию, когда та вознамерилась силой вернуться в дом мужа, который больше не желал иметь с ней ничего общего.

Это, без сомнения, великие услуги; он оказывал и другие — еще более деликатные, еще более ценимые. Именно ему Цицерон доверял самое дорогое, что было у него в мире, — свою литературную славу. Он делился с ним произведениями, едва написав их, принимал его советы при правке и ждал его решения для публикации. Таким образом он обращался с ним как с другом, с которым чувствуешь себя как дома и которому полностью открываешь душу. Хотя он страстно желал, чтобы к его красноречию относились серьезно, будучи уверен, что его услышит только Аттик, он без всяких угрызений совести шутил над собой и своими трудами. Он без утайки посвящал его во все секреты ремесла и показывал рецепты своих самых популярных эффектов. «На сей раз, — весело говорил он, — я пустил в ход всю парфюмерную лавку Исократа и все ларцы учеников». Ничто не может быть любопытнее того, как он рассказывал ему однажды об одном из своих величайших ораторских успехов. Речь шла о прославлении славы великого консульства — теме, в которой, как мы знаем, он был неисчерпаем. В тот день у него были причины говорить с большим блеском, чем обычно. Присутствовал Помпей; но у Помпея была слабость завидовать славе Цицерона. Это была прекрасная возможность привести его в ярость, и Цицерон постарался ее не упустить. «Когда подошла моя очередь говорить, — пишет он Аттику, — боги бессмертные! Какую волю я дал себе! Какое удовольствие я испытал, расточая себе похвалы в присутствии Помпея, который никогда еще не слышал, как я восхваляю свое консульство! Если я когда-либо призывал на помощь периоды, энтузиемы, метафоры и все прочие риторические фигуры, так это тогда. Я не говорил, я кричал, ибо речь шла о моих излюбленных темах: мудрости сената, благосклонности всадников, союзе всей Италии, подавленных осталках заговора, восстановленных мире и изобилии и т. д. Ты знаешь мои громы, когда я говорю на эти темы. В тот день они были так хороши, что мне не нужно больше рассказывать тебе о них; тебе довелось часто слышать подобное в Афинах!» Невозможно высмеивать самого себя с большей легкостью духа. Аттик отплатил за эти откровения хлопотами об успехе трудов своего друга. Поскольку он видел их рождение и возился с ними еще до того, как они стали известны публике, он почти считал себя их родителем. Именно он взял на себя труд вывести их в свет и обеспечить им успех. Цицерон говорит, что он превосходно умел это делать, и это нас не удивляет. Средство, к которому он прибегал чаще всего, чтобы создать о них хорошее мнение, состояло в том, чтобы заставлять лучших чтецов зачитывать самые прекрасные отрывки тем умным людям, которых он собирал вокруг своего стола. Цицерон, знавший обычную бережливость его трапез, умолял его немного отступить от нее в таких случаях. «Позаботься, — пишет он ему, — хорошо угостить своих гостей, ибо если они будут в дурном расположении духа из-за тебя, они выместят это на мне». Было естественно, что Цицерон чувствовал себя чрезвычайно благодарным за все эти услуги; но судить о нем по принципу, будто он был привязан к нему лишь ради получаемых благ, было бы ошибкой. Он действительно любил его, и все его письма полны свидетельств самой искренней привязанности. Ему всегда было хорошо с ним; он никогда не уставал общаться с ним; едва расставшись, он страстно желал увидеть его снова. «Пусть я умру, — писал он ему, — если ни моя тускуланская вилла, где мне так уютно, ни Острова блаженных не смогут радости принести мне без тебя!» Какое бы удовольствие ни испытывал он от того, что его чествуют, рукоплещут ему, льстят, от того, что вокруг него толпится подобострастная и восхищенная толпа, посреди этой толпы и шума он всегда с тоской обращал взор к своему отсутствующему другу. «Среди всех этих людей, — говорит он ему, — я чувствую себя более одиноким, чем если бы у меня был только ты». Все эти люди, по сути, состоят из политических друзей, которые меняются в зависимости от обстоятельств, которых приводит к тебе общий облик интересов, а уводит прочь соперничающее честолюбие; с ними Цицерон вынужден быть сдержанным и осторожным, что является настоящей мукой для столь открытой натуры. С другой стороны, Аттику он может рассказать всё и довериться ему без всяких ограничений. Поэтому он спешит требовать его присутствия при малейшей случившейся с ним неприятности. «Ты нужен мне, — пишет он ему, — я нуждаюсь в тебе, я жду тебя. У меня тысяча вещей, которые тревожат и терзают меня, и одна лишь прогулка с тобой принесет мне облегчение». Мы никогда не кончили бы, если бы стали собирать все те очаровательные выражения, которыми полна переписка и в которых так отчетливо говорит его сердце. Они не оставляют сомнений в чувствах Цицерона; они доказывают, что он почитал Аттика не только как одного из тех стойких и серьезных друзей, на чью поддержку мог рассчитывать, но также — что более удивительно — как душу чуткую и нежную: «Ты разделяешь, — говорит он ему, — все чужие беды».

Все это бесконечно далеко от того представления, которое мы обычно имеем о нем, и тем не менее мы не можем противостоять столь ясным свидетельствам. Как можем мы утверждать, что он испытывал лишь сомнительную привязанность к своим друзьям, когда мы видим всех его друзей довольными ею? Неужели мы должны быть более требовательными, чем они, и разве не было бы ошибкой предполагать, что такие люди, как Брут и Цицерон, столь долго оставались в дураках, не замечая этого? С другой стороны, как объяснить тот факт, что потомство, судящее лишь по документам, оставленным друзьями Аттика, выносит из этих самых документов мнение, прямо противоположное тому, которого придерживались они сами? Очевидно, потому, что потомство и современники судят людей с разных точек зрения. Мы видели, что Аттик, сделавший залогом своего поведения неучастие в общественных делах, не считал себя обязанным разделять опасности, которым могли подвергнуться его друзья из-за того, что в них участвовали. Он оставлял им и почести, и риски. Чуткий, услужливый, преданный им в обычных житейских делах, когда разражался крупный политический кризис, ставивший их под удар, он отступал в сторону и предоставлял им подвергать себя опасности в одиночку. Теперь же, когда мы смотрим на факты издалека и отделены от них несколькими веками, мы замечаем лишь важнейшие события и особенно политические революции, то есть как раз те обстоятельства, к которым дружба Аттика не имела никакого отношения. Отсюда и суровое суждение, которое мы выносим о ней. Но его современники судили иначе. Те великие кризисы суть, в конце концов, лишь редкие и преходящие исключения; без сомнения, современники бывают ими сильно поражены, но еще большее впечатление на них производят те бесчисленные мелкие происшествия, из которых складывается повседневная жизнь и которых потомство не замечает. Они судят о дружбе человека по тем услугам, которые оказываются ежеминутно и важны именно своим количеством, куда больше, чем по какой-то исключительной услуге, которую можно оказать в один из этих великих и редких моментов. Этим и объясняется то обстоятельство, что их мнение об Аттике столь сильно отличается от нашего.

Это, вне сомнения, одна из характерных черт данного лица — то, что потребность иметь много друзей была для него необходимостью и что он прикладывал усилия к тому, чтобы привлекать и удерживать их. Мы можем отказываться признавать, если хотим, будто эта потребность была в нем проявлением щедрой и сочувственной натуры, что она исходила из того, что Цицерон восхитительно называет «порывом души, жаждущей любить»; но даже предполагая, что он думал лишь о том, чтобы занять и заполнить свою жизнь, мы должны признать, что заполнять ее подобным образом — не признак заурядной натуры. Этот утонченный эпикуреец, этот мастер в искусстве жить безмятежно знал, «что жизнь перестает быть жизнью, если мы не можем опереться на привязанность друга». Он отказался от волнений политической борьбы, триумфов красноречия, радостей удовлетворенного честолюбия, но в качестве компенсации был полон решимости вкусить все наслаждения частной жизни. Чем сильнее замыкался и ограничивался он в ней, тем более разборчивым и утонченным становился в отношении тех удовольствий, которые она могла дать; поскольку у него не осталось ничего другого, кроме этого, он желал наслаждаться этим сполна, смаковать это, жить этим. Он нуждался в друзьях, причем среди них — в величайших умах, в благороднейших душах своего времени. всю ту энергию, которую он не расходовал ни на что другое, он тратил на то, чтобы доставить себе те светские радости, которые Боссюэ называет величайшим благом человеческой жизни. Аттик вкушал это благо даже сверх своих желаний, и дружба щедро вознаградила его за все хлопоты, которые он ради нее предпринял. Это была его единственная страсть; он сумел удовлетворить ее до конца, и дружба, украсив его жизнь, озарила блеском его имя.

III.

Аттик предстает в благоприятном свете в частной жизни. Он менее удачлив, когда мы изучаем курс, избранный им в общественных делах. В этом отношении его не пощадили упреками, и защитить его здесь непросто.

Мы не стали бы, однако, относиться к нему слишком неблагосклонно, если бы судили его поведение всецело согласно воззрениям наших дней. Общественное мнение ныне стало менее сурово к тем, кто открыто заявляет о своем намерении жить вдали от политики. Столько людей стремятся управлять своей страной, и сделать выбор среди этого множества стало настолько трудно, что мы склонны благосклонно смотреть на тех, кто лишен подобного честолюбия. Далеко не порицая их, их называют умеренными и мудрыми; они составляют исключение, которое поощряют ради уменьшения числа соискателей. В Риме думали иначе, и найти причины для этого различия несложно. Там то, что мы можем назвать политическим телом, в действительности было весьма ограниченным. Помимо рабов, которые не шли в счет, и простого народа, довольствовавшегося тем, что он отдавал или, вернее, продавал свои голоса на выборах и чьей величайшей привилегией было развлекаться за счет кандидатов и кормиться за счет государственной казны, оставалось лишь несколько семей древнего рода или более недавней известности, которые делили между собой все государственные должности. Аристократия рождения и богатства была не слишком многочисленной и едва ли справлялась с предоставлением требуемого числа чиновников всех мастей для управления миром. Было необходимо, чтобы никто не отказывался принимать в этом участие, и уход в отшельничество считался дезертирством. Иначе обстоит дело в нашей демократии. Поскольку все должности открыты для каждого и поскольку благодаря распространению образования достойные их занять люди могут появиться во всех слоях общества, нам больше не нужно опасаться, что отсутствие нескольких тихих людей, любителей мира и покоя, проделает заметную и прискорбную брешь в сомкнутых рядах тех, кто со всех сторон борется за власть. Более того, мы полагаем сегодня, что существует множество иных способов служить своей стране, помимо общественной жизни. Люди благородного происхождения в Риме не знали иных; они смотрели на торговлю как на не слишком благородное средство, к которому частный суд может прибегнуть ради сколачивания состояния, и не видели, что государство может от этого выиграть; литература казалась им приятным, но легкомысленным времяпрепровождением, и они не понимали ее общественного значения. Отсюда следует, что среди них человек определенного круга мог найти лишь один благородный способ приложения своей активности и принесения пользы родине — а именно занятие политических должностей. Заниматься чем-либо иным, по их представлениям, означало ничего не делать; они нарекали праздными самыми трудолюбивых ученых и не мыслили себе, что есть что-то стоявшее того, чтобы занимать время гражданина, помимо служения государству. Все древние римляне думали так, и они испытали бы крайнее удивление, если бы увидели кого-то, кто претендует на право, подобно Аттику, не служить своей стране в пределах своих сил и талантов. Разумеется, Катон, который никогда не отдыхал и который в девяноста лет отважно покинул свою виллу в Тускуле, чтобы отправиться обвинять Сервия Гальбу, мясника лузитанцев, счел бы, что оставаться в своем доме на Квиринале или в эпирском имении посреди книг и статуй, в то время как судьба Рима решается на Форуме или при Фарсале, равносильно совершению того же преступления, что и оставаться в своей палатке в день сражения.

Это систематическое воздержание Аттика не было, таким образом, римским обычаем; оно было заимствовано им у греков. В тех маленьких неуправляемых республиках Греции, где не знали покоя и которые непрерывно и внезапно переходили от суисшей тирании к разнузданнейшей вольности, мы можем понять, как тихие и склонные к учености люди уставали от всей этой бесплодной суеты и переставали желать общественных должностей, которые добывались лишь лестью капризной толпе и удерживались лишь при условии повиновения ей. Более того, какую ценность могла иметь эта власть, столь трудно добываемая и столь редко сохраняемая, когда ее приходилось делить с самыми темными демагогами? Стоило ли на самом деле так трудиться ради того, чтобы стать преемником или коллегом Клеона? В то же время усталость и отвращение удерживали достойных людей в стороне от этих мелких распрей, а все более изучаемая философия внушала своим адептам своего рода гордость, приводившую их к тому же результату. Люди, проводившие время в размышлениях о Боге и мире и стремившиеся постичь законы, управляющие вселенной, не удостаивались спускаться с этих высот ради управления государствами размером в несколько квадратных лиг. Таким образом, в школах постоянно дискутировали о том, должен ли человек заниматься общественными делами, должен ли мудрец стремиться к государственной должности и какая жизнь лучше — деятельная или созерцательная. Несколько философов нерешительно отдавали предпочтение жизни деятельной, большинство же отстаивало противоположное мнение, и под прикрытием этих споров многие люди считали себя вправе создать подобие изящной праздности в сладострастных уединениях, украшенных словесностью и искусствами, где они жили счастливо, в то время как Греция погибала.

Аттик последовал их примеру. Перенеся этот обычай из Греции в Рим, он открыто объявил о своем решении не принимать участия в политических спорах. Он начал с того, что искусно держался в стороне во время всех тех распрей, что непрерывно сотрясали Рим со времен консульства Цицерона и до гражданских войн. В самый момент наибольшего накала этих столкновений он посещал все партии, имел друзей повсюду и находил в этих широко разветвленных знакомствах новый предлог для сохранения нейтралитета. Аттику было за шестьдесят лет, когда Цезарь перешел Рубикон, — возраст, в котором у римлян прекращалась обязанность воинской службы. Это был еще один повод оставаться в тишине, и он не преминул им воспользоваться. «Я получил отставку», — отвечал он тем, кто хотел его завербовать. Он придерживался той же линии и с тем же успехом после смерти Цезаря; но тогда он обманул общественное мнение еще сильнее. Он был настолько известен как друг Брута, что все полагали, будто на сей раз он не колеблясь примет его сторону. Сам Цицерон, который должен был бы знать его лучше, рассчитывал на это; но Аттик не изменил себе и воспользовался важным поводом дать понять публике, что его нельзя будет вовлечь против воли. В то время как Брут собирал армию в Греции, несколько всадников, его друзей, выдвинули идею организовать среди богатейших людей Рима подписку, чтобы дать ему средства на содержание его солдат. Они обратились прежде всего к Аттику, чье имя хотели поставить во главе списка. Аттик наотрез отказался подписываться. Он ответил, что его состояние к услугам Брута, если он в нем нуждается, и он просит об этом как друг, но в то же время заявил, что не будет принимать участия в политическом манифесте, и его отказ привел к провалу подписки. В то же время, верный своей привычке льстить всем партиям, он радушно принял Фульвию, жену Антония, а также Волумния, управляющего его мастерскими, и, будучи уверен, что повсюду имеет друзей, стал ждать исхода борьбы без особого страха.

Самое странное то, что этот человек, при всей своей настойчивости в сохранении нейтралитета, не был равнодушен. Его биограф воздает ему хвалу в том, что он всегда принадлежал к лучшей партии, и это правда; только он сделал для себя правилом не служить своей партии; он довольствовался тем, что давал ей свои добрые пожелания. Но эти добрые пожелания были самыми горячими из всех мыслимых. У него были, хотя в это трудно поверить, политические страсти, которые он осмеливался выражать приватно с невероятной силой. Он так ненавидел Цезаря, что дошел до того, что упрекал Брута за дозволение предать того погребению. Он предпочел бы, вне сомнения, как требовали самые яростные, чтобы его труп был брошен в Тибр. Таким образом, он не воздерживался от наличия пристрастий и демонстрации их своим самым близким друзьям. Его сдержанность начиналась лишь тогда, когда требовалось действовать. Он никогда не соглашался принимать участие в борьбе; но если он и не разделял ее опасностей, то ощущал во всей полноте ее возбуждение. Мы улыбаемся, видя, как он воодушевляется и приходит в волнение, словно подлинный участник; он делит все успехи и все неудачи, поздравляет энергичных, увещевает колеблющихся и даже бранит сомневающихся, позволяя себе советовать и делать выговор тем, кто, по его мнению — сам он при этом не действовал вовсе, — действует слишком вяло. Забавно слышать те упреки, которые он адресует Цицерону, когда видит того колеблющимся в решении отправиться на соединение с Помпеем; он принимает самый патетический тон, напоминает ему его поступки и слова, заклинает его во имя его славы, цитирует ему его собственные слова, чтобы убедить его. Этот избыток дерзости, в который он позволяет себя вовлечь ради других, порождает порой довольно комичные эпизоды. В тот момент, когда Помпей заперся в Брундизии, Аттик, охваченный живейшей скорбью, пожелал, чтобы были предприняты какие-то попытки спасти его, и дошел до того, что попросил Цицерона совершить какой-нибудь яркий поступок перед отъездом. «Нужно лишь знамя, — говорил он, — все к нему сбегутся». Достопочтенный Цицерон почувствовал себя изрядно взволнованным этими пылкими увещеваниями друга, и бывали моменты, когда он испытывал искушение проявить смелость и жаждал лишь возможности нанести мощный удар. Такая возможность представилась, и он описывает в следующих словах то, как он ею воспользовался. «Когда я прибыл на свою виллу в Помпеях, твой друг Нинний пришел сказать мне, что центурионы трех стоявших там когорт просят принять их на следующий день, так как хотят сдать мне это место. Знаешь, что я сделал? Я уехал до рассвета, чтобы их не видеть. Ибо что такое три когорты? А если бы их было больше, что бы я стал с ними делать?» Это было сказано как человек рассудительный и хорошо знающий себя. Что же касается Аттика, мы задаемся вопросом, был ли он искренен в том пыле, который выказывал ради своего дела, видя, как он упорно отказывается служить ему. Те великие страсти, что столь осмотрительно таятся в груди и никогда не проявляют себя внешне, вызывают вполне обоснованные подозрения. Возможно, он лишь желал немного оживить ту роль зрителя, которую зарезервировал за собой, принимая до известной степени участие в азарте борьбы. Мудрец Эпикура всегда пребывает на безмятежных высотах, откуда безмятежно наслаждается видом кораблекрушений и зрелищем человеческих распрей; но он наслаждается ими слишком издалека, и испытываемое им удовольствие уменьшается расстоянием. Аттик искуснее и понимает свое удовольствие лучше; он идет в самую гущу схватки, видит ее вблизи и принимает в ней участие, будучи всегда уверен, что вовремя удалится.

Единственная трудность, с которой он столкнулся, заключалась в том, чтобы заставить всех принять его нейтралитет. Эта трудность была для него тем больший вес имела, что его поведение особенно оскорбляло тех, чье уважение он более всего стремился сохранить. Республиканская партия, которой он отдавал предпочтение и в которой насчитывал больше всего друзей, была куда менее склонна прощать его, чем цезарианская. В самой античности, а тем более в наши дни, расточалось немало похвал тому изречению Цезаря в начале гражданской войны: «Кто не против меня, тот со мной», — и подвергалось жесткой критики противоположное изречение Помпея: «Кто не со мной, тот против меня». Однако, если взглянуть на вещи непредвзято, эти похвалы и порицания кажутся одинаково неразумными. Каждый из двух соперников, выражаясь подобным образом, говорит в соответствии со своим характером, и их слова были подсказаны их положением. Цезарь, как бы мы к нему ни относились, шел ниспровергать устоявшийся порядок, и он естественным образом был благодарен тем, кто давал ему полную свободу действий. О чем еще мог он разумно просить их? По сути, те, кто не мешал ему, служили ему. Но законный порядок, установленный порядок считает себя вправе призывать каждого к его защите и рассматривать как врагов всех тех, кто не откликается на его призыв, ибо общепризнанно правило: тот, кто не оказывает помощи закону, когда на него открыто нападают на его глазах, становится соучастником тех, кто его нарушает. Было поэтому естественно, что Цезарь по прибытии в Рим приветствовал Аттика и тех, кто не поехал в Фарсал, равно как и то, что находившиеся в лагере Помпея были весьма раздражены против них. Аттик не слишком переживал из-за этого гнева: он позволял говорить тем легкомысленным и вспыльчивым юнцам, которые не могли утешиться тем, что покинули Рим, и грозили отомстить оставшимся. Что ему было до этих угроз? Он был уверен, что сохранил уважение двух самых значительных и уважаемых людей партии, и мог противопоставить их свидетельство всему остальному негодованию. Цицерон и Брут, несмотря на всю силу своих убеждений, никогда не упрекали его за поведение и, судя по всему, одобряли его неучастие в общественных делах. «Я знаю благородный и высокий характер твоих чувств, — сказал ему однажды Цицерон, когда Аттик счел необходимым оправдываться; — между нами лишь одно различие, состоящее в том, что мы по-разному устроили свои жизни. Я не знаю, какое честолюбие заставило меня желать государственной должности, в то время как отнюдь не порицаемые мотивы заставили тебя искать благородного досуга!» В другой раз Брут писал ему к концу своей жизни: «Я далек от того, чтобы винить тебя, Аттик; твой возраст, твой характер, твоя семья — все побуждает тебя любить покой».

Эта благожелательность со стороны Брута и Цицерона тем более удивительна, что они прекрасно знали, какой вред подобный пример может нанести делу, которое они защищали. Республика погибла не только от дерзости своих врагов, но и от апатии своих приверженцев. Печальное зрелище, которое она представляла на протяжении пятидесяти лет, публичная продажа должностей, скандальное насилие, происходившее на Форуме каждый раз, когда обсуждался новый закон, битвы, которые при каждых новых выборах обамляли кровью Марсово поле, те армии гладиаторов, необходимые для самообороны, все эти позорные беспорядки, все те низкие интриги, в которых растрачивались последние силы Рима, совершенно обескуражили честных людей. Они самоустранились от общественной жизни; они больше не испытывали вкуса к власти, поскольку были вынуждены оспаривать ее у людей, готовых на любое насилие. Требовалось мужество Катона, чтобы вернуться на Форум после того, как его встретили град камней и он вышел оттуда с порванной тогой и кровоточащей головой. Таким образом, чем дерзче действовали злоумышленники, тем больше робкие оставляли их в покое, и со времени первого триумвирата и консульства Бибула стало очевидно, что апатия честных людей предаст республику в руки амбициозных нобилей, желавших господствовать над ней. Цицерон ясно видел это и в своих письмах не перестает метать едкие насмешки над теми праздными богачами, которые возились со своими рыбными пврудами и утешали себя мыслью о грядущей гибели тем, что спасут по крайней мере своих миног. Во введении к «О государстве» он с восхитительной энергией нападает на тех, кто, будучи сам обескуражен, пытается обескуражить других, кто утверждает, что человек имеет право отказаться от служения своей родине и заботиться о собственном благополучии, пренебрегая благополучием своей страны. «Давайте не будем прислушиваться, — говорит он в заключение, — к тому сигналу отступления, который звучит в наших ушах и призывает назад тех, кто уже отправился на передовую». [176] Брут также знал о зле, от которого погибала республика, и не раз жаловался на слабость и упадок духа римлян. «Поверьте мне, — писал он, — мы слишком боимся изгнания, смерти и бедности». [177] Именно Аттику он писал эти благородные слова, и тем не менее он даже не помышляет применять их к нему! Какое же странное очарование таил в себе этот человек, какое влияние оказывала его дружба, что эти два великих патриота так покривили душой в его пользу и столь охотно простили ему то, что осуждали в других?

Чем больше мы об этом думаем, тем меньше можем вообразить те причины, которые он мог им назвать для оправдания своего поведения. Если бы он был одним из тех ученых, которые, будучи преданы своим историческим или философским изысканиям, живут лишь прошлым или будущим и не являются подлинными современниками людей, среди которых обитают, мы могли бы понять его неучастие в их борьбе, поскольку он держался в стороне от их страстей; но мы знаем, что, напротив, он питал живейший интерес ко всем мелким волнениям и темным интригам современной ему политики. Он стремился знать их, он преуспевал в их распутывании, это было обычной пищей его пытливого ума, и Цицерон обращался к нему по своему выбору, когда хотел узнать о подобных вещах. Он не был одной из тех мягких и робких душ, созданных для размышлений и уединения, у которых нет энергии, необходимой для активной жизни. Этот делец с ясным и решительным суждением, напротив, вышел бы отличным государственным деятелем. Чтобы быть полезным своей стране, ему нужно было лишь применить на ее службе малую толику той активности и сообразительности, которые он потратил на собственное обогащение, и Цицерон был прав, полагая, что у него политический темперамент. И, наконец, он даже не оставил себе бедного убежища в виде притворства, будто он не примыкает ни к какой партии, поскольку все партии ему безразличны, и что, не имея твердых убеждений, он не знает, какую сторону принять. Он сотню раз говорил обратное в своих письмах к Цицерону и Бруту; он сотню раз очаровывал их пылом своего республиканского усердия, и тем не менее он оставался спокоен, когда представилась возможность послужить этому правительству, к которому он, по его словам, был так сильно привязан. Вместо того чтобы приложить хоть малейшее усилие для отсрочки его падения, он заботился лишь о том, чтобы не быть раздавленным под его руинами. Но если он не пытался защитить ее, то оказал ли он ей хотя бы последнее уважение, сделав вид, что сожалеет о ней? Показал ли он хоть каким-то образом, что, хотя он и не участвовал в битве, он чувствует свою причастность к поражению? Умел ли он, старея при власти, которой был вынужден подчиниться, удалиться с исполненной достоинства печалью, которая вызывает уважение даже у победителя? Нет, и в его жизни нас определенно отталкивает именно это: он проявил неприятную готовность приспособиться к новому порядку вещей. На следующий день после того, как он сам был объявлен вне закона, мы видим его становящимся другом гонителей. Он расточает им все прелести своего ума, усердно посещает их дома, присутствует на всех их празднествах. Какими бы привычными мы ни были к тому, что он приветствует любые триумфальные правительства, мы не можем смириться с мыслью, что друг Брута и конфидант Цицерона так быстро стал своим человеком для Антония и Октавиана. Самые склонные к снисходительности люди наверняка сочтут, что столь славные дружеские узы налагали обязанности, которые он не выполнил, и что было предательством по отношению к памяти этих людей, почтивших его своей дружбой, выбрать в качестве их преемников именно их палачей.

Если мы не расположены проявлять к нему такую же снисходительность, как Цицерон и Брут, то тем более мы не разделим наивный энтузиазм, который он вызывает у Корнелия Непота. Этого снисходительного биографа поражает во всей жизни его героя лишь счастливый случай, благодаря которому тот избежал столь великих опасностей. Он не может преодолеть своего удивления, видя, как от времен Суллы до времен Августа он уклоняется от стольких гражданских войн, переживает столько проскрипций и столь искусно сохраняет себя там, где погибло столько других. «Если мы засыпаем похвалами, — говорит он, — лоцмана, который спасает свое судно от скал и бурь, то разве не должны мы считать восхитительной осмотрительность человека, который посреди этих ястих политических штормов сумел спасти самого себя?» [178] Восхищение здесь — слишком сильное слово. Мы приберегаем его для тех мужественных людей, которые согласовывали свои поступки со своими принципами и умели умереть за свои убеждения. Их неуспех не умаляет их в наших глазах, и, что бы ни говорил друг Аттика, бывают счастливые плавания, которые приносят меньше чести, чем иные кораблекрушения. Единственная похвала, которую он всецело заслуживает, — это та, которую его биограф расточает с таким самоудовлетворением, а именно, что он был самым ловким человеком того времени; но мы знаем, что существуют и другие формы похвалы, которые ценнее этой.

ЦЕЛИЙ

РИМСКАЯ МОЛОДЕЖЬ В ЭПОХУ ЦЕЗАРЯ

Пожалуй, нет более любопытной фигуры, чем Целий, в истории, которую мы изучаем. Его жизнь представляет для нас особый интерес. Он не был, подобно Бруту, блестящим исключением среди своих современников; напротив, он вполне принадлежит своей эпохе; он жил так, как жили окружавшие его люди. Все молодые люди того времени, Курионы, Долабеллы, похожи на него. Все они, подобно ему, рано развращены, мало заботятся о своем достоинстве, расточают свое богатство, любят легкие удовольствия; все они бросаются в общественную жизнь, едва у них появляется такая возможность, с беспокойной амбициозностью и большими запросами, которые нужно удовлетворять, имея при этом мало сомнений и никаких убеждений. Его история, следовательно, — это история всех остальных, и преимущество ее изучения заключается в том, что мы сразу узнаем все поколение, частью которого он являлся. Теперь, благодаря Цицерону, это исследование не представляет для нас труда. Несмотря на столь многие различия в поведении и принципах, Цицерон всегда испытывал странную склонность к Целию; ему нравилась беседа этого умного человека, который смеялся над всем, и с ним он чувствовал себя свободнее, чем с такими людьми, как Катон или Брут, чья суровость его несколько пугала. Он защищал его в суде, когда женщина, которую тот любил, попыталась его погубить, и эта его речь, безусловно, является одной из самых интересных среди дошедших до нас. Позже, когда ему пришлось отправиться в Киликию, он выбрал его своим политическим корреспондентом. По счастливой случайности письма Целия дошли до нас вместе с письмами Цицерона, и во всем этом собрании нет ни одного более остроумного и колоритного. Соберем же все разбросанные в них детали; попытаемся, собирая их, воссоздать облик Целия и с его помощью получить представление о том, какова была римская молодежь того времени. Знать их небезынтересно, ибо они играли важную роль, и Цезарь использовал их главным образом для осуществления той революции, которую он замышлял.

I

Целий не происходил из знатного рода. Он был сыном римского всадника из Путеолов, который занимался торговлей и нажил в Африке огромное состояние. Его отец, всю жизнь не имевший иных забот, кроме собственного обогащения, проявил, как это часто случается, больше амбиций по отношению к сыну, чем к самому себе: он желал, чтобы тот стал политиком, и, видя, что до почестей можно дойти лишь с помощью красноречия, он вовремя отвел его к Цицерону, дабы тот сделал из него великого оратора, если это возможно.

Тогда еще не было принято запирать молодых людей в школы риторов и ограничиваться их упражнением в воображаемых казусах. Как только они надевали тогу вирилис, то есть когда им исполнялось около шестнадцати лет, они без промедления отводились к какому-нибудь известному государственному деятелю, от которого уже не отходили. Допущенные в его ближайшее окружение, они слушали его беседы с друзьями, его споры с противниками, видели, как он молча готовится к великим битвам красноречия, следовали за ним в базилики и на Форум, слышали, как он защищает дела или выступает перед собравшимся народом, и, когда сами становились способны говорить, впервые выступали рядом с ним и под его покровительством. Тацит глубоко сожалеет об этом мужественном воспитании, которое, помещая молодого человека в условия реальности вместо того, чтобы удерживать его среди фикций риторики, прививало ему вкус к настоящему и естественному красноречию, укрепляя его путем немедленного бросания в гущу реальных состязаний и, по его выражению, учило войне на поле боя — pugnare in praelio discebant. [179] Это воспитание, однако, таило в себе опасности. Оно учило тому, о чем лучше долгое время не ведать, оно приучало его к скандальным и развратным зрелищам, которые обычно предлагает общественная жизнь, оно придавало ему слишком быструю зрелость и воспламеняло преждевременным честолюбием. Разве юноша шестнадцати лет, живший столь тесно со старыми и беспринципными государственными деятелями и перед которым без предосторожностей обнажались низости партийной борьбы, не должен был утратить что-то из щедрости и восприимчивости своего возраста? Разве не следовало опасаться, что это развращающее общение в конце концов привьет ему вкус к интригам, культ успеха, безудержную любовь к власти, стремление быстро и любыми средствами достичь высокого положения, а поскольку худшие средства обычно являются и самыми быстрыми, — искушение предпочитать именно их? Именно это и произошло с Целием. В течение трех целых лет, трех честных и трудолюбивых лет, он не покидал Цицерона; но в конце концов он понял, что молодой человек вроде него, которому предстояло сделать политическую карьеру, выиграет больше с теми, кто желал уничтожить правительство, чем с тем, кто стремился его сохранить, и он оставил Цицерона, чтобы примкнуть к Катилине. Перемена была внезапной, но Целий никогда не утруждал себя раздумьями над подобными переходами. Отныне, легко понять, его жизнь приняла иной оборот; он стал мятежным и буйным человеком, чьих язвительных речей на Форуме и насилия на Марсовом поле страшились. На выборах понтифика он ударил сенатора. Когда его назначили квестором, все обвиняли его в покупке голосов. Не довольствуясь возмущением комиций в Риме, мы видим, как он поднимает народный бунт в Неаполе, сами не знаем зачем. В то же время он не пренебрегал своими удовольствиями. Дебоши той шумной молодежи, к которой он принадлежал, непрестанно нарушали общественный порядок. Говорят, что улицы Рима были небезопасны, когда они возвращались ночью со своих пиршеств, и что, подобно тем легкомысленным малым, которых изображают Плавт и Теренций, они донимали честных женщин, встреченных на пути. Все эти безумия не обходились без больших расходов, а отец Целия, хотя и был богат, не отличался характером человека, готового вечно платить. Без сомнения, в ту пору этот честный купец из Путеолов должен был пожалеть о своих амбициях на счет сына и подумать, что желание сделать его политиком обошлось ему недешево. Целий со своей стороны не был настроен легко сносить выговоры; он оставил родительский дом и под предлогом близости к Форуму и делам снял жилье на Палатине, в доме знаменитого трибуна Аппия Клодия, за десять тысяч сестерциев (80 фунтов стерлингов). Это было важным событием в его жизни, ибо именно там он познакомился с Клодией.

Если бы мы полагались на свидетельства Цицерона, у нас сложилось бы весьма дурное мнение о Клодии; но Цицерон — слишком пристрастный свидетель, чтобы быть абсолютно справедливым, а яростная ненависть, которую он питал к брату, делает его весьма подозрительным, когда он говорит о сестре. Более того, он отчасти сам себе противоречит, когда рассказывает, будто она поддерживала отношения с весьма почтенными людьми, что было бы крайне удивительно, если бы правдой являлось то, что она совершила все приписываемые ей преступления. Очень трудно поверить, что лица, занимавшие высокое положение в республике и дорожившие своей репутацией, продолжали бы видеться с ней, если бы считали, что она отравила своего мужа и была любовницей своих братьев. Цицерон, впрочем, этого не выдумывал; это были общественные слухи, которые он с удовольствием повторял. Многие в Риме верили этому, враги Клодии любили повторять это, и об этом слагались злобные стишки, которые писали на каждой стене. Репутация Клодии была, таким образом, весьма скверной, и следует признать, что, несмотря на некоторые преувеличения, она отчасти ее заслужила. Нет ничего, что указывало бы на убийство ею мужа, в чем ее обвиняли; подобные обвинения в отравлении были тогда широко распространены и принимались с невероятным легкомыслием, однако она сделала его жизнь весьма несчастной и не казалась сильно опечаленной его смертью. Сомнительно также, вопреки утверждениям Цицерона, чтобы ее братья были ее любовниками, но, к сожалению, слишком достоверно, что у нее было немало других. Единственное оправдание, которое можно за нее привести, заключается в том, что такой образ жизни был тогда весьма распространен. Скандалы подобного рода никогда прежде не были столь обычны среди знатных римских дам. Римское общество переживало кризис, причины которого, уходящие далеко в прошлое, заслуживают рассмотрения. Мы должны сказать о них пару слов, чтобы дать отчет о том тяжелом ущербе, который был нанесен общественной морали.

В стране, где семья была уважаема так, как в Риме, женщины не могли не обладать большим значением. Было невозможно, чтобы их влияние, уже столь великое в стенах дома, не попыталось проявиться вовне, и то почтенное место, которое они занимали в частной жизни, однажды должно было искусить их вторгнуться и в общественную жизнь. Древние римляне, столь ревнивые к своей власти, сознавали эту опасность и не пренебрегали ничем, чтобы защитить себя от нее. Мы знаем, как они любили посудачить о женщинах; не было таких недобрых замечаний, которых они бы о них не делали; они подвергали их нападкам на сцене и высмеивали даже в своих политических речах: [180] но мы не должны заблуждаться насчет смысла этих насмешек и слишком жалеть их объект. Нападают на них лишь потому, что их боятся, и все эти шутки — не столько оскорбления, сколько предосторожности. Эти суровые солдаты, эти грубые крестьяне, живя с ними, узнали, как тонки и предприимчивы их умы и в скольких отношениях они способны превзойти их самих; следовательно, они прикладывают немало усилий, чтобы ограничить их домашним кругом, и даже этого недостаточно для их успокоения; в самом домашнем очаге их необходимо подчинить и укротить. Они предпочитают думать и говорить, что женщины — это слабые и дикие существа (indomita animalia), неспособные управлять сами собой, и спешат взять их под свое руководство. Под этим предлогом их держат в состоянии непрерывной опеки; они неизменно «находятся под рукой» у своего отца, брата или мужа; они не могут ничего продать, купить, обменять или совершить без совета, помогающего им: поступая так, мужчины делают вид, что защищают их, в действительности же они защищают себя от них. Катон, их великий неприятель, простодушно признается в этом в минуту откровенности. «Помните, — заставляет его говорить Ливий по поводу закона Оппия, — все те правила, которые наши предки создали, чтобы подчинить жен мужьям. Скованные по рукам и ногам, вы с трудом справляетесь с ними. Что же будет, если вы дадите им свободу, если позволите пользоваться теми же правами, что и вам? Думаете ли вы тогда стать их господами? В день, когда они станут вашими равными, они окажутся вашими повелителями». [181] Этот день настал как раз во время, о котором мы повествуем. На фоне ослабления старинных обычаев законы против женщин соблюдались не лучше остальных. Цицерон говорит, что галантные юристы снабжали их остроумными средствами для освобождения от этих законов без видимого их нарушения. [182] В то же время мужчины привыкли видеть, как они занимают более видное место в обществе, и признавать их влияние на управление республикой. Почти все политики того времени управлялись своими женами или любовницами; так, бесчисленные галантности Цезаря должны были казаться многим людям, подобно более поздним похождениям Августа, проявлением глубокой политики, ибо можно было предполагать, что он стремится лишь угодить женщинам, дабы руководить их мужьями.

Таким образом, вследствие отмены старых законов и изменения древних максим женщины стали свободными. Теперь следует заметить, что вообще первое применение обретенной свободы состоит в злоупотреблении ею. Мы не можем спокойно наслаждаться правами, которых были долго лишены, и первые мгновения свободы вызывают род опьянения, с которым трудно справиться. Именно это произошло с римским обществом того времени, и все те беспорядки, которые мы замечаем в поведении женщин той поры, отчасти объясняются манящей силой и опьянением их новой свободы. Те, кто любит деньги, подобно Теренции, жене Цицерона, спешат воспользоваться возвращенным им правом распоряжаться своим состоянием, они вступают в союзы со вольноотпущенниками и дельцами ради сомнительных доходов, беззастенчиво грабят своих мужей и бросаются в спекуляции и торговлю, к которым привносят наряду с невероятной хищностью ту склонность к мелким сбережениям и экономии, что естественна для них. Те, кто предпочитает удовольствия богатству, предаются всяческим наслаждениям с пылкой страстью. Наименее смелые пользуются возможностью развода, чтобы переходить от одного романа к другому под прикрытием закона. Другие даже не утруждают себя этим и бесстыдно выставляют напоказ свое скандальное поведение.

Клодия была одной из последних; но среди всех ее пороков, которые она и не думала скрывать, мы вынуждены признать за ней и некоторые достоинства. Она не была корыстолюбивой; ее кошелек был открыт для друзей, и Целий не стыдился залезать в него. Она любила умных людей и привлекала их в свой дом. Одно время она пыталась убедить Цицерона, чьим талантом она весьма восхищалась, бросить его глупую Теренцию ради нее и жениться на ней; но Теренция, заподозрив это, преуспела в том, чтобы смертельно их поссорить. Один старый схолиаст говорит, что она танцевала лучше, чем подобало честной женщине. [183] Это было не единственное искусство, к которому она питала склонность, и из одного пассажа Цицерона сочли возможным сделать вывод, что она также писала стихи. [184] Культивировать словесность, искать общества умных людей, любить изысканные и утонченные удовольствия на первый взгляд не кажется предосудительным; напротив, среди нас это те качества, которыми светская женщина обязана обладать или которые она должна изображать. В Риме думали иначе, и поскольку лишь куртизанки обладали тогда привилегией вести такую свободную и искушенную жизнь, каждая женщина, стремившаяся к этому, рисковала быть смешанной с ними и подвергнуться столь же суровому обращению со стороны общественного мнения; но Клодия не заботилась об общественном мнении. Она привносила в свое частное поведение, в свои привязанности ту же страстность и тот же жар, которые ее брат вносил в общественную жизнь. Готовая на любые крайности и не краснея признавая их, яростно любя и ненавидя, неспособная к самоконтролю и презирающая любые ограничения, она не посрамила тот великий и гордый род, из которого происходила, и даже в ее пороках узнавалась ее кровь. В стране, где столь почитались древние обычаи, в этой классической земле благопристойности (само понятие и слово — римские), Клодия находила удовольствие в том, чтобы шокировать устоявшиеся нравы; она открыто появлялась на людях со своими друзьями-мужчинами; они сопровождали ее в общественных садах или на Аппиевой дороге, построенной ее великим предком. Она смело заговаривала со знакомыми; вместо того чтобы робко опускать глаза, как подобало хорошо воспитанной матроне, она осмеливалась обращаться к ним (Цицерон говорит, что порой она даже целовала их) и приглашала к себе на трапезы. Серьезные, степенные и строгие люди возмущались; но молодежь, которой эта свобода была по душе, была зачарована и отправлялась обедать к Клодии. [185]

Целий был в то время одним из модных молодых людей Рима. Он уже обладал большой репутацией как оратор. Его боялись за сатирическую остроту его речи. Он был дерзок до безрассудства, всегда готов броситься в самые опасные предприятия. Он щедро тратил деньги и увлекал за собой вереницу друзей и клиентов. Мало кто танцевал так же хорошо, как он, [186] никто не превосходил его в искусстве одеваться со вкусом, и о красоте и ширине пурпурной полосы, окаймлявшей его тогу, говорили на все лады по всему Риму. Все эти качества, как серьезные, так и тривиальные, естественно привлекали Клодию. Соседство облегчало их знакомство, и вскоре она стала любовницей Целия.

Цицерон, несмотря на свою сдержанность, позволяет нам догадаться о той жизни, которую они тогда вели. Он намеками говорит о тех блестящих празднествах, которые Клодия давала своему любовнику и римской молодежи в своих садах на берегах Тибра, но кажется, что главным театром этих любовных похождений были Байры. Байры уже некоторое время служили постоянным местом встреч модной публики Рима и Италии. Горячие источники, в изобилии имевшиеся там, служили поводом или предлогом для этих сборищ. Некоторые больные отправлялись туда ради здоровья, и их присутствие служило извинением для толпы здоровых людей, которые ездили туда развлекаться. Туда стекались с апреля, и в течение теплого сезона завязывались тысячи легких интриг, слухи о которых доходили до Рима. Серьезные люди тщательно избегали появляться в этом водовороте удовольствий, и позже Клодий обвинял Цицерона — как если бы это было преступлением — просто в том, что он проезжал через него; однако Целий и Клодия не стремились прятаться; следовательно, они без ограничений предавались всем удовольствиям, которые можно было найти в той стране, которую Горазд называет прекраснейшей в мире. Весь Рим говорил об их гонках на берегу, о великолепии их пиршеств и водных прогулках на лодках с певчими и музыкантами. Вот и все, что рассказывает нам Цицерон, вернее, лишь дает нам возможность заглянуть туда, ибо, вопреки своей привычке и к нашему великому сожалению, на сей раз он проявил сдержанность, дабы не скомпрометировать своего друга Целия. К счастью, мы можем узнать об этом обществе больше и удовлетворить свое любопытство; для этого нам достаточно обратиться к тому, кто был наряду с Лукрецием величайшим поэтом той эпохи, — Катуллу. Катулл жил среди этих столь достойных изучения людей и поддерживал с ними отношения, позволявшие ему прекрасно их изобразить. Все знают ту Лесбию, которую обессмертили его стихи; но не столь широко известно, что Лесбия не была одной из тех вымышленных особ, которых часто создают элегические поэты. Овидий говорит нам, что под этим именем скрывалась римская дама, вероятно, знатная дама, раз он отказывается ее называть, и по манере его выражения мы ясно видим, что тогда ее знали все. [187] Апулей, живший гораздо позже, менее сдержан и сообщает нам, что Лесбия — это Клодия. [188] Катулл, следовательно, был любовником Клодии и соперником Целия: он также посещал тот дом на Палатине и те прекрасные сады на Тибре, и его стихи дополняют наше знание об этом обществе, одним из героев которого он являлся.

Я говорил только что, что Клодия не любила деньги с той жадностью, которая была свойственна женщинам легкого поведения той и любой другой эпохи. История Катулла прекрасно доказывает это. Этот молодой провинциал из Вероны, хотя и принадлежал к почтенному роду, был не слишком богат, и после того, как некоторое время вел рассеянный и праздный образ жизни в Риме, у него ничего не осталось. Его бедное маленькое поместье вскоре оказалось глубоко заложено. «Оно не подвержено, — весело говорит он, — ни свирепому северному ветру, ни ярости австра: на него со всех сторон дует ураган долгов. Ох, какой ужасный и пагубный ветер!» [189] По тому описанию, которое он дает некоторым из своих друзей, еще более бедным и задолжавшим, чем он сам, мы ясно видим, что он не мог рассчитывать на них и что его кошелек, полный паутины, не ждал от них никакой серьезной помощи. Следовательно, Клодию привлекали в Катулле не состояние и не происхождение, а ум и талант. То, что влекло его в ней, то, что он так страстно любил, было изысканность и грация. Обычно это не те качества, которыми обладают женщины, живущие подобно Клодии; но как бы низко она ни пала, она все же оставалась знатной дамой. Катулл говорит об этом в эпиграмме, где сравнивает Лесбию с прославленной красавицей того времени: «Квинтию многие считают красивой. Я нахожу ее высокой, светловолосой, статной: таковы ее достоинства, я признаю их все. Но чтобы их сочетание образовывало красоту — это я отрицаю. В ней нет грации, и во всем этом огромном теле нет ни искры ума или шарфа. Прекрасна именно Лесбия, прекраснее всех, и в ней столько грации, что ее не осталось для остальных». [190]

Женщина вроде Клодии, питавшая столь решительную страсть к умным людям, должна была с удовольствием посещать общество, в котором вращался Катулл. Мы ясно видим из его рассказов о нем, что в Риме не было более остроумного и приятного круга. Он объединял литераторов и политиков, поэтов и аристократов, различавшихся положением и состоянием, но единых в любви к словесности и наслаждениям. Там были Корнифиций, Квинтилий Вар, Гельвий Цинна, чьи стихи пользовались тогда большой репутацией, Азиний Поллион, бывший пока лишь подающим большие надежды юношей; там был прежде всего Лициний Кальв, одновременно государственный деятель и поэт, одна из ярчайших фигур той эпохи, который в свои двадцать один год с таким напором атаковал Ватиния, что испуганный Ватиний повернулся к судьям со словами: «Если мой противник — великий оратор, из этого еще не следует, будто я виновен!» В ту же группу следует поместить Целия, который по своему уму и вкусам вполне заслуживал принадлежать к ней, а над ними возвышался Цицерон — покровитель всей этой блестящей молодежи, гордившейся его гением и славой и приветствовавшей в нем, выражаясь словами Катулла, самого красноречивого из сынов Ромула.

В этих собраниях умных людей, многие из которых являлись политическими деятелями, политика не была исключена; они были убежденными республиканцами, и из их среды выходили самые яростные эпиграммы против Цезаря. Нам известен тон, в котором написаны стихи Катулла; Кальв сочинял другие, которые утрачены и которые были, говорят, еще более едкими. Литература, однако, как легко понять, занимала в них по меньшей мере столь же высокое место, как и политика. Они не упускали случая время от времени посмеяться над плохими писателями и в назидание остальным торжественно сжигали поэмы Волузия. Иногда под конец трапезы, когда вино и смех раскаляли их головы, они устраивали друг другу поэтические состязания; таблички переходили из рук в руки, и каждый писал самые острые стихи, на какие был способен. Но больше всего их занимали удовольствия. Все эти поэты и политики были молоды и влюблены, и какое бы удовольствие они ни находили в высмеивании Волузия или растерзании Цезаря, они предпочитали воспевать свою любовь. Именно это прославило их. Латинская лирическая поэзия не имеет ничего равного тем коротким и прелестным произведениям, которые Катулл написал для Лесбии. Проперций примешивает к своим вздохам слишком много мифологии; Овидий — лишь вдохновенный дебошир, один лишь Катулл обладает интонациями, трогающими сердце, ибо только он был охвачен глубокой и искренней любовью. До тех пор он вел веселую и праздную жизнь, и его сердце устало от мимолетных связей; но в день, когда он встретил Лесбию, он познал истинный смысл страсти. Что бы мы ни думали о Клодии, любовь Катулла возвышает ее, и мы никогда не видим ее в столь благоприятном свете, как в этой изысканной поэзии. Стихи Катулла словно делают реальными и живыми те празднества, что она устраивала для римской молодежи и нехватку подробностей о которых мы только что оплакивали; ибо разве не для этих очаровательных вечеринок, для этих вольных и пышных трапез он сочинял свои лучшие произведения? Именно там, несомненно, под сенью рощ на берегах Тибра он воспел то прекрасное подражание самой пламенной оде Сапфо, которое создал для Лесбии. Быть может, на берегу Байр, напротив Неаполя и Капри, под этим чувственным небом, посреди красот этого зачарованного края впервые прозвучали те стихи, в которых столько грации переплелось со столь сильной страстью и которые столь достойны изысканного пейзажа, посреди которого я с удовольствием их размещаю:

«Будем жить, моя Лесбия, и любить, и вместе смеяться над всеми упреками суровой старости. Солнце заходит, чтобы вновь взойти; но мы, когда наше короткое светило однажды угаснет, должны будем спать вечным сном без пробуждения. Дай мне тысячу поцелуев, сотню, тысячу, сотню снова, затем тысячу и еще сотню. После того, как мы обнимемся тысячи раз, мы собьемся со счета, чтобы не знать его больше, и не оставим завистникам никакого повода завидовать нам, позволяя узнать, сколько поцелуев мы подарили друг другу». [191]

Это примечательный момент в римском обществе, когда мы встречаем столь утонченные собрания, где говорят обо всем и где смешаны все сословия, где литераторы занимают место рядом с политиками, где они осмеливаются открыто выражать свою любовь к искусствам и трактуют воображение как силу. Можно сказать, используя совершенно современное выражение, что именно здесь зарождается светская жизнь. У древних римлян ничего подобного не было. Они жили на Форуме или в своих домах. Между толпой и семьей они почти не знали той промежуточной сферы, которую мы называем светом, то есть тех элегантных и избранных собраний, многочисленных, но не хаотичных, где мы одновременно свободнее, чем среди незнакомых людей в публичных местах, и все же не столь у себя дома, как в семейном кругу. Прежде чем достичь этого уровня, необходимо было дождаться, пока Рим цивилизуется и литература завоюет свое место, что произошло едва ли не в последнюю эпоху республики. И все же не следует впадать в преувеличения. То общество, которое тогда зарождалось, кажется нам порой весьма грубым. Катулл говорит нам, что на тех роскошных пиршествах, где читались столь прекрасные стихи, находились гости, которые даже воровали салфетки. [192] Беседы, которые они вели, зачастую были рискованными, судя по некоторым эпиграммам великого поэта. Клодия, собиравшая в своем доме этих умных людей, отличалась странными эксцентричностями в поведении. Изысканные удовольствия, к которым стремилась светская женщина, были далеки от того, чтобы удовлетворить ее, и в конце концов она скатилась до крайностей, заставивших покраснеть ее прежних друзей. Сами они, те герои моды, чей хороший вкус превозносился на все лады, говорившие с таким очарованием и слагавшие столь нежные стихи, вели себя не намного лучше нее и отличались не большим изяществом. Им было в чем упрекнуть себя, пока длилась их связь с Клодией; когда же она завершилась, они совершили непростительную ошибку, не уважая прошлое и пренебрегая тем вниманием, которое всегда подобает проявлять к женщине, которую некогда любил. Катулл жалил грубыми эпиграммами ту, что вдохновляла его лучшие стихи. Целий, намекая на плату, получаемую самыми презренными куртизанками, назвал ее в открытом суде женщиной в четверть асса (quadrantaria), и это жестокое прозвище пристало к ней. Мы видим, что этому обществу предстояло сделать еще немало шагов; но оно проделает их быстро благодаря монархии, которая вот-вот должна была начаться. При Августе изменилось все. При новом правительстве эти пережитки грубости, отдающие старой республикой, исчезли; люди сделали такие успехи и стали столь разборчивы, что утонченные люди не замедлили высмеять Кальва и Катулла, а Плавт стал казаться варваром. Они облагораживаются и шлифуются, становясь при этом пресными. Придворный тон распространяется на галантную литературу, и перемена столь внезапна, что потребовалось чуть более четверти века для перехода от Катулла к Овидию. Романы Клодии и Катулла закончились весьма печально. Клодия не гордилась своей верностью и слишком явно оправдывала своего любовника, когда тот писал ей: «Обещания женщины следует доверять ветру или писать на бегущей воде». [193] Катулл, знавший, что его обманывают, сердился на себя за то, что подчиняется этому. Он убеждал себя, он корил себя, но не исцелился. Несмотря на все усилия обрести мужество, любовь оказалась сильнее. После мучительных терзаний, разрывавших его сердце, он возвращался — печальный и покорный — к ногам той, которую не мог не презирать и которую все же продолжал любить. «Я люблю и ненавижу, — говорил он, — ты спрашиваешь меня, как это возможно, я не могу объяснить; но я чувствую, что это так, и душа моя в муках». [194] Столь сильные страдания и покорность мало трогали Клодию. Она все глубже погружалась в сомнительные романы, и бедный поэт, у которого не осталось надежды, был вынужден навсегда расстаться с ней. Разрыв между Клодией и Целием был гораздо более трагическим. Их роман завершился судебным процессом. На этот раз первым устал Целий. Клодия, которая, как мы видели, обычно первой делала шаг, не привыкла к такому исходу своих романов. Разъяренная тем, что ее бросили, она объединилась с врагами Целия, коих было немало, и обвинила его в нескольких преступлениях, в частности в попытке отравить ее. Следует признать, что это было весьма печальным продолжением очаровательных байрских празднеств! Процесс, должно быть, выдался весьма занимательным, и мы можем полагать, что в тот день Форум не испытывал недостатка в любопытных слушателях. Целий появился в сопровождении тех, кто был его покровителями, друзьями и учителями, — богатого Красса и Цицерона. Они разделили его защиту между собой, причем Цицерон взял на себя ту часть, которая касалась Клодии. Хотя в начале своей речи он заявил, «что он не враг женщин, а тем более женщины, которая является другом всех мужчин», мы можем не сомневаться, что он не упустил столь прекрасной возможности отомстить за все то зло, которое эта семья причинила ему. В тот день Клодия расплатилась за всю свою семью. Никогда еще Цицерон не был столь резок и язвителен; судьи, должно быть, вдоволь смеялись, и Целий был оправдан.

Цицерон торжественно пообещал в своей речи, что его подзащитный изменит свое поведение. Действительно, ему было уже пора остепениться, его молодость затянулась слишком надолго. Ему тогда было двадцать восемь лет, и самое время было задуматься о том, чтобы стать эдилом или трибуном, если он хотел сыграть ту политическую роль, о которой для него мечтал отец. Мы не знаем, неукоснительно ли он впоследствии выполнял все обязательства, взятые на себя Цицероном от его имени; возможно, отныне он избегал компрометировать себя слишком явными скандалами, а может быть, неуспех его любовных дел с Клодией излечил его от этих шумных авантюр; но весьма трудно предположить, что он сделался строгим аскетом и зажил по обычаям древних римлян. Мы видим, что несколько лет спустя, будучи эдилом и участвуя в самых серьезных делах, он находил время узнавать и пересказывать все скандальные сплетни Рима. Вот что он написал Цицерону, бывшему тогда проконсулом в Киликии:

«Ничего нового не произошло, за исключением нескольких небольших приключений, о которых, я уверен, вам будет приятно услышать. Паула Валерия, сестра Триария, без всякой причины развелась с мужем в тот самый день, когда он должен был прибыть из своей провинции; она собирается выйти замуж за Децима Брута. Разве вы никогда не подозревали этого? С вашего отъезда подобные невероятные вещи происходили неоднократно. Никто бы не поверил, что Сервий Оцелла — любитель интриг, если бы его не поймали с поличным дважды за три дня. Вы спросите меня, где? По правде говоря, там, где я бы не пожелал оказаться, [195] но я оставляю вам кое-что узнать от других. Был бы рад думать, что победоносный проконсул отправится расспрашивать всех подряд, с какой именно женщиной был пойман мужчина». [196]

Очевидно, тот, кто написал это забавное письмо, никогда не был столь глубоко обращен в веру добродетели, как пытался представить Цицерон, и мне кажется, что в этом остроумном человеке, столь приятно пересказывающем подобные незначительные интриги, мы все еще узнаем того безрассудного молодого человека, который наводил такой шум на улицах Рима, и любовника Клодии. Мы можем безрассудно утверждать, что, хотя с этого момента его частная жизнь остается нам неизвестна, он так и не отрекся полностью от рассеянной жизни своей юности и, будучи магистратом и политиком, продолжал до самого конца совмещать удовольствия с делами.

II

Но Целий не был лишь героем любовных приключений и не довольствовался пустой честью задавать тон в элегантности манер римской молодежи. Он обладал более солидными качествами. Благодаря урокам Цицерона он стремительно стал великим оратором. Вскоре после того, как он избавился от этой почтенной опеки, он блестяще дебютировал в процессе, где противостал самому Цицерону, и на сей раз ученик превзошел учителя. С тех пор его репутация продолжала расти. На Форуме были ораторы, которых люди со вкусом ценили выше и чьи дарования они считали более совершенными; но не было никого, кого страшились бы больше, столь велики были ярость его нападок и едкость его насмешек. Он преуспевал в подмещении смешной стороны своих противников и в произнесении в немногих словах тех иронических и разящих замечаний, которые никогда не забываются. Квинтилиан приводит одно из них как образец в своем роде, отлично иллюстрирующий талант этого грозного острослова. В этом пассаже он говорит о том самом Антонии, который был коллегой Цицерона по консульству и который, вопреки всем хвалам, расточаемым ему в «Речах против Катилины», был лишь заурядным интриганом и грубым сладострастником. После того как он, по обыкновению, разграбил управляемую им Македонию, он напал на соседние племена, чтобы получить повод для триумфа. Он рассчитывал на легкую победу, но, будучи поглощен скорее удовольствиями, чем войной, был с позором разбит. Целий, выступивший против него по возвращении, описал — или скорее вообразил — в своей речи одну из тех оргий, во время которых полководец, будучи мертвецки пьян, позволил застигнуть себя врасплох.

«Женщины, его обычные офицеры, заполняют пиршественный зал, растянувшись на всех ложах или валяясь на полу. Узнав о приходе врага, они — полумертвые от страха — пытаются разбудить Антония; они выкрикивают его имя, поднимают за шиворот. Одни шепчут нежные слова ему на ухо, другие обходятся с ним грубее и даже бьют; он же, узнавая их голоса и прикосновения, по привычке вытягивает руки, хватает и норовит обнять первого встречного. Он не может ни уснуть, так сильно они кричат, пытаясь его разбудить, ни проснуться, до того он пьян. Наконец, не в силах стряхнуть эту дремоту, его уносят на руках центурионы и любовницы». [197]

Когда человек обладает столь язвительным и пронзительным талантом, для него естественно иметь агрессивный нрав; поэтому ничто не подходило Целию лучше личных столкновений. Он любил и искал споров, потому что был уверен в успехе и мог использовать те насильственные методы нападения, против которых невозможно устоять. Он желал возражений, ибо противоречие возбуждало его и придавало ему энергии. Сенека рассказывает, что однажды один из клиентов Целия, человек мирного нрава, несомненно, пострадавший от его грубости, за обедом ограничивался тем, что во всем с ним соглашался. Целий в конце концов пришел в ярость оттого, что тот не давал ему повода разозлиться, и воскликнул: «Возрази же мне, чтобы нас было двое!» [198] Таланты Целия, какими я только что их обрисовал, удивительным образом соответствовали времени, в которое он жил. Этим всецело объясняется та репутация, которой он пользовался, и то видное положение, которое он занимал среди современников. Этот пламенный дебатер, этот безжалостный острословец, этот яростный обвинитель не вполне оказался бы на своем месте в спокойные времена; но посреди революции он сделался ценным союзником, за которого боролись все партии. Целий был, кроме того, государственным деятелем не в меньшей степени, чем оратором, и именно за это Цицерон чаще всего хвалит его. «Я не знаю никого, — говорил он ему, — кто был бы лучшим политиком, чем ты». [199] Он досконально знал людей, обладал ясным видением ситуаций; он принимал решения быстро — качество, которое Цицерон весьма ценил в других, ибо именно его самого ему больше всего не хватало, — и, приняв решение, брался за дело с такой силой и энергией, которые снискали ему симпатии толпы. В эпоху, когда власть принадлежала тем, кто обладал достаточной дерзостью, чтобы завладеть ею, дерзость Целия сулила ему блестящее политическое будущее.

Тем не менее, у него были и крупные недостатки, которые порой проистекали из самых его достоинств. Он хорошо знал людей — несомненно, большое преимущество, но при их изучении в них его больше всего поражала дурная сторона. Усердно испытывая их во всем, его поразительная проницательность преуспевала в обнажении какой-нибудь слабости. Он не щадил строгости только для противников; его лучшие друзья не избегали его прозорливого анализа. В его личной переписке мы видим, что он знал все их недостатки и не церемонился, говоря о них. Долабелла, его товарищ по развлечениям, — жалкий болтун, «неспособный хранить тайну, даже если его безрассудство погубит его». [200] Курион, его обычный соучастник в политических интригах, — «всего лишь непостоянный суетливый человек, меняющийся при каждом дуновении ветра, который не способен сделать ничего разумного», [201] однако в то время, когда он отзывался о них так, Курион и Долабелла имели на него достаточно влияния, чтобы вовлечь его в партию Цезаря. Что касается самого Цезаря, он отзывается о нем не лучше, хотя и готовится принять его сторону. Этот сын Венеры, как он его называет, кажется ему «лишь эгоистом, который насмехается над интересами республики и заботится лишь о собственных», [202] и он без всяких угрызений совести признается, что в его лагере, куда он, тем не менее, направляется, есть лишь бесчестные люди, «у каждого из которых есть причины для опасений в прошлом и преступные надежды на будущее». [203] При таком складе ума и столь выраженной склонности судить всех сурово было естественно, что Целий никому не доверял до конца и что никто не осмеливался рассчитывать на него с уверенностью. Чтобы служить какому-то делу с пользой, нужно отдать ему себя целиком; но как можно сделать это, если нельзя немного закрыть глаза и не видеть слишком отчетливо его дурные стороны? Те осторожные и прозорливые люди, которые полностью поглощены страхом оказаться обманутыми и которые всегда так отчетливо видят чужие ошибки, никогда не бывают никем иным, кроме как теплыми друзьями и бесполезными союзниками. Не внушая никакого доверия партии, которой они хотят служить, поскольку они всегда делают оговорки при служении ей, они недостаточно восторженны, чтобы сформировать собственную партию, и всегда не дотягивают до той степени страсти, которая побуждает человека предпринимать великие дела. Поэтому получается, что, поскольку они не могут быть ни вождями, ни рядовыми и не могут привязать к себе других или привязаться к другим, они в конце концов оказываются в одиночестве.

Добавим, что Целий, не питавший иллюзий относительно людей, по-видимому, также не имел привязанности к партиям. Он никогда не стремился к репутации принципиального человека, равно как и к тому, чтобы внести порядок и последовательность в свою политическую жизнь. В этом, как и в своих частных делах, он жил сегодняшним днем. Обстоятельства момента, выгода или дружба давали ему преходящее убеждение, хранить верность которому он не собирался долго. Он перешел от Цицерона к Катилине, когда Катилина показался ему сильнее; он вернулся к Цицерону, когда Цицерон одержал победу. Он был другом Клодия до тех пор, пока оставался любовником Клодии; он бросил брата в то же время, когда оставил сестру, и внезапно примкнул к партии Милона. Он несколько раз переходил от народа к сенату и от сената к народу без колебаний и смущения. В сущности, дело, которому он служил, мало для него значило, и ему не приходилось прилагать больших усилий, чтобы освободиться от него. В то время, когда он казался больше всего занятым им, он говорил о нем в таком тоне, который позволял людям вообразить, что оно ему совершенно чуждо. Даже в самых серьезных делах, и когда речь шла о судьбе республики, он, казалось, не предполагал, что это имеет к нему какое-то отношение и что он заинтересован в ее спасении или гибели. «Это ваше дело, богатые старики», [204] — говорил он. Но какое ему было до этого дело? Поскольку он всегда разорен, ему никогда нечего терять. Поэтому любые формы правления ему безразличны, и лишь любопытство заставляет его интересоваться этими борьбой, в которой он тем не менее играет столь активную роль. Если он с таким пылом погружается в водоворот общественной жизни, то лишь потому, что события и люди видны ближе и на их счет можно делать пикантные наблюдения или находить в них забавные сцены. Когда он с замечательной проницательностью возвещает Цицерону о приближающейся гражданской войне и грядущих бедствиях, он добавляет: «Если бы вы не подвергались некоторому риску, я бы сказал, что судьба готовит вам великое и любопытное зрелище!» [205] Жестокое высказывание, за которое Целий впоследствии дорого заплатил, ибо в такие смертоносные игры не играют без опасности и часто становятся жертвой, думая, что являешься лишь зрителем.

Когда эта война, о которой он так возвестил Цицерону, была готова разразиться, Целий только что был назначен эдилом, и его главной заботой было раздобыть киликийских пантер для игр, которые он хотел дать народу. В это время, после того как он побывал более или менее во всех партиях, он объявил себя защитником сенатской партии, то есть, говоря о сенаторах, он называл их «нашими друзьями» и напускал на себя вид называть их «хорошими гражданами»; что не мешало ему, по его обыкновению, открывать глаза на ошибки, которые «хорошие граждане» могли совершить, и горько высмеивать своих «друзей», когда представлялась такая возможность. Цицерон считал его холодным и нерешительным; он хотел бы видеть, как тот свяжет себя более прочными узами. Во время своего отъезда в Киликию он не переставал превозносить перед ним великие достоинства Помпея: «Поверьте мне, говорил он, доверьтесь этому великому человеку, он с радостью примет вас». [206] Но Целий тщательно избегал делать что-либо подобное. Он знал Помпея, портреты которого в сатирическом ключе он рисовал в разных случаях; он не слишком им восхищался и совсем его не любил. Если он держался от него в стороне во время его величайшего могущества, то уж конечно, как мы можем легко понять, не бросился бы в его объятия, когда это могущество оказалось под угрозой. По мере того как предвиденный им кризис приближался, он все больше заботился о том, чтобы оставаться в резерве, и выжидал поворота событий.

Более того, это было время, когда даже самые достойные люди испытывали колебания. Эта нерешительность, которая тогда не казалась чем-то удивительным, в наши дни подвергается резкой критике. Однако ее легко понять. Вопросы не предстают перед глазами современников с той же ясностью, что и перед глазами потомков. Когда на них смотрят издалека и с умом, свободным от всяких предрассудков; когда, кроме того, результаты и причины охватываются одновременно и когда мы можем судить о причинах по результатам, нет ничего проще, чем прийти к решению; но дело обстоит иначе, когда живешь посреди событий и слишком близко к ним, чтобы охватить целое, когда твой ум находится под влиянием прежних связей или личных предпочтений и когда решение, которое ты собираешься принять, может поставить под угрозу твою безопасность и состояние. Тогда невозможно видеть все столь отчетливо. Состояние анархии, в котором находились старые партии римской республики, добавлялось к царившему тогда хаосу. По правде говоря, партий больше не было, существовали лишь коалиции. На протяжении пятидесяти лет они боролись не из-за принципиальных вопросов, а из-за личных интересов. Поскольку партии больше не были организованы как прежде, из этого следовало, что робкие умы, нуждающиеся в привязке к древним традициям для руководства, метались из стороны в сторону и часто меняли позицию. Эти разительные перемены во мнениях уважаемых и почтенных лиц смущали менее устойчивые умы и затрудняли понимание того, где истина. Цезарь, знавший об этих колебаниях и надеявшийся извлечь из них пользу, делал все возможное, чтобы умножить их причины. В самый момент, когда он готовился сокрушить конституцию своей страны, у него хватило искусства казаться уважающим ее больше всех. Знающий толк в подобных делах и досконально изучивший римские законы эксперт после зрелого рассмотрения заявил, что закон был на стороне Цезаря и что жалобы, на которые он ссылался, были вполне обоснованными. [207] Он тщательно воздерживался от того, чтобы раскрывать все свои замыслы тогда или говорить с такой же откровенностью, как позже, когда стал хозяином. Иногда он выступал как преемник Гракхов и защитник народных прав; иногда он старался заявить, чтобы всех успокоить, что республика не заинтересована в этом споре, и сводил распрю к борьбе за влияние между двумя могущественными соперниками. Собирая свои легионы в городах Верхней Италии, он говорил лишь о своем стремлении сохранить общественный мир; по мере того как его враги становились агрессивнее, он делался сдержаннее, и он никогда не предлагал столь приемлемых условий, как тогда, когда был уверен, что сенат к ним не прислушается. С другой стороны, напротив, в лагере, где должны были находиться умеренные и мудрые люди, царили лишь безрассудство и глупость. Тех, кто выказывал некоторую неприязнь к гражданской войне, объявляли врагами общества; только и было слышно об изгнаниях и конфискациях, а пример Суллы у всех не сходил с уст. Тогда происходило странное противоречие: именно в том лагере, который заявлял о защите свободы, настойчивее всего требовали чрезвычайных мер; и в то время как человек, ждавший всего от войны и чья армия была готова, предлагал мир, те, у кого не было под ружьем ни единого солдата, спешили его отвергнуть. Таким образом, обе стороны поменялись ролями, и каждая казалось говорящей и действующей вопреки своим интересам или принципам. Удивительно ли, что среди такой неясности и стольких причин для колебаний достойные люди, подобные Сульпицию и Цицерону, преданные своей стране, но более приспособленные служить ей в мирные времена, чем в эти бурные кризисы, не смогли принять решение сразу?

Целий тоже колебался; но не совсем по тем же причинам, что Цицерон и Сульпиций. В то время как они с тревогой спрашивали себя, на чьей стороне право, Целий искал лишь того, на чьей стороне превосходящая сила. Он сам признавался в этом с удивительной откровенностью: «В междоусобных распрях, — пишет он Цицерону, — пока борются законными средствами и не прибегая к оружию, следует примыкать к более почтенной партии; но когда дело доходит до войны, необходимо обращаться к сильнейшей и считать наилучшей ту сторону, которая безопаснее». [208] С того момента, как он ограничился простым сопоставлением сил двух соперников, его выбор стал проще; чтобы принять решение, достаточно было открыть глаза. С одной стороны находилось одиннадцать легионов, поддержанных испытанными вспомогательными войсками и возглавляемых величайшим полководцем республики, выстроенных на границах и готовых начать кампанию по первому сигналу; [209] с другой — малочисленные или вовсе не обученные войска, но зато великое множество молодых людей из знатных семейств, столь же неспособных командовать, сколь мало склонных подчиняться, и множество тех громких имен, которые скорее позорят партию, чем помогают ей; с одной стороны — воинский порядок и лагерная дисциплина, с другой — распри, споры, обиды, соперничающие власти, разногласия во мнениях, словом, все неудобные привычки гражданской жизни, перенесенные в лагерь. Таковы обычные трудности партии, которая претендует на защиту свободы, ибо трудно заставить замолчать людей, воюющих за сохранение права на свободное слово, и любая власть быстро становится подозрительной, когда люди берутся за оружие, чтобы противостоять злоупотреблению властью. Но именно характер двух вождей больше всего отличал одну партию от другой. Цезарь казался всему миру, даже своим злейшим врагам, чудом активности и дальновидности. Что касается Помпея, то было ясно видно, что он совершает лишь ошибки, и тогда объяснить его поведение было не легче, чем теперь. Война не застала его врасплох; он говорил Цицерону, что предвидел ее уже давно. [210] Предвидеть ее было не так уж трудно, он сам словно желал ее; предложения Цезаря были отвергнуты по его совету, и большинство сената ничего не предпринимало, не посоветовавшись с ним. Следовательно, он видел приближение кризиса издалека, и за всю ту долгую дипломатическую войну, которая предшествовала реальным военным действиям, у него было достаточно времени, чтобы подготовиться. Поэтому все верили, что он готов, хотя ничто об этом не свидетельствовало. Когда он с присущим ему хвастовством заявлял, что ему стоит лишь топнуть ногой, чтобы появились легионы, предполагалось, что он имеет в виду тайные наборы или никому не известные союзы, которые в последний момент доставят ему войска. Его уверенность возвращала мудрость самым охваченным паникой. По правде говоря, столь странная самоуверенность посреди столь реальной опасности у человека, который покорял царства и вершил великие дела, превосходит наше понимание.

Откуда же могла взяться эта уверенность у Помпея? Разве у него не было точных сведений о силах врага? Действительно ли он верил, как утверждал, будто его войска недовольны, полководцы неверны и никто не последует за ним в войне, которую он собирается вести против своей родины? Или он рассчитывал на удачу своих ранних лет, на престиж своего имени, на те счастливые случайности, которые принесли ему столько побед? Несомненно то, что в момент, когда ветераны Алезии и Герговии собирались в Равенне и приближались к Рубикону, Помпей опрометчиво выказал великое презрение к полководцу и его войскам: vehementer contemnebat hunc hominem! [211] Но это глупое хвастовство продолжалось недолго; услышав весть о том, что Цезарь решительно марширует на Рим, оно сразу прекратилось, и этого самого человека, который, как только что показывал нам Цицерон, презирал своего соперника и предсказывал его поражение, он же изображает несколько дней спустя охваченным ужасом и бегущим в глубь Апулии, не смея нигде остановиться или дать отпор. У нас есть письмо, которое Помпей написал тогда консулам и Домицию, пытавшемуся хоть как-то удержаться в Корфинии: «Знайте, писал он им, что я нахожусь в величайшей тревоге (scitote me esse in summa sollicitudine)». [212] Какой контраст с только что прозвучавшими самоуверенными словами! Это в точности тон человека, который, пробудившись ото сна от преувеличенных надежд, внезапно бросается из одной крайности в другую. Он ничего не подготовил, потому что был слишком уверен в успехе; он не смел ничего предпринять, потому что был слишком уверен в поражении. У него нет ни веры, ни надежды ни на кого; любое сопротивление кажется ему бесполезным; он даже не рассчитывает на пробуждение патриотического духа и ему не приходит в голову обратиться к республиканской молодежи итальянских муниципиев. С каждым шагом врага вперед он отступает все дальше. Сам Брундизий с его мощными стенами не внушает ему уверенности; он подумывает покинуть Италию и не считает себя в безопасности, пока не отделится от Цезаря морем.

Целий не стал долго ждать, чтобы определиться со стороной. Еще до начала борьбы ему было легко увидеть, на чьей стороне превосходящая сила и за кем останется победа. Тогда он смело повернулся лицом к новым обстоятельствам и занял место в первом ряду среди друзей Цезаря. Он открыто принял его сторону, когда с привычным энтузиазмом поддержал предложение Калидия, требовавшего отправить Помпея обратно в его провинцию Испанию. Когда надежда на мир была окончательно утрачена, он покинул Рим со своими друзьями Курионом и Долабеллой и отправился присоединиться к Цезарю в Равенне. Он последовал за ним в его триумфальном марше по Италии; он видел, как тот простил Домиция, захваченного в Корфинии, преследовал Помпея и запер его в Брундизии. В эйфории от этих стремительных успехов он писал Цицерону: «Видел ли ты когда-нибудь человека более глупого, чем твой Помпей, который втягивает нас в столь великие беды и чье поведение столь ребячливо? С другой стороны, читал ли ты или слышал ли когда-нибудь о чем-то, что превосходило бы пыл Цезаря в действиях и его умеренность в победе? Что ты думаешь о наших солдатах, которые среди зимы, несмотря на трудности дикой и обледеневшей страны, завершили войну беспрепятственным маршем?» [213]

Приняв решение, Целий думал лишь о том, чтобы увлечь за собой Цицерона. Он знал, что ничего более приятного для Цезаря он сделать не может. Будучи победителем, Цезарь, который не питался иллюзиями относительно тех, кто ему служил, чувствовал, что ему нужны несколько честных людей, чтобы придать его партии лучший вид. Великого имени Цицерона было бы достаточно, чтобы исправить дурное впечатление, которое производил характер его окружения. К сожалению, склонить Цицерона к решению было крайне трудно. С того дня, как был перетоплен Рубикон, и до падения Брундизия он колебался и менял мнение каждый день. Обе стороны с одинаковым нетерпением стремились заполучить его, и сами оба вождя обращались к нему, но совершенно по-разному. Помпей, вечно оплошностей полный, писал ему короткие и властные письма: «Ступай по Аппиевой дороге как можно скорее, приезжай ко мне в Луцерию, в Брундизий, там ты будешь в безопасности». [214] Странный язык для побежденного, упорствующего в желании говорить как начальник! Цезарь действовал гораздо разумнее: «Приходи, говорил он ему, приходи и помоги мне своим советом, твоим именем и твоей славой!» [215] Это почтение, эти шаги навстречу со стороны победоносного полководца, который смиренно просил тогда, когда имел право приказывать, не могли не повлиять на Цицерона. В то же время, чтобы вернее склонить его на свою сторону, Цезарь заставил его написать его самых дорогих друзей — Оппия, Бальба, Требация и особенно Целия, который так хорошо умел к нему подступиться. Они атаковали его со всех слабых сторон сразу; они оживили его старые обиды на Помпея; они тронули его картиной бедствий, угрожавших его семье; они польстили его тщеславию, указав на честь примирения партий и умиротворения республики.

Столь многие нападки должны были в конце концов пошатнуть столь нерешительный ум. В последний момент он решил остаться в Италии, на какой-нибудь уединенной вилле или в нейтральном городе, живя вдали от общественных дел, не принимая ничью сторону, но проповедуя умеренность и мир всем. Он уже начал писать красноречивый трактат о мире среди граждан; он хотел закончить его на досуге и, будучи высокого мнения о своем красноречии, надеялся, что оно заставит самых упрямых сложить оружие. Это была пустая фантазия, несомненно; но мы не должны забывать, что Катон, находящийся вне всяких подозрений, сожалел, что Цицерон так быстро отказался от своего плана. Он упрекал его за поездку в Фарсал, где его присутствие не было большой помощью сражающимся, тогда как, оставаясь нейтральным, он мог бы сохранить влияние на обоих соперников и служить посредником между ними. Но один-единственный день опрокинул все эти прекрасные планы. Когда Помпей покинул Брундизий, где не чувствовал себя в безопасности, и отплыл в Грецию, Цезарь, рассчитывавший с помощью этой новости удержать Цицерона, поспешил передать ее ему. Именно это заставило его изменить свое мнение. Он не был из тех людей, которые, подобно Целию, поворачиваются вместе с удачей и выбирают успех. Напротив, он чувствовал себя влекомым к Помпею, как только видел его несчастным. «Я никогда не желал разделять его процветание, говорил он; я хотел бы разделить его несчастье!» [216] Когда он узнал, что республиканская армия ушла, а вместе с ней почти все его старые политические друзья; когда он почувствовал, что на этой италийской земле больше нет ни магистратов, ни консулов, ни сената, его охватила глубокая скорбь; казалось, вокруг него образовалась пустота и даже солнце, по его выражению, исчезло из мира. Многие приходили поздравить его с благоразумием, но он упрекал себя в нем как в преступлении. Он горько обвинял свою слабость, свой возраст, свою любовь к покою и миру. У него была лишь одна мысль — уехать как можно скорее. «Я не могу перенести своего сожаления, говорил он; мои книги, мои занятия, моя философия мне не помогают. Я похож на птицу, которая хочет улететь, и я вечно смотрю в сторону моря». [217]

С этого момента его решение было принято. Целий напрасно пытался удержать его в последний момент трогательным письмом, в котором говорил ему о вероятной потере состояния и об опасности поставить под угрозу будущее его сына. Цицерон, хотя и был сильно тронут, ограничился ответом с необычной для него твердостью: «Я рад видеть, что вы так беспокоитесь о моем сыне; но если республика устоит, он всегда будет достаточно богат именем своего отца; если же ей суждено погибнуть, он разделит общую участь всех граждан». [218] И вскоре после этого он переплыл море, чтобы направиться в лагерь Помпея. Не то чтобы он рассчитывал на успех; присоединяясь к партии, чьи слабости он знал, он прекрасно понимал, что добровольно идет навстречу катастрофе. «Я иду, говорил он, подобно Амфиараю, броситься живым в бездну». [219] Это была жертва, которую он считал себя обязанным принести ради родины, и тем большего признания он заслуживает, поскольку сделал это без иллюзий и без надежды.

В то время как Цицерон отправлялся на соединение с Помпеем, Целий сопровождал Цезаря в Испанию. Всякие отношения между ними отныне стали невозможны; следовательно, их переписка, до тех пор очень живая, с этого момента прекращается. Сохранилось, однако, одно письмо — последнее, которым они обменялись и которое представляет собой странный контраст с предыдущими. Целий адресовал его Цицерону всего через несколько месяцев после событий, о которых я только что рассказал, но при совершенно иных обстоятельствах. Хотя оно дошло до нас в сильно изуродованном виде и восстановить смысл всех фраз непросто, мы ясно видим, что автор был во власти яростного раздражения. Этот ревностный сторонник Цезаря, стремившийся обратить в свою веру других, внезапно превратился в яростного врага; ту причину, которую он недавно защищал с таким жаром, он теперь называет не иначе как отвратительным делом и считает, что «лучше умереть, чем оставаться на этой стороне». [220] Что же произошло в промежутке? Какие мотивы привели Целия к этой последней перемене и каков был ее результат? Стоит рассказать об этом, ибо этот рассказ может пролить некоторый свет на политику диктатора и, главное, познакомить нас с его окружением.

III.

В своем трактате «О дружбе» Цицерон утверждает, что у тирана не может быть друзей. [221] Говоря так, он думал о Цезаре, и следует признать, что этот пример подтверждает его правоту. Придворных не счесть, когда человек становится хозяином, и у Цезаря, который хорошо им платил, их было больше, чем у кого-либо другого, но мы едва ли знаем хотя бы одного искреннего и преданного друга. Возможно, они были среди тех безвестных слуг, чьих имен история не сохранила, [222] но никто из тех, кого он поставил на первые роли и кого пригласил разделить свое благополучие, не остался верен ему. Его щедрость принесла ему лишь неблагодарность, его милосердие никого не обезоружило, и его предали те, на кого он излил больше всего милостей. Пожалуй, только его солдат можно назвать его настоящими друзьями — тех ветеранов, что остались со времен великих галльских войн; его центурионов, каждого из которых он знал по имени и которые позволяли храбро убивать себя за него у него на глазах: того Сцеву, которому при Диррахии пронзили щит двумястами тридцатью стрелами; [223] того Крастиина, который сказал ему утром перед Фарсалом: «Сегодня вечером ты поблагодаришь меня, живого или мертвого». [224] Эти люди служили ему преданно, он знал их и полагался на них; но он отлично понимал, что не может доверять своим полководцам. Хотя после побед он осыпал их деньгами и почестями, они были недовольны. Немногие, и притом наиболее достойные, скорбели при мысли, что они уничтожили республику и пролили кровь ради установления абсолютной власти. Большинство не испытывало подобных угрызений, но все считали свои услуги вознагражденными дурно. Щедрость Цезаря, сколь великой ни была она, не смогла их удовлетворить. Республика была отдана им на растерзание, они были преторами и консулами, они управляли богатейшими провинциями, и все же они не переставали жаловаться. Все служило им поводом для ропота. Антоний добился того, чтобы дом Помпея присудили ему по дешевой цене; когда за деньгами пришли, он вышел из себя и расплатился одними лишь оскорблениями. Несомненно, в тот день он посчитал, что к нему отнеслись без должного уважения, и назвал Цезаря неблагодарным. Нередко приходится видеть, как эти воины, столь храбрые перед лицом врага и столь восхитительные в день битвы, в частной жизни вновь становятся вульгарно честолюбивыми, полными низости, зависти и ненасытной жадности. Они начинали с ропота и жалоб; почти все они закончили предательством. Среди убивших Цезаря оказались, возможно, его лучшие полководцы: Сульпиций Гальба, покоритель нантуатов, Басил, один из его блестящих кавалерийских командиров, Децим Брут и Требоний, герои осады Массилии. Те, кто не участвовал в заговоре, вели себя в тот день ничуть не лучше. Когда мы читаем у Плутарха рассказ о гибели Цезаря, сердце обливается кровью от вида, что никто не попытался его защитить. Заговорщиков было всего около шестидесяти, а сенаторов — более восьмисот. Большинство из них служили в его армии; все они были обязаны ему честью восседать в курии, чего они не были достойны, и эти мерзавцы, которые получили свое состояние и положение из его рук, которые вымаливали его покровительство и жили за счет его милостей, видели, как его убивают, не говоря ни слова. Все время, пока длилась эта ужасная схватка, пока он, «подобно зверю, атакованному охотниками, отбивался среди направленных против него мечей», они оставались неподвижными на своих местах, и все их мужество заключалось в бегстве, когда Брут возле кровоточащего трупа попытался заговорить. Цицерон вспоминал эту сцену, свидетелем которой он был, когда позже говорил: «Именно в день, когда падают угнетатели своей родины, мы ясно видим, что у них нет друзей». [225]

Когда полководцы Цезаря, имевшие столько мотивов оставаться верными ему, предали его, мог ли он в большей степени рассчитывать на тех сомнительных союзников, которых он завербовал на Форуме и которые до службы ему успели послужить всем партиям? Для осуществления своих замыслов он нуждался в политиках; чтобы новое правительство не казалось сугубо военным режимом, ему требовалось как можно большее число людей. Поэтому он не был брезглив и брал их без разбора. Именно нечестные люди всех партий шли к нему охотнее всего. Он принимал их хорошо, хотя ценил мало, и повсюду возил их за собой. Цицерон очень боялся их, когда Цезарь приехал с ними навестить его в Формиях: «Нет в Италии ни одного мерзавца, — говорил он, — которого бы не было с ним», [226] и Аттик, обычно столь сдержанный, не мог не назвать эту свиту адским сборищем. [227] Как бы мы ни привыкли к тому, что инициативу в подобных революциях берут люди, которым особо нечего терять, тем не менее приходится удивляться, почему Цезарь не нашел чуть больше достойных союзников. Даже те, кто наиболее враждебно настроен к нему, вынуждены признать, что многое из того, что он хотел уничтожить, не заслуживало сохранения. Революция, которую он замышлял, имела глубокие причины, и было естественно, что у нее найдутся и искренние сторонники. Как же получается тогда, что среди тех, кто помогал ему изменить правительство, на которое многие жаловались и от которого каждый пострадал, так мало людей, действующих по убеждению, и почти все они, напротив, являются лишь оплаченными заговорщиками, работающими без искренности на человека, которого они не любят, и ради цели, которую считают дурной?

Возможно, состав партии Цезаря следует объяснять теми методами, с помощью которых он обычно ее вербовал. Мы не замечаем, чтобы, желая переманить кого-то на свою сторону, он тратил время на демонстрацию недостатков старого правления и достоинств того, которым хотел его заменить. Он использовал более простые и надежные аргументы: он платил. Это показывало, что он хорошо знает людей своего времени, и он не заблуждался, полагая, что в обществе, полностью погруженном в роскошь и наслаждения, ослабшие убеждения оставляют место лишь для личной выгоды. Без всяких колебаний он организовал огромную систему коррупции. Галлия предоставила средства. Он грабил ее так же усердно, как и завоевывал, «захватывая, — говорит Светоний, — все, что находил в храмах богов, и беря города штурмом скорее не для того, чтобы наказать их, сколько ради предлога для их грабежа». [228] На эти деньги он приобретал сторонников. Приходившие к нему никогда не уходили с пустыми руками. Он не забывал делать подарки даже рабам и вольноотпущенникам, имевшим какое-то влияние на своих господ. Во время его отсутствия в Риме ловкий испанец Бальб и банкир Оппий, бывшие его агентами, раздавали щедроты от его имени; они незаметно помогали запутавшимся в долгах сенаторам; они становились казначеями молодых людей из знатных семейств, исчерпавших отцовские ресурсы. Они давали деньги в долг без процентов, но услуги, которыми приходилось расплачиваться за эти ссуды, были прекрасно известны каждому. Именно так они купили Куриона, который высоко себя ценил; он был должен более 60 000 000 сестерциев (480 000 фунтов стерлингов). Целий и Долабелла, чьи дела обстояли ненамного лучше, вероятно, были куплены теми же средствами. Никогда еще коррупция не практиковалась в таких масштабах и не выставлялась напоказ с большим бесстыдством. Почти каждый год зимой Цезарь возвращался в Цизальпийскую Галлию сокровищами галлов. Тогда открывался рынок, и важные персоны прибывали одна за другой. Однажды в Луке пришло столько народу, что в покоях насчитали двести сенаторов, а у дверей — сто двадцать ликторов.

В общем, верность людей, которых покупают, длится не намного дольше полученных ими денег; в их же руках деньги не задерживаются надолго, и в тот день, когда кто-то устает обеспечивать их транжирство, приходится начинать им не доверять. У всех этих политических друзей Цезаря была к тому же особая причина в один прекрасный день стать недовольными. Они выросли посреди бурь республики; они рано бросились в эту деятельную, суетливую жизнь и приобрели к ней вкус. Никто лучше них не пользовался и не злоупотреблял свободой слова; именно ей они были обязаны своим влиянием, властью и славой. По странному несоответствию, эти люди, изо всех сил трудившиеся ради установления абсолютной власти, меньше всего могли обойтись без борьбы общественной жизни, суеты дел и волнений трибуны, то есть как раз без того, что существует только при свободных правительствах. Не было людей, для которых деспотическая власть оказалась бы в тягость быстрее, чем для тех, кто не смог вынести даже легкого и справедливого ига закона. Соответственно, они не замедлили осознать совершенную ошибку. Они быстро поняли, что, помогая господину уничтожить свободу других, они предали собственную. В то же время им было легко заметить, что новое правительство, созданное их собственными руками, не может дать им того, что давало старое. Чего стоили, в самом деле, те должности и почести, которыми предполагалось их вознаградить, когда один лишь человек обладал реальной властью? Существовали, несомненно, все еще преторы и консулы; но какое сравнение могло быть между этими магистратами, зависящими от одного человека, подчиненными его капризам, подавляемыми его авторитетом, затененными и, так сказать, стертыми его славой, и магистратами старой республики? Так что неизбежно должны были возникнуть разочарования, сожаления, а часто и измены. Вот почему те союзники, которых Цезарь завербовал в различных политических партиях, сослужив ему большую службу, в конце концов доставили ему немало хлопот. Ни один из этих мятежных и неукротимых умов, недисциплинированных по природе и привычке, добровольно не согласился подчиниться дисциплине или искренне смириться с послушанием. Стоило им оказаться вне поля зрения господина и вне сдерживания его мощной рукой, как в них брали верх старые инстинкты; при первой же возможности они снова становились мятежными, как прежде, и хотя Рим был умиротворен абсолютной властью, смуты возобновлялись всякий раз, когда Цезарь отсутствовал. Именно так Целий, Долабелла и Антоний подорвали общественное спокойствие, поддерживать которое им было поручено. Курион, глава молодежи, сплотившейся вокруг нового правительства, умер слишком рано, чтобы успеть разочароваться; но по тому легкомысленному и ветреному тону, с которым он уже отзывался о Цезаре в частных разговорах, по той незначительной доле иллюзий, которые он к нему питал, можно предположить, что он поступил бы так же, как остальные. [229]

Теперь легко понять, какие причины были у Целия для жалоб и как честолюбие, не удовлетворенное должностями старой республики, в конце концов почувствовало себя неуютно при новом режиме. Странное письмо, написанное им Цицерону, и объявленная им война Цезарю и его партии теперь получают объяснение. Он разочаровался рано. С самого начала гражданской войны, когда его поздравляли с успехами его партии, он мрачно отвечал: «Какое мне дело до этой славы, которая никогда не доходит до меня?» [230] Правда заключалась в том, что он начал понимать: при новом режиме есть место лишь для одного человека, и отныне только он один будет обладать как славой, так и властью. Цезарь взял его в свой испанский поход, судя по всему, не предоставив ему возможности отличиться. По возвращении в Рим он был назначен претором, но ему не досталась претура по делам граждан (urban praetorship), бывшая наиболее почетной, и предпочтение отдали Требонию. Это предпочтение, которое он счел оскорблением, причинило ему глубокое огорчение. Он решил отомстить и ждал лишь удобного случая. Он счел, что он настал, когда увидел, как Цезарь со всеми войсками отправился в Фессалию преследовать Помпея. Он думал, что в отсутствие диктатора и его солдат, среди брожения в Италии, где циркулировала тысяча противоречивых слухов об исходе борьбы, он сможет предпринять решительный удар. Момент был выбран отлично; но еще лучше был выбран вопрос, из-за которого Целий решил начать схватку. Ничто так не делает честь его политическому искусству, как столь ясное прозрение слабых мест победоносной партии и способность с первого взгляда увидеть наилучшую позицию для успешной атаки на нее.

Хотя Цезарь был господином Рима и Италии и было видно, что республиканская армия его не остановит, ему все еще предстояло преодолеть огромные трудности. Целий отлично знал это; он знал, что в политических столкновениях успех часто оказывается испытанием, полным опасности. После того как враг повержен, нужно обеспечить собственные интересы, а эта задача часто бывает хлопотной. Приходится противостоять той алчности, которую до сих пор терпели или даже поощряли, пока время удовлетворить ее казалось далеким; прежде всего необходимо защищаться от преувеличенных надежд, порождаемых победой у тех, кто ее одержал, и которые все же невозможно реализовать. Обычно, когда принадлежишь к более слабой партии и хочешь привлечь сторонников, обещаний не жалеют; но когда достигаешь власти, выполнить все взятые на себя обязательства становится очень трудно, и те прекрасные программы, которые были приняты и пущены в ход, превращаются тогда в источник великого смущения. Цезарь был признанным вождем демократической партии; отсюда исходила его сила. Мы помним, что при вступлении в Италию он заявлял, будто пришел восстановить свободу республики, порабощенной горсткой аристократов. Теперь у демократической партии, представителем которой он себя провозгласил, была готова своя программа. Она не была точной копией программы Гракхов. После века зачастую кровавых столковедений ненависть ожесточилась, а бессмысленное сопротивление аристократии сделало народ более требовательным. Каждый из вождей, выступавших вперед после Гая Гракха, чтобы вести его за собой, формулировал для него новое требование ради вернейшего увлечения масс. Клодий стремился установить неограниченное право ассоциаций и управлять республикой посредством тайных обществ. Катилина обещал конфискацию и грабеж; благодаря этому его память осталась очень популярной. Цицерон говорит о погребальных пирах, справлявшихся в его честь, и о цветах, которыми была усыпана его могила. [231] Цезарь, выступавший как их преемник, не мог полностью отречься от их наследия; он должен был пообещать, что завершит их дело и удовлетворит желания демократии. В этот момент демократия, казалось, мало заботилась о политических реформах; ей требовалась социальная революция. Кормиться в праздности за счет государства посредством очень часто повторяющихся дармовых раздач; присваивать лучшие земли союзников, отправляя колонии в богатейшие итальянские города; прийти к некоему переделу собственности под предлогом возвращения от аристократии общественного достояния, которое та присвоила, — таково было обычное представление плебеев; но чего они требовали наиболее настоятельно, что стало лозунгом всей этой партии, так это отмена долгов или, как они говорили, уничтожение долговых книг кредиторов (tabulae novae), то есть санкционированное нарушение общественного доверия и всеобщее банкротство, узаконенное законом. Эту программу, сколь бы бурной она ни была, Цезарь был готов принять, провозгласив себя главой демократии. Пока борьба была сомнительной, он остерегался делать оговорки, опасаясь ослабить свою партию расколом. Поэтому считалось, что, как только он одержит победу, он немедленно приступит к ее осуществлению.

Но Цезарь пришел не только для того, чтобы разрушить правительство, он желал основать другое и прекрасно понимал, что на грабеже и банкротстве нельзя построить ничего прочного. Без угрызений совести воспользовавшись программой демократии для ниспровержения республики, он понял, что ему придется взять на себя новую роль. В день, когда он стал хозяином Рима, его государственный инстинкт и интересы суверена сделали его консерватором. Протянув руку умеренным деятелям старых партий, он без колебаний вновь обратился к традициям прежнего правления.

Несомненно, деяния Цезаря в целом далеки от того, чтобы быть делом революционера; некоторые из его законов Цицерон хвалил после мартовских ид, что равносильно признанию их несоответствия чаяниям и надеждам демократии. Он отправил восемьдесят тысяч бедных граждан в колонии, но за море — в Африку и Грецию. Он не мог и помыслить о полном упразднении подачек государства римским гражданам, но сократил их. Вместо трехсот двадцати тысяч граждан, получавших их при республике, он оставил лишь сто пятьдесят тысяч; он распорядился не превышать это число и ежегодно восполнять претором места тех лиц, наделенных этим преимуществом из-за бедности, которые умерли в течение года. Далеко не меняя что-либо в запретительных регламентах, действовавших при республике, он установил импортные пошлины на иностранные товары. Он обнародовал закон о роскоши, гораздо более суровый, чем предыдущие, который детально регламентировал то, как людям следует одеваться и жить, и добивался его исполнения с тиранической неумолимостью. Рынки охранялись солдатами, дабы не продавалось ничего из того, что запрещал закон, а солдатам разрешалось входить в дома и изымать запрещенную еду даже с обеденных столов. Эти меры, стеснявшие торговлю и промышленность и следовательно вредившие интересам народа, Цезарь заимствовал из традиций аристократических правительств. Поэтому они не могли быть популярными; но ограничения, наложенные им на право собраний, нравились еще меньше. Это право, за которое демократия цеплялась сильнее любого другого, уважалось вплоть до последних дней республики, и трибун Клодий ловко использовал его, чтобы устрашать сенат и наводить ужас на Форум. Под предлогом почитания божеств-покровителей каждого перекрестка возникали районные ассоциации (collegia compitalicia), объединявшие бедных граждан и рабов. Начиная с религиозных, эти общества быстро становились политическими. Во времена Клодия они образовали нечто вроде регулярной армии демократии и играли в римских беспорядках ту же роль, что «секции» в 93-м году у нас. Наряду с этими постоянными ассоциациями и по тому же образцу создавались временные союзы всякий раз, когда происходили крупные выборы. Народ записывался по округам, делился на декурии и центурии; назначались вожди, которые вели их голосовать в военном строю; а поскольку народ в целом голосовал не за спасибо, заранее назначалось важное лицо, именуемое sequester, в чьих руках оставлялась обещанная кандидатом сумма, и распределители (divisores), обязанные после голосования делить ее между трибами. Именно так осуществлялось всеобщее избирательное право в Риме к исходу республики, и таким образом это племя, от природы склонное к дисциплине, преуспело в придании организации беспорядку. Цезарь, который часто пользовался этими тайными ассоциациями, с их помощью проводил выборы и доминировал в прениях на Форуме, больше не желал терпеть их, когда в них отпала нужда. Он полагал, что регулярное правительство долго не продержится, если позволить этому подпольному правлению действовать рядом с ним. Поэтому он не остановился перед суровыми мерами, чтобы избавиться от этого организованного хаоса. К величайшему скандалу своих друзей он единым росчерком пера распустил все политические общества, разрешив остаться лишь самым древним, не представлявшим никакой опасности.

То были решительные меры, которые должны были задеть многих людей; соответственно, он не решался принимать их до поры до времени, после Мунды и Тапса, когда его авторитет уже не оспаривался и он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы противостоять демократии, своему давнему союзнику. Когда он отправлялся к Фарсалу, ему все еще приходилось соблюдать большую осторожность; благоразумие велело ему не гневить друзей, пока оставалось столько врагов. Более того, существовали определенные вопросы, отложить которые было нельзя, столь важными они казались в глазах демократии, требовавшей их немедленного решения. Одним из главных среди них была отмена долгов. Цезарь обратил на него внимание сразу по возвращении из Испании; но и здесь, несмотря на трудности своего положения, он не был столь радикален, как от него ожидали. Находясь между консервативными инстинктами и требованиями друзей, он принял половинчатое решение: вместо полной отмены долгов он ограничился их сокращением. Во-первых, он распорядился вычесть из основного капитала все суммы, выплаченные к тому моменту в качестве процентов; затем, чтобы облегчить выплату таким образом уменьшенной суммы, он постановил, что имущество должников должно быть оценено арбитрами; оценивать его следовало не по нынешней стоимости, а по той, которую оно имело до гражданской войны, и кредиторы были обязаны принять его по этой ставке. Светоний говорит, что таким образом долги были сокращены более чем на четверть. Эти меры все еще кажутся нам достаточно революционными. Мы не можем одобрять подобное вмешательство власти в беспричинное лишение частных лиц части их состояния, и ничто не может казаться нам более несправедливым, чем когда сам закон аннулирует контракты, находящиеся под его защитой; но в то время произведенный на умы эффект был совсем иным. Кредиторы, опасавшиеся, что им ничего не останется, считали себя весьма счастливыми не потерять все, а должники, рассчитывавшие на полное освобождение, горько жаловались на то, что от них все еще требуют выплаты части долга. Отсюда разочарование и ропот. «В данный момент, — писал Целий, — за исключением нескольких ростовщиков, все кругом — помпеянцы». [232]

Это была прекрасная возможность для такого тайного врага, как Целий. Он поспешил воспользоваться ею и извлечь выгоду из недовольства, которое отчетливо видел. Его тактика была дерзкой. Задуманный им план состоял в том, чтобы взять на себя роль передового демократа или, как сказали бы мы теперь, социалиста, от которой Цезарь отказался, сформировать более радикальную партию из всех этих недовольных и объявить себя ее главой. В то время как арбитры, назначенные для оценки имущества должников, выполняли свои деликатные обязанности в меру своих возможностей, а городской претор Требоний разрешал споры, возникавшие по поводу их решений, Целий велел поставить свое курульное кресло рядом с трибуналом Требония и, самовольно возведя себя в судьи приговоров своего коллеги, заявил, что будет поддерживать требования всех, у кого есть жалобы; но то ли Требоний всех удовлетворил, то ли люди боялись Цезаря, никто не осмелился выступить. Эта первая неудача не обескуражила Целия: напротив, он посчитал, что чем труднее становится его положение, тем нужнее делать хорошую мина при плохой игре, и потому, вопреки противодействию консула Сервилия и всех прочих магистратов, он опубликовал два крайне дерзких закона: один — об освобождении всех нанимателей от арендной платы за год, другой — о полном аннулировании всех долгов. На этот так народ казался склонным прийти на помощь тому, кто столь решительно встал на его сторону; начались беспорядки, на Форуме, как в прежние времена, пролилась кровь; Требоний, атакованный разъяренной толпой, был сброшен со своего трибунала и лишь чудом избежал гибели. Целий торжествовал и, без сомнения, думал, что вот-вот начнется новая революция; однако, по странному стечению обстоятельств, он вскоре стал жертвой той же ошибки, которая позже погубила Брута. В совершенно разных обстоятельствах эти столь непохожие друг на друга люди заблуждались одинаково: оба слишком сильно рассчитывали на римский народ. Один возвращал им свободу и считал их способными желать ее и защищать, другой призывал их к оружию, обещая разделить между ними богатства богатых; но народ не слушал ни того, ни другого, ибо его уже не трогали ни злые страсти, ни благородные порывы; он сыграл свою роль и сознавал это. В тот день, когда они предали себя в руки абсолютной власти, они, казалось, полностью утратили всякую память о прошлом. С той поры мы видим, что они отказались от всякой политической деятельности, и ничто не может вывести их из этого апатичного состояния. Те права, которых они так страстно желали и добились с таким трудом, та алчность, которую столь тщательно поддерживали народные вожаки, даже трибунат и аграрные законы — все стало им безразлично. Они уже представляют собой ту толпу империи, которую так превосходно описал Тацит, — презреннейшую из всех народов, раболепную перед преуспевающими, жестокую к побежденным, приветствующую всех триумфаторов одинаковыми аплодисментами, чья единственная роль во всех революциях заключается в том, чтобы присоединиться к свите победителя, когда борьба уже окончена.

Такой народ не мог быть реальной опорой ни для кого, и Целий был неправ, рассчитывая на него. Если по привычке они казались на один день взволнованными теми великими обещаниями, которые так часто воодушевляли их, пока они были свободны, то это чувство было лишь мимолетным, и небольшого отряда кавалерии, случайно проходившего через Рим, оказалось достаточно, чтобы призвать их к порядку. Сенат наделил консула Сервилия знаменитой формулой, которая приостанавливала все законные полномочия и концентрировала власть в одних руках. Поддерживаемый этими проходящими войсками, он запретил Целию исполнять его должностные обязанности, а когда Целий оказал сопротивление, велел сломать его курульное кресло и стащил его с трибуны, с которой тот не хотел сходить. На сей раз народ остался спокоен, ни единый голос не откликнулся, когда он попытался пробудить старые страсти в этих мертвых душах. Целий отправился домой с яростью в сердце. После такого публичного позора оставаться дольше в Риме было невозможно. Соответственно, он поспешил покинуть его, всем рассказывая, что направляется объясниться с Цезарем, но у него были совсем другие проекты. Поскольку Рим отвернулся от него, Целий собирался попытаться взбудоражить Италию и возобновить союзническую войну. Это было дерзкое предприятие, и тем не менее с помощью бесстрашного человека, чью поддержку он заручился, он не отчаивался преуспеть. В то время в Италии находился старый заговорщик Милон, наводивший ужас своей жестокостью во время анархии, последовавшей за консульством Цицерона, и когда позже он был осужден за убийство, то нашел убежище в Марселе. Цезарь, возвращая всех изгнанников, сделал исключение для этого человека, чья неисправимая дерзость внушала ему опасения; однако по призыву Целия он тайно вернулся и стал ждать поворота событий. Целий навестил его, и оба они написали настойчивые письма в свободные города Италии, расточая им великие обещания и подстрекая к взятию за оружие. Свободные города остались спокойны. Целий и Милон были вынуждены прибегнуть к последнему средству, какое у них оставалось. Покинутые свободными гражданами Рима и Италии, они воззвали к рабскому населению, отворив тюрьмы рабов и призывая пастухов Апулии и гладиаторов публичных зрелищ. Собрав таким образом кое-каких приверженцев, они разделились, чтобы испытать удачу поодиночке, но ни тот, ни другой не преуспел. Милон, осмелившийся напасть на крупный город, защищаемый претором с легионом, был убит камнем. Целий, тщетно попытавшись побудить Неаполь и Кампанию выступить в его пользу, был вынужден отступить в Фурии. Там он встретил испанскую и галльскую конницу, присланную из Рима, и когда он двинулся вперед, чтобы поговорить с ними и пообещать им денег, если они пойдут за ним, они убили его.

Так погиб в возрасте тридцати четырех лет этот бесстрашный юноша, надеявшийся сравняться по удачливости с Цезарем. Никогда еще столь грандиозные замыслы не имели столь жалкого конца. Проявив невероятную дерзость и вынашивая проекты, становившиеся все более смелыми по мере провала первых попыток; последовательно попытавшись за несколько месяцев поднять народ Рима, Италию и рабов, он бесславно умер от руки каких-то варваров, которых хотел склонить к измене своему долгу; и его смерть, случившаяся в тот момент, когда все взоры были прикованы к Фарсалу, прошла почти незамеченной. Кто однако осмелится утверждать, что этот конец, каким бы печальным он ни был, не был заслужен? Разве не было справедливым в конце концов, чтобы человек, живший приключениями, погиб как авантюрист? Он не был искусным политиком, что бы ни утверждал Цицерон; он не сумел им стать, потому что ему не хватало убежденности и искренней преданности. Непостоянство его чувств, противоречивость поведения, этакая скептичность, которую он напускал на себя ко всем убеждениям, нанесли не меньший урон его талантам, чем его характеру. Если бы он умел внести больше цельности в свою жизнь, если бы он рано примкнул к какой-нибудь достойной партии, его способности, найдя достойное применение, достигли бы своего совершенства. Он мог бы, несомненно, потерпеть неудачу, но умереть при Фарсале или Филиппах потомки все равно считают честью. Напротив, поскольку он менял свои мнения так же часто, как свои интересы или капризы, поскольку он поочередно служил самым противоположным партиям, не веря в справедливость ни одной из них, он всегда оставался лишь недозрелым оратором и политиком случая, и умер на большаке, как заурядный злоумышленник. Тем не менее, несмотря на его недостатки, история с трудом судит его строго. Древние авторы никогда не говорят о нем без тайной симпатии. Блеск, окружавший его юность, прелесть его ума, изящество, которое он умел сохранять в своих худших беспорядках, какая-то дерзкая откровенность, мешавшая ему искать благовидные предлоги для бесчестных поступков, его трезвый взгляд на политическую обстановку, знание людей, неисчерпаемость ресурсов, сила решимости, смелость в дерзновении во всем и в постоянном риске своей жизнью — все эти блестящие качества, хотя и соединенные со столькими великими изъянами, разоружили самых суровых судьек. Сам мудрец Квинтилиан, сколь ни мало был он способен понять эту страстную натуру, не осмелился быть к нему строг. Восхвалив прелесть его ума и его разящее красноречие, он ограничился нравоучительным замечанием: «Он был человеком, который заслужил иметь более здравый смысл в поведении и более долгую жизнь, dignus vir cui mens melior et vita longior contigisset!»

К тому времени, когда погиб Целий, та изящная молодежь, образцом которой он являлся и которую помогли нам узнать стихи Катулла и письма Цицерона, уже отчасти сошла со сцены. Почти не осталось тех юношей, которые блистали на празднествах в Байях и которым рукоплескали на Форуме. Катулл умер первым, в тот самый момент, когда его таланты зрели с возрастом, становясь все более серьезными и возвышенными. Его друг Кальв вскоре последовал за ним, унесенный в тридцать пять лет, несомненно, от усталости, вызванной общественной жизнью. Курион был убит солдатами Помпея, точно так же как Целий — солдатами Цезаря. Долабелла выжил, но ненадолго, и ему тоже суждено было погибнуть трагической смертью. Это было революционное поколение, которое скосила революция, ибо верно крылатое изречение о том, что во все времена и во всех странах революция пожирает собственных детей.

ЦЕЗАРЬ И ЦИЦЕРОН

I
ЦИЦЕРОН И ЛАГЕРЬ ЦЕЗАРЯ В ГАЛЛИИ

Цицерон не ошибался, когда однажды сказал Цезарю: «После нашего времени о вас будут идти великие споры, как шли они и среди нас». Несомненно, он — та историческая личность, которую люди обсуждают с наибольшим жаргоном... с наибольшим жаром. Никто не вызывал больше симпатий или враждебности, и следует признать, что в нем есть нечто, оправдывающее и то, и другое. Им нельзя восхищаться или порицать его без определенных оговорок, и он неизменно привлекает к себе с какой-то одной стороны тех, кого отталкивает с другой. Те самые люди, которые ненавидят его сильнее всего и не могут простить ему совершенной им политической революции, вынуждены испытывать к нему тайное восхищение, когда думают о его победах или читают его сочинения.

Чем сложнее и спорнее его характер, тем нужнее для составления о нем справедливого представления расспросить тех, кто был в состоянии его узнать. Хотя Цицерон почти всю жизнь был отделен от Цезаря тяжелыми разногласиями, ему дважды доводилось поддерживать с ним тесные связи: во время Галльской войны он был его политическим союзником и усердным корреспондентом; после Фарсала он снова стал его другом и выступал посредником между победителем и теми, кого тот приговорил к изгнанию. Давайте расспросим, что он говорит о нем в эти два периода своей жизни, когда видел его ближе всего, и соберем из его переписки, благодаря которой мы так хорошо знакомим с выдающимися людьми того времени, содержащиеся в ней сведения о том, кто был величайшим из всех.

I.

Сначала я должен напомнить о событиях, которые заставили Цицерона покинуть аристократическую партию, к которой он примкнул со времени своего консульства, ради служения триумвирам, и о том, как мужественный друг Гортензия и Катона стал столь услужливым по отношению к Помпею и Цезарю. Это не почетный период в его жизни, и его самые убежденные почитатели говорят о нем как можно меньше. Тем не менее представляет некоторый интерес, а может быть, даже пользу, остановиться на нем на мгновение.

Возвращение Цицерона из изгнания, к которому он был приговорен после своего консульства стараниями Клодия, стало поистине триумфом. Брундизий, где он высадился, отпраздновал его прибытие народными гуляньями. Все граждане свободных городов, примыкавших к Аппиевой дороге, ждали его в пути, а главы семейств с женами и детьми приезжали из всех окрестных имений, чтобы посмотреть на то, как он проезжает. В Риме его встретила огромная толпа, толпившаяся на общественных площадях или выстроившаяся на ступенях храмов. «Казалось, — говорил он, — будто весь город сорвался с оснований, чтобы прийти и приветствовать своего освободителя». В доме своего брата, где он собирался жить, он обнаружил ожидавших его наиболее видных сенаторов, а также поздравительные адреса от всех народных обществ города. Весьма вероятно, что некоторые подписавшие их в предшествующем году с тем же рвением голосовали за изгнавший его закон, и что многие хлопали в ладоши по случаю его возвращения, хотя аплодировали его отъезду; но народу свойственны порой эти странные и великодушные порывы. Случается, что он единым скачком освобождается от злобы, недоверия и ограниченности партийного духа и в самый момент, когда страсти кажутся наиболее накаленными, а разногласия — наиболее четко обозначенными, все разом объединяются, чтобы воздать должное какому-нибудь великому гению или какому-то великому характеру, который, неведомо как, заставил признать себя. Обычно эта благодарность и восхищение длятся недолго; но даже если они продлятся всего день, они составляют вечную честь тому, чей объект они собой представляли, и оставляемая ими слава способна озарить всю жизнь. Поэтому мы должны простить Цицерону то, что он так часто и с таким излиянием чувств говорил об этом славном дне. Некоторая гордость была здесь и законной, и естественной. Как могла столь восприимчивая к народным рукоплесканиям душа противиться опьянению триумфального возвращения? «Я не чувствую себя просто возвращающимся из изгнания, — говорил он, — мне кажется, что я восхожу на небеса».

Но он недолго спускался обратно на землю. Что бы он ни думал поначалу, он быстро осознал, что этот город, приветствовавший его с таким ликованием, не изменился, и что он застал его практически таким же, каким покидал. Там уже три года царила анархия, такая анархия, которую нам трудно себе представить, несмотря на все примеры, преподнесенные нашими собственными революциями. С тех пор как триумвиры выпустили на свободу чернь, чтобы захватить управление республикой, она стала ее полновластной хозяйкой. Дерзкий трибун, перебежчик из аристократии, носивший самое прославленное имя в Риме, Клодий, взял на себя труд возглавлять ее и, насколько возможно, дисциплинировать. Он проявил в этом трудном деле немало талантов и дерзости и преуспел настолько, что заслужил право стать ужасом честных людей. Когда мы говорим о римской толпе, мы не должны забывать, что она была гораздо страшнее нашей собственной и вербовалась из более грозных элементов. Какое бы справедливое уныние ни внушала нам толпа, внезапно высыпающая в дни бунта из низших кварталов наших фабричных городов, вспомним, что в Риме этот низший социальный плакат опускался еще ниже. Пониже бродяг-чужеземцев и голодающих рабочих, обычных орудий революций, существовала вся та толпа вольноотпущенников, деморализованных рабством, которым свобода дала лишь еще одно средство для злодеяний; там были те гладиаторы, обученные сражаться с vàрами или людьми, которые ни во что не ставили чужую или собственную смерть; там находились, еще ниже, те беглые рабы, бывшие поистине худшим из всех классов, которые, промышляя грабежами и убийствами на родине и живя разбоем на дорогах, стекались со всей Италии, чтобы найти убежище и затеряться в безвестности трущоб Рима, — нечистая и ужасная масса людей без семьи, без родины, которые, поставленные вне закона общими чувствами общества, не имели ничего, что стоило бы уважать, поскольку им нечего было терять. Именно среди них Клодий вербовал свои шайки. Наборы производились среди бела дня, в одном из самых посещаемых мест Рима, возле Аврелиевых ступеней. Новые солдаты затем организовывались в декурии и центурии под началом энергичных вожаков. Они собирались по округам в тайные общества, куда ходили за паролем, и имели свой центр и арсенал в храме Кастора. Когда наступал день и требовалось народное выступление, трибуны приказывали закрыть лавки; затем ремесленники выбрасывались на общественные улицы, и вся армия тайных обществ маршировала вместе к Форуму. Там они встречали не честных людей, которые, чувствуя себя слабейшей стороной, оставались дома, а гладиаторов и пастухов, которых сенат согнал защищать их из диких мест Пицена или Галлии, и тогда начиналась битва. «Представьте себе Лондон, — говорит г. Моммзен, — с рабочим населением Нового Орлеана, полицией Константинополя и промышленным укладом современного Рима, и подумайте о политическом состоянии Парижа в 1848 году: вы получите некоторое представление о республиканском Риме в его последние дни».

Никакой закон больше не уважался, ни один гражданин, ни один магистрат не был защищен от насилия. В один день фасции консула ломали, на следующий день трибуна оставляли замертво. Сам сенат, увлеченный этими примерами, в конце концов утратил качество, которое римляне теряли в последнюю очередь, — свое достоинство. В этом собрании царей, как назвал его один грек, дебатировали с отвратительной грубостью. Цицерон никого не удивил, когда наградил своих противников именами свиней, нечистот, тухлого мяса. Иногда дискуссии становились настолько жаркими, что шум доходил до той возбужденной толпы, что заполняла портики возле курии, которая тогда принимала в них участие с такой жестокостью, что перепуганные сенаторы спешили бежать. Мы легко можем понять, что на Форуме дела обстояли много хуже. Цицерон рассказывает, что, когда они уставали оскорблять друг друга, они плевали друг другу в лица. Когда человек хотел обратиться к народу, он должен был брать ораторскую трибуну штурмом и рисковал жизнью, пытаясь удержаться на ней. Трибуны нашли новый способ добиваться единогласия голосов по законам, которые они предлагали: а именно избивать и прогонять всех, кто вздумает с ними не соглашаться. Но нигде споры не были столь яростными, как на Марсовом поле в дни выборов. Люди доходили до того, что сожалели о временах, когда они публично торговали голосами избирателей. Теперь они даже не утруждали себя покупкой государственных должностей; они находили более удобным захватывать их силой. Каждая партия являлась на Марсово поле до рассвета. Столкновения происходили на дорогах, ведущих к нему. Каждая партия спешила прибыть раньше своих противников или, если те уже обосновались там, атаковала их, чтобы выбить: естественно, назначения доставались тем, кто оставался хозяевами положения. Посреди всех этих вооруженных шаек не было безопасности ни для кого. Люди были вынуждены укрепляться в своих домах из-за страха быть застигнутыми врасплох. Выходить они могли только в сопровождении свиты гладиаторов и рабов. Чтобы добраться из одного квартала города в другой, они предпринимали столько же предосторожностей, сколько потребовалось бы для пересечения пустынной местности, и на повороте улицы сталкивались с тем же страхом, какой испытали бы на углу леса. В самом центре Рима происходили настоящие сражения и правильные осады. Обычным маневром было поджигать дома своих врагов с риском сжечь весь квартал, и под конец ни одни выборы или народное собрание не обходились без кровопролития. «Тибр, — говорит Цицерон, говоря об одном из таких боев, — был полон трупов граждан, общественные сточные канавы были ими забиты, и кровь, струившуюся с Форума, приходилось вымакивать губками».

Таковы были смутные конвульсии, в которых погибала Римская республика, и позорные беспорядки, подтачивавшие ее оставшиеся силы. Цицерон прекрасно знал эту кровавую анархию и опасности, которым ему предстояло подвергнуться, и потому решил перед возвращением в Рим проявить благоразумие, дабы не рисковать необходимостью снова покидать его. Он не принадлежал к числу тех умов, которых несчастье укрепляет и которые испытывают некое удовольствие в борьбе со злой участью. Изгнание деморализовало его. Во время долгого утомления своего пребывания в Фессалии он подвел печальный итог прошлому. Он упрекал себя за свою прерывистую храбрость и независимость, за смелость в борьбе с сильными мира сего и за ошибку, совершенную им при сближении с партией, которую он счел лучшей, но которая очевидно была слабейшей, словно поступать так было преступлением. Он возвращался с твердым намерением как можно меньше связывать себя с кем бы то ни было, обезоруживать врагов уступками и сохранять хорошие отношения со всеми. Именно этого курса он придерживался по прибытии, и его первые речи являются шедеврами политики. Очевидно, что он все еще склоняется к аристократии, принявшей активное участие в его восстановлении, и для ее восхваления у него находятся благородные выражения патриотизма и благодарности; но он уже начинает льстить Цезарю и называет Помпея «самым добродетельным, самым мудрым, величайшим из мужей своего или любого другого времени». В то же время, как он сам нам сообщает, он остерегался появляться в сенате, когда предстояло обсуждать щекотливые вопросы, и тщательно избегал Форума, как только дебаты становились слишком жаркими. «Никаких больше крутых мер, — отвечал он тем, кто пытался подтолкнуть меня к какому-нибудь блестящему поступку; — я должен сесть на диету».

Однако он вскоре заметил, что эта ловкая сдержанность недостаточна для предотвращения всех опасностей. Пока он восстанавливал свой дом на Палатине, разрушенный после его отъезда, шайки Клодия набросились на рабочих и разогнали их, а воодушевленные этим успехом подожгли находившийся поблизости дом его брата Квинта. Несколько дней спустя, гуляя по Священной дороге, он услышал вдруг сильный шум и, обернувшись, увидел поднятые пайки и обнаженные мечи. Это были те же люди, которые пришли напасть на него. Ему стоило больших трудов укрыться в вестибюле дружественного дома, в то время как его рабы храбро сражались перед дверью, чтобы дать ему время спастись. Катон не смутился бы от этого насилия; Цицерон же, должно быть, очень испугался; прежде всего это научило его тому, что его система благоразумной сдержанности не обеспечивала ему достаточной безопасности. В самом деле, было вероятно, что ни одна партия не станет рисковать собой ради его защиты до тех пор, пока от него исходят лишь комплименты, а поскольку он не мог стоять в одиночестве и без поддержки посреди всех этих вооруженных фракций, ему действительно необходимо было, дабы обрести нужную поддержку, согласиться теснее примкнуть к одной из них.

Но какую именно ему выбрать? Это был серьезный вопрос, в котором его интересы расходились с его симпатиями. Все его склонности очевидно были на стороне аристократии. Он тесно сблизился с ней около времени своего консульства и с тех пор заявлял о своем служении ей, и именно ради нее он только что бросил вызов гневу народа и подверг себя изгнанию. Но это самое изгнание научило его тому, что самый достойный путь одновременно является и наименее безопасным. В последний момент сенат не нашел лучшего средства спасти его, кроме как принимать бесполезные декреты, облачаться в траур и отправляться пасть к ногам консулов. Цицерон считал этого недостаточно. Видя себя столь плохо защищенным, он заподозрил, что люди, не бравшие его интересы в руки более решительно, не слишком опечалены его несчастьями; и, возможно, он не ошибался. Римская аристократия, что бы он для нее ни делал, не могла забыть, что он — «новый» человек. Клавдии, Корнелии, Манлии всегда смотрели с некоторым неудовольствием на этого ничтожного провинциала из Арпинума, которого народное голосование сделало их ровней. Тем не менее они могли бы простить ему его удачливость, если бы он переносил ее с большей скромностью; но мы знаем его тщеславие; хотя оно было лишь смешным, аристократия, которую оно оскорбляло, находила его преступным. Они не могли терпеть ту законную гордость, с которой он постоянно напоминал, что является лишь выскочкой. Им казалось странным, что, подвергаясь нападкам из-за наглости, он смеет отвечать насмешками; а совсем недавно они выказали скандализацию тем, что он забылся настолько, что купил виллу Катула в Тускуле и поселился на Палатине в доме Красса. Цицерон с присущей ему проницательностью очень отчетливо разглядел все эти настроения аристократии и даже преувеличил их. Со времени своего возвращения из изгнания у него появились и другие обиды на них. Они приложили немало усилий, чтобы добиться его возвращения, но не предвидели блеска его возвращения, и не казалось, чтобы они были им сильно довольны. «Те, кто подрезал мне крылья, — говорил Цицерон, — сожалеют, видя, что они снова отрастают». С этого момента его добрые друзья в сенате не собирались делать для него ничего больше. Он обнаружил свои финансы в крайне расстроенном состоянии, дом на Палатине сожжен, виллы в Тускуле и Формиях разграблены и разрушены, и они с неохотой решались компенсировать ему эти убытки. Что раздражало его еще сильнее, так это то, что он ясно видел: они не разделяют его гнева на Клодия. Они держали себя прохладно или хранили молчание во время его бурных приступов гнева. Некоторые даже, самые ловкие, изъявляли желание говорить лишь с уважением об этом мятежном трибуне и не краснели, пожимая ему руку публично. Откуда бралось их уважение к человеку, который так мало ценил их? Дело в том, что они надеялись воспользоваться им и втайне вынашивали мысль призвать чернь на помощь терпящей бедствие аристократии. Этот союз, хотя и менее привычный, чем союз черни с деспотизмом, не был невозможным, и шайки Клодия, если бы их удалось завербовать, позволили бы сенату держать триумвиров в узде. Цицерон, провидевший эту политику, боялся стать ее жертвой; он горько сожалел тогда о тех услугах, которые пытался оказать сенату и которые стоили ему столь дорого. Вспоминая об опасностях, которым он подвергся ради его защиты, о упорной и безуспешной борьбе, которую он вел четыре года, о крушении своего политического положения и крушении своего личного состояния, он с горечью говорил: «Я ясно вижу теперь, что был просто глупцом (scio me asinum germanum fuisse)».

Ему оставалось тогда лишь обратиться к триумвирам. Такой совет ему давали его друг, благоразумный Аттик, и его брат Квинт, которого сожжение его дома сделало осторожным вопреки его привычке; к такому решению он сам был склонен прибегать каждый раз, когда подвергался какой-нибудь новой опасности. Тем не менее ему стоило труда решиться на это. Триумвиры до того были его самыми жестокими врагами. Не говоря уже о Крассе, в котором он угадывал сообщника Катилины, он прекрасно знал, что именно Цезар натравил на него Клодия, и не мог забыть, что Помпей, поклявшийся защищать его, недавно бросил его на произвол мести двух его друзей; но у него не было выбора союзников, и поскольку он больше не смел доверять аристократической партии, он был вынужден отдать себя под защиту других. Тогда ему пришлось смириться со своей участью. Он уполномочил своего брата поручиться за него перед Цезарем и Помпеем и стал готовиться к служению их честолюбию. Его первым шагом после возвращения было требование для Помпея одной из тех чрезвычайных властей, до которых тот был так жаден: его стараниями Помпею было доверено на шесть лет снабжение Рима продовольствием, и по этому случаю он был наделен почти неограниченной властью. Вскоре после этого, хотя государственная казна была истощена, он добился выделения суммы денег Цезарю на содержание его легионов и разрешения иметь десять легатов под своим началом. Когда аристократия, понимавшая, с каким замыслом Цезарь осуществляет завоевание Галлии, пожелала помешать ему продолжать его, именно Цицерон снова потребовал и добился для него разрешения завершить свое дело. Именно так старый враг триумвиров стал их обычным защитником перед лицом сената. Поддержка, которую он соглашался оказывать, не была бесполезной для них. Его великое имя и красноречие привлекали к нему умеренных людей всех партий, тех, чье мнение колебалось, а убеждения не были устоявшимися; тех прежде всего, кто, устав от чересчур бурной свободы, повсюду искал твердой руки, которая могла бы принести им успокоение; и они, соединившись с личными друзьями Цезаря и Помпея, с орудиями, которые богатый Красс приобрел посредством подкупа, и с честолюбцами всех мастей, предвидевшими приход мода... приход монархии и желавшими первыми приветствовать ее, образовали в сенате большинство, во главе которого стоял Цицерон как оратор, и которое оказывало триумвирам важную услугу, придавая законную санкцию власти, завоеванной ими насилием и осуществляемой незаконно.

Цицерон наконец обрел покой. Враги боялись его, Клодий больше не смел рисковать нападениями на него, его близости с новыми хозяевами завидовали, и все же это искусное поведение, заслужившее ему благодарность триумвиров и поздравления Аттика, порой не переставало тревожить его. Напрасно он повторял себе, что «его жизнь вернула себе былой блеск», он испытывал не меньшие угрызения совести, служа людям, чье честолюбие знал и которых считал опасными для свободы своей родины. Посреди усилий, предпринимаемых им для их удовлетворения, у него случались внезапные пробуждения патриотизма, заставлявшие его краснеть. Его частная переписка везде несет на себе слез смены настроений, через которые он проходил. Однажды он написал Аттику в легком и решительном тоне: «Давайте откажемся от чести, справедливости и прекрасных чувств... Раз те, кто ничего не может, не хотят любить меня, попытаемся заставить полюбить себя тех, кто может все». Но на следующий день его охватывал стыд, и он не мог не сказать своему другу: «Есть ли что-нибудь печальнее нашей жизни, моей прежде всего? Если я говорю согласно своим убеждениям, я схожу за безумца; если я прислушиваюсь к своим интересам, меня обвиняют в рабстве; если я молчу, говорят, что я боюсь». Даже в его публичных выступлениях, несмотря на сдерживаемость, чувствуется его тайное недовольство. Мне кажется, мы обнаруживаем его прежде всего в том необычайном тоне горечи и насилия, который был тогда ему свойственен. Никогда, пожалуй, он не произносил столь страстных инвектив. Но это избыток ярости по отношению к другим часто проистекает из смятенного ума. Что делало его красноречие столь горьким в это время, так это то тревожное чувство, какое испытывает человек, ступивший на ложный путь и не имеющий мужества сойти с него. Он не прощал старым друзьям их насмешек, а новым — их требований; он мысленно упрекал себя за низкие уступки; он затаил злобу на других и на самого себя, и за всех отдувались Ватиний или Пизон. В таком душевном состоянии он не мог быть надежным другом ни для кого. Случалось, что он внезапно поворачивался против своих новых друзей и наносил удары тем более неприятные, что они были неожиданными. Иногда он развлекался нападками на их лучших друзей, чтобы показать другим и доказать самому себе, что он не полностью утратил свою свободу. Люди были весьма удивлены, услышав от него в речи в защиту интересов Цезаря чрезмерную похвалу Бибулу, которого Цезарь ненавидел. Однажды он даже казался совершенно готовым вернуться к тем, кого называл честными людьми, прежде чем бросил их. Ему показалось это удобным поводом порвать со своей новой партией официальным образом. Дружба триумвиров сильно остыла. Помпею не нравился успех той Галльской войны, которая грозила заставить забыть его собственные победы. Цицерон, слышавший, как тот без стеснения говорит против своего соперника, подумал, что может без опасности доставить некоторое удовлетворение своей уязвленной совести, и пожелал блестящим шагом заслужить прощение своих старых друзей. Воспользовавшись каким-то затруднением, возникшим в связи с исполнением аграрного закона Цезаря, он официально объявил, что в Иды мая будет говорить о продаже Кампанских земель, которые по этому закону распределялись среди народа. Эффект его заявления оказался колоссальным. Союзники триумвиров были так же оскорблены, как и удивлены, а аристократическая партия поспешила встретить с бурными проявлениями радости возвращение красноречивого перебежчика, но через несколько дней все обернулось против него. В тот самый момент, когда он решился на этот блестящий шаг, казавшийся разрушенным союз триумвиров возобновился в Лукке, и в окружении своих льстецов они вновь поделили между собой мир. Цицерон же должен был снова оказаться один и без поддержки перед лицом разгневанного и всемогущего врага, грозившего снова выдать его на мщение Клодию. Аттик бранился; Квинт, поручившийся за брата, сурово жаловался на то, что его обещания нарушаются. Помпеи, хотя и поощрявший втайне этот демарш, делал вид, что сердится сильнее всех. Зсчастный Цицерон... несчастный Цицерон, атакованный со всех сторон и трепетавший перед страстями, которые он разбудил, поспешил покориться и пообещал все, чего от него требовали. Таким образом, эта попытка обрести независимость сделала его рабство только более тяжелым.

С этого момента он, кажется, решительно смирился со своим новым положением из ощущения, что не может его изменить. Он покорился тому, чтобы расточать все более преувеличенные похвалы тщеславному Помпею, которому всегда было мало. Он согласился стать агентом Цезаря при Оппии и Бальбе и надзирать за общественными постройками, которые тот возводил. Он пошел еще дальше и был готов по просьбе своих могущественных покровителей подать руку людям, которых считал своими главными врагами. Это была немалая жертва для человека со столь сильными антипатиями; но с тех пор как он так решительно примкнул к их партии, он был вынужден принять их дружбу так же, как защищал их планы. Они начали предпринимать шаги к примирению его с Крассом. Это было великое дело, которое не делалось за один день, ибо, когда казалось, что их старая вражда улеглась, она вспыхнула разом в ходе дискуссии в сенате, и Цицерон оскорблял своего нового союзника с такой яростью, которая удивила его самого. «Я думал, что моя ненависть исчерпана, — наивно говорил он, — и не воображал, что в моем сердце осталось хоть что-то». Затем его попросили взять на себя защиту Ватиния; он согласился с довольно милой улыбкой, хотя годом ранее произнес против него яростную инвективу. Адвокаты в Риме привыкли к таким внезапным переменам, и Цицерон проделывал подобное не единожды. Когда Габиний вернулся из Египта, после того как восстановил царя Птолемея вопреки прямому приказу сената, Цицерон, который терпеть его не мог, сочтя это хорошим поводом погубить его, приготовился наброситься на него; но Помпеи пришел умолять его защитить его. Он не осмелился отказать, сменил роль и согласился говорить в пользу человека, которого ненавидел, и дела, которое считал дурным. У него оставалось по крайней мере утешение проиграть процесс, и хотя он всегда жаждал успеха, вполне вероятно, что эта неудача не причинила ему сильной боли.

Но он прекрасно понимал, что столь большие уступки и покорность, все эти вопиющие самопротиворечия, к которым его принуждали, в конце концов вызовут против него общественное мнение. Поэтому около этого времени он решил написать пространное письмо своему другу Лентулу, одному из вождей аристократии, которое он, вероятно, предназначал для распространения и в котором объяснял свое поведение. В этом письме, после того как он изложил факты на свой лад и вдоволь обругал тех, кого бросил, — удобный и расхожий способ опередить их жалобы и сделать их ответственными за вред, который он собирался им причинить, — он отваживается представить с удивительной откровенностью нечто вроде апологии своей политической нестабильности. Приводимые им в оправдание доводы не всегда очень хороши; но приходится верить, что лучших не сыскать, раз ими не перестали пользоваться. Под тем предлогом, что Платон где-то сказал: «Нельзя поступать насилием с родиной точно так же, как с отцом», Цицерон возводит в принцип положение о том, что политик не должен упорствовать в желании того, чего не желают его сограждане, и терять силы на попытки бесполезного противодействия. Обстоятельства меняются, надо меняться вместе с ними и подстраиваться под дующий ветер, чтобы не разбиться о скалы. К тому же разве это настоящее изменение? Разве нельзя в главном желать одного и того же и служить родине под разными знаменами? Человек непостоянен не тогда, когда защищает в зависимости от обстоятельств мнения, кажущиеся противоречивыми, если окольными путями он идет к той же цели, и разве мы не знаем, «что часто приходится переставлять паруса, когда хочешь прибыть в порт»? Все это лишь общие максимы, которые изобретательный политик может сочинить, чтобы прикрыть свои слабости, и нет нужды их обсуждать. Лучший способ защитить Цицерона — помнить, в какое время он жил и насколько мало был приспособлен к этому времени. Этот изящный литератор, этот искусный художник, этот друг мирных искусств оказался по воле каприза судьбы в одном из самых бурных и тревожных периодов истории. Что мог сделать человек досуга и учености среди этих смертоносных схваток, где господствовала сила, человек, не имевший никакого оружия, кроме слов, и всегда грезивший о наслаждениях мирных времен и мирных лаврах красноречия? Для отпора этим ударам потребовалась бы душа более мужественная, чем его собственная. События, более сильные, чем он сам, ежеминутно путали его замыслы и играли его колеблющейся волей. При вступлении в общественную жизнь он избрал своим девизом досуг с достоинством, otium cum dignitate; но эти две вещи нелегко объединить в революционные времена, и почти всегда одна из них теряется, когда слишком боишься лишиться другой. Решительные характеры, прекрасно знающие это, сразу делают выбор между ними и в зависимости от того, Катон они или Аттик, решаются с самого первого дня либо на досуг, либо на честь. Нерешительные, подобные Цицерону, переходят от одного к другому в зависимости от обстоятельств и тем самым ставят под удар и то, и другое. Мы подошли к одному из тех мучительных моментов в его жизни, когда он жертвует честью ради досуга; не будем слишком суровы к нему и вспомним, что позже он принес в жертву не только свой досуг, но даже саму жизнь, чтобы спасти свою честь.

II.

Одним из результатов новой политики Цицерона была возможность поближе познакомиться с Цезарем. Не то чтобы они до этого были незнакомы друг другу. Страсть обоих к словесности и сходный характер занятий сблизили их в юности, и от этих ранних связей, которые люди никогда не забывают, осталось некоторое взаимное сочувствие и благожелательность. Но поскольку в дальнейшей жизни они примкнули к противоположным партиям, обстоятельства развели их. На Форуме и в сенате они приобрели привычку всегда придерживаться противоположных мнений, и естественно, их дружба пострадала от живости их разногласий. Тем не менее Цицерон говорит нам, что, даже когда они были сильнее всего возбуждены друг против друга, Цезарь никогда не мог возненавидеть его.

Политика развела их, политика же и воссоединила. Когда Цицерон обратился к партии триумвиров, их близкие отношения возобновились; но на этот раз их положение было иным, и их связь уже не могла носить прежний характер. Старый соученик Цицерона стал его покровителем. Их объединяли уже не взаимная склонность или общие занятия, а интерес и необходимость, и их новые узы сформировались путем своего рода взаимного соглашения, в котором один из двоих отдавал свои таланты и малую толику своей чести в обмен на гарантию покоя для себя со стороны другого. Надо признать, что это не самые благоприятные обстоятельства для зарождения искренней дружбы. Однако, когда мы читаем частную переписку Цицерона, в которой он высказывается без утайки, мы не можем сомневаться в том, что он находил много прелести в этих отношениях с Цезарем, которые поначалу казались ему столь трудными. Вероятно, это происходило потому, что он сравнивал их с теми связями, которые ему в то же время приходилось поддерживать с Помпеем. Цезарь по крайней мере был обходителен и вежлив. Хотя на его руках были тяжелейшие дела, он находил время думать о своих друзьях и шутить с ними. Будучи победителем, он позволял им писать ему «непринужденно и без раболепия». Он отвечал дружескими письмами, «полными вежливости, знаков внимания и очарования», которые приводили Цицерона в восторг. Помпей, напротив, казалось, находил удовольствие в том, чтобы уязвлять его своим напыщенным видом. Этот напыщенный и тщеславный человек, избалованный поклонением восточных народов и не умевший удержаться от того, чтобы не принять осанку победителя просто при переезде из своего дома в Альбе в Рим, усваивал властный и надменный тон, который отталкивал всех. Его лицемерие было еще более неприятным, чем его дерзость. У него была какая-то нелюбовь к посвящению других в свои проекты; он скрывал их даже от самых преданных друзей, которые желали знать их, чтобы поддержать. Цицерон не раз жаловался, что никогда не мог узнать, чего тот хочет; случалось даже, что он полностью заблуждался относительно его истинных намерений и злил его, думая, что оказывает ему услугу. Это упорное лицемерие слыло, несомненно, признаком глубокой политики в глазах толпы; но более искусным людям не составляло труда распознать его мотив. Если он никому не высказывал своего мнения, то чаще всего потому, что никакого мнения у него не было, и, как это очень часто бывает, молчание служило ему лишь прикрытием. Он действовал наугад, без твердых принципов или устоявшейся системы, и никогда не заглядывал дальше сиюминутных обстоятельств. События неизменно заставали его врасплох, и он наглядно показывал, что не способен ни управлять ими, ни предвидеть их. Само его честолюбие, бывшее его главной страстью, не имело ни точных видов, ни определенных целей. Какие бы почести ни предлагались для его удовлетворения, было отчетливо видно, что он всегда желает чего-то другого; это замечалось без его слов, ибо он весьма неуклюже пытался это скрыть. Его обычной уловкой было притворяться равнодушным, и он хотел, чтобы его принуждали принять то, чего он страстнее всего желал. Мы прекрасно понимаем, что эта слишком часто повторяемая видимость никого не обманывала. В общем и целом, поскольку он последовательно атаковал и защищал все партии и, часто подолгу выказывая желание обладать почти царской властью, не попытался уничтожить республику, когда имел к тому возможность, для нас сегодня невозможно обнаружить, какой именно план он вынашивал, или даже вынашивал ли он какой-либо определенный план вообще.

Не так обстоит дело с Цезарем. Он знал предмет своего честолюбия и отчетливо видел, чего хочет. Его планы были сформированы еще до того, как он вступил в общественную жизнь; в юности он вынашивал замысел стать господином. Зрелище революций, на которые он смотрел, породило эту мысль; уверенность в собственных силах и в неполноценности своих врагов давала ему силы предпринять это, а некое суеверное убеждение в своей судьбе, нередкое у людей, затевающих столь грандиозные приключения, заранее обеспечивало ему успех. Поэтому он решительно шел к своей цели, не выказывая излишней спешки в ее достижении, но и никогда не выпуская ее из виду. Точно знать, чего именно ты хочешь, — качество не частое, особенно в те смутные времена, когда добро и зло перемешаны, и все же успех приходит лишь к тем, кто им обладает. Что прежде всего обеспечивало превосходство Цезаря, так это то, что среди тех нерешительных политиков, обладавших лишь неопределенными проектами, колеблющимися убеждениями и эпизодическими амбициями, он один обладал продуманным честолюбием и устоявшимся замыслом. Невозможно было приблизиться к нему, не подпав под влияние этой спокойной и мощной воли, которая имела четкое представление о своих проектах, сознание собственной силы и уверенность в победе. Цицерон ощущал это, как и все остальные, несмотря на свои предрассудки. В присутствии такой последовательности и твердости он не мог не проводить неблагоприятных сравнений с растерянностью и непоследовательностью своего старого друга. «Я придерживаюсь вашего мнения насчет Помпея, — намекал он брату, — или лучше вы — моего, ибо я уже давно воспеваю хвалу Цезарю». В самом деле, было достаточно приблизиться к человеку подлинного гения, чтобы осознать пустоту этого подобия великого человека, чьи легкие успехи и вид надутого величия так долго внушали восхищение глупцам.

Не следует, однако, думать, что Цезарь был одним из тех упрямых людей, которые не уступают обстоятельствам и никогда не соглашаются изменить что-либо в однажды задуманных планах. Напротив, никто лучше него не умел подчиняться необходимости. Его цель оставалась прежней, но он без колебаний прибегал к самым разнообразным средствам для ее достижения, когда это было необходимо. Одно из таких важных изменений в его политике произошло как раз в период, с которым мы имеем дело. То, что отличает Цезаря от людей, с которыми его обычно сравнивают, Александра и Наполеона, было хорошо сформулировано М. Моммзеном: а именно, что изначально он был скорее государственным деятелем, чем полководцем. Он не вышел из лагеря, подобно им, и лишь мимоходом пробыл там, когда в силу обстоятельств и почти вопреки собственной воле стал завоевателем. Вся его юность прошла в Риме в водовороте общественной жизни, и он отправился в Галлию лишь в том возрасте, в котором Александр уже умер, а Наполеон потерпел поражение. Очевидно, он вынашивал план стать правителем без применения оружия; он рассчитывал сокрушить республику путем медленной внутренней революции, сохраняя при столь противозаконном посягательстве внешнюю форму законности. Он видел, что народная партия больше склонна к социальным реформам, чем к политическим свободам, и справедливо полагал, что демократическая монархия не будет ей преткнуть. Сея разногласия, выступая тайным сообщником Катилины и Клодия, он утомил робких республиканцев слишком тревожной свободой и подготовил их к тому, чтобы добровольно принести ее в жертву ради покоя. Он надеялся, что таким образом республика, потрясаемая ежедневными ударами, которые истощали и утомляли ее самых бесстрашных защитников, в конце концов падет без насилия и шума. Но, к нашему великому удивлению, в тот момент, когда этот искусно спланированный замысел казался близким к успеху, мы видим, как Цезарь внезапно отказывается от него. После того консульства, в котором он правил один, обретя коллегу на бездействие, а сенат — на молчание, он удаляется из Рима на десять лет и отправляется пытаться завоевать неведомую страну. Какие причины побудили его к этой неожиданной перемене? Нам хотелось бы верить, что он почувствовал некоторое отвращение к той жизни низких интриг, которую вел в Риме, и пожелал укрепить себя в трудах, более достойных его; но гораздо вероятнее, что, ясно увидев неизбежность падения республики, он понял: чтобы добиться господства над Помпеем, ему понадобятся армия и военная слава. Итак, без энтузиазма, без страсти, расчетливо и преднамеренно он решил отправиться в Галлию. Когда он принял это важное решение, столь многое принесшее его величию, ему было сорок четыре года. Паскаль считает, что начинать было уже поздно, и что он был слишком стар, чтобы интересоваться завоеванием мира. Это, напротив, представляется одним из самых восхитительных проявлений той волевой энергии, когда в возрасте, когда привычки безвозвратно укоренились и человек окончательно вступил на путь, которому должен следовать до конца, Цезарь внезапно начинает новую жизнь и, в одно мгновение оставив поприще народного агитатора, на котором подвизался двадцать пять лет, принимается управлять провинциями и вести за собой армии. Это зрелище, поистине, более удивительно теперь, чем тогда. Ныне уже не принято превращаться в администратора или полководца в пятьдесят лет, и подобные вещи кажутся нам требующими особого призвания и долгого ученичества; история же показывает, что в Риме дело обстояло иначе. Разве они только что не видели сладострастного Лукулла, который по пути к месту командования армией в Азии выучился военному искусству прямо во время морского перехода и по прибытии разгромил Митридата? Что до управления, богатый римлянин постигал его у себя дома. Обширные поместья, легионы рабов, находившиеся в его собственности, ведение колоссального состояния, зачастую превосходившего богатства иных современных королевств, с юных лет приучали его к искусству государственного управления. Именно поэтому Цезарю, которому дотоле лишь однажды довелось применить на практике навыки управления провинциями и командования армией в год своей претуры в Испании, не потребовалось дальнейшего обучения, чтобы победить гельветов и организовать покоренные земли, и с первой же попытки он проявил себя превосходным полководцем и гениальным администратором.

Именно в эту эпоху возобновились его близкие отношения с Цицероном, и они продолжались на протяжении всей Галльской войны. Цицерону часто случалось писать ему, чтобы рекомендовать людей, желавших служить под его началом. Стремление молодых людей того времени заключалось в том, чтобы отправиться в лагерь Цезаря. Помимо желания участвовать в великих деяниях под руководством столь выдающегося полководца, ими двигала и тайная надежда обогатиться в тех далеких краях. Мы знаем, какими чарами обычно наделено неизвестное и как легко приписать ему все желаемые привлекательные черты. Галлия была для воображения той эпохи тем же, чем Америка стала для XVI века. Предполагалось, что в этих странах, где никто еще не бывал, таятся несметные сокровища, и все, кто стремился сделать состояние, спешили к Цезарю, чтобы получить свою долю добычи. Это рвение не было неприятно последнему: оно свидетельствовало о магии его завоеваний и способствовало его замыслам, а потому он охотно приглашал людей приезжать к нему. Он шутливо писал Цицерону, который просил о назначении для какого-то безвестного римлянина: «Ты рекомендовал мне М. Оффия; если хочешь, я сделаю его царем Галлии, если только он не предпочтет быть легатом Лепты. Пришли мне кого угодно, лишь бы я мог сделать его богатым». У Цицерона в ту минуту находились два человека, которых он очень любил и которые остро нуждались в обогащении: юрист Требаций Теста и его собственный брат Квинт. Это была прекрасная возможность, и он отправил обоих к Цезарю.

Требаций был молодым человеком больших способностей и с большим усердием к наукам; он привязался к Цицерону и не покидал его. Он рано уехал из своего бедного маленького городка Улубры, затерянного посреди Понтийских болот, в Рим — покинутые Улубры, vacuae Ulubrae, жителей которых называли улубренскими лягушками. Он изучал право, и, поскольку преуспел в этом деле, он, без сомнения, оказал немало услуг Цицерону, который, судя по всему, никогда толком не знал юриспруденции и находил более удобным смеяться над ней, чем учить. К сожалению, поскольку консультации давались бесплатно, юристы в Риме не делали состояния. Соответственно, несмотря на свои познания, Требаций был беден. Цицерон, который искренне любил его, согласился лишить себя радости и пользы от его общества и отправил его к Цезарю с одним из тех очаровательных рекомендательных писем, писать которые он умел столь мастерски и в которых выказывал столько изящества и остроумия. «Я не прошу у тебя для него ни командования легионом, ни наместничества, — пишет он. — Я не прошу ничего определенного. Одари его своей дружбой, а если впоследствии ты сочтешь нужным сделать что-то для его благосостояния и славы, я не буду возражать. По сути, я вручаю его тебе целиком; я передаю его тебе из рук в руки, как говорится, и надеюсь, что в этих верных и победоносных руках ему будет хорошо». Цезарь поблагодарил Цицерона за сделанный им подарок, который не мог не оказаться весьма ценным для него, «ибо, — остроумно заметил он, — среди множества окружающих меня людей нет ни одного, кто умел бы составить иск».

Требаций покидал Рим неохотно; Цицерон говорил, что ему пришлось выгонять его за дверь. Первый взгляд на Галлию, которая мало напоминала нынешнюю Францию, не внушал оптимизма. Он проезжал через дикие земли, среди полупокоренных и грозных племен, и посреди этого варского окружения, давившего ему на сердце, неизменно вспоминал прелести только что оставленного им цивилизованного города. Письма, которые он писал, были столь унылы, что Цицерон, забыв, что сам испытывал те же сожаления во время собственного изгнания, мягко упрекал его за то, что называл глупостью. По прибытии в лагерь его дурное настроение удвоилось. Требаций не был воином, и весьма вероятно, что нервии и атребаты напугали его до смерти. Он прибыл как раз в тот момент, когда Цезарь отправлялся в поход на Британию, и отказался, неизвестно под каким предлогом, сопровождать его: возможно, он ссылался, подобно Думноригу, на боязнь моря; но и оставшись в Галлии, нельзя было избежать опасностей и тоски. Зимние квартиры не отличались комфортом; они страдали от холода и дождей под этим суровым небом. Летом приходилось выступать в поход, и его страхи возобновлялись. Требаций вечно жаловался. Недовольство его усугублялось тем, что он не сразу обрел те выгоды, на которые рассчитывал. Он уехал поневоле и желал вернуться как можно скорее. Цицерон говорил, что рекомендательное письмо, врученное им Требацию для Цезаря, тот рассматривал как предъявительский вексель. Он думал, что ему достаточно лишь явиться, чтобы получить деньги, и вернуться. Однако в Галлию он ехал не только за деньгами; он рассчитывал обрести там почетную и важную должность. Он желал приблизиться к Цезарю и заставить оценить себя. Цицерон пишет ему: «Ты бы предпочл, чтобы с тобой советовались, нежели засыпали золотом». Но Цезарь был так занят, что подойти к нему было трудно, и поначалу он не обратил большого внимания на ученого юриста, прибывшего к нему из Рима. Он ограничился тем, что предложил ему звание и жалование военного трибуна — разумеется, без исполнения обязанностей. Требаций не счел это достаточной наградой за долгое путешествие и опасности этой страны и подумывал о возвращении. Цицерону стоило немалых трудов предотвратить этот опрометчивый шаг. Не думаю, чтобы в его переписке нашлось что-либо более забавное и живое, чем письма, написанные им Требацию с целью убедить его остаться. Цицерон чувствует себя свободно с этим скромным юным человеком, к которому испытывал столь нежную привязанность. Он позволяет себе смеяться вволю — чего не делает с кем попало, — и смеется тем охотнее, что знает о мрачном расположении духа Требация и желает его утешить. Мне кажется, эти старания развеселить несчастного друга делают его шутки почти трогательными, и его доброе сердце придает здесь еще одну прелесть его остроумию. Он добродушно подтрунивает над ним, чтобы рассмешить, и шутит о вещах, относительно которых, как он знает, добрый Требаций не против послушать насмешки. Например, однажды он просит прислать ему все подробности кампании: «Ибо рассказу о сражении, — говорит он, — я доверяю прежде всего со стороны самых робких»; вероятно, потому, что, держась вдали от схватки, они смогли лучше рассмотреть все целиком. В другой раз, выразив некоторое опасение при виде того, как тот подвергается стольким опасностям, он добавляет: «К счастью, я знаю твою осмотрительность; ты куда смелее в составлении исков, чем в преследовании неприятеля, и я помню, что, хотя ты превосходный пловец, ты не переправился в Британию из страха искупаться в океане».

Чтобы унять его нетерпение, он грозит ему острословами. Разве не следовало опасаться, что в случае его возвращения Лаберий выведет его в одной из своих фарсов? Напуганный юрист, путешествующий в обозе армии и отправляющий свою профессию среди варронов, выглядел бы комично в комедии; но, чтобы заставить замолчать шутников, ему достаточно было сделать состояние. Вернись он позже, он наверняка вернулся бы более богатым; так говорил Бальб. Бальб же был банкиром; он рассуждал не в духе стоиков, утверждающих, что человек всегда достаточно богат, когда может наслаждаться зрелищем неба и земли; он говорил как римлянин и подразумевал, что тот вернется снабженным звонкой монетой, more romano bene nummatum. Требаций остался, и поступил правильно. Цезарь вскоре обратил на него внимание и проникся к нему дружеским расположением. Он привык к лагерной жизни и со временем стал чуточку менее робким, чем по прибытии. Весьма вероятно, что он вернулся богатым, как и предсказывал Бальб, ибо если они и не нашли в Галлии всех сокровищ, за которыми шли, щедрость Цезаря являлась неисчерпаемым источником, обогащавшим всех его друзей. Впоследствии Требаций пережил трудные времена, но сохранил репутацию честного человека — и это был акт справедливости со стороны всех партий, хотя те не были склонны к справедливости. Ему выпала редкая удача избежать всех опасностей гражданских войн, и он все еще был жив во времена Горация, который посвятил ему одну из своих самых приятных сатир. Из нее мы узнаем, что он был тогда любезным и снисходительным стариком, который охотно смеялся и забавлялся с молодежью. Он беседовал с ними, несомненно, о той великой эпохе, одним из последних свидетелей которой являлся, о Галльской войне, в которой принимал участие, о Цезаре и его полководцах, которых знал лично. Благодаря привилегии своего возраста он мог говорить о Лукреции с Вергилием, о Цицероне с Ливием, о Катулле с Проперцием, образуя некий мостик между двумя самыми прославленными периодами латинской литературы.

Другим лицом, которого Цицерону довелось отправить к Цезарю, был его брат Квинт. Поскольку он занимает значительное место в жизни Цицерона и сыграл довольно важную роль в Галльской войне, будет уместным, полагаю, сказать о нем пару слов. Хотя он слушал те же лекции и учился у тех же наставников, что и его брат, он никогда не испытывал тяги к красноречию и всегда отказывался выступать публично. «Одного оратора, — говорил он, — в семье, да и в целом в городе вполне достаточно». Он обладал суровым и в то же время изменчивым нравом, предавался яростным вспышкам гнева без всяких причин. Несмотря на внешнее проявление огромной энергии, он быстро падал духом, и хотя вечно силился казаться хозяином положения, в действительности поддавался влиянию своего окружения. Эти недостатки, над которыми Цицерон сокрушался про себя, хотя и пытался их оправдать, мешали Квинту делать успешную общественную карьеру и отравляли его частную жизнь.

Он рано женился на Помпонии, сестре Аттика. Этот брак, в котором оба друга надеялись еще теснее скрепить свои узы, едва не разорвал их окончательно. Супруги обнаружили, что их характеры слишком похожи: оба были вспыльчивы и страстны, они никогда не могли прийти к согласию, а безграничная власть раба Стация над разумом его господина окончательно разрушила их домашний очаг. В связи с этим было бы несложно продемонстрировать на примере писем Цицерона, какое влияние рабы зачастую оказывали в античных семьях — влияние гораздо большее, чем принято считать. Ныне, когда слуга свободен, казалось бы естественным, что он должен занимать в наших домах более значительное место, чем прежде. Но произошло обратное: он потерял во влиянии то, что приобрел в достоинстве. Став независимым, хозяин перестал нести перед ним какие-либо обязательства. Теперь они живут вместе, связанные временным контрактом, который, налагая взаимные обязательства, кажется тягостным для обеих сторон. Поскольку эта хрупкая связь может порваться в любой момент, а эти вчерашние союзники на следующий день могут стать безразличными друг другу или врагами, между ними больше нет ни непринужденности, ни доверия, и все время, пока случай сводит их вместе, они проводят в возведении защитных барьеров и слежке друг за другом. Совсем иначе обстояло дело в древности, когда рабство процветало. Тогда они соединялись не на короткое время, а на всю жизнь; соответственно, они стремились узнать друг друга и приспособиться друг к другу. Завоевать расположение господина было главным делом для будущего раба, и он прилагал к этому усилия. Поскольку ему нечего было защищать и нечего было беречь из собственного достоинства, он полностью предавался ему. Он беззастенчиво льстил его худшим страстям и услуживал им и в конце концов становился ему необходим. Утвердившись в этой близости благодаря постоянной угодливости, личным и тайным услугам, требовать которые хозяин не боялся, а он никогда не отказывался оказать, раб начинал верховодить в семье, так что, сколь бы странным это ни казалось на первый взгляд, справедливо утверждение: слуга никогда не был ближе к тому, чтобы стать господином, чем тогда, когда он оставался рабом. Именно это произошло со Стацием. Благодаря знанию слабостей Квинта он настолько искусно втерся к нему в доверие, что вся семья подчинилась ему. Противостояла лишь Помпония, и неприятности, переносимые ею по этой причине, делали ее еще более невыносимой. Она беспрестанно донимала мужа недружелюбными замечаниями, отказывалась присутствовать на устраиваемых им обедах под тем предлогом, что в собственном доме она лишь чужая, а если и соглашалась присутствовать, то лишь для того, чтобы сделать гостей свидетелями пренеприятнейших сцен. Несомненно, в один из тех дней, когда она была особенно капризна и сварлива, Квинт сочинил эти два эпиграмма — единственные дошедшие до нас образцы его поэтического таланта.

«Вверь свой корабль ветрам, но не отдавай душу женщине. В словах женщины меньше безопасности, чем в капризах волн».

«Ни одна женщина не хороша; или если тебе по счастливой случайности попадется добрая женщина, то неведомо по какой странной прихоти дурное в мгновение ока стало хорошим».

Эти два эпиграмма не отличаются особой галантностью, но мы должны простить их несчастному мужу сварливой Помпонии.

Политическая карьера Квинта была столь же не блестящей, сколь и его частная жизнь — несчастливой. Должности, которых он добивался, он заслужил скорее благодаря прославленному имени брата, нежели собственным заслугам, и ничего не сделал, чтобы их оправдать. Побывав эдилом и претором, он был назначен наместником Азии. Облечение неограниченной властью стало суровым испытанием для характера вроде его. Абсолютная власть вскружила ему голову; его жестокость, которую теперь ничто не сдерживало, не знала границ; подобно восточному деспоту, он только и говорил что о сожжении и повешении. Более того, он жаждал стяжать славу великого поборника правосудия. Получив случай приказать зашить двух отцеубийц в мешок и бросить в воду в нижней части своей провинции, он пожелал устроить такое же зрелище и для другой ее части во время своего визита туда, дабы между ними не было ревности. Поэтому он попытался схватить некоего Зевксиса, влиятельного человека, обвиненного в убийстве матери и оправданного трибуналами. По прибытии наместника Зевксис, догадавшийся о его намерениях, бежал, а Квинт, досадуя на утерю своего отцеубийцы, написал ему самые дружеские письма, умоляя вернуться. Впрочем, обычно он меньше скрывал свои намерения и выражался откровеннее. Он передал одному из своих легатов приказ схватить и сжечь заживо некоего Лициния с сыном, улич растрате. Он написал римскому всаднику по имени Катиенук, «что надеется однажды удушить его в дыму под аплодисменты всей провинции». Правда, когда его упрекали в написании столь яростных посланий, он отвечал, что это простые шутки и он хотел лишь пошутить на мгновение, но это был странный способ шутить, выдававший его варварскую натуру. Тем не менее Квинт обладал просветленным умом: он читал Платона и Ксенофонта, превосходно говорил по-гречески и в часы досуга даже писал трагедии. У него был весь облик утонченного и цивилизованного человека, но то была лишь видимость. Даже среди самых воспитанных римлян цивилизация зачастую оставалась лишь поверхностной, и под их лощеным экстерьером нередко скрывалась грубая и дикая душа безжалостной расы воинов.

Квинт вернулся из своей провинции с довольно дурной репутацией, но, что еще удивительнее, он не вернулся богатым. По-видимому, он расхитил меньше средств, чем его коллеги, и не смог привезти достаточно денег, чтобы поправить свое состояние, сильно расстроенное его мотовством; ибо он любил покупать и строить, подобно своему брату; он питав страсть к редким книгам и, вероятно, также не умел ни в чем отказать своим любимым рабам. Изгнание Цицерона завершило расстройство его дел, и к моменту возвращения брата Квинт был совершенно разорен. Это не мешало ему в период сильнейших финансовых затруднений заново отстраивать свой дом в Риме, покупать загородный дом в Арпинуме и еще один в пригороде, возводить в своей вилле в Арках термы, портики, рыбные садки и прокладывать столь великолепную дорогу, что ее принимали за государственное сооружение. Правда, бедность римлянина той поры составила бы состояние многих наших нобилей. Тем не менее настал день, когда Квинт полностью оказался в руках кредиторов и больше не мог занимать. Тогда-то он и вспомнил о последнем средстве обремененных долгами людей: он отправился к Цезарю.

Следовательно, не только любовь к славе влекла Квинта в Галлию; он отправился туда, как и многие другие, чтобы разбогатеть. До того времени результаты не оправдывали ожиданий людей, и они не находили среди таких народов, как белги и германцы, всех тех сокровищ, на которые рассчитывали; однако они еще не падали духом; вместо того чтобы отказаться от своих блестящих фантазий, после каждого разочарования они отодвигали дальше ту сказочную страну, где, как они думали, должны были обрести богатства. Поскольку в этот момент они собирались напасть на Британию, именно в Британии они и поместили ее. Каждый рассчитывал сколотить там состояние, и сам Цезарь, судя по словам Светония, надеялся привезти оттуда немало жемчуга. Эти ожидания вновь оказались обманутыми: в Британии не было ни жемчуга, ни золотых приисков. Им стоило огромного труда захватить лишь горстку рабов, не представлявших большой ценности, ибо и помыслить нельзя было о том, чтобы сделать из них литераторов и музыкантов. Все богатство этих людей исчерпывалось тяжелыми колесницами, с которых они храбро сражались. Соответственно, Цицерон шутливо писал Требацию, сообщившему ему об этой неудаче армии: «Поскольку ты не находишь там ни золота, ни серебра, я полагаю, тебе следует угнать одну из тех британских колесниц и без остановок явиться к нам в Рим». Квинт придерживался примерно того же мнения. Хотя он был тепло принят Цезарем, назначившим его своим легатом, заметив, что богатство не идет так быстро, как он рассчитывал, он пал духом и, подобно Требацию, на миг задумался о возвращении; но Цицерон, на сей раз не шутивший, отговорил его.

Он оказал ему величайшую услугу, ибо именно в зиму после британской войны Квинт получил возможность совершить тот героический поступок, который запечатлел его имя в уважении военных. Несмотря на то что он с жаром читал Софокла и писал трагедии, в глубине души он оставался лишь солдатом. Перед лицом врага он вновь обретал себя и выказывал энергию, в которой его никто не подозревал. Посреди взбунтовавшихся племен, в спешно возведенных за одну ночь укреплениях и располагая всего лишь одним легионом, он сумел защитить вверенный ему Цезарем лагерь и противостоять бесчисленным врагам, только что уничтожившим римскую армию. Он отвечал твердым языком на их наглые хвастовства. Будучи больным, он выказывал невероятную активность, и лишь после мятежа среди солдат его удалось уговорить позаботиться о своем здоровье. Мне незачем пересказывать детали этого дела, столь прекрасно описанного Цезарем в его «Записках», и являющегося одним из славнейших эпизодов Галльской войны. Этот грандиозный ратный подвиг поднимает Квинта в наших глазах; он стирает мелочность его характера и помогает ему чуть более достойно играть неблагодарную и трудную роль младшего брата великого человека.

III.

Цицерон ясно предвидел, что, хотя Цезарь в своих «Записках» заявлял, будто лишь готовит материалы для истории, совершенство его труда удержит здравомыслящих людей от попыток переписать его. Соответственно, Плутарх и Дион остереглись переписывать его; они ограничились сокращениями, и ныне мы знаем о Галльской войне лишь по рассказу того, кто был ее главным героем. Сколь бы ни был совершенен этот рассказ — или, скорее, именно в силу его совершенства, — нам трудно им удовлетвориться. Характерной чертой подобных великих произведений, которые, казалось бы, должны исчерпывать общественное любопытство, является то, что они, напротив, разжигают его с новой силой. Пробуждая в нас интерес к описываемым фактам, они порождают желание узнать их лучше, и одним из вернейших признаков их успеха служит то, что они не удовлетворяют читателей и заставляют тех желать большего, чем в них рассказано. Именно это стремление к свежим деталям важнейших исторических событий делает письма Цицерона к Требацию и его брату столь ценными для нас. Пусть их меньше по количеству и они короче, чем нам хотелось бы, они обладают достоинством добавлять кое-какие сведения к тем, что сообщает Цезарь о своих походах. Будучи более интимными, чем сочинение, составленное для публики, они глубже вводят нас в частную жизнь завоевателя Галлии и позволяют увидеть его в его палатке, в те часы досуга и покоя, о которых он сам не счел нужным нам рассказывать. Это, безусловно, любопытное зрелище, подлинное дополнение к «Запискам», и мы не можем поступить лучше, чем тщательно собрать разрозненные детали, содержащиеся в них, дабы поближе познакомиться с Цезарем и его окружением.

Я воображаю, что армия Цезаря не походила на те старые римские войска, которые рисуются нам в столь строгом и умеренном обличье, всегда трепещущие под розгами ликторов и неизменно покорные непреклонной дисциплине. Безусловно, в минуты опасности она управлялась жестко и никогда на это не жаловалась. Никакое другое войско не переносило больших тягот и не совершало величайших подвигов; но когда опасность миновала, дисциплина слабела. Цезарь позволял своим солдатам отдыхать, а порою и развлекаться. Он разрешал им украшать себя великолепным оружием и даже наряжаться с изысканной элегантностью. «Что за беда, если они пользуются благовониями? — говорил он. — Они прекрасно сумеют сражаться». И в самом деле, эти воины, которых помпеянцы называли изнеженными, суть те самые люди, которые, умирая от голода при Диррахии, заявляли, что лучше станут грызть древесную кору, чем позволят Помпею ускользнуть. Они набирались главным образом среди цизальпинских галлов, у которых римская цивилизация не отняла лучших качеств их расы, — народ дружелюбный и блестящий, любивший войну и ведший ее с весельем. Военачальники весьма походили на рядовых солдат; они были живы и страстны, полны находчивости в критические моменты и больше полагались на озарение, чем на рутину. Примечательно, что никто из них не снискал репутации в предыдущих войнах. Цезарь, судя по всему, желал, чтобы их воинская слава проистекала только от него. Немногие, и среди них Лабиен, пожалуй, величайший из них, были его политическими друзьями, старыми заговорщиками вроде него самого, которые по его примеру и без всякой предварительной подготовки из народных агитаторов превратились в превосходных полководцев. Другие же, напротив, вроде Фабия Максима и Сервия Гальбы, носили прославленные имена; они были приверженцами, которых он привлек из аристократии, или заложниками, взятыми у нее. Большинство же — Красс, Планк, Волкаций Тулл, Децим Брут и позднее Поллион — составляли молодые люди, к которым он относился с заметным предпочтением и которым охотно доверял в рискованных предприятиях. Он благоволил к молодежи как по личным склонностям, так и из политических соображений: поскольку они еще не принадлежали ни к какой партии и не успели привязаться к республике службой ей, он надеялся, что им будет легче приспособиться к новому режиму, который он желал установить.

Эти легаты, число которых варьировалось, составляли далеко не единственную обычную свиту проконсула. К ним, несомненно, следует добавить ту толпу молодых римлян, сыновей знатных семейств, предназначенных по рождению для государственной службы, которые приезжали проходить под его началом свое военное ученичество. Их называли его сотрапезниками, contubernales. Будучи солдатами наравне с остальными и подвергая себя опасности в день битвы, после сражения они становились друзьями, товарищами вождя, которого сопровождали во всех походах подобно тому, как клиенты сопровождали своего патрона в городе. Они присутствовали на его приемах, участвовали во всех его увеселениях и развлечениях, сидели за его столом, окружали его, когда он восседал на судейском кресле; короче говоря, они формировали то, что именовалось когортой претора (praetoria cohors), почти что римский двор. Сципион Африканский, как утверждают, изобрел это средство для придания большего блеска внешним проявлениям верховной власти в глазах покоренных народов, и после него наместники тщательно берегли всю эту помпу, увеличивавшую их престиж. И это было еще не все; помимо военных, там находилось место для людей самых разных способностей и положений. Способные финансисты, толковые секретари и даже ученые юристы могли потребоваться для управления теми обширными странами, которыми правил проконсул. Так, сам Требаций, миролюбивый Требаций, вовсе не выглядел чужеродным элементом в армейском обозе, и ему случалось применять свои профессиональные навыки даже среди нервиев и белгов. Если прибавить к этим лицам, чье высокое положение придавало им определенный вес, толпу низших чинов и вспомогательной прислуги вроде ликторов, вестников, писцов, переводчиков, судебных исполнителей, врачей, слуг и даже гаруспиков, мы получим некоторое представление о той поистине королевской свите, которую проконсул всегда возил с собой.

Свита Цезаря должна была быть еще более пышной, чем у прочих. Десять легионов, находившихся под его началом, и обширность территорий, которые ему предстояло завоевывать и усмирять, объясняют огромное число офицеров и всякого рода лиц, окружавших его. К тому же он от природы любил великолепие. Он охотно принимал всех, кто приходил к нему, и неизменно находил для них какую-нибудь должность, чтобы удержать при себе. Даже в тех диких краях он получал удовольствие, поражая их своим приемом. Светоний рассказывает, что он повсюду возил с собой инкрустированные или мозаичные полы и что у него всегда было накрыто два стола, за которые садились посещавшие его богатые римляне и знатные провинциалы. Его легаты подражали ему, и Пинарий писал Цицерону, что остался в восторге от обедов, дававшихся его братом. Сам Цезарь не слишком дорожил этими пышными трапезами и богатыми жилищами ради себя самого. Мы знаем, что он был умерен в еде, что в случае нужды мог прекрасно спать под открытым небом и есть прогорклое масло без тени смущения; но он питав слабость к показной роскоши. Хотя республика еще существовала, он был почти царем; даже в своих лагерях в Британии и Германии он имел усердных приверженцев и царедворцев. Подойти к нему было непросто; Требаций предпринял такую попытку, и мы знаем, сколь долго ему не удавалось пробиться к нему. Разумеется, Цезарь не принимал людей с тем надменным и торжественным величием, которое отталкивало в Помпее; но сколь бы любезным он ни старался казаться, в нем всегда чувствовалось нечто внушающее уважение, и было очевидно, что та непринужденность манер, которую он выказывал со всеми, проистекала из уверенности в собственном превосходстве. Этот защитник демократии оставался аристократом, никогда не забывавшим своего происхождения и охотно рассуждавшим о предках. Разве не слышали его в начале политической деятельности, как раз в ту пору, когда он с наибольшим жаром атаковал институты Суллы и пытался вернуть трибунам их прежние полномочия, разве не слышали, как он произнес надгробную речь по случаю смерти своей тетки, полную генеалогических вымыслов и с самодовольством повествовавшую о том, что его род восходит одновременно к царям и богам? Но в этом он следовал лишь традициям Гракхов, своих славных предшественников. Те тоже пламенно защищали общественные интересы, однако подчеркивали свое аристократическое происхождение высокомерной элегантностью манер. Известно, что утром у них собиралась целая толпа клиентов и что они первыми додумались ввести различия среди них, напоминавшие публичные и частные аудиенции при дворе Людовика XIV.

Самым примечательным в окружении Цезаря была его любовь к словесности. Разумеется, те времена, когда римские полководцы сжигали шедевры искусства или гордились своим невежеством, остались позади. Начиная с Муммия и Мария словесности удалось проникнуть даже в военные лагеря, которые, как нам известно, не являются ее привычным местом обитания. И тем не менее я не думаю, чтобы столь многие просвещенные литераторы, столь многие люди культуры и светские персоны когда-либо собирались вместе в какой-либо иной армии. Почти все легаты Цезаря были личными друзьями Цицерона, и они с удовольствием поддерживали постоянную связь с тем, кого считали официальным покровителем изящной словесности в Риме. Красс и Планк обучались красноречию, выступая рядом с ним в суде, и по дошедшим до нас фрагментам писем Планка мы узнаем по некоторой ораторской пышности, что он извлек пользу из его уроков. Требоний, победитель Массилии, заявлял, что чрезвычайно ценит его остроты, и даже издал их сборник. Впрочем, Цицерону, которому эта преданность была не неприятна, казалось, что издатель вложил слишком много собственного текста в предисловие под предлогом подготовки эффекта шуток и облегчения их понимания. «Они уже выплакались от смеха, — говорил он, — пока добираются до меня». Гирций был выдающимся историком, взявшимся впоследствии завершить «Записки» своего полководца. Маций, преданный друг Цезаря, доказавший верность этой дружбе тем, что остался ему верен, перевел «Идиаду» на латинский язык. Квинт также был поэтом, но поэтом-трагиком. Зимой, когда ему пришлось сражаться с нервиями, его охватила такая страсть к поэзии, что за шестнадцать дней он сочинил четыре пьесы: правда, это значило относиться к трагедии несколько по-военному. Самую удачную из них, по его мнению, «Эригону», он отправил брату; однако она затерялась в дороге. «С тех пор как Цезарь командует в Галлии, — говорил Цицерон, — одна лишь „Эригона“ не смогла путешествовать в безопасности». Несомненно, удивительно встретить столько генералов и одновременно литераторов; но еще более поразительно, что все те римские всадники, которые следовали за армией и которых Цезарь назначил своими интендантами и снабженцами, заготовителями провианта и откупщиками налогов, казалось, любили словесность больше, чем то обычно допускают их привычки и занятия. Мы видим, как один из тех, кого он привлекал к делам подобного рода, Лепта, благодарит Цицерона за присланный трактат по риторике так, будто он был человеком, способным по достоинству оценить этот дар. Испанец Бальб, тот толковый банкир, искусный администратор, сумевший навести такой блестящий порядок в финансах Рима и, что еще сложнее, в финансах самого Цезаря, питал к философии большую страсть, нежели можно было ожидать от банкира. Он спешил распорядиться о переписке сочинений Цицерона еще до того, как те становились известны публике, и, будучи по натуре человеком сугубо осмотрительным, заходил так далеко, что шел на опрометчивые шаги, лишь бы прочесть их первым.

Но среди всех этих людей пера именно Цезарь выказывал наиболее отчетливый вкус к словесности: она отвечала его образованной натуре; бесспорно, она казалась ему наиприятнейшим упражнением и отдыхом для искушенного ума. Впрочем, я не рискну утверждать, что его любовь к ней была абсолютно бескорыстной, видя, сколь чудесным образом этот вкус помогал его политике. Он был вынужден добиваться общественного признания всеми средствами; ныне же ничто не привлекает всеобщее суждение сильнее, чем превосходство интеллекта в сочетании с силой. Главные его труды создавались именно с этим расчетом, и с данной точки зрения можно сказать, что его сочинения являлись продолжением его дел. Не ради услады горстки праздных литераторов он в пору своего пребывания в Галлии писал «Записки» с быстротой, изумлявшей друзей. Он желал не допустить, чтобы римляне забыли его победы; он хотел своим великолепным стилем повествования освежить и, если возможно, приумножить произведенный ими эффект. Сочиняя две книги «Об аналогии», он рассчитывал, что люди будут поражены, увидев генерала армии, который, выражаясь словами Фронтона, «занимался образованием слов, в то время как стрелы рассекали воздух, и искал законы языка среди грохота труб и горнов». Он прекрасно сознавал ту пользу, которую его репутация извлечет из столь разноплановых трудов, и то, сколь велики будут удивление и восторг в Риме, когда оттуда, с такого расстояния, одновременно получат и трактат по грамматике, и весть о новой победе. Эта же мысль побуждала его добиваться дружбы Цицерона. Если его утонченная и развитая натура находила огромное удовольствие в поддержании связей с человеком столь высокой культуры, он также прекрасно понимал, какою властью этот человек обладает над общественным мнением и сколь далеко разнесутся его похвалы, слети они с этих красноречивых уст. Письма, которые он писал Цицерону, утеряны; но поскольку Цицерон был ими очарован, а угодить ему было непросто, мы должны верить, что они изобиловали лестью и нежностями. Ответы Цицерона также полны живейших заверений в дружбе. В то время он заявлял, что Цезарь стоит в его привязанностях сразу после детей, едва ли не на той же ступени; он горько сожалел обо всех предрассудках, дотоле отдалявших его от него, и решил заставить того забыть, что он последним вошел в круг его друзей. «Я уподоблюсь, — говорил он, — путешественникам, которые поднялись позже, чем хотели: они удваивают скорость и спешат настолько, что прибывают к месту назначения раньше тех, кто проехал часть ночи». Они словно соревновались в комплиментах; они засыпали друг друга лестью и соперничали в стихотворных и прозаических трудах. Прочтя первые отчеты об экспедиции в Британию, Цицерон в порыве энтузиазма воскликнул: «Какие поразительные события! какая страна! какой народ! какие сражения и, прежде всего, какой полковедец!» Он немедленно отписал брату: «Дай мне Британию, чтобы я ее запечатлел; обеспечь меня красками, я пущу в ход кисть». И он всерьез взялся за эпическую поэму об этом завоевании, завершить которую так быстро, как хотелось, ему помешали дела. Цезарь со своей стороны посвятил Цицерону трактат «Об аналогии» и по этому случаю обратился к нему с великолепными словами: «Ты открыл все сокровища красноречия и первым пустил их в ход. Этим ты заслужил признательность римского имени и прославил наше отечество. Ты стяжал высочайшую из всех почестей, триумф, предпочитаемый триумфам величайших полководцев, ибо славнее раздвинуть границы разума, нежели расширить пределы империи!» Подобные слова из уст победоносного полководца, каким был Цезарь, являлись наитончайшей лестью для литератора.

Таковы были отношения, поддерживаемые Цицероном с Цезарем и его офицерами во время Галльской войны. Его переписка, сберегшая память о них, позволяет нам лучше узнать вкусы и пристрастия всех этих образованных мужей, являет их перед нами в живом облике и приближает к ним. Это, несомненно, одна из величайших услуг, оказанных ею нам. По прочтении ее нам кажется, будто мы способны представить себе характер встреч этих людей и вообразить свое присутствие при их беседах. Мы вправе предполагать, что Рим занимал огромную часть их мыслей. Находясь в глубинах Галлии, они не спускали с него глаз, и ради того, чтобы вызвать там хотя бы малейший переполох, они прилагали столько усилий. Маршируя по стольким неведомым землям от Рейна до самого Океана, все эти молодые юноши надеялись, что о них заговорят на тех пирах и собраниях, где светские люди обсуждали государственные дела. Сам Цезарь, переправляясь через Рейн по своему деревянному мосту, рассчитывал поразить воображение всех тех бездельников, что собирались на Форуме, у ораторской трибуны, в поисках новостей. После высадки его войск в Британии мы видим, как он спешит писать своим друзьям, и прежде всего Цицерону; не то чтобы в ту минуту у него было много досуга, но он, несомненно, почитал за честь датировать свое письмо из страны, куда еще не ступала нога римлянина. Если он жаждал отправить в Рим славные вести, там точно так же с радостью принимали их. Все прибывавшие письма читались с жадностью; казалось, они приносили даже в Германию и Британию дуновение той светской жизни, вкусивший которую никогда не сможет ее забыть или перестать по ней тосковать. Цезарю было недостаточно читать «Дневники римского народа», содержавшие сухую сводку главных политических событий и лаконичный отчет о заседаниях народных собраний. Его гонцы непрестанно колесили по Галлии, доставляя ему точные письма, изобиловавшие мельчайшими деталями. «Ему докладывают обо всем, — говорил Цицерон, — как о малом, так и о великом». Эти новости, которых ждали с нетерпением и которые обсуждали с удовольствием, должны были составлять обычную тему его бесед с друзьями. Полагаю, что за тем роскошным столом, о коем я упоминал, после того как исчерпывались темы литературы и грамматики и выслушивались стихи Мация или Квинта, разговор неизменно сворачивал на Рим, беседовать о котором эти изящные молодые люди, тосковавшие по его увеселениям, никогда не уставали. Разумеется, доведись нам услышать их пересуды о последних новостях, политических беспорядках или — что интересовало их больше — частных скандалах столицы, пересказ последних слухов и цитирование свежайших шуток, нам было бы трудно поверить, что мы находимся в сердцевине земли белгов, неподалеку от Рейна или Океана, накануне сражения. Думается, мы скорее вообразили бы себя присутствующими на вечере остроумных людей в каком-нибудь аристократическом особняке на Палатине или в богатом квартале Карины.

Письма Цицерона оказывают нам еще одну услугу. Они показывают колоссальный эффект, произведенный победами Цезаря в Риме. Они вызвали столь же сильное удивление, сколь и восхищение, ибо являлись одновременно и открытиями, и завоеваниями. Что было известно до него об этих отдаленных странах? Несколько нелепых басен, которые торговцы рассказывали по возвращении, чтобы придать себе значимости. Лишь благодаря Цезарю они были по-настоящему открыты. Он первым осмелился напасть на тех германцев, которых изображали великанами, один вид коих внушал ужас, он первым отважился добраться до Британии, где, как сказывали, ночь длилась целых три месяца, и все эти чудеса придавали его победам поистине сказочный колорит. Тем не менее не каждый легко поддавался этому очарованию. Наиболее дальновидные представители аристократической партии, смутно чувствовавшая, что на берегах Рейна решается судьба республики, желали отозвать Цезаря и назначить вместо него другого полководца, который, возможно, и не завершил бы покорение Галлии, зато не соблазнился бы покорением собственного отечества. Катон, доводивший все до крайности, когда сенат попросили проголосовать за благодарственное молебствие богам по случаю разгрома Ариовиста, напротив, осмелился предложить выдать завоевателя германцам. Но эти возражения не поколебали общественное мнение, вставшее на сторону того, кто с такой стремительностью покорил столько неведомых земель. Всадники, ставшие финансистами и купцами Рима, ликовали, видя, как огромные пространства открываются для их операций. Цезарь, желавший привязать их к себе, приглашал их следовать за ним, и первой его заботой было проложить для них дорогу через Альпы. Простонародье, любящее воинскую славу и легко поддающееся восторгам, не уставало восхищаться тем, кто раздвинул пределы римского мира. По вестям о каждой победе в Риме устраивались народные гуляния и возносились благодарности богам. После разгрома белгов сенат под давлением общественного движения был вынужден объявить пятнадцать дней торжественных благодарения, чего прежде никогда ни для кого не делалось. Двадцать дней были декретированы по получении известий об успехе экспедиции против Германии и еще двадцать — после взятия Алезии. Цицерон обычно требовал этих почестей для Цезаря и становился рупором общественного восхищения, изрекая своим благородным языком: «Мы впервые осмелились напасть на галлов, доселе же довольствовались тем, что отражали их набеги. Прочие полководцы римского народа почитали за предел своей славы мешать им вторгаться к нам; Цезарь же отправился искать их в их собственных домах. Наш полководец, наши легионы, наше оружие наводнили те страны, о коих не поведала ни одна история, чье имя было неведомо миру. В Галлии мы имели лишь тропу; ныне границы этих народов стали рубежами нашей собственной империи. Не без знамений высшей воли природа дала Альпы в качестве барьера Италии. Будь проход свободен для этой многотысячной толпы варваров, Рим никогда не стал бы центром и престолом владычества над миром. А теперь рухните же, непреодолимые горы. От Альп и до Океана Италии больше нечего бояться».

Эти великолепные панегирики, в которых Цицерона так сильно упрекали, тем не менее легко понять, и, что бы ни говорили политики, нетрудно объяснить тот энтузиазм, который столь многие честные и здравомыслящие люди испытывали тогда к Цезарю. То, что оправдывало неподдельное восхищение, вызываемое его завоеваниями, заключалось не столько в их грандиозности, сколько в их необходимости. Они могли угрожать будущему, но в тот момент были незаменимы. Позже они поставили под угрозу свободу Рима, но тогда они обеспечили его существование.[277] Патриотический инстинкт народа позволил ему провидеть то, что предрассудки и страх, хотя и вполне законные, скрывали от аристократии. Народ смутно понимал все те опасности, которые вскоре могли исходить из Галлии, если бы они не поспешили подчинить ее. На самом деле бояться следовало не галлов — их увядание уже началось, и они больше не помышляли о завоеваниях, — а германцев. Дион совершенно неправ, утверждая, что Цезарь безрассудно разжигал войны ради собственной славы. Какую бы выгоду он из них ни извлек, можно с уверенностью сказать, что он скорее смирился с ними, чем спровоцировал их. Не Рим отправился искать германцев в то время, а скорее германцы смело двинулись к нему. Когда Цезарь был назначен проконсулом, Ариовист занимал часть земель секванов и желал захватить остальные. Его соотечественники, привлеченные плодородием этой прекрасной страны, каждый день переходили Рейн, чтобы присоединиться к нему, и двадцать пять тысяч пришли единовременно. Что стало бы с Италией, если бы, пока Рим терял свои силы в междоусобных распрях, свевы и сигамбры обосновались на Роне и у Альп? Вторжение, предотвращенное Марием веком ранее, возобновлялось; оно могло вызвать падение Рима тогда же, четыре века спустя, если бы Цезарь не остановил его. Его слава заключается в том, что он отбросил германцев за Рейн, подобно тому как честью империи было удерживать их там более трехсот лет.

Но это было не единственным и даже не величайшим следствием побед Цезаря. Завоевав Галлию, он сделал ее целиком и навсегда римской. Эту поразительную быстроту, с которой Рим тогда ассимилировал галлов, можно понять лишь зная, в каком состоянии он их застал. Они не были абсолютными варварами, подобно германцам; примечательно, что их завоеватель, который хорошо их знал, не называет их таковыми в своих «Записках». У них были великие города, упорядоченная налоговая система, свод религиозных верований, честолюбивая и могущественная аристократия и некое подобие национального образования, управляемого жрецами. Эта культура, хотя и несовершенная, если и не просветила их умы полностью, то по крайней мере пробудила их. Они были откровенны и любознательны, достаточно умны, чтобы понимать, чего им недостает, и достаточно свободны от предрассудков, чтобы отказаться от своих обычаев, когда они находили лучшие. С самого начала войны они преуспели в подражании римской тактике, в создании осадных машин и в обращении с ними с таким искусством, которому Цезарь воздает должное. Они все еще оставались грубыми и неотесанными, но уже вполне были склонны к высшей цивилизации, к которой испытывали стремление и инстинкт. Это объясняет, почему они так легко приняли ее. Они боролись в течение десяти лет против господства чужеземца; они не колебались ни дня, чтобы перенять его язык и обычаи. Можно сказать, что Галлия напоминала те земли, иссушенные палящим солнцем, которые с такой жадностью впитывают первые капли дождя; настолько полно она впитала римскую цивилизацию, о которой тосковала еще до того, как узнала ее, что спустя столько веков и несмотря на столькие революции она все еще не утратила ее следов; и это единственное, что сохранилось до наших дней в этой стране, где все меняется. Следовательно, Цезарь не просто присоединил несколько новых территорий к владениям Рима; дар, преподнесенный им, был весомее и полезнее: он подарил ей целый народ, умный, цивилизованный едва ли не сразу после завоевания, который, став римским сердцем не меньше, чем языком, растворив свои интересы в интересах своей новой национальности, вступая в ее легионы для ее защиты и с замечательным пылом и талантом погружаясь в изучение искусств и наук, озарил ее новым блеском и надолго даровал новую юность и прилив сил увядающей империи.

Пока эти великие события происходили в Галлии, Рим продолжал оставаться ареной самых постыдных беспорядков. Власть фактически отсутствовала; магистратов удавалось избирать с трудом, и каждая сходка народа на Форуме или на Марсовом поле сопровождалась дракой. Эти беспорядки, стыдившиеся честных людей, еще больше усиливали эффект, производимый победами Цезаря. Какой контраст существовал между битвами, выигранными у Ариовиста или Верцингеторига, и теми боями гладиаторов, что обагляли улицы Рима кровью! И сколь славным казалось взятие Агендикума или Алезии людям, чье внимание было поглощено лишь осадой дома Милона Клодием или убийством Клодия Милоном! Все государственные деятели, оставшиеся в Риме, как Помпей, так и Цицерон, утратили часть своего достоинства, впутавшись в эти интриги. Цезарь, вовремя удалившийся, был единственным человеком, возвысившимся посреди всеобщего падения нравов. Поэтому все те, чье сердце было уязвлено этими печальными зрелищами и кто заботился о римской чести, устремили взоры на него и его армию. Как это случалось в определенные моменты нашей собственной революции, воинская слава утешала честных людей в домашних скандалах и бедствиях. В то же время крайность зла побуждала людей повсюду искать действенное средство. Стала распространяться мысль о том, что для обретения покоя необходимо создать сильную и прочную власть. После изгнания Цицерона гаруспики предсказали, что монархия вот-вот возродится,[278] и не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть это. Несколько лет спустя, когда зло возросло еще больше, сама республиканская партия, несмотря на свое отвращение, была вынуждена прибегнуть к жестокому средству временной диктатуры. Помпей был назначен единственным консулом, но Помпей не раз доказывал, что у него нет ни твердости, ни решимости, необходимых для полного преодоления анархии. Более сильную руку и более непреклонную волю следовало искать в другом месте, и все взоры естественно обратились к завоевателю Галлии. Его слава указывала на него для этой роли; надежды одних и страхи других призывали его исполнить ее; умы людей с каждым днем привыкали к мысли, что он станет наследником республики, и революция, отдавшая ему Рим, была более чем наполовину совершена, когда он перешел Рубикон.

II

ПОСЛЕ ФАРСАЛА

Гражданская война прервала отношения, которые Цицерон поддерживал с Цезарем во время Галльской войны. Он долго колебался, прежде чем принять в ней участие, и лишь после долгих сомнений угрызения совести, страх перед общественным мнением и, прежде всего, пример друзей заставили его наконец отправиться в лагерь Помпея. «Как вол следует за стадом, — говорил он, — я иду присоединиться к добрым гражданам»;[279] но он шел без энтузиазма и без надежды. После Фарсала он не считал возможным продолжать борьбу: он открыто заявлял об этом на совещании республиканских вождей в Диррахии и поспешил вернуться в Брундизий, чтобы отдать себя в распоряжение победителя.

Какое сожаление должен был он испытывать, если его мысли обращались на несколько лет назад и он вспоминал свое триумфальное возвращение из изгнания! В том самом городе, где его встречали с таким ликованием, он был вынужден высадиться тайком, спрятать своих ликторов, избегать толпы и выходить только по ночам. Он провел там одиннадцать месяцев, самых печальных в своей жизни, в изоляции и тревоге. Он был со всех сторон удручен, и его домашние дела доставляли ему не меньше скорби, чем общественные события. Его отсутствие завершило расстройство его денежных дел. Когда они находились в наихудшем состоянии, он проявил такую неосторожность, что одолжил всю имевшуюся у него наличность Помпею: кинжал египетского царя одновременно унес должника и положил конец его платежеспособности. Пытаясь добыть какие-то средства продажей мебели и серебра, он обнаружил, что его жена действует заодно с его вольноотпущенниками, чтобы обобрать его до нитки; он узнал, что его брат и племянник, перешедшие на сторону Цезаря, пытаются оправдаться за его счет и стараются погубить его, чтобы спасти себя; он снова увидел Туллию, свою любимую дочь, но застал ее печальной и больной, оплакивающей одновременно несчастья своего отца и неверность мужа. К этим вполне реальным несчастьям примешивались мнимые беды, доставлявшие ему не меньше страданий; более всего его терзала его привычная нерешительность. Едва ступив на итальянскую землю, он пожалел о своем приезде. По своему обыкновению, его беспокойное воображение всегда рисует события в худшем свете, и он искусно находит повод для недовольства во всем, что с ним происходит. Он сетует, когда Антоний хочет заставить его покинуть Италию; когда ему разрешают остаться, он все равно сетует, потому что это сделанное в его пользу исключение может повредить его репутации. Если Цезарь не удостаивает его письмом, он тревожится; если же он получает от него письмо, сколь бы дружеским оно ни было, он взвешивает каждое выражение столь тщательно, что в конце концов находит некий повод для страха; даже самая широкая и полная амнистия не развеивает полностью его опасений. «Когда человек прощает так легко, — говорит он, — значит, он откладывает свою месть».[280]

Наконец, после почти годичного пребывания в этом шумном и нездоровом городе ему разрешили покинуть Брундизий. Он вернулся в свои прекрасные загородные имения, которые так любил и где был так счастлив; он вновь обрел свои книги, возобновлял прерванные занятия, вновь мог ценить те драгоценные вещи, которыми мы наслаждаемся, не задумываясь о них, пока они принадлежат нам, и начинаем ценить лишь тогда, когда теряем их хоть на мгновение, а именно безопасность и досуг. Он думал, что ничто не может сравниться с прелестью тех первых дней, проведенных в тишине в Тускуле после стольких бурь, и с тем возвращением к безмятежным радостям духа, для которых, как он чувствовал тогда, он был рожден на самом деле. «Знай, — писал он своему другу Варрону, — что с момента моего возвращения я примирился со своими старыми друзьями: я имею в виду мои книги. Поистине, если я бежал от них, то вовсе не потому, что сердился на них, но я не мог видеть их без некоторого смущения. Мне казалось, что, ввязавшись в столь бурные дела с сомнительными союзниками, я не слишком верно следовал их наставлениям. Они прощают меня, они зовут меня обратно в свое общество; они говорят мне, что ты поступил мудрее меня, не покинув их. Теперь, когда я снова вхшел в их милость, я искренне надеюсь, что легче перенесу угнетающие нас беды и те, что нам угрожают».[281]

Его поведение отныне было четко определено. Он был обязан великой партии, которой служил и которую защищал, держаться в стороне от нового правительства. Ему следовало искать в философии и словесности полезное применение своей деятельности и создать почетное уединение вдали от общественных дел, в которых он больше не мог участвовать с честью. Он прекрасно понимал это, когда говорил: «Сохраним хотя бы частичную свободу, умея скрываться и хранить молчание».[282] Молчать и скрываться — поистине программа, которая подходила ему лучше всего, как и всем тем, кто покорился после Фарсала. Мы увидим, в какой мере он остался ей верен.

I

Очень трудно сразу отказаться от политики. Ведение общественных дел и осуществление власти, даже когда они не вполне удовлетворяют ум, придают второстепенное значение всему остальному, и жизнь кажется бесцельной тому, кто больше не может ими заниматься. Именно это произошло с Цицероном. Он был, безусловно, весьма искренен, когда, покидая Брундизий, обязался «полностью скрыться в литературе»; но он пообещал больше, чем был в состоянии исполнить. Он вскоре устал от покоя, и прелесть ученых занятий показалась ему в конце концов чересчур пресной; он с большим любопытством прислушивался к внешним слухам и, чтобы лучше их слышать, покинул Тускул и вернулся в Рим. Там он незаметно возобновил свои прежние привычки; он вернулся в сенат; его дом снова был открыт для всех, кто любил литературу и занимался ею; он снова стал посещать дома друзей, состоявших в партии Цезаря, и через них возобновил сношения с самим Цезарем.

Они легко примирились, несмотря на все причины для неприязни. Страсть к интеллектуальным наслаждениям, сближавшая их, оказалась сильнее всякой политической антипатии. Когда первое раздражение прошло, они сблизились с той непринужденностью, которую дают светские привычки и опыт, забывая или делая вид, что забывают все разногласия, разделившие их. Тем не менее эти отношения стали для Цицерона сложнее, чем прежде. В лице своего бывшего соученика он обрел не просто покровителя, а господина. Между ними больше не было, как некогда, согласия или взаимопонимания, порождавшего взаимные обязательства; существовали победитель, которому законы войны позволяли все, и побежденный, обязанный своей жизнью его милосердию. Сложность положения усугублялась тем, что чем больше прав имел победитель требовать подчинения, тем настойчивее общественное мнение предписывало побежденному проявлять сдержанность. Можно предполагать, что во время Галльской войны Цицерон защищал замыслы Цезаря по дружбе или из убеждения; но с тех пор как он показал, что не одобряет его дело, смело высказывая свои взгляды во время гражданской войны, оказываемое им уважение к желаниям Цезаря было уже не более чем разновидностью низкопоклонства и постыдным способом заслужить прощение. Его внезапное возвращение из Фарсала уже вызвало немало осуждения. «Мне не прощают того, что я живу»,[283] — говорил он. Еще меньше ему прощали его близкие отношения с друзьями Цезаря. Добрые граждане роптали, видя, как усердно он навещает дом Бальба, отправляется обедать к сладострастному Эутрапелу в компании Пансы или Антония и рядом с актрисой Китеридой принимает участие в пышных пирах, которые Долабелла давал на деньги побежденных; со всех сторон злопыхатели следили за каждым его слабостями. Следовательно, ему приходилось одновременно угождать всем сторонам: ради репутации или безопасности держаться и победителей, и побежденных, жить рядом с господином, не слишком доверяя ему и никогда не оскорбляя, и в этих опасных отношениях приводить то, что он должен был своей чести, в соответствие с тем, что требовалось для его покоя. Это была деликатная ситуация, из которой обычному человеку, пожалуй, было бы трудно выпутаться, но которая не превосходила искусности Цицерона. Чтобы выбраться из нее, он обладал чудесным качеством, не позволявшим ему казаться слишком униженным и низким, даже когда он был вынужден льстить. Мадам де Севинье где-то сказала: «Остроумие — это достоинство». Это изречение справедливо во всех смыслах; ничто так не помогает пройти через трудные времена без низости. Когда человек сохраняет присутствие духа перед лицом абсолютного властелина, когда он смеет шутить и улыбаться посреди всеобщего молчания и ужаса, он тем самым показывает, что величие того, к кому он обращается, его не пугает и что он чувствует себя достаточно сильным, чтобы вынести его. Оставаться хозяином самого себя в его присутствии — это тоже способ бросить ему вызов, и мне кажется, что требовательный и подозрительный деспот должен быть почти так же недоволен теми, кто осмеливается шутить перед ним, как и теми, кого он подозревает в наличии мужества. Существует поэтому рядом с тем мужеством души, которое вдохновляет на энергичные решения, другое мужество — мужество ума, коим не стоит пренебрегать, ибо оно зачастую является единственно возможным мужеством. После поражения людей решительных наступает черед людей остроумных, и они еще сослуживают службу, когда остальные уже ничего не могут поделать. Будучи хитрыми и гибкими, умея быстро поднять голову после того, как необходимость заставила их согнуться, они держатся с определенной долей чести среди руин своей партии. Их насмешки, сколь бы сдержанными они ни были, являются своего рода протестом против навязанного всем молчания и по крайней мере не дают утратить свободу речи после потери свободы действия. Остроумие, таким образом, вовсе не такая тривиальная вещь, какой ее склонны считать; в нем тоже есть свое величие, и, возможно, после великой катастрофы, когда все умолкают, падают духом и отчаиваются, оно одно поддерживает человеческое достоинство, находящееся под угрозой гибели.

Такую роль Цицерон в ту пору и играл, и следует признать, что она не была лишена значения. В этом огромном городе, покорном и безмолвном, он один осмеливался говорить. Он начал делать это рано, находясь еще в Брундизие и не зная, добьется ли помилования, когда испугал Аттика свободой своих высказываний. Безнаказанность естественно придала ему смелости, и после возвращения в Рим он почти не заботился ни о чем другом, кроме как о том, чтобы сделать свои насмешки как можно более приятными и остроумными. Цезарю нравилось остроумие, даже когда оно было направлено против него самого. Вместо того чтобы сердиться на шутки Цицерона, он собрал их коллекцию и в разгар войны в Испании приказал своим корреспондентам присылать их ему. Цицерон, знавший об этом, говорил без стеснения. Эта свобода, столь редкая в то время, привлекла к нему все взоры. Никогда еще вокруг него не было столько общества. Друзья Цезаря охотно посещали его дом, чтобы придать себе вид либерализма и толерантности по примеру своего вождя. Поскольку после смерти Помпея и Катона он был самым прославленным уцелевшим деятелем республиканской партии, оставшиеся сторонники республики толпились вокруг него. К нему шли со всех сторон, и все партии встречались по утрам в его вестибюле. «Я принимаю одновременно, — говорил он, — визиты многих добрых граждан, пребывающих в унынии, и визиты наших радостных победителей».[284]

В этом внимании, несомненно, было нечто лестное, и ничто не могло доставлять ему большего удовольствия, чем возвращение былого влияния. Заметим однако, что, возвращая себе положение видного лица, чьей дружбы искали и чей дом посещали, он уже отступил от первой части программы, которую сам себе наметил; роль, которую он сыграл примерно в то же время в возвращении изгнанников, заставила его вскоре забыть об остальном. Он перестал скрываться, чтобы ответить на ухаживания Цезаря. Мы увидим, как он прекратил хранить молчание, чтобы поблагодарить его за милосердие.

Милосердием Цезаря восхищаются не без оснований, и оно заслуживает тех похвал, которые ему расточают. Впервые луч человечности забрезжил посреди беспощадных войн античного мира.

Никакие сомнения относительно объема своих прав дотоле не посещали ума завоевателя; он считал их беспредельными и осуществлял без всяких колебаний. Кто до Цезаря помышлял о том, чтобы провозгласить и применить гуманность к побежденным? Он был первым, кто заявил, что его месть не переживет его победы и что он не станет поражать безоружного врага. То, что добавляет восхищения перед его поведением, заключается в том, что он явил этот прекрасный пример мягкости и умеренности в эпоху насилия, между проскрипциями Суллы и проскрипциями Октавиана; что он простил своих врагов в тот самый момент, когда они вырезали захваченных в плен его солдат и заживо сжигали его моряков вместе с кораблями. Однако не следует впадать в преувеличения, и история не должна превращаться в панегирик. Не пытаясь умалить славу Цезаря, нам позволительно спросить, какими мотивиами он руководствовался, прощая побежденных, и правильно будет исследовать, как и в каких пределах он проявлял свое милосердие.

Курион, один из его ближайших друзей, как-то сказал Цицерону в частной беседе, что Цезарь жесток по природе и пощадил своих врагов лишь для того, чтобы сохранить расположение народа;[285] однако скептик Курион был весьма склонен, подобно Целию, всегда видеть в людях их дурную сторону: он определенно оклеветал своего вождя. Истина заключается в том, что Цезарь был милосерден как по природе, так и по политическому расчету: pro natura et pro instituto;[286] об этом говорит продолжатель его «Записок», который хорошо его знал. Но если сердце не меняется, политика часто меняется вместе с обстоятельствами. Когда человек добр исключительно по природе, он добр всегда; но когда к природному инстинкту, склоняющему к милосердию, примешивается расчет, взвешивающий тот благотворный эффект, который произведет милосердие, и выгоду, которую из него можно извлечь, может случиться так, что человек становится менее милосердным, как только у него пропадает интерес к этому. Тот, кто становится мягким и гуманным из политических соображений, чтобы привлечь к себе людей, стал бы жестоким также из политических соображений, если бы возникла необходимость их запугать. Именно это произошло с Цезарем, и, изучая его жизнь пристально, мы обнаруживаем, что его милосердие претерпевало не одно затмение. Я не думаю, что он совершал какие-то безмотивные жестокости ради самого их совершения, как это делали многие его современники; но он и не воздерживался от них, когда находил в них определенную выгоду. Будучи претором в Испании, он порой штурмовал города, готовые сдаться, чтобы иметь предлог для их разграбления. В Галлии он никогда не колеблясь устрашал своих врагов ужасной местью; мы видим, как он обезглавливает весь сенат венетов, истребляет усипетов и тенктеров, продает в рабство сорок тысяч жителей Ценаба единовременно и отрубает руки всем в Укселлодуне, кто поднял против него оружие. И разве он не держал в тюрьме целых пять лет того героического вождя арвернов, того Верцингеторига, бывшего столь достойным его противником, чтобы хладнокровно отдать приказ умертвить его в день своего триумфа? Даже во время гражданской войны и когда он сражался с согражданами, ему надоело прощать. Видя, что его система милосердия не обезоруживает врагов, он отказался от нее, и их упорство, которое его удивляло, в конце концов сделало его жестоким. По мере затягивания борьбы она приобретала все более мрачные краски с обеих сторон. Война между ожесточенными своими поражениями республиканцами и разъяренным их сопротивлением завоевателем стала беспощадной. После Тапса Цезарь подал пример казней, и его армия, вдохновленная его гневом, вырезала побежденных на его глазах. Отправляясь в свой последний поход в Испанию, он провозгласил, что его милосердие исчерпано и что все, кто не сложит оружие, будут преданы смерти. Поэтому битва при Мунде была ужасной. Дион рассказывает, что обе армии атаковали с безмолвной яростью и что вместо боевых песен, которые обычно гремели, время от времени слышались лишь слова: «бери и убивай». Когда бой закончился, началась резня. Старший сын Помпея, которому удалось спастись, был выслежен в лесу в течение нескольких дней и убит без всякой жалости, подобно вандейским вождям в наших войнах в Бокаже.

Самым славным моментом милосердия Цезаря было время сразу после битвы при Фарсале. Въезжая в Италию, он заранее объявил, что проскрипции не возобновятся. «Я не буду подражать Сулле, — говорил он в знаменитом письме, которое, несомненно, широко распространялось. — Введем новый способ завоевания и будем искать спасения в милосердии и кротости».[287] Поначалу он не отрекался от этих прекрасных слов. После победы он приказал солдатам щадить сограждан и прямо на поле боя подал руку Бруту и многим другим. Однако было бы ошибкой думать, что в тот момент была объявлена всеобщая амнистия.[288] Напротив, эдикт Антония, правившего Римом в отсутствие Цезаря, строго запрещал кому бы то ни было из помпеянцев возвращаться в Италию без получения разрешения. Исключение было сделано лишь для Цицерона и Лелия, от которых нечего было опасаться. Многие другие вернулись позже, но их отзывали только в индивидуальном порядке и по специальному декрету. Для Цезаря это был способ извлечь максимум выгоды из своего милосердия. Обычно такие помилования, даруемые вразрез друг с другом, давались не безвозмездно: изгнанники почти всегда покупали их частью своего имущества. К тому же они редко бывали полными с самого начала: изгнанникам разрешалось вернуться сначала в Сицилию, затем в Италии, прежде чем перед ними окончательно открывались ворота Рима. Эти умно разыгранные шаги за счет приумножения числа пожалованных Цезарем милостей не позволяли общественному восхищению остыть. Каждый раз хор льстецов возобновлял свои хвалы и не переставал прославлять великодушие победителя.

Таким образом, после Фарсала в Греции и Азии оставалось некоторое количество изгнанников, которые с нетерпением ждали разрешения вернуться на родину, и далеко не все они его добились. Письма Цицерона сослужили нам добрую службу, познакомив с некоторыми из них. Это люди всех состояний и судеб, купцы и откупщики налогов, а также великие вельможи. Рядом с Марцеллом, Торкватом и Домицием находятся совершенно неизвестные лица вроде Требиана и Торания, что показывает, что месть Цезаря не ограничивалась верхушкой партии. Мы находим среди них и трех литераторов, и примечательно, что с ними, пожалуй, обошлись суровее всего. Один из них, Т. Ампий, был пламенным республиканцем, не проявившим в изгнании той твердости, какой от него ожидали. Он был занят написанием истории выдающихся людей и, кажется, не извлек большой пользы из тех хороших примеров, что там обнаружил. Других двух, вовсе не похожих друг на друга, мы знаем лучше: это были этруск Цецина, купец и остроумец, и ученый Нигидий Фигул. Нигидий, которого сравнивали с Варроном по обширности познаний и который был одновременно философом, грамматиком, астрономом, физиком, ритором и юристом, особенно поразил современников глубиной своих теологических изысканий. Поскольку замечали, что он сильно увлечен учением халдеев и последователей Орфея, он слыл великим магом. Считалось, что он предсказывает будущее, и его подозревали в том, что он вызывает мертвецов. Столь многочисленные занятия разнообразного рода не мешали ему интересоваться делами своей страны. Тогда вовсе не считалось, что ученость освобождает человека от выполнения гражданского долга. Он добивался и получал государственные должности: он был претором в трудные времена и отличался энергией. Когда Цезарь вступил в Италию, Нигидий, верный максиме своего учителя Пифагора, повелевающей мудрецу приходить на помощь закону, когда он подвергается опасности, поспешил оставить свои книги и оказался одним из главных участников битвы при Фарсале. Цецина поначалу казался столь же стойким, как Нигидий, и подобно ему выделялся своим республиканским пылом. Не довольствуясь тем, что он поднял оружие против Цезаря, он вдобавок оскорбил его в памфлете в начале войны; но он был столь же слаб, сколь и вспыльчив, и не мог перенести изгнания. Этому легкомысленному и светскому человеку требовались римские удовольствия, и он был безутешен, будучи их лишен. Чтобы добиться помилования, у него возникла идея написать новое сочинение, призванное опровергнуть прежнее и смыть его дурное впечатление. Он назвал его своими «Жалобами» (*Querelae*), и это название достаточно хорошо отражает его характер. В нем он расточал Цезарю безмерные хвалы и все равно боялся, что сказал недостаточно. «У меня дрожат все члены, — говорил он Цицерону, — когда я спрашиваю себя, останется ли он доволен».[289] Столь великое унижение и низость возымели успех, смягчив победителя, и в то время как он неумолимо оставил умирать в изгнании энергичного Нигидия, который не умел льстить, он позволил Цецине приблизиться к Италии и поселиться в Сицилии.

Цицерон стал утешителем всех этих изгнанников и употребил все свое влияние на улучшение их участи. Он служил им всем с одинаковым усердием, хотя среди них были и те, на которых у него были причины жаловаться; но он больше не помнил их обид, видя их несчастья. Обращаясь к ним в письмах, он проявлял изящный такт, приноравливая свой язык к их положению и чувствам и мало заботясь о том, остается ли он верен самому себе, лишь бы утешить их и принести им пользу. Тем, кто сетовал на то, что их держат вдали от Рима, он говорил, что они неправы, желая вернуться, и что лучше просто слышать рассказы о бедствиях республики, чем видеть их собственными глазами; в противоположном тоне он писал тем, кто переносил изгнание чересчур мужественно и не хотел умолять о возвращении, к великому отчаянию их семей. Встречая слишком раболепное стремление предугадать и вымолить милость Цезаря, он не колебался осудить это и с бесконечным тактом напоминал несчастным о самоуважении, которое они позабыли. Если же, напротив, он видел кого-то, склонного совершить героическое безрассудство и предпринять бесполезный и опасный шаг, он спешил сдержать этот порыв праздного мужества и проповедовал благоразумие и покорность. В то время он не щадил трудов. Он ходил к друзьям господина или, если требовалось, пытался повидаться с самим господином, хотя приблизиться к человеку, у которого на плечах были дела всего мира, представлялось весьма сложным. Он умолял, он обещал, он докучал своими мольбами и почти всегда добивался успеха, ибо Цезарь стремился все сильнее привлечь его в свою партию даруемыми милостями. Получив же милость, он желал первым объявить о ней изгнаннику, с нетерпением ожидавшему ее; он сердечно поздравлял его и добавлял к комплиментам несколько советов о сдержанности и молчании, которые он охотно давал другим, но которым не всегда следовал сам.

Среди этих изгнанников не было фигуры более значительной, чем бывший консул Марцелл; не было и такого, кого Цезарь имел бы столько оснований ненавидеть. Словно из жестокого бравадного хвастовства, Марцелл приказал высечь розгами жителя Комо, дабы показать, во что он ставит права, пожалованные Цезарем этому городу. После Фарсала он удалился в Митилену и не помышлял о возвращении, когда его родственникам и Цицерону взбрело в голову добиться его помилования. Предприняв первые шаги, они столкнулись с неожиданным препятствием: они думали, что им нужно лишь умолять Цезаря, а начинать пришлось с уговоров Марцелла. Он был человеком энергичным, которого неудачи его партии не лишили бокости духа, истинным философом, примирившимся с изгнанием, и упрямым республиканцем, который не желал возвращаться в Рим, чтобы видеть его рабом. Потребовалось довольно долгое разбирательство, прежде чем он согласился позволить хлопотать о нем перед победителем, да и тогда он разрешил это с превеликой неохотой. Читая письма, которые Цицерон писал ему по этому поводу, мы глубоко восхищаемся его искусством, но с трудом постигаем мотивы его настойчивости. Мы с удивлением спрашиваем себя, почему он проявлял больший интерес к возвращению Марцелла, нежели сам Марцелл. Они никогда не были особенно близки; Цицерон не церемонился, осуждая его упрямство, и нам известно, что подобные жесткие и своенравные характеры ему не импонировали. Следовательно, им двигал некий более сильный мотив, чем привязанность, побуждавший его столь горячо добиваться возвращения Марцелла в Рим. Этот мотив, о котором он не упоминает, но который мы можем угадать, заключался в страхе перед общественным мнением. Он прекрасно знал, что его упрекают в том, что он сделал недостаточно для своего дела, и порой обвинял себя в том, что слишком быстро предал его. Когда посреди Рима, где он так весело проводил время на тех пышных обедах, которые давали ему Гиртий и Долабелла и на которые он отправлялся, по его словам, чтобы немного оживить свое рабство; когда он вспоминал тех храбрых людей, что погибли в Африке и Испании или жили в изгнании в каком-то глухом и безвестном городке Греции, он злился на себя за то, что не находится вместе с ними, и мысль об их страданиях часто омрачала его радости. Именно поэтому он с таким пылом трудился ради их возвращения. Ему было важно уменьшить число тех, чьи несчастья образовывали неприятный контраст с наслаждавшимся им счастьем или кто своим надменным поведением словно осуждал его покорность. Каждый раз, когда в Рим возвращался изгнанник, Цицерону казалось, что он избавляется от части угрызений совести и ускользает от упреков недоброжелателей. Поэтому, когда он вопреки ожиданиям добился помилования Марцелла, его радости не было предела. Она дошла до того, что заставила его забыть решение хранить молчание, которому он был верен на протяжении двух лет. Он выступил в сенате, чтобы поблагодарить Цезаря, и произнес знаменитую речь, дошедшую до нас.[290]

Репутация этой речи претерпевала самые разные превратности. Ею долго восхищались без оговорок, и в прошлом столетии достопочтенный Роллен считал ее образцом и совершенством красноречия; однако этот энтузиазм значительно уменьшился с тех пор, как мы стали менее восприимчивы к искусству деликатного восхваления монархов и ценим свободное и прямое высказывание выше самых изощренных лестей. Нам, несомненно, порой хотелось бы большей дозы достоинства в этой речи, и нас особенно шокирует то, как в ней поданы тягостные воспоминания о гражданской войне. Ему следовало либо вовсе о них умолчать, либо высказаться смелее. Стоило ли, например, скрывать мотивы, побудившие республиканцев взяться за оружие, и сводить всю борьбу к конфликту двух выдающихся людей? Было ли время после поражения Помпея приносить его в жертву Цезарю и с такой уверенностью утверждать, что он воспользовался бы победой хуже? Чтобы мы могли менее сурово оценивать уступки, которые Цицерон считал себя обязанным сделать победоносной партии, необходимо вспомнить обстоятельства, в которых произносилась эта речь. Это было его первое выступление на публике после Фарсала. В том сенате, очищенном Цезарем и заполненном его ставленниками, свободного слова еще не слышали. Говорили лишь друзья и почитатели властелина, и сколь бы чрезмерными ни казались нам расточаемые Цицероном хвалы, мы можем быть уверены, что все эти лести должны были выглядеть блеклыми по сравнению с тем, что звучало каждый день. Добавим, что, поскольку никто еще не осмеливался испытывать на прочность снисходительность Цезаря, ее пределы не были точно известны. Естественно, что тот, кто не знает точно, где начинается безрассудство, испытывает некоторый страх перед тем, как стать безрассудным. Когда не ведаешь границ дозволенной свободы, страх перешагнуть их порой мешает вовсе до них добраться. Кроме того, оратор, говоривший за изгнанника, сам принадлежал к побежденным. Он знал всю полноту прав, даруемых тогда победой, и не пытался этого скрывать. «Мы потерпели поражение, — говорил он Цезарю, — ты вполне законно мог бы предать нас всех смерти».[291] В нынешнее время все обстоит совершенно иначе. Гуманность смягчила эти безжалостные права, и побежденный, зная об этом, не сдается столь всецело; с того момента, как он не подвергается тем же рискам, ему легче проявлять больше мужества; но когда он оказывался перед властелином, обладавшим над ним абсолютной властью, когда он знал, что удерживает свободу и жизнь лишь благодаря милости, которую в любой момент могут отозвать, он не мог говорить с той же смелостью, и было бы несправедливо называть робостью ту сдержанность, которую диктовало столь опасное положение. Существует еще один путь, более простой и вероятно более верный, чем остальные, для объяснения этих несколько преувеличенных похвал, в которых упрекают Цицерона, а именно — признать их искренними. Чем масштабнее были права победителя, тем подобающее было для него отказаться от них, и заслуга возрастала еще больше, когда от них отказывались в пользу человека, которого имелись законные основания ненавидеть. Соответственно, волнение среди сенаторов было велико, когда они увидели, как Цезарь прощает своего личного врага, и Цицерон разделил его. Доказательством того, что все эти излияния радости и благодарности, которыми изобилует его речь, не были просто ораторскими украшениями, служит то, что мы обнаруживаем их в письме к Сульпицию, которое не предназначалось для публики. «Тот день показался мне столь великим, — говорил он, рассказывая о том памятном заседании сената, — что мне показалось, будто я вижу возрождение республики».[292] Это заходило слишком далеко, и поистине ничто так не напоминало возрождение республики, как этот деспотический акт прощения со стороны деспота в отношении людей, виновных лишь в служении своей родине. Эта бурная гипербола тем не менее служит доказательством глубокого и искреннего волнения, вызванного у Цицерона милосердием Цезаря. Мы знаем, насколько эта восприимчивая натур была открыта впечатлениям момента. Он обычно позволял так сильно захватить себя восхищением или ненавистью, что редко соблюдал меру в их выражении. Отсюда в речи за Марцелла появились гиперболические панегирики и избыток комплиментарных фраз, которые легко объяснить, хотя нам и не хотелось бы находить их там.

Сделав эти оговорки, остается лишь восхищаться. Речь Цицерона содержит не одну лишь лесть, как утверждается, и те, кто читает ее внимательно и без предубеждения, найдут в ней нечто иное. Поблагодарив Цезаря за милосердие, он берет на себя смелость высказать ему несколько истин и дать кое-какие советы. Эта вторая часть, ныне несколько скрытая под блеском первой, гораздо более любопытна, хотя и менее бросается в глаза, и должна была произвести больший эффект в свое время. Хотя он переработал свое сочинение перед публикацией, как это было у него заведено, он, должно быть, сохранил динамику импровизации. Если он не сразу нашел те грандиозные периоды, самые звучные и помпезные в латинском языке, то по крайней мере вероятно, что он не слишком сильно изменил порядок идей и связность речи. Мы чувствуем, что он постепенно воодушевляется и разогревается, и по мере продвижения вперед становится все смелее. Успех его красноречия, которого все так долго были лишены, аплодисменты друзей, восхищение и удивление новых сенаторов, еще не слышавших его, тот специфический подъем, который испытывает оратор, ощущая, что его слушают; в конце концов, само место, где он говорил, те стены курии, на которые он ссылался в своей речи и которые хранили память о столь многих красноречивых и свободных голосах — все это вернуло ему мужество. Он забыл робкие предосторожности начала, и смелость пришла с успехом. Разве это не было косвенным нападением на абсолютную власть, когда он говорил: «Мне больно думать, что судьба республики, которая должна быть бессмертной, целиком зависит от жизни одного человека, которому когда-то суждено умереть»?[293] И что можно подумать о другом его изречении, еще более остром, почти жестоком? «Ты сделал многое, чтобы завоевать восхищение людей; ты сделал недостаточно, чтобы заслужить их хвалу».[294] Что должен сделать Цезарь, чтобы будущее хвалило его так же сильно, как восхищается им? Он должен изменить существующее положение вещей: «Республика не может оставаться такой, какова она есть». Он не вдается в пояснения, но мы догадываемся, чего он хочет. Он хочет свободы, не той полной свободы, которой наслаждались до Фарсала, а умеренной и регулируемой свободы, совместимой с сильным и победоносным правительством, единственной свободы, которую Рим был способен вынести. Очевидно, что в этот момент Цицерон не считал невозможным достичь компромисса между Цезарем и свободой. Разве человек, столь демонстративно отказавшийся от одного из наименее оспариваемых прав победы, не мог искушаться отказаться от остальных позже? И когда видели, что он столь милосерден и великодушен к частным лицам, разве возбранялось думать, что однажды он проявит ту же либеральность по отношению к своей родине? Сколь бы слабой ни была эта надежда, поскольку никакой другой тогда не оставалось, честный человек и добрый гражданин не позволили бы ей угаснуть, и его долгом было всеми возможными способами поощрять Цезаря к ее осуществлению. Следовательно, их нельзя было упрекать в том, что они без удержу хвалили его за содеянное, дабы побудить к совершению еще больших дел, и мне кажется, что хвалы, расточаемые Цицероном, если задуматься о его намерениях при их произнесении, теряют часть того привкуса раболепства, в котором его упрекают.

Цезарь выслушал комплименты с удовольствием, а советы — без гнева. Он был слишком рад тому, что Цицерон наконец прервал молчание, чтобы сердиться на сказанное им. Ему было важно, чтобы этот государственный деятель, на которого были устремлены все взоры, тем или иным образом вернулся к общественной жизни. Пока этот мощный голос упорствовал в безмолвии, казалось, что он протестует против нового правительства. Воздерживаясь даже от попыток возразить ему, власть позволяла думать, что у нее нет на то свободы, и делала рабство более тягостным. Цезарь был настолько доволен тем, что снова услышал голос Цицерона, что позволил ему говорить все, что тот пожелает. Цицерон быстро это понял и воспользовался этим. С этого момента, выступая публично, мы чувствуем, что он держится свободнее. Его тон становится тверже, а комплименты и панегирики волнуют его меньше. Речью в защиту Марцелла он испытал, какие вольности может себе позволить. Убедившись в почве под ногами, он обрел большую уверенность в шагах и шествовал решительно.

Таково было положение Цицерона во время диктатуры Цезаря; мы ясно видим, что оно не было столь унизительным, как утверждалось, и что в эпоху деспотизма он сумел оказать некоторые услуги свободе. Эти услуги в целом были оценены неверно, и я не удивлен этому. С людьми дело обстоит отчасти так же, как с произведениями искусства: когда мы смотрим на них издалека, нас поражают лишь смелые позы и удачные ракурсы, тогда как детали и тончайшие оттенки ускользают от нас. Мы легко можем понять тех, кто всецело отдается победителю, подобных Куриону или Антонию, или тех, кто неустанно сопротивляется ему, подобных Лабиену и Катону. Что касается тех изощренных и гибких умов, которые бегут любых крайностей, искусно лавируют между покорностью и бунтом, обходят трудности вместо того, чтобы ломать их, которые не отказываются платить несколькими лестью за право высказать пару истин, к ним мы всегда склонны относиться сурово. Поскольку мы не можем отчетливо различить их позицию с того расстояния, с которого наблюдаем, их малейшие уступки кажутся трусостью, и нам чудится, будто они простираются ниц, хотя они всего лишь кланяются. Лишь приближаясь к ним, то есть изучая факты ближе, мы преуспеваем в том, чтобы воздать им должное. Я думаю, что это детальное изучение благоприятно для Цицерона и что он не ошибался, говоря позже об этом периоде своей жизни, что его рабство не было лишено некоторой чести: quievi cum aliqua dignitate.[295]

II.

Излагая отношения Цицерона и Цезаря после Фарсала, я намеренно упустил из виду их куртуазное состязание по поводу Катона. Это был столь любопытный эпизод, что он, на мой взгляд, заслуживает отдельного изучения, и для лучшего понимания тех чувств, с какими каждый из них подошел к этому состязанию, пожалуй, не помешает начать с того, чтобы познакомиться с лицом, послужившим предметом спора.

О Катоне у нас обычно складывается достаточно верное представление, и как те, кто нападает на него, так и те, кто им восхищается, почти сходятся в оценке главных черт его характера. Он не был одной из тех неуловимых и многогранных натур, подобных Цицерону, которые так трудно постичь. Напротив, никто не был более откровенен и целен, чем он, и в истории нет другой фигуры, чьи достоинства и недостатки были бы очерчены столь ярко. Единственная опасность для тех, кто его изучает, — поддаться искушению еще больше усилить этот резкий рельеф. При небольшом усилии легко превратить этого упрямого человека в упрямую глыбу, этого прямого и искреннего человека — в грубияна и животное, то есть нарисовать карикатуру, а не портрет Катона. Чтобы не впасть в эту крайность, перед тем как говорить о нем, уместно будет перечитать короткое письмо, которое он адресовал Цицерону, когда тот был проконсулом Киликии. [296] Эта записка — все, что осталось у нас от Катона, и я сильно удивлюсь, если она не очень сильно поразит тех, кто составил о нем предвзятое мнение. В ней нет ни грубости, ни жестокости, а напротив, много изящества и остроумия. Повод для письма был весьма сложным: речь шла об отказе Цицерону в услуге, которую он очень хотел получить. В преклонные годы у него возникло стремление стать триумфатором, и он просил сенат вотировать благодарность богам за успехи только что проведенной им кампании. Сенат в целом проявил уважение к этому капризу, Катон же почти в одиночку оказал сопротивление; но он не хотел ссориться с Цицероном, и письмо, написанное им для оправдания своего отказа, является шедевром искусности. Он показывает ему, что, выступая против его требования, он понимает интересы его славы лучше, чем он сам. Если он не хочет благодарить богов за успехи, достигнутые Цицероном, то лишь потому, что считает, будто Цицерон обязан ими исключительно самому себе. Разве не лучше воздать ему всю честь целиком, чем приписывать ее слепому случаю или небесному покровительству? Это, безусловно, весьма любезный способ отказать, не оставлявший Цицерону повода для гнева, сколь бы недоволен он ни был. Итак, Катон порой бывал остроумным человеком, хотя с первого взгляда в это трудно поверить. Его характер смягчился под влиянием изучения греческой литературы; он жил посреди элегантного общества и бессознательно перенял от него нечто. Именно это заставляет нас подозревать его остроумное письмо, и мы должны помнить об этом, а также не забывать перечитывать его всякий раз, когда нам хочется представить его невоспитанным деревенщиной.

Следует, однако, признать, что обычно он был резок и упрям, суров к себе и строг к другим. Таков был склад его нрава; он усугублял его своим своенравием. Природа не одна виновна в тех своенравных и деспотичных характерах, которые нам встречаются; стремление к причудливой оригинальности и небольшое самодовольство очень часто заставляют нас потворствовать природе и ярче ее проявлять. К этому пороку Катона привело само его имя. Пример его славного деда всегда стоял у него перед глазами, и его единственной заботой было походить на него, не принимая в расчет разницу времен и людей. Подражая, мы преувеличиваем. В добродетелях, которые мы пытаемся воспроизвести, всегда есть доля усилия и излишества. Мы берем лишь самые яркие черты модели и пренебрегаем другими, которые их смягчают. Так случилось и с Катоном, и Цицерон справедливо упрекает его в том, что он подражает лишь грубым и жестким сторонам своего деда. «Если бы вы позволили строгости своего поведения приобрести несколько оттенков его веселых и непринужденных манер, ваши достоинства стали бы более привлекательными». [297] Несомненно, в старом Катоне была доля пикантной живости, деревенского веселья, добродушия с шутливым оттенком, которых у его внука не было. От деда ему достались лишь суровость и упрямство, доведенные им до крайностей.

Из всех излишеств самым опасным является, пожалуй, излишество в добре; от него по крайней мере труднее всего избавиться, ибо виновник рукоплещет себе, и никто не смеет его упрекнуть. Главным недостатком Катона было то, что он никогда не знал умеренности. Стремясь быть твердым в своем мнении, он стал глух к советам друзей и урокам опыта. Практическое поведение в жизни, эта властная госпожа, говоря словами Боссюэ, не имела над ним власти. Его энергия часто доходила до упрямства, а его чувство чести порой давало сбой из-за чрезмерной щепетильности. Эта крайняя щепетильность мешала ему преуспевать, когда он добивался государственных должностей. Народ был очень требователен к тем, кто просил их голосов. В остальное время года они позволяли помыкать собой и дурно с собой обращаться, но в день выборов они знали, что являются хозяевами, и с удовольствием демонстрировали это. Завоевать их расположение можно было только потакая всем их капризам. Цицерон часто смеялся над теми несчастными и услужливыми кандидатами (natio officiosissima candidatorum), которые по утрам стучат в каждую дверь, проводят время в визитах и комплиментах, считают своим долгом сопровождать полководцев при их входе в Рим или выходе из него, составляют свиту всех влиятельных ораторов и вынуждены выказывать бесконечное уважение и внимание абсолютно ко всем. Среди простого народа, от которого в конечном счете зависели выборы, более честные хотели лести, остальные же требовали подкупа. Катон был не тем человеком, который стал бы заниматься тем или другим. Он не хотел ни льстить, ни лгать; тем более он не соглашался платить. Когда на него наседали, требуя устраивать те угощения и делать те подарки, в отказе от которых кандидаты уже долгое время не смели и помыслить, он грубо отвечал: «Вы торгуетесь о наслаждениях с распутной молодежью или просите у римского народа управления миром?» И он не переставал повторять изречение: «Ходатайствовать должны только личные заслуги человека». [298] Жесткое слово! — говорил Цицерон, — и к такому слову не привыкли слышать в эпоху, когда все должности продавались. Это не нравилось народу, извлекавшему выгоду из этой продажности, и Катон, упорно добивавшийся всего лишь своими заслугами, почти всегда терпел поражение от тех, кто добивался должностей с помощью денег.

Характеры подобного рода, честные и прямолинейные, в разной степени встречаются как в частной, так и в общественной жизни, и по этой причине они принадлежат как области комедии, так и истории. Если бы я не боялся проявить неуважение к серьезности изучаемого мною лица, я бы сказал, что этот высокомерный ответ, который я только что привел, невольно заставляет меня вспомнить одно из прекраснейших творений нашего театра. Именно Катона хотел изобразить Мольер в «Мизантропе». Здесь мы имеем дело лишь с состоянием частного лица, а не с управлением миром, речь идет всего лишь о судебном процессе; но в своем положении Катон из комедии говорит точно так же, как и тот другой. Он не желает подчиняться обычаям, которых не одобряет. Рискуя проиграть процесс, он не пойдет к судьям, а когда ему говорят: «И к кому же вы намерены обратиться с ходатайством?», он отвечает столь же гордо, как и Катон: «К кому намерен? К разуму, к моей правоте и справедливости». Что бы мы ни чувствовали, эти персонажи всегда вызывают глубокое уважение. У нас не хватает духу их осуждать, но тем не менее мы должны набраться мужества сделать это. Честность, честь, свобода — словом, все благородные дела — не могут успешно защищаться с помощью этой преувеличенной и пуританской строгости. В их борьбе с коррупцией и распущенностью у них и без того достаточно трудностей, и незачем отталкивать еще больше бесполезной непреклонностью и суровостью. Умножать предрассудки и щепетильность — значит обезоруживать добродетель. И без того достаточно того, что она вынуждена быть серьезной; зачем же делать ее отталкивающей? Не жертвуя ничем из принципов, она должна в некоторых вопросах уступать людям, чтобы властвовать над ними. Доказательством неправоты тех людей, которые хвастаются тем, что никогда не уступают, служит то, что они не столь несгибаемы, как воображают, и что вопреки своему сопротивлению они всегда в конце концов идут на уступки. Этот суровый, этот строгий Альцест — в конце концов член общества, причем самого лучшего. Он живет при дворе, и мы прекрасно видим, каков он. И дело не только в его манерах и внешности — хотя я представляю себе человека с зелеными лентами одетым со вкусом и элегантностью, — но и в тех оборотах речи, которые он использует, в тех вежливых увертках, которые суть в то же время ложь, и которые он не желает терпеть у Филинта. Прежде чем разразиться нападками на автора сонета, он прибегает к искусным формулам, в которых сквозит лишь намек на истину:

— Находите ли вы что-нибудь дурным в моем сонете?

— Я этого не говорю.

Что такое это «я этого не говорю», которое он повторяет столь часто, как не предосудительную уступчивость и слабость, если судить о нем со всей строгостью мизантропа? Руссо сурово упрекает за это Альцеста, и я не думаю, что Альцест, оставаясь верным своим принципам, сможет что-либо возразить Руссо; нетрудно указать на противоречия того же рода и у Катона. Этот суровый враг интриг, который сначала не хочет ничего делать для успеха своей кандидатуры, в конце концов начинает вести агитацию: он отправляется на Марсово поле, как и все остальные, чтобы пожимать руки гражданам и просить их голосов. «Что же! — иронически говорит ему Цицерон, которого эти несообразности приводят в хорошее настроение, — это ваше дело — приходить и просить моего голоса? Разве не я скорее должен благодарить человека ваших достоинств, который желает претерпевать ради меня усталость и опасности?» [299] Этот суровый враг лжи поступил еще хуже: у него был один из тех рабов, которых называют номенклаторами, знавших имя и профессию каждого римского гражданина, и он пользовался его услугами, как и все остальные, чтобы заставить бедных выборщиков поверить, будто он их знает. «Разве это не жульничество и не обман публики?» — говорил Цицерон, и он был прав. Самое печальное то, что эти уступки, компрометирующие достоинство и цельность характера, совершенно бесполезны: они обычно совершаются с дурной грацией и слишком поздно; они не стирают память о прошлых грубостях и никого не привлекают на его сторону. Несмотря на запоздалые ходатаи и помощь своего номенклатора, Катон не добился консульства, и Цицерон сурово порицает неуклюжесть, из-за которой он потерпел неудачу. Вне всякого сомнения, он мог обойтись и без консульства; но республика нуждалась в том, чтобы он стал консулом, и в глазах многих достойных граждан потворствовать торжеству худших людей посредством утонченной щепетильности и преувеличений чести означало почти что предать и оставить ее.

Легко понять эти излишества и преувеличения у человека, который намерен «бежать приближения человеческого рода», подобно Альцесту; но они непростительны для того, кто хочет жить среди людей, и тем более для того, кто стремится ими управлять. Управление людьми — дело тонкое и трудное, требующее, чтобы человек не начинал с того, что отталкивает тех, кем он желает руководить. Разумеется, он должен стремиться сделать их лучше, но начинать необходимо с того, чтобы принимать их такими, каковы они есть. Первый закон политики — стремиться только к возможному. Катон часто упускал из виду этот закон. Он не мог снизойти до тех знаков внимания, без которых невозможно управлять народом; ему не хватало ни гибкости характера, ни той склонности к честной интриге, которые обеспечивают человеку успех в задуманном; ему недоставало той податливости, которая сводит вместе противоборствующие притязания, успокаивает ревнивые соперничества и группирует вокруг одного человека людей, разделенных нравами, мнениями и интересами. Он мог быть лишь ярким протестом против нравов своего времени; вождем партии он не был. Осмелимся сказать, несмотря на все наше уважение к нему, что его дух был упрям, ибо ум его был узок. Он с самого начала не различал пункты, в которых следует уступать, и те, которые надлежит защищать до конца. Будучи последователем стоиков, утверждавших, что все проступки равны, — то есть, согласно шутке Цицерона, что убить птицу без нужды столь же грешно, как и задушить собственного отца, — он перенес эту суровую и странную теорию на политику. Ограничивая свой ум строжайшей законностью, он защищал мелочи с утомительным упрямством. Его восхищение прошлым не знало разбора. Он подражал старинным одеждам так же, как следовал старым правилам, и демонстративно не носил тунику под тогой, потому что ее не носил Камилл. Отсутствие широты кругозора, узкое и упрямое рвение не раз вредили республике. Плутарх упрекает его в том, что он толкнул Помпея в объятия Цезаря, отказав в каких-то маловажных удовлетворениях его тщеславия. Цицерон винит его в том, что он вызвал недовольство всадников, с таким трудом примиренных им с сенатом. Несомненно, всадники предъявляли чрезмерные требования, но ему следовало уступить им во всем, лишь бы они не оказали Цезарю поддержки своих огромных богатств. Именно по этому поводу Цицерон сказал о нем: «Он думает, что находится в республике Платона, а не в грязи Ромула», [300] и это изречение до сих пор лучше всего характеризует ту неуклюжую политику, которая, требуя от людей слишком многого, в конце концов не получает ничего.

По своему природному характеру Катон был человеком оппозиции. Он не умел дисциплинировать партию и вести ее за собой, но был превосходен, когда требовалось дать отпор противнику. Чтобы одержать верх, он использовал тактику, в которой часто преуспевал: когда он видел, что вот-вот будет принято решение, которое казалось ему роковым, и что необходимо любой ценой помешать народу голосовать, он начинал говорить и не останавливался. Плутарх говорит, что он мог выступать целый день без устали. Ничто его не останавливало — ни ропот, ни крики, ни угрозы. Иногда ликтор стягивал его с ораторской трибуны, но, как только он освобождался, он поднимался снова. Однажды трибун Требоний так потерял терпение от этого сопротивления, что приказал увесть его в тюрьму: Катон, ничуть не смущаясь, продолжал свою речь на ходу, и толпа следовала за ним, чтобы послушать. Стоит отметить, что он никогда не был по-настоящему непопулярен: простой народ, любящий мужество, в конце концов покорился этому непоколебимому хладнокровию и этой несокрушимой энергии. Случалось, что народ высказывался в его пользу вопреки своим интересам и предпочтениям, и Цезарь, всемогущий в толпе, тем не менее опасался выходок Катона.

Тем не менее верно и то, о чем я уже говорил, что Катон не мог быть главой партии, и что еще более прискорбно — у партии, за которую он боролся, не было главы. Это было скопление способных людей и почтенных персон, ни у одного из которых не было качеств, необходимых для того, чтобы возглавить остальных. Не говоря уже о Помпее, который был лишь сомнительным и не пользующимся доверием союзником, среди прочих Сципион отталкивал всех своей надменностью и жестокостью; Аппий Клавдий был лишь доверчивым авгуром, верившим в священных цыплят; Марцеллу не хватало гибкости и обходительности, и он сам сознавал, что его почти никто не любит; Сервий Сульпиций обладал всеми слабостями педантичного юриста; наконец, Цицерон и Катон ошибались в противоположных направлениях, и для получения полноценного политика было необходимо объединить их обоих или смягчить одного с помощью другого. Таким образом, в республиканской партии до Фарсала были лишь яркие личности и не было главы, и можно даже сказать, что, поскольку этот ревнивый эгоизм и соперничающее тщеславие плохо сочетались друг с другом, никакой партии по сути и не было.

Гражданская война, ставшая камнем преткновения для столь многих других людей, обнажившая столько низости и трусости, напротив, явила всю доброту и все величие Катона. В его характере произошел своего рода перелом. Подобно тому как при некоторых болезнях приближение последних мгновений придает уму больше возвышенности и ясности, так, кажется, при угрозе той великой катастрофы, которая должна была поглотить свободные институты Рима, честная душа Катона очистилась еще больше, а его интеллект стал точнее оценивать ситуацию под воздействием чувства общественных опасностей. В то время как страх толкает других на крайности, он сдерживает обычную свирепость своего поведения и, думая об опасностях, грозящих республике, разом становится рассудительным и умеренным. Тот, кто всегда был готов предпринять бесполезное сопротивление, советует уступить Цезарю; он желает, чтобы ему удовлетворили все требования; он смиряется со всеми уступками ради предотвращения гражданской войны. Когда она разражается, он переносит ее с горечью и всеми средствами старается уменьшить ее ужасы. Всякий раз, когда к нему обращаются за советом, он выступает на стороне умеренности и мягкости. Среди тех молодых людей, героев полированного римского общества, среди тех ученых и элегантных остроумцев именно суровый Катон защищает дело человечности. Вопреки вспышкам пылких помпеянцев, он добился решения о том, что ни один город не будет разграблен и ни один гражданин не будет убит вне поля боя. Кажется, приближение предвиденных им бедствий смягчило это энергичное сердце. Вечером после битвы при Диррахии, когда все в лагере Помпея ликовали, один лишь Катон, видя лежавшие на земле трупы стольких римлян, плакал: благородные слезы, достойные сравнения с теми, что пролил Сципион над развалинами Карфагена, память о которых античность вспоминала столь часто! В лагере при Фарсале он сурово порицал тех, кто говорил лишь о резне и проскрипциях и заранее делил между собой дома и земли побежденных. Правда, после поражения, когда большинство этих безумных прожектеров валялось в ногах у Цезаря, Катон повсюду поднимал против него врагов и разжигал гражданские войны на всех концах земли. Точно так же, как он желал уступок до битвы, он был полон решимости не подчиняться, когда не оставалось больше надежды на свободу. Нам известны его героическое сопротивление в Африке — не только против Цезаря, но и против неистовствовавших людей республиканской партии, всегда готовых совершить какое-нибудь излишество. Мы знаем, как он не принял прощения победителя после Тапса, увидев, что все потеряно, и покончил с собой в Утике.

Его смерть произвела огромное впечатление во всем римском мире. Она заставила покраснеть тех, кто уже начал привыкать к рабству; она придала некий новый импульс упавшим духом республиканцам и оживила оппозицию. При жизни Катон не всегда оказывал хорошие услуги своей партии; зато после смерти он принес ей огромную пользу. У обреченного дела отныне появились свой идеал и свой мученик. Оставшиеся его сторонники объединились и укрылись под этим великим именем. В Риме особенно, в этом огромном, неспокойном, мятежном городе, где столько людей склоняли головы, не покоряясь, его прославление стало обычной темой для недовольных. «Битва бушевала вокруг тела Катона, — говорит М. Моммзен, — как под Троей она бушевала вокруг тела Патрокла». Фабий Галл, Брут, Цицерон и многие другие, несомненно, нам неизвестные, написали его панегерик. Цицерон начал свой труд по просьбе Брута. Сначала его оттолкнула сложность темы: «Это работа для Архимеда», — говорил он; [301] но по мере продвижения вперед он увлекся работой и завершил ее с некоторым энтузиазмом. Эта книга до нас не дошла: мы знаем лишь, что Цицерон создал полную и безоговорочную апологию Катона. «Он превозносит его до небес», — говорит Тацит. [302] Тем не менее они не раз расходились во мнениях, и во многих местах своей переписки Цицерон отзывается о нем без особого уважения; но, как часто случается, смерть примирила все. К тому же Цицерон, упрекавший себя в том, что сделал недостаточно для своей партии, был рад найти возможность уплатить свой долг. Его книга, которую сразу рекомендовали имена автора и героя, имела такой успех, что Цезарь был встревожен и недоволен этим. Однако он постарался не показывать своего дурного настроения; напротив, он поспешил написать Цицерону лестное письмо, чтобы поздравить его с талантом, проявленным в труде. «Читая его, — говорил он ему, — я чувствую, что становлюсь более красноречивым». [303] Вместо применения каких-либо суровых мер, чего можно было опасаться, он посчитал, что перо одно, по выражению Тацита, должно мстить за нападения, совершенные пером. По его приказу его легат и друг Гирций обратился к Цицерону с длинным письмом, которое было опубликовано и в котором он оспаривал его книгу. Позже, поскольку этот ответ сочли недостаточным, сам Цезарь вступил на ристалище и посреди тревог испанской войны сочинил «Анти-Катон».

Эта умеренность Цезаря справедливо заслужила похвалы: она не свойственна людям, обладающим неограниченной властью, и римляне справедливо говорили, что редко случается, чтобы человек ограничивался писательством, когда может устраивать проскрипции. Тот факт, что он ненавидел Катона, лишь добавляет достоинства его благородному поведению. В своих «Записках» он всегда говорит о нем с горечью, и хотя он привык воздавать должное своим врагам, он никогда не упускает возможности очернить его. Разве он не осмелился утверждать, что, берясь за оружие против него, Катон поддался личной злобе и стремлению отомстить за свои поражения на выборах, [304] хотя прекрасно знал, что никто более великодушно не забывал о себе ради заботы исключительно об отечестве! Причина заключалась в том, что между ними существовало нечто большее, чем политические разногласия, — между ними была антипатия характеров. Недостатки Катона должны были быть особенно неприятны Цезарю, а его добродетели были таковыми, что Цезарь не только не стремился их приобрести, но даже не мог их понять. Как мог он проникнуться уважением к его строгому уважению к закону, к его почти рабской привязанности к старым обычаям? — он, который находил живое удовольствие в том, чтобы высмеивать древние установления. Как мог расточитель, привыкший без счета транжирить государственные и собственные деньги, как мог он отдать должное тем суровым щепетильностям, которые Катон проявлял в обращении с общественными фондами, тому вниманию, которое он уделял своим частным делам, и тому странному для той эпохи стремлению не иметь долгов больше, чем активов? Повторяю, это были качества, которые Цезарь не мог постичь. Следовательно, он был искренен и убежден, когда нападал на них. Человек остроумия и наслаждений, равнодушный к принципам, скептический по убеждениям, привыкший жить в легкомысленном и утонченном обществе, Катон едва ли мог казаться ему кем-то иным, кроме фанатика и грубияна. Поскольку не было ничего, что он ставил бы выше изящества и учтивости манер, элегантный порок устраивал его больше, чем дикая добродетель. Катон же, напротив, хотя и не был чужд литературной культуре и светскому духу, тем не менее в глубине души оставался старомодным римлянином. Несмотря на свое могущество, общество и словесность не смогли полностью преодолеть ту неотесанность или, если угодно, ту грубость манер, которой он был обязан своему складу и происхождению и следы которой мы находим даже в его прекраснейших поступках. Приведя лишь один пример: Плутарх в своем восхитительном рассказе о его последних мгновениях повествует, что, когда раб из привязанности к Катону отказался дать ему меч, он с яростью ударил его кулаком так, что его рука обагрилась кровью. В глазах столь придирчивого человека, как Цезарь, этот удар выдавал вульгарную натуру и, боюсь, помешал ему понять величие этой смерти. Тот же контраст, или, вернее, та же антипатия обнаруживается во всем их частном поведении. В то время как правилом Цезаря было прощать все своим друзьям и он доводил снисходительность до того, что закрывал глаза на их измены, Катон был слишком требователен и придирчив к своим близким. На Кипре он без колебаний поссорился со своим давним спутником Мунацием, выказав к нему обидное недоверие. В своем доме он, без сомнения, был образцом чести и верности; однако он не всегда сохранял по отношению к своей жене то уважение и внимание, каких она заслуживала. Мы знаем, как он без церемоний отдал ее Гортензию, просившему о ней, чтобы без колебаний забрать ее обратно после смерти Гортензия. Как иначе вел себя Цезарь по отношению к своей жене, хотя у него были причины жаловаться на нее! Какой-то мужчина был застигнут ночью в его доме, дело дошло до суда, он мог бы отомстить за оскорбление, но предпочел забыть об этом. Вызванный в качестве свидетеля перед судьями, он заявил, что ничего об этом не знает, тем самым спас своего соперника, чтобы сохранить репутацию жены. Он развелся с ней лишь позже, когда слухи об интриге утихли. Это было поведение хорошо воспитанного светского человека. И здесь снова между Катоном и им наименее щепетильный и в основе своей наименее честный из двоих, непостоянный муж-распутник, благодаря некоторой природной деликатности предстает в более выгодном свете.

Этот контраст в поведении, это противостояние характеров, как мне кажется, объясняют то, как Цезарь пишет о Катоне в своей книге, даже лучше, чем все их политические разногласия. Сохранившиеся фрагменты этого сочинения и свидетельство Плутарха показывают, что он нападал на него с чрезвычайной яростью и пытался представить его одновременно смешным и отвратительным. Но все было напрасно, это был потерянный труд. Несмотря на его усилия, люди продолжали читать и восхищаться книгой Цицерона. Репутация Катона не только пережила оскорбления Цезаря, она еще больше возросла при империи. Во времена Нерона, когда деспотизм был наиболее тяжелым, Тразея вновь написал его историю, Сенека цитирует его на каждой странице своих книг, и до самого конца он оставался гордостью и образцом честных людей, сохранивших некоторое чувство чести и достоинства в условиях общего падения нравов. Его смерть изучали даже больше, чем его жизнь, ибо тогда им прежде всего нужно было научиться умирать, и когда возникала эта печальная необходимость, перед их глазами стоял именно его пример, а на устах — его имя. Поддержать и утешить столько благородных сердец в этих жестоких испытаниях — поистине великая слава, и я думаю, что Катон не пожелал бы никакой другой.

III.

Вывод, который можно сделать из поведения Цезаря после Фарсала и из его отношений с Цицероном, заключается в том, что в то время он желал сблизиться с республиканской партией. Ему было трудно поступить иначе. Покуда речь шла о ниспровержении республики, он принимал поддержку от всех, и худшие люди шли к нему в первую очередь. «Когда человек был по уши в долгах и нуждался во всем, — говорил Цицерон, — и если вдобавок он оказывался негодяем, способным на любые дерзости, Цезарь делал его своим другом»; [305] но все эти беспринципные и неразборчивые в средствах люди, прекрасные для разрушения устоявшейся власти, совершенно не годились для создания новой. Правительство Цезаря не могло внушить никакого доверия до тех пор, пока рядом с повелителем и бок о бок с этими авантюристами, которых научились бояться, не появлялись те почтенные лица, уважать которых привыкли люди. Между тем почтенные люди находились главным образом среди побежденных. Следует добавить, что в планы Цезаря не входило то, чтобы от его победы выиграла какая-то одна партия. У него не было честолюбивого стремления работать, подобно Марию или Сулле, на торжество какой-то фракции: он желал основать новое правительство и приглашал людей разных взглядов помочь ему в этом предприятии. Утверждали, будто он стремился примирить партии, и за это ему расточали великие похвалы. Эта похвала не совсем справедлива: он их не примирил, он их уничтожил. В монархической системе, которую он желал установить, [306] старым партийным группировкам республики не было места. Он ловко использовал разногласия народа и сената, чтобы господствовать над обеими сторонами; первым результатом его победы стало устранение их обеих, и можно сказать, что после Фарсала существовал лишь Цезарь с одной стороны и побежденные — с другой. Этим объясняется то, почему, став победителем, он безразлично пользовался услугами как сторонников сената, так и демократов. Это равенство, установленное им между ними, было естественным, поскольку все они стали, одинаково и безразлично, его подданными. Только он прекрасно знал, что, принимая услуги старых республиканцев, он не получит всегда послушных орудий и будет вынужден предоставлять им определенную независимость в действиях и речах, чтобы сохранить, по крайней мере внешне, какое-то подобие республики; но само по себе это не вызывало у него больших тревог. Он не испытывал того непреодолимого отвращения к свободе, какое испытывают принцы, рожденные на абсолютном троне и знающие ее имя лишь для того, чтобы бояться его и ненавидеть. Он прожил с ней двадцать три года, привык к ней, знал ее значение. Поэтому он не стремился уничтожить ее полностью. Он не заставлял замолчать, как мог бы сделать, те красноречивые голоса, которые сожалели о прошлом; он даже не налагал молчания на ту докучливую оппозицию, которая пыталась отвечать на его победы насмешками. Он позволял критиковать некоторые акты своего управления и разрешал людям давать ему советы. Этот великий ум прекрасно понимал, что страна чахнет, когда граждане становятся равнодушными к общественным делам и теряют вкус к тому, чтобы заниматься ими. Он не думал, что на пассивном и безмолвном повиновении можно построить что-либо прочное, и в основанном им государстве пожелал сохранить нечто от общественной жизни. Цицерон сообщает нам об этом в любописном отрывке из своей переписки: «Мы наслаждаемся здесь глубоким спокойствием, — пишет он одному из своих друзей, — однако я предпочел бы немного честного и спасительного волнения»; и он добавляет: «Я вижу, что Цезарь придерживается моего мнения». [307]

Все эти причины побудили его сделать еще один шаг на том пути великодушия и милосердия, на который он вступил после Фарсала. Он простил большинство тех, кто носил оружие против него; некоторых из них он пригласил разделить свою власть. В то самое время, когда он возвращал из изгнания большую часть изгнанников, он назначил Кассия своим легатом; Бруту он дал в управление Цизальпийскую Галлию, а Сульпицию — Грецию. О первых двух мы поговорим позже; для лучшей оценки политики Цезаря важно вкратце рассказать о третьем и узнать, как он стал достоин милостей победителя и каким образом ими воспользовался.

Сервий Сульпиций принадлежал к знатному римскому роду и был самым прославленным юристом своего времени. Цицерон воздает ему великую хвалу, а именно: он был первым, кто привнес философию в право, то есть связал все те мелкие правила и точные формулы, из которых состоит эта наука, общими принципами и широкими взглядами. [308] Соответственно, он без колебаний ставит его много выше его предшественников и, в особенности, выше того великого семейства Сцевол, в котором, казалось, до того времени воплощалась римская юриспруденция. Между ними и Сульпицием существовало, однако, различие, на которое важно указать: Сцеволы дали Риму юристов, авгуров, понтификов, то есть они преуспевали в искусствах, благосклонных к тишине и миру; но они также были весьма деятельными гражданами, решительными политиками, доблестными воинами, которые мужественно защищали свое отечество от заговорщиков и иноземцев. В своей бурной жизни они проявляли компетентность во всех делах и готовность к любым ситуациям. Сцевола-авгур, когда Цицерон знал его, все еще оставался, несмотря на возраст, бодрым стариком, который вставал на рассвете, чтобы принимать своих провинциальных клиентов. Он приходил в курию первым и всегда носил с собой какую-нибудь книгу, которую читал, чтобы не сидеть без дела в ожидании коллег; но в тот день, когда Сатурнин угрожал общественному спокойствию, этот ученый муж, так любивший науку, этот немощный старик, который с трудом держался на ногах и мог владеть лишь одной рукой, схватил этой рукой копьё и двинулся во главе народа на штурм Капитолия. [309] Сцевола-понтифик был не только искусным юристом, он был также честным администратором, память о котором Азия никогда не забывала. Когда откупщики налогов напали на его квестора Рутилия, виновного в том, что он пытался помешать им разорить провинцию, Сцевола защищал его с удивительным красноречием и энергией, которую не могли поколебать никакие угрозы. Он отказался покинуть Рим во время первых проскрипций и бросить своих клиентов и их дела, хотя знал, какая участь его ожидает. Раненый на похоронах Мария, он был прикончен несколько дней спустя у храма Весты. [310] Впрочем, такие люди не были исключением в Риме. В лучшие времена республики полноценный гражданин должен был быть одновременно земледельцем, воином, администратором, финансистом, адвокатом и даже юристом. Тогда не было специалистов, и сегодня мы были бы вынуждены слепить четырех или пяти разных людей из одного древнего римлянина; но в период, о котором мы сейчас говорим, эти разнообразные способности, требовавшиеся некогда от одного человека, разделились: каждый предавался специальной науке, и мы можем начать отделять людей науки от людей действия. Трудно сказать, была ли тому причиной утрата людьми энергии характера; или, возможно, следует думать со времени знакомства с шедеврами Греции и усложнения каждой науки, что один человек уже не мог вынести бремя их совокупности? Как бы то ни было, если Сульпиций превосходил Сцевол как юрист, он был далеко не столь тверд как гражданин. Будучи претором или консулом, он всегда оставался лишь человеком науки и кабинетной практики. В обстоятельствах, требующих решимости, всякий раз, когда нужно было принимать решения и действовать, он чувствовал себя не в своей тарелке. Чувствуется, что эта честная и мягкая душа не была создана для того, чтобы быть первым магистратом республики в эпоху революций. Его страсть всегда играть роль примирителя и арбитра в то жестокое время в конце концов вызывала смех. Сам Цицерон, хотя он и был его другом, подшучивает над ним, показывая нам этого великого миротворца, который, просмотрев все свои юридические правила, отправляется со своим маленьким секретарем вмешиваться в дела сторон в то время, когда эти стороны желали лишь истребить друг друга.

Цезарь всегда считал, что Сульпиций не обладает характером, позволяющим ему энергично противостоять ему, и заблаговременно старался привязать его к себе. Он начал с того, что приобрел союзницу в его собственном доме, причем союзницу влиятельную. В Риме все только и говорили о том, что достопочтенный Сульпиций позволяет помыкать собой своей жене Постумии; Цицерон, любящий повторять сплетни, рассказывает нам об этом несколько раз. Между тем репутация Постумии не была безупречной, и Светоний помещает ее имя в список тех женщин, которых любил Цезарь. Она входит в весьма многочисленную компанию; но этот непостоянный человек, так быстро переходивший от одной любовницы к другой, обладал той удивительной привилегией, что все брошенные им женщины тем не менее оставались его преданными друзьями. Они прощали ему измены, продолжали интересоваться всеми его успехами, ставили те огромные ресурсы изобретательности и упорства, которыми обладает только влюбленная женщина, на службу его политике. Несомненно, именно Постумия убедила Сульпиция работать на Цезаря в течение всего времени его консульства и противостоять пылу его коллеги Марцелла, желавшего назначения другого правителя Галлии. Однако, несмотря на все свои слабости, Сульпиций оставался искренним республиканцем, и когда вспыхнула война, он выступил против Цезаря и покинул Италию. После поражения он, как и все, подчинился и возобновил свои обычные занятия, когда Цезарь разыскал его в убежище, чтобы назначить правителем Греции. Было поистине невозможно найти управление, которое подходило бы ему лучше. Проживание в Афинах, всегда приятное для богатых римлян, должно было быть особенно приятным в то время, когда этот город служил приютом для столь многих прославленных изгнанников. Сульпиций мог одновременно наслаждаться слушанием самых знаменитых риторов и философов мира, беседовать о Риме и республике с такими выдающимися людьми, как Марцелл и Торкват, и таким образом удовлетворить все свои вкусы разом. Ничто не могло быть более приятным, как нам казалось бы, для этого ученого и литератора, которого случай сделал государственным деятелем, чем отправление обширной власти без опасности в сочетании с утонченнейшими интеллектуальными наслаждениями в одной из величайших и прекраснейших стран мира. Поэтому мы могли бы подумать, что Цезарь сделал для него самое приятное, отправив его по службе в тот город, куда римляне обычно ездили ради удовольствия. И все же не похоже, чтобы Сульпиций оценил эти преимущества. Едва прибыв в Грецию, он остался недоволен тем, что приехал, и тосковал по отъезду. Очевидно, не страна была ему не по душе, он не счел бы себя лучше устроенным где-либо еще; но он оплакивал республику. После столь робкой ее защиты он не мог утешиться в ее падении и винил себя за то, что служит тому, кто ее ниспроверг. Эти чувства четко выражены в письме, которое он написал Цицерону из Греции. «Фортуна, — говорит он ему, — отняла у нас самые драгоценные достояния; мы потеряли нашу честь, наше достоинство и наше отечество... Времена, в которые мы живем, делают счастливейшими тех, кто умер». [311]

Когда такой робкий и умеренный человек, как Сульпиций, осмеливался говорить подобное, что же должны были говорить и думать другие! Мы можем догадаться об этом, видя, как Цицерон пишет большинству из них. Хотя он обращается к чиновникам нового правительства, он не утруждает себя сокрытием своих мнений; он свободно выражает свои сожаления, ибо прекрасно знает, что их разделяют те, кому он пишет. Он говорит Сервилию Исаврику, проконсулу Азии, как с человеком, которого абсолютная власть одного человека не удовлетворяет и который желает наложить на нее некоторые ограничения. [312] Он говорит Корнифицию, правителю Африки, что дела в Риме идут плохо и что там происходит много такого, что огорчило бы его. [313] «Я знаю, что вы думаете об участи честных людей и о несчастьях республики», — пишет он Фурфанию, проконсулу Сицилии, рекомендуя ему изгнанника. [314] Однако эти лица приняли от Цезаря важные должности: они разделяли его власть, они слыли его друзьями; но все милости, полученные ими от него, не привязали их до конца к его делу. Они делали оговорки, служа ему, и отдавались ему лишь наполовину. Откуда же могла исходить эта оппозиция, с которой новое правительство столкнулось среди людей, которые поначалу согласились принять в ней участие? Она проистекала из разных мотивов, которые легко указать. Первый, пожалуй, наиболее важный, заключался в том, что это правительство, даже осыпая их почестями, не могло дать им того, что дала бы старая республика. С установлением монархии произошло важное изменение во всех общественных должностях: магистраты стали подчиненными чиновниками. Прежде лица, избранные народным голосованием, имели право действовать по своему усмотрению в пределах сферы своих функций. Плодотворная сила инициативы вдохновляла каждый ранг этой иерархии республиканских сановников. От эдила до консула все были верховными владыками в своих границах. При абсолютном правительстве они не могли быть таковыми. Вместо того чтобы управлять от собственного имени, они были лишь каналами, так сказать, через которые воля одного человека действовала на краю света. Разумеется, общественная безопасность много выиграла от прекращения тех конфликтов властей, которые постоянно тревожили ее, и для провинций было огромным преимуществом то, что абсолютная власть была отобрана у их жадных правителей. Тем не менее, если управляемые выиграли от этих реформ, было естественно, что управляющие оказались ими недовольны. С того момента, как им было поручено лишь исполнение приказаний другого человека, значение их функций уменьшилось, и эта суверенная и абсолютная власть, тяжесть которой они постоянно ощущали, в конце концов тяготила даже самых покорных. Если честолюбцы жаловались на уменьшение своей власти, то честные люди не привыкали столь легко, как можно было ожидать, к потере своей свободы. По мере того как они отдалялись от Фарсала, их сожаления становились все более живыми. Они начали оправляться от неожиданности поражения и постепенно приходили в себя от страха, который оно им внушило. В те моменты, которые непосредственно следуют за великими бедствиями, в которых люди ожидали погибнуть, они полностью предаются радости жизни, но эта радость — из тех, к которым люди привыкают так быстро и которые воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, что они вскоре перестают их замечать. Все те перепуганные люди, которые на другой день после Фарсала желали лишь спокойствия, получив его, пожелали чего-то еще. Покуда люди не уверены в своей жизни, они не утруждают себя вопросом, будут ли они жить свободно, но как только жизнь обеспечена, жажда свободы возвращается во все сердца, и те, кто служил Цезарю, почувствовали это, как и остальные. Цезарь, как мы знаем, отчасти удовлетворил это желание, но это удовлетворение длилось недолго. На дороге к свободе остановиться так же трудно, как и на дороге к абсолютизму. Одна дарованная милость заставляет людей желать другую, и они думают меньше о наслаждении тем, что получили, сколько о сокрушении по поводу того, чего им не хватает. Так и Цицерон, приветствовавший милосердие Цезаря с восторгом и приветствовавший возвращение Марцелла как своего рода восстановление республики, вскоре изменил свое мнение и язык. По мере того как мы продвигаемся дальше в его переписке, он становится все более язвительным и революционным. Тот, кто так сурово осуждал тех, кто «разоружив свои руки, не разоружил свои сердца», [315] сам был преисполнен в сердце сильнейшей обиды. Он при всяком удобном случае говорил, что все потеряно, что он краснеет от того, что является рабом, что ему стыдно жить. Он нападал со своей безжалостной насмешкой на самые полезные меры и самые справедливые акты. Он смеялся над реформой календаря и притворялся скандализированным расширением Рима. Он пошел дальше. В тот день, когда сенат приказал установить статую Цезаря рядом со статуями древних царей, он не преминул сделать жестокий намек на то, как погиб первый из этих царей. «Я очень рад, — говорил он, — видеть Цезаря столь близко к Ромулу!» [316] И тем не менее прошло едва ли около года с тех пор, как в своей речи за Марцелла он умолял его во имя отечества беречь его жизнь и с чувством говорил: «Ваша безопасность — это наша безопасность!»

У Цезаря, таким образом, были вокруг одни недовольные. Умеренные республиканцы, на помощь которых он рассчитывал в своем деле, не могли примириться с утратой республики. Изгнанники, которых он вернул в Рим, были скорее унижены его милосердием, чем благодарны за него, и не отказались от своего озлобления. Его собственные полководцы, которых он осыпал богатствами и почестями, не имея возможности насытить их алчность, упрекали его в неблагодарности и даже замышляли его убийство. Наконец, простой народ, кумиром которого он был и который так охотно удовлетворял все его требования, — сам этот народ начал от него отворачиваться; он уже не приветствовал его победы прежними аплодисментами и, казалось, боялся, что сделал его слишком могущественным. Когда его статую поставили рядом со статуями царей, толпа, видевшая ее шествие, хранила молчание, и мы знаем, что весть об этом необычном молчании была разнесена гонцами союзных царей и народов по всем странам света и заставила всех поверить, что близок переворот. [317] В восточных провинциях, где скрывались последние солдаты Помпея, огонь гражданской войны, скорее тлевший, чем угасший, постоянно вспыхивал вновь, и эти бесконечные тревоги, не приводя к серьезной опасности, не давали установиться общественному спокойствию. В Риме произведения Цицерона, в которых он воспевал величие республики, читались с энтузиазмом; нарасхват расходились анонимные памфлеты, которые никогда еще не были столь свирепыми и многочисленными. Как это случается накануне великих кризисов, каждый был недоволен настоящим, тревожился о будущем и был готов к непредвиденному. Мы знаем, сколь трагически завершилась эта напряженная ситуация. Удар кинжала Брута не был, как утверждают, совершенно непредвиденным инцидентом и случайностью; именно всеобщее беспокойство умов привело к столь ужасной катастрофе и объясняет ее. Заговорщиков было чуть больше шестидесяти человек, но их сообщником был весь Рим. [318] Вся эта тревога и злоба, эти горькие сожаления о прошлом, эти обманутые честолюбивые замыслы, эта разбитая алчность, эта явная или тайная ненависть, эти дурные или благородные страсти, которыми были преисполнены сердца людей, вооружили их руки, и мартовские иды стали лишь смертоносным взрывом стольких накопившихся обид. Таким образом сорвали события все замыслы Цезаря. Он не обрел спасения в своем милосердии, как думал; он потерпел неудачу в том деле примирения, которое предпринял под аплодисменты всего мира; ему не удалось разоружить партии. Эта слава была суждена человеку, не обладал который ни широтой его гения, ни великодушием характера — хитрому и жестокому Октавиану. Не впервые история являет нам печальное зрелище успеха заурядных людей там, где потерпели крушение величайшие; но в предприятиях подобного рода успех зависит прежде всего от обстоятельств, и следует признать, что они необычайно благоприятствовали Августу. Тацит указывает нам главную причину его удачи, когда, говоря об установлении империи, заявляет: „Почти не осталось никого, кто видел республику“. [319] Люди же, над которыми стремился властвовать Цезарь, напротив, видели ее все. Многие проклинали ее, когда она своими бурями и смутами нарушала спокойствие их жизни; почти все оплакивали ее, как только лишились ее. Несмотря на опасности, которым она подвергает людей, в привычке к свободе и пользовании ею есть своеобразное очарование и привлекательность, которые невозможно забыть, раз познав их. О гений Цезаря разбилось это неистребимое воспоминание. Но после битвы при Акции люди, созерцавшие великие сцены свободы и видевшие республику, уже не существовали. Двадцатилетняя гражданская война, самая кровопролитная из всех, опустошавших мир, истребила их почти полностью. Воспоминания нового поколения не шли дальше Цезаря. Первыми звуками, услышанными им, были восклицания, приветствовавшие победителя при Фарсале, при Тапсе и при Мунде; первым зрелищем, поразившим его взор, были проскрипции. Оно выросло среди грабежей и резни. Двадцать лет оно ежедневно трепетало за свое имущество или жизнь. Оно жаждало безопасности и было готово пожертвовать всем ради покоя. Ничто не влекло его к прошлому, как это влекло современников Цезаря. Напротив, все уцелевшие воспоминания о прошлом лишь сильнее привязывали его к правительству, при котором оно жило, и когда оно случайно обращало взоры назад, то находило множество поводов для страха без единого повода для сожаления. Только при таких обстоятельствах абсолютная власть могла мирно сменить республику.

БРУТ

ЕГО ОТНОШЕНИЯ С ЦИЦЕРОНОМ

Мы не знали бы Брута без писем Цицерона. Поскольку о нем никогда не говорили беспристрастно и поскольку политические партии привыкли прикрывать его именем свою ненависть или свои надежды, истинные черты его характера стерлись рано. Посреди бурных споров, которые вызывает одно его имя, — в то время как одни, подобно Лукану, превозносят его почти до небес, а другие, подобно Данте, решительно помещают в ад, — он вскоре превратился в своего рода легендарную личность. Чтение Цицерона возвращает нас к реальности. Благодаря ему эта яркая, но неясная фигура, которую восхищение или ужас непомерно раздули, обретает большую определенность и человеческие пропорции. Если она и теряет в величии при столь близком рассмотрении, то по меньшей мере выигрывает, становясь подлинной и живой.

Связь между Цицероном и Брутом продолжалась десять лет. Собрание писем, написанных ими друг другу за этот промежуток времени, должно было быть весьма обширным, поскольку некий грамматик цитирует их девятую книгу. Все они утеряны, за исключением двадцати пяти, написанных после смерти Цезаря. [320] Несмотря на утрату остальных, Брут по-прежнему занимает столь значительное место в уцелевших произведениях Цицерона и особенно в его переписке, что мы находим в ней все элементы, необходимые для того, чтобы хорошо с ним познакомиться. Я намерен собрать эти свидетельства и заново написать не повествование о всей жизни Брута, что заставило бы меня останавливаться на весьма известных событиях, а лишь историю его отношений с Цицероном.

I.

Аттик, друг всех и каждого, свел их вместе. Это было около 700 года, вскоре после возвращения Цицерона из изгнания и в разгар смут, поднятых Клодием — одним из тех вульгарных агитаторов, вроде Катилины, посредством которых Цезарь истощал силы римской аристократии, чтобы однажды легче ее одолеть. Цицерон и Брут занимали в то время весьма различные позиции в республике. Цицерон замещал высшие должности и на них оказал выдающиеся услуги. Его таланты и честность делали его ценным помощником для аристократической партии, к которой он принадлежал; он пользовался влиянием в народной среде, которую очаровывало его красноречие; провинции любили его, поскольку они не раз видели, как он защищал их интересы от алчных наместников, а совсем недавно Италия выказала свою привязанность, пронеся его триумфально от Брундизия до Рима. Бруту был всего тридцать один год; большую часть жизни он провел вне Рима: в Афинах, где, как мы знаем, он усердно предался изучению греческой философии, на Кипре и на Востоке, куда он последовал за Катоном. Он еще не занимал ни одной из тех должностей, которые давали политическое значение, и ему предстояло ждать более десяти лет, прежде чем помышлять о консульстве. Тем не менее Брут уже был важной персоной. В его ранних отношениях с Цицероном, несмотря на дистанцию, которую разделяла их по возрасту и должностному положению, именно Цицерон делает первые шаги, обходится с Брутом уважительно и ищет его дружбы. Можно было сказать, что этот молодой человек породил исключительные надежды и что уже смутно чувствовалось, будто он создан для великих дел. Находясь в Киликии, Аттик, убеждая его удовлетворить те или иные требования Брута, говорил: „Было бы немаловажно, если бы вы привезли из этой провинции хотя бы его дружбу“. [321] А Цицерон писал о нем в тот же период: „Он уже первый среди юношей; он скоро станет, я надеюсь, первым в городе“. [322]

Все фактически обещало Бруту блестящее будущее. Потомок одного из самых славных семейств Рима, племянник Катона, зять Кассия и Лепида, он только что женился на одной из дочерей Аппия Клавдия; другая уже была замужем за старшим сыном Помпея. Благодаря этим союзам он со всех сторон был связан с самыми влиятельными семействами; но его характер и нравы выделяли его еще сильнее, чем происхождение. Его юность была суровой: он изучал философию не просто как дилетант и как полезнейшая для ума дисциплина, а как мудрец, желающий применять даваемые ею уроки. Он вернулся из Афин с великой репутацией мудрости, которую подтверждала его добродетельная и правильная жизнь. Восхищение, возбуждаемое его добродетелью, удваивалось при взгляде на его окружение и те отвратительные примеры, которым он противостоял. Его мать Сервилия была предметом одной из самых бурных страстей Цезаря, пожалуй, его первой любви. Она всегда имела над ним большую власть и воспользовалась ею после Фарсала, чтобы обогатиться, добившись присуждения ей имущества побежденных. Когда она состарилась и почувствовала, что могущественный диктатор ускользает от нее, то, чтобы продолжать управлять им, она поощряла, как говорят, его любовную связь с одной из своих дочерей, женой Кассия. Дочь, вышедшая замуж за Лепида, не имела лучшей репутации, и Цицерон рассказывает о ней забавную историю. Молодой римский щеголь Г. Ведий, проезжая через Киликию с большим поездом, счел удобным оставить часть своего багажа у одного из своих хозяев. К несчастью, этот хозяин умер; на багаж путешественника наложили печать наряду с остальным, и прежде всего в нем обнаружили портреты пяти знатных дама, и среди них — сестры Брута. „Следует признать, — говорил Цицерон, не упускавший случая пошутить, — что брат и муж вполне оправдывают свои имена. Брат весьма глуп (brutus), ничего не замечая, а муж весьма легкомыслен (lepidus), снося все без жалоб“. [323] Таково было семейство Брута. Что касается его друзей, о них не нужно много говорить. Мы знаем, как жили богатые римские юноши того времени и кем были Целий, Курион и Долабелла. Среди всего этого мотовства суровая честность Брута, его усердие к делам, это презрение к наслаждениям, эта тяга к учебе, о которой свидетельствовало его бледное и серьезное лицо, выступали еще рельефнее благодаря контрасту. Соответственно, все взоры были устремлены на этого серьезного юношу, так мало похожего на других. Приближаясь к нему, люди не могли избавиться от чувства, казавшегося мало подходящим для его возраста: он внушал уважение. Даже те, кто был его старшими и превосходил его по положению, — Цицерон и Цезарь вопреки своей славе, Антоний, так мало на него похожий, его противники и враги — не могли избежать этого впечатления в его присутствии. Самое удивительное то, что оно пережило его. Это чувство испытывали перед лицом его памяти так же, как и перед его особой; живой и мертвый, он внушал уважение. Официальные историки империи — Дион, так сурово обошедшийся с Цицероном, Веллей, льстец Тиберия, — все уважали Брута. Кажется, политическая злоба, стремление льстить и партийное насилие чувствовали себя обезоруженными перед этой суровой фигурой.

Уважая его, его любили. Сии чувства не всегда идут рука об руку. Аристотель запрещает нам выводить в драме героев, во всех отношениях безупречных, дабы они не перестали интересовать публику. В обычной жизни все обстоит примерно так же, как на сцене: некий инстинктивный страх держит нас на расстоянии от безупречных характеров, и поскольку нас сближают обычно наши общие слабости, мы испытываем крайне мало влечения к человеку, не имеющему слабостей, и довольствуемся тем, что уважаем совершенство издалека. Однако в случае с Брутом дело обстояло иначе, и Цицерон мог с полным правом сказать о нем в одном из своих обращенных к нему произведений: „Кто когда-либо был более уважаем и любим, чем ты?“ [324] И все же этот человек без слабостей проявлял слабость к тем, кого любил. Мать и сестры имели над ним огромную власть и заставили его совершить не одну ошибку. У него было много друзей, и Цицерон упрекает его в том, что он слишком легко прислушивался к их советам; то были достойные люди, ничего не понимавшие в общественных делах, но Брут был настолько привязан к ним, что не мог оградить себя от них. Последней его скорбью при Филиппах было узнать о смерти Флавия, его заведующего работами, и Лабеона, его легата; он забыл про самого себя, оплакивая их. Его последними словами перед смертью были слова утешения в том, что никто из его друзей не предал его: эта верность, столь редкая в те времена, скрасила его последние мгновения. Его легионы также — хотя они отчасти состояли из старых солдат Цезаря, а он держал их в ежовых рукавицах, наказывая грабителей и мародеров, — эти самые легионы любили его и оставались ему верны. Даже сам римский народ, в массе своей враждебный делу, которое он защищал, не раз выказывал ему свое сочувствие. Когда Октавиан объявил убийц Цезаря врагами государства, каждый печально склонял голову при звуке имени Брута, произнесенного с ростр, и посреди испуганного сената, предвидевшего проскрипции, один голос осмелился заявить, что он никогда не осудит Брута.

Цицерон поддался очарованию, как и все остальные, но не без сопротивления. Его дружба с Брутом была неровной и бурной, и, несмотря на общее согласие их взглядов, между ними не раз возникали ожесточенные размолвки. Их разногласия объясняются различием их характеров. Никогда еще два друга так мало не походили друг на друга. Никогда не было человека, который казался бы созданным для общества в большей степени, чем Цицерон; он привнес в него все качества, необходимые для успеха: великую гибкость мнений, огромную терпимость к другим, достаточное снисхождение к самому себе, талант с легкостью лавировать между всеми партиями и некоторую естественную снисходительность, которая позволяла ему всё понимать и почти всё принимать. Хотя он писал дурные стихи, он обладал темпераментом поэта, странной подвижностью впечатлений, раздражительной чувствительностью, гибким, широким и быстрым умом, который схватывал всё на лету, но столь же быстро оставлял свои идеи и переходил из одной крайности в другую одним прыжком. Он не принимал ни единого серьезного решения, о котором не пожалел бы на следующий день. Всякий раз, примыкая к какой-либо партии, он был быстр и решителен лишь поначалу, а затем постепенно остывал. Брут, напротив, не обладал быстрым умом: он обычно колебался в начале предприятия и не решался сразу. Медлительный и серьезный, он во всем продвигался шаг за шаг, но, приняв решение, был до такой степени поглощен своим убеждением, что ничто не могло его отвлечь: он замыкался и сосредоточивался на нем, распалял и воспламенял себя размышлениями и в конце концов прислушивался лишь к той непреклонной логике, которая толкала его к осуществлению своей цели. Он принадлежал к числу тех умов, о которых Сен-Симон говорит, что они обладают почти свирепой последовательностью. Его упрямство было истинным источником его силы, и Цезарь хорошо понимал это, когда говорил о нем: „Всё, чего он хочет, он добивается всерьез“. [325]

Два столь мало похожих друг на друга друга естественно должны были сталкиваться при каждом удобном случае. Их первые разногласия носили литературный характер. В ту пору среди адвокатов существовал обычай разделять важное дело между несколькими ораторами; каждый брал ту часть, которая лучше всего подходила к его талантам. Цицерон, вынужденный часто выступать перед судьями, являлся туда со своими друзьями и учениками и поручал им часть своей работы, чтобы успевать справляться с ней. Он часто довольствовался тем, что оставлял за собой периoration, в которой его изобильное и страстное красноречие чувствовало себя как дома, а остальное отдавал им. Именно так Брут выступал рядом с ним и под его началом. Брут, однако, не принадлежал к его школе: фанатичный поклонник Демосфена, статую которого он поместил среди статуй своих предков, и взращенный на изучении аттических мастеров, он стремился воспроизвести их изящную суровость и мощную силу. Тацит говорит, что его усилия не всегда увенчивались успехом: избегая украшений и пафоса, он был скучен и холоден, а в излишнем стремлении к точности и силе становился сухим и жестким. Эти пороки претили Цицерону, который всегда видел в этом типе красноречия, закладывавшем основы целой школы, критику собственного стиля и пытался всеми средствами переубедить Брута; но ему это не удавалось, и в данном вопросе они никогда не сходились во мнениях. После смерти Цезаря, когда речь шла о вещах куда более серьезных, чем литературные споры, Брут прислал другу речь, которую только что произнес на Капитолии, и умолял его исправить ее. Цицерон остерегся это делать: он слишком хорошо знал по собственному опыту писательское самолюбие, чтобы рисковать оскорбить Брута попыткой сделать лучше него. Кроме того, речь показалась ему прекрасной, и он писал Аттику, что ничего не могло быть изящнее или лучше написано. „И все же, — добавлял он, — если бы ее пришлось произносить мне, я бы вложил в нее больше страсти“. [326] Безусловно, Бруту не была чужда страсть, но это было в нем скрытое и подавленное пламя, касавшееся лишь самых близких, и он не любил давать волю тем мощным эмоциям и тому пламенному пафосу, без коих невозможно увлечь за собой толпу.

Следовательно, он не был покорным последователем Цицерона, и можно добавить, что он не был и уступчивым другом. Ему не хватало гибкости в отношениях с другими, и тон его всегда был резким и отрывистым. В начале их общения Цицерон, привыкший к тому, что к нему относятся с глубоким уважением даже самые высокопоставленные лица, счел письма этого юноши сухими и надменными и почувствовал себя уязвленным. Это была не единственная претензия, которую он мог к нему предъявить. Нам известна раздражительная, подозрительная и требовательная тщеславность великого консула; мы знаем, до какой степени он любил похвалу; он щедро расточал ее самому себе и ожидал ее от других, а если те не торопились ее выказывать, не стыдился ее просить. Его друзья обычно были снисходительны к этому безобидному пороку и не ждали приглашения, чтобы его похвалить. Один Брут сопротивлялся; он гордился своей откровенностью и высказывал всё, что думал. Соответственно, Цицерон часто жаловался, что тот скуп на похвалы; однажды он даже всерьез рассердился на него. Речь шла о его великом консульстве и о том обсуждении, в результате которого были казнены Лентул и сообщники Катилины. Это был самый решительный поступок за всю жизнь Цицерона, и он имел право гордиться им, поскольку заплатил за него изгнанием. В описании событий этого дня, данном Брутом, тот умалил роль, которую сыграл в них Цицерон, в пользу своего дяди Катона. Он похвалил его лишь за то, что тот покарал заговор, не упомянув, что он его раскрыл, и ограничился тем, что назвал его прекрасным консулом. „Жалкая похвала! — с гневом говорил Цицерон. — Можно подумать, что она исходит от врага“. [327] Но то были лишь мелкие разногласия из-за ущемленного самолюбия, которые легко было уладить; теперь же нам необходимо упомянуть о более серьезном споре, заслуживающем того, чтобы на нем остановиться, ибо он наводит на раздумья о римском обществе той эпохи.

В 702 году, то есть вскоре после начала своих сношений с Брутом, Цицерон отправился в качестве проконсула в Киликию. Он не искал этой должности, зная, с какими трудностями он на ней столкнется. Он отправился туда с твердым намерением исполнять свой долг, а исполнить его было невозможно, не навлекая на себя одновременно гнев патрициев — своих покровителей, и всадников — своих подопечных и клиентов. В самом деле, патриции и всадники, обычно враждовавшие между собой, с удивительным единодушием сходились в грабеже провинций. Всадники, откупщики общественных налогов, думали лишь об одном: сколотить состояние за пять лет, каков был обычный срок их контракта. Соответственно, они без всякого милосердия взыскивали десятину с продуктов земли, двадцатую долю с товаров в портах, портовые сборы, налог на пастбища во внутренних районах — словно все подати, наложенные Римом на покоренные народы. Их алчность ни перед чем не останавливалась. Ливий написал о них страшные слова: „Куда бы ни проник откупщик, там больше нет ни справедливости, ни свободы ни для кого“. [328] Несчастным городам было очень трудно удовлетворить этих ненасытных финансиров; почти повсюду муниципальные казны, плохо управляемые некомпетентными или разграбленные нечестными магистратами, были пусты. Однако деньги нужно было найти любой ценой. У кого же они могли их занять, как не у римских банкиров, которые уже целый век являлись банкирами всего мира? К ним-то они и обращались. Одни были достаточно богаты, чтобы извлекать из личного состояния деньги взаймы для чужеземных городов или государей, подобно тому Рабирию Постуму, за которого выступал Цицерон и который снабдил царя Египта деньгами, необходимыми для отвоевания его царства. Другие, дабы подвергаться меньшому риску, образовывали финансовые компании, в которые самые именитые римляне вкладывали свои капиталы. Так, Помпей имел долю на значительную сумму в одной из таких акционерных компаний, основанных Клувием из Путеол. Все эти ростовщики — будь то частные лица или компании, всадники или патриции — отличались крайней бессовестностью и ссужали деньги только под огромные проценты, обычно по 4 или 5 процентов в месяц. Трудность для них заключалась в том, чтобы получить уплату. Поскольку на столь суровые условия соглашались лишь те, кто был совершенно разорен, деньги, ссуженные под столь высокие проценты, всегда подвергались риску. Когда наступал срок выплаты, бедный город меньше чем когда-либо был способен платить: он прибегал к тысяче крючкотворческих уловок, заводил речь об обращении в сенат и начинал с апелляции к проконсулу. К несчастью для него, проконсул обычно был сообщником его врагов и получал свою долю от их барышей. Кредиторам, обеспечившим его содействие щедрой платой, оставалось лишь отправить в провинцию какого-нибудь вольноотпущенника или агента, представлявшего их интересы; проконсул предоставлял государственные силы в распоряжение частных интересов, давал этому агенту титул своего легата, отряд солдат и широкие полномочия, и если неплатежеспособный город не приходил быстро к какому-нибудь удовлетворительному соглашению, он претерпевал ужасы осады и официального грабежа в мирное время. Проконсул, отказывавшийся потворствовать этим злоупотреблениям и намеревавшийся, по выражению Цицерона, не допустить гибели провинций, естественно, навлекал на себя гнев всех тех, кто жил разорением провинций. Всадники и нобили, перестаравшиеся получать свои деньги, становились его заклятыми врагами. Правда, у него оставалась благодарность его провинции, но она значила немного. Было замечено, что в тех восточных странах, „приученных долгим рабством к омерзительной лести“, [329] наместники, получавшие больше всего восхвалений и которым воздвигали больше всего статуй, были как раз те, кто грабил сильнее прочих, потому что их больше всего страшились. Предшественник Цицерона совершенно разорил Киликию, вследствие чего там подумывали воздвигнуть ему храм. Таковы были некоторые трудности, которым подвергал себя честный наместник. Цицерон вышел из положения с честью. Редко какая провинция управлялась так хорошо, как его провинция при римской республике; но он вывез оттуда лишь некоторую благодарность, мало денег, множество врагов и чуть было не поссорился с Брутом.

Брут, хотя в это трудно поверить, был замешан в этом промысле. Он ссудил деньги Ариобарзану, царю Армении — одному из тех мелких государей, которым Рим милостиво позволял жить, — а также городу Саламину на острове Кипр. В момент отъезда Цицерона в свою провинцию Аттик, сам, как мы знаем, не брезговавший подобного рода наживой, очень тепло рекомендовал ему эти два дела; но Брут вложил свои деньги неудачно, и Цицерон не имел возможности добиться для него возврата долга. У Ариобарзана было много кредиторов, и он никому не платил. „Не могу вообразить, — говорил Цицерон, — никого беднее этого царя и ничего более жалкого, чем это царство“. [330] С него невозможно было ничего получить. Что же касается дела Саламина, оно с самого начала было еще более серьезным. Брут поначалу не смел признать, что прямо заинтересован в нем, столь огромным было ростовщичество и столь скандальными — обстоятельства. Некий Скапций, друг Брута, ссудил крупную сумму жителям Саламина под 4 процента в месяц. Поскольку те не могли ее вернуть, он, по обыкновению, получил от Аппия, предшественника Цицерона, отряд конницы, с которым столь тесно осаждал саламинский сенат, что пятеро сенаторов умерли от голода. Узнав о таком поведении, Цицерон был потрясен и поспешил отозвать солдат, с которыми так дурно обошлись. Он думал лишь о том, что вредит протеже Брута; но поскольку дело приняло более серьезный оборот, Брут раскрыл карты более открыто, дабы Цицерон проявил большую уступчивость в улаживании вопросов. Видя, что у него нет надежды на получение денег, кроме как с огромной скидкой, он сильно обиделся и решил дать знать, что Скапций — лишь подставное лицо, а настоящим кредитором саламинцев является он сам. Удивление Цицерона, когда он узнал об этом, разделят все, до такой степени поступок Брута кажется противоречащим всему его поведению. Разумеется, никто не мог сомневаться в его бескорыстии и честности. Несколькими годами ранее Катон воздал им блестящую дань уважения, когда, не зная, кому довериться — до того редки были честные люди, — назначил его собрать сокровища царя Кипра и отвезти их в Рим. Будем же уверены, что если Брут вел себя так по отношению к саламинцам, то лишь потому, что считал себя вправе поступать так на законных основаниях. Он следовал примеру других, он поддавался мнению, которое было всеобщим вокруг него. Провинции римлянами той эпохи все еще рассматривались как завоеванные страны. Они были покорены слишком недавно, чтобы стерлось воспоминание об их поражении. Предполагалось, что они тоже не забыли его, что вызывало недоверие к ним; во всяком случае, об этом помнили, и завоеватели всегда считали себя вооруженными теми страшными законами войны, против которых никто в древности не протестовал. Поскольку имущество побежденных принадлежало победителю, они не только не винили себя за то, что брали то, что брали, но считали, что дарят все то, чего не берут, и, возможно, в глубине души полагали себя великодушными, оставляя им хоть что-нибудь. Провинции рассматривались как домены и собственность римского народа (praedia, agri fructuarii populi Romani), и с ними обращались соответственно. Если они и соглашались щадить их, то не из жалости или привязанности, а из благоразумия, по примеру хороших землевладельцев, которые заботятся о том, чтобы не истощать свои поля чрезмерной обработкой. Таков был смысл законов, издававшихся при республике для защиты провинций; гуманность играла в них меньшую роль, чем хорошо продуманный интерес, который, налагая определенные ограничения на настоящее, помнит о будущем. Очевидно, Брут полностью разделял этот взгляд на права завоевателя и участь побежденных. В этом мы соприкасаемся с одним из величайших изъянов этой честной, но ограниченной души. Воспитанный на эгоистичных идеях римской аристократии, он не обладал достаточной широтой или возвышенностью ума, чтобы постичь их несправедливость; он следовал им без колебаний до тех пор, пока его природная мягкость и гуманность не возобладали над воспоминаниями воспитания и традициями своего класса. То, как он вел себя в управляемых им провинциях, показывает, что всю его жизнь шла борьба между честностью его натуры и этими властными предрассудками. Разорив саламинцев своим ростовщичеством, он управлял Цизальпийской Галлией с бескорыстием, делавшим ему честь, и в то время как на острове Кипр он снискал всеобщую ненависть, память о его благотворном управлении сохранялась в Милане вплоть до времен Августа. Тот же контраст наблюдается и в последней кампании: он плакал от горя, видя, как жители Ксанта упорствуют в разрушении своего города, а накануне Филипп пообещал своим солдатам разграбление Фессалоник и Лакедемона. Это единственная тяжкая вина, которую Плутарх находит нужным порицать во всей его жизни; это было последнее пробуждение закоренелого предрассудка, от которого он никогда не мог избавиться вопреки своей честности ума и который показывает ту власть, какую общество, куда поместило его рождение, упражняло над ним до самого конца.

Впрочем, это влияние ощущалось тогда не всеми. Цицерон, будучи „новым человеком“, мог легче защитить себя от тирании традиции и всегда выказывал больше гуманности по отношению к провинциям, осуждая скандальные барыши, которые из них извлекали. В письме к брату он смело провозгласил тот принцип, [331] совершенно в ту пору новый, что ими следует управлять не исключительно в интересах римского народа, но также в их собственных интересах и таким образом, чтобы доставить им наибольшее возможное количество счастья и благополучия. Именно это он старался делать в Киликии; соответственно, поступки Брута задели его за живое, и он наотрез отказался иметь с ними что-либо общее, хотя Аттик, чья совесть была более эластичной, горячо умолял его об этом. „Мне жаль, — отвечал он, — что я не могу угодить Бруту, и еще больше — находить его столь отличным от того, каким я его себе представлял“. [332] „Если он меня осуждает, — говорил он в другом месте, — мне не нужны такие друзья. По крайней мере, я уверен, что его дядя Катон меня не осудит“. [333]

То были горькие слова, и их дружба, без сомнения, сильно пострадала бы от этих споров, если бы последовавшие за ними тяжкие события вновь не сблизили их. Цицерон едва вернулся в Италию, как разразилась гражданская война, предвиденная столь давно. Частные разногласия должны были исчезнуть перед лицом этого великого конфликта. К тому же Цицерона и Брута объединяла удивительная общность чувств. Оба отправились в лагерь Помпея, но оба сделали это без энтузиазма и рвения, как жертву, требуемую долгом. Брут любил Цезаря, который при всяком случае выказывал ему отеческую привязанность, к тому же он ненавидел Помпея. Помимо того, что его напыщенное тщеславие было ему неприятно, он не мог простить гибели отца, убитого во время гражданских войн Суллы. И все же в этой общественной опасности он забыл свои личные симпатии и антипатии и отправился в Фессалию, где уже находились консулы и сенат. Мы знаем, что он обратил на себя внимание своим усердием в лагеря Помпея; [334] однако там произошло многое, что должно было ему не нравиться, и он, несомненно, думал, что слишком много личных обид и честолюбивых замыслов примешалось к делу свободы, которую одну он желал защищать. Это же не нравилось его другу Цицерону и его зятю Кассию, и эти двое последних, возмущенные речами безумцев, окружавших Помпею, решили не доводить войну до крайностей, как того хотели другие. „Я до сих пор помню, — писал позже Цицерон Кассию, — те дружеские беседы, в которых после долгих раздумий мы решили предоставить определение наших действий — если не абстрактной справедливости нашего дела — исходу единого сражения“. [335] Мы не знаем, присутствовал ли Брут при этих беседах двух своих друзей, но несомненно, что все трое вели себя одинаково. Цицерон на следующий день после Фарсала отказался от командования республиканской армией; Кассий поспешил передать флотилию, которой командовал, Цезарю; что же касается Брута, он исполнил свой долг храбреца во время битвы, но по ее окончании счел, что сделал достаточно, и перешел к победителю, который радостно приветствовал его, отвел в сторону для доверительной беседы и сумел получить некоторые сведения о бегстве Помпея. После этого разговора Брут был полностью завоеван; мало того что он не отправился воссоединяться с республиканцами, сражавшимися в Африке, он последовал за Цезарем на покорение Египта и Азии.

II.

Бруту было тридцать семь лет во время битвы при Фарсале. Это был возраст политической активности у римлян. Обычно к тому времени человек только что побывал квестором или эдилом; он мог рассчитывать на претуру и консульство и приобретал право добиваться их путем отважной борьбы на Форуме или в курии. Самой светлой надеждой каждого юноши при вступлении в общественную жизнь было получение этих высоких почестей в назначенный законом возраст: претуры в сорок лет и консульства в сорок три, и ничто не считалось столь почетным, как возможность сказать: „Я был претором или консулом, как только обрел на то право (meo anno)“. Если по счастливой случайности во время замещения этих должностей фортуна благоволила ему в какой-нибудь крупной войне, дававшей возможность истребить пять тысяч врагов, он получал триумф и ему больше не о чем было желать.

Нет сомнений, что Брут питаил эту надежду, как и остальные, и несомненно, что его происхождение и таланты позволили бы ему ее реализовать; Фарсал перевернул все эти планы. Он не был лишен почестей, ибо был другом того, кто их распределял; но отныне эти почести были лишь пустыми титулами, поскольку всю реальную власть захватил один человек. Этот человек действительно стремился стать единоличным господином и никому не позволял разделять свою власть. „Он даже не советуется со своими друзьями, — говорит Цицерон, — и советуется только с самим собой“. [336] Политической жизни для остальных не существовало, и даже те, кого новое правительство привлекало к делам, чувствовали, как тянется время, особенно после бурных треволнений предшествующих лет. Бог, по выражению Вергилия, даровал досуг каждому. Брут заполнил этот досуг возвращением к занятиям своей юности, которые он скорее прервал, чем забросил. Вернуться к ним означало еще больше сблизиться с Цицероном.

Он действительно не забыл его; следуя за Цезарем в Азии, он узнал, что его друг, удалившийся в Брундизий, страдает одновременно от угроз цезарианцев, не прощавших ему поездки к Фарсалу, и от недоброжелательства помпеянцев, обвинявших его в том, что он вернулся слишком быстро. Посреди всего этого раздражения Цицерон, обладавший, как мы знаем, не слишком большой энергией, был весьма удручен. Брут написал ему, чтобы ободрить. „Ты совершил деяния, — говорил он, — которые будут говорить за тебя вопреки твоему молчанию, которые переживут твою смерть и которые — посредством спасения государства, если государство будет спасено, или его гибели, если оно не будет спасено, — вечно будут свидетельствовать в пользу твоего политического поведения“. [337] Цицерон говорит, что при чтении этого письма он словно оправился от долгой болезни и открыл глаза на свет. Когда Брут вернулся в Рим, их общение стало более частым. Узнав друг друга лучше, они стали выше друг друга ценить. Цицерон, воображение которого было столь живо, а сердце столь молодо вопреки его шестидесяти годам, совершенно пленился Брутом. Это постоянное общение со столь пытливым умом и столь праведной душой оживило и возродило его таланты. Его друг неизменно занимает большое место в прекрасных произведениях, которые он издавал в то время и которые сменяли друг друга столь быстро. Мы видим, что его сердце преисполнено им, он говорит о нем так часто, как только может, он не устает его хвалить, он стремится угодить ему прежде всего остального; можно было бы почти сказать, что его заботят лишь похвалы и дружба Брута.

Более всего их объединило изучение философии. Оба любили и возделывали ее с юных лет, оба казались любящими ее сильнее и занимающимися ею страстнее, когда сосредоточение власти в одних руках отлучило их от общественной жизни. Цицерон, не умевший привыкнуть к покою, обратил к ней всю свою активность. „Греция стареет, — говорил он своим ученикам и друзьям, — давайте исторгнем у нее ее философскую славу“, [338] и он тотчас принялся за дело. Какое-то время он блуждал впотьмах и не сразу напал на философию, подходящую его соотечественникам. На мгновение он поддался искушению обратить их внимание на те утонченные метафизические вопросы, которые претили практическому здравому смыслу римлян. Он перевел „Тимей“, то есть самое темное произведение платоновой философии; но он быстро понял, что заблуждается, и поспешил покинуть тот путь, на котором шел бы в одиночестве. В „Тускуланских беседах“ он вернулся к вопросам прикладной морали и больше не оставлял их. Различные свойства страстей, истинная природа добродетели, относительное место обязанностей — все те проблемы, которые добродетельный человек ставит перед собой в течение жизни; прежде всего то, перед чем он так часто отступает, но что всегда возвращается с ужасающей настойчивостью и порой тревожит самые грубые и земные души, — загробная жизнь: именно это он изучает без ухищрений диалектического мастерства, без предрассудков какой-либо школы, без предвзятой системы и с меньшей заботой об открытии новых идей, нежели о принятии практических и здравых принципов, где бы он их ни находил. Таков характер римской философии, о которой мы должны остерегаться отзываться дурно, ибо она сыграла огромную роль в мире, и именно через нее мудрость греков, ставшая одновременно более солидной и более ясной, дошла до народов Запада. Эта философия ведет свое летосчисление от Фарсала, как и империя, и многим обязана победе Цезаря, который, подавив политическую жизнь, вынудил пытливые умы искать иные предметы для своей деятельности. Встреченная поначалу с энтузиазмом всеми праздными и смятенными умами, она становилась все более популярной по мере того, как власть императоров становилась все более деспотичной. Абсолютной власти, которую правительство осуществляло над внешними поступками, люди были рады противопоставить полное самообладание, даруемое философией; изучать себя, уходить в себя означало с одной стороны избегать тирании господина, и в стремлении познать себя почва, к которой его власть не имела доступа, казалось, расширялась. Императоры хорошо это понимали и были смертельными врагами науки, столь дерзкой, что она ограничивала их власть. Наряду с историей, пробуждавшей неприятные воспоминания, она вскоре подпала под их подозрение; то были два имени, говорил Тацит, неугодных государям, ingrata principibus nomina.

Мне не нужно здесь показывать, почему все философские труды, созданные в конце республики или при империи, имеют гораздо большую важность, чем книги, пишется нами ныне на те же темы: об этом уже слишком хорошо рассказано, чтобы мне нужно было к этому возвращаться. [339] Несомненно, что в то время, когда религия ограничивалась ритуалом, когда ее книги содержали лишь своды формул и мелочные предписания обрядов и когда она не шла дальше обучения своих адептов науке совершения жертвоприношений по правилам, одна лишь философия могла дать всем добродетельным и смятенным душам, метавшимся без определенной цели и желавшим ее обрести, то учение, в коем они нуждались. Мы не должны забывать, читая этический трактат того времени, что он был написан не только для образованных празднолюбцев, восхищающихся красивыми речами, но и для тех, кого Лукреций изображает блуждающими в поиске жизненного пути; мы должны напоминать себе, что эти наставления претворялись в жизнь, что теории становились правилами поведения и что, так сказать, вся эта этическая теория некогда была живой. Возьмем, к примеру, первую „Тускуланскую беседу“: Цицерон стремится доказать в ней, что смерть — не зло. Какое избитое замечание на первый взгляд, и как трудно не рассматривать все это разработанное рассуждение как ораторское упражнение и школьное сочинение! Однако дело обстоит вовсе не так, и поколение, для которого оно было написано, нашло в нем нечто иное. Люди читали ее накануне проскрипций, чтобы возобновить свои силы, и выходили из чтения более твердыми, более решительными, лучше подготовленными к перенесению великих бедствий, которые они предвидели. Сам Аттик, эгоист Аттик, столь далекий от того, чтобы рисковать жизнью ради кого бы то ни было, нашел в них источник необычайной энергии. „Ты говоришь мне, — пишет ему Цицерон, — что мои „Тускуланы“ придают тебе мужества: тем лучше. Нет средства вернее и быстрее против обстоятельств, чем то, на которое я указываю“. [340] Этим средством была смерть. Сколь многие люди воспользовались им! Никогда еще не видали столь невероятного презрения к жизни, никогда смерть не внушала меньшего страха. Начиная с Катона, самоубийство стало повальным заразным явлением, безумием. Побежденные — Юба, Петрей, Сципион — не знают иного способа спастись от победителя. Латеренс убивает себя с досады, видя, как его друг Лепид предает республику; Скапула, не имея возможности дольше держаться в Кордове, строит погребальный костер и сжигает себя заживо; когда Децим Брут, будучи беглецом, колеблется выбрать это героическое средство, его друг Блазий убивает себя перед ним, дабы подать ему пример. Это было поистине помешательство при Филиппах. Даже те, кто мог спастись, не стремились пережить свое поражение. Квинтилий Вар надел знаки своего сана и велел убить себя рабу; Лабеон вырыл себе могилу и убил себя на ее краю; младший Катон из страха быть пощаженным шлем отбросил и выкрикнул свое имя; Кассий проявил нетерпение и убил себя слишком рано; Брут завершает этот список самоубийством, поражающим своим спокойствием и достоинством. Какой странный и жуткий комментарий к „Тускуланам“ и как ясно эта всеобщая истина, претворенная в жизнь столькими мужественными людьми, перестает быть простой банальностью!

В том же духе мы должны изучать и те кратчайшие фрагменты, что уцелели от философских трудов Брута. Общие мысли, которые мы в них находим, перестанут казаться незначительными и туманными, если вспомнить, что тот, кто их сформулировал, намеревался претворить их в жизнь. Самое знаменитое из всех этих сочинений Брута — трактат „О добродетели“ — было адресовано Цицерону и достойно их обоих. Это было прекрасное произведение, которое нравилось прежде всего потому, что чувствовалось: автор глубоко убежден во всем, что говорит. [341] До нас дошел важный отрывок, сохраненный Сенекой. В этом отрывке Брут рассказывает, что только что видел М. Марцелла в Митиленах — того самого, которого Цезарь позже помиловал по просьбе Цицерона. Он застал его занятым серьезными штудиями, с легкостью забывшим Рим и его утехи и наслаждающимся в этом спокойствии и досуге счастьем, какого он никогда прежде не знал. „Когда мне пришлось покинуть его, — говорит он, — и я увидел, что уезжаю без него, мне показалось, будто это я отправляюсь в изгнание, а не Марцелл, который остался там“. [342] Из этого примера он заключает, что человеку не следует жаловаться на изгнание, раз он может увезти с собой всю свою добродетель. Молью книги было то, что для счастливой жизни не нужно выходить за пределы самого себя. Это еще одна банальность, если угодно; но, пытаясь подчинить всю свою жизнь этому максимуму, Брут сделал ее живой истиной. Он развивал не философский тезис, а правило поведения, которое предлагал другим и принял для себя самого. Он с ранних лет привык беседовать со своими собственными мыслями и находить в этом свои радости и горести. Отсюда проистекала та свобода ума, которую он сохранял в самых серьезных делах, то презрение к внешним вещам, которое отмечали все его современники, и та легкость, с которой он от них отрешался. Накануне Фарсала, когда все были беспокойны и тревожны, он преспокойно читал Полибия и делал выписки в ожидании момента боя. После мартовских ид, посреди волнения и страхов своих друзей, он один сохранял неизменное спокойствие, которое скорее досаждало Цицерону. Изгнанный из Рима и угрожаемый ветеранами Цезаря, он утешал себя во всем словами: „Нет ничего лучше, как опираться на память о своих добрых делах и не суетиться из-за событий или людей“. [343] Эта способность к абстрагированию от внешних вещей и эта самодостаточность — несомненно, ценные качества для человека размышлений и учебы: это идеал, который философ ставит перед собой; но разве это не опасность и не порок для деятеля и политика? Гоже ли человеку держаться в стороне от мнений других, когда успех предпринимаемых им дел зависит от этих мнений? Под предлогом прислушивания к собственной совести и решительного следования ей должен ли человек не принимать в расчет обстоятельства и безрассудно подвергать себя риску в бесполезных авантюрах? И в самом деле, желая держаться вдали от толпы и оградить себя целиком от ее страстей, не рискует ли он утратить ту нить, что связывает его с ней, и стать неспособным вести ее за собой? Аппиан в своем рассказе о последней кампании республиканской армии повествует, что Брут всегда сохранял самообладание и почти устранялся от обсуждавшихся серьезных дел. Он любил беседы и чтение, посещал как знаток места, через которые они проходил, и заставлял местных жителей разговаривать с собой: он был философом посреди лагерей. Кассий же, напротив, занятый исключительно войной, никогда не позволяя себе отвлекаться и, так сказать, целиком устремленный к этой цели, напоминал сражающегося гладиатора. [344] Я подозреваю, что Брут должен был несколько презирать эту лихорадочную активность, целиком замкнутую на повседневных обязанностях, и что эта роль гладиатора заставляла его улыбаться. Он был неправ: успех в человеческих делах принадлежит гладиатору, и человек преуспевает лишь тогда, когда вкладывает в них всю свою душу. Что же касается тех умозрительных людей, замкнувшихся в себе, которые желают оставаться вне и выше злободневных страстей, то они изумляют толпу, но не ведут ее за собой; они могут быть мудрецами, но из них получаются отвратительные лидеры партий.

Кроме того, весьма вероятно, что Брут, предоставленный самому себе, и не помышлял бы о том, чтобы стать лидером партии. Он не был враждебен новому правительству, и Цезарь не упускал ни одной возможности привязать его к себе, даровав прощение некоторым из тех помпеянцев, чье положение было весьма скомпрометировано. По возвращении в Рим Цезарь доверил ему управление одной из прекраснейших провинций империи — Цизальпийской Галлией. Примерно в то же время пришли вести о разгроме республиканской армии при Тапсе и о смерти Катона. Брут, вне всякого сомнения, принял это близко к сердцу. Он сам написал и убедил Цицерона составить панегирик его дяде, однако из Плутарха мы знаем, что он упрекал Цицерона в отказе от цезаревой милости. Когда Марцелл, только что получивший прощение, был убит близ Афин, некоторые лица изволили верить и утверждать, что Цезарь вполне мог быть соучастником этого преступления. Брут поспешил написать опровержение с такой горячностью, которая удивила Цицерона. Стало быть, в ту пору он полностью находился под обаянием Цезаря. Добавим также, что он проникся ужасом перед гражданской войной еще в лагере Помпея. Она унесла жизни некоторых из его самых дорогих друзей, например Торквата и Триария, двух юношей великих надежд, чью утрату он горько оплакивал. Размышляя о смутах, порожденных ею, и о жертвах, которые она принесла, он, несомненно, повторял вслед за своим другом, философом Фавонием: «Лучше терпеть произвол, чем возрождать нечестивые войны». [345] Как же случилось, что он позволил увлечь себя на возобновление оных? Каким искусным заговором его друзьям удалось преодолеть его отвращение, вооружить его против человека, которого он любил, втянуть его в предприятие, обрекающее мир на смуту? Это заслуживает рассказа, и письма Цицерона позволяют нам приоткрыть завесу тайны.

III.

После Фарсала недостатка в недовольных не ощущалось. Эта великая аристократия, столь долго управлявшая миром, не могла почесть себя побежденной после единого поражения. Желание предпринять последнее усилие было тем более естественным, что она прекрасно сознавала: в первый раз борьба велась в неблагоприятных условиях, и, связав свое дело с делом Помпея, она оказалась в невыгодном положении. Помпей внушал ненамного больше уверенности сторонникам свободы, чем Цезарь. Было известно, что он питает слабость к чрезвычайным полномочиям и любит концентрировать всю общественную власть в своих руках. В начале гражданской войны он отверг самые справедливые предложения с таким высокомерием и проявил столько рвения в приближении кризиса, что казался скорее желающим избавиться от тяготившего его соперника, нежели прийти на помощь терзаемой республике. Его друг Цицерон говорит нам, что, видя в лагере Помпея заносчивость его соратников и его собственное упорство в нежелании слушать чьих-либо советов, люди подозревали: тот, кто столь скверно советовался до битвы, пожелает сделаться господином после победы. Вот почему столь многие достойные граждане, и во главе их Цицерон, так долго колебались, прежде чем принять его сторону; и вот почему, прежде всего, бесстрашные люди вроде Брута поспешили сложить оружие после первого же поражения. Следует добавить: если они и не испытывали полной уверенности в намерениях Помпея, то вполне могли заблуждаться и насчет планов Цезаря. Ни для кого не было секретом, что тот жаждет власти; но какой именно власти? Была ли то лишь одна из тех временных диктатур, столь необходимых в свободных государствах после периода анархии, которые приостанавливают свободу, но не уничтожают ее? Шло ли дело о повторении истории Мария и Суллы, пережитых республикой? Строго говоря, такое допускалось, и ничто не мешает нам предполагать, что многие офицеры Цезаря — особенно те, которые, прозрев впоследствии, составили против него заговор, — тогда думали именно так.

Но после Фарсала не осталось никаких средств сохранять эту иллюзию. Цезарь не требовал исключительной власти — он стремился основать новое правительство. Разве не доводилось слышать его слова о том, что «республика» — слово, лишенное всякого смысла, а Сулла был глупцом, сложив с себя диктатуру? Его меры по упорядочению отправления народного голосования в собственных интересах, заблаговременный выбор консулов и преторов на несколько лет вперед, передача государственной казны и управления государственными доходами в руки вольноотпущенников и рабов, сосредоточение всех почестей в собственных руках, цензура под именем префектуры нравов, пожизненная диктатура, не мешавшая ему добиваться ежегодного избрания консулом; словом, всё в его законах и поведении указывало на окончательное завладение властью. Далеко не принимая никаких мер предосторожности для сокрытия масштабов своей власти, какие позже использовал Август, он казался выставляющим ее напоказ с самодовольством, не заботясь о тех врагах, которых могла породить его откровенность. Напротив, с некоей иронической скептичностью и дерзкой бесцеремонностью, выдававшей в нем великого вельможу, он любил шокировать фанатичных приверженцев древних обычаев. Он улыбался, видя, как пугаются понтифики и авгуры, когда он осмеливался отрицать богов в полном сенате, и его забавляло приводить в смущение этих чванливых стариков, суеверных стражей старинных обрядов. Более того, будучи прежде всего человеком наслаждений, он любил власть не только ради самого ее осуществления, но и ради вкушения ее плодов; он не довольствовался реальностью верховной власти, ему желались также ее внешние знаки, окружающий ее блеск, требуемая ею дань уважения, украшающая ее пышность и даже имя, её обозначающее. Он прекрасно знал, сколь сильно пугает римлян этот столь страстно желанный им титул царя, но его дерзость находила удовольствие в попрании старых предрассудков, в то время как его простодушие, несомненно, почитало за более честное называть отправляемую им власть ее подлинным именем. Результатом такого поведения Цезаря стало рассеяние всех сомнений. Благодаря ему иллюзия или недоразумение сделались более невозможны. Вопрос стоял теперь не между двумя честолюбивыми соперниками, как во времена Фарсала, а между двумя противоположными формами правления. Мнения, как это иногда случается, четко определились одно через другое, и намерение основать монархию, открыто провозглашенное Цезарем, привело к созданию великой республиканской партии.

Каким образом в этой партии у самых смелых и неистовых людей зародилась мысль объединиться и организоваться? Каким образом, обретая растущую уверенность, они пришли к замыслу заговора против жизни диктатора? Выяснить это доподлинно невозможно. Всё, что нам известно, сводится к тому, что первоначальный замысл заговора возник одновременно в двух совершенно противоположных лагерях: среди побежденных при Фарсале и, что еще удивительнее, среди собственных генералов Цезаря. Эти два заговора, вероятнее всего, имели различное происхождение и действовали каждый на свой страх и риск: пока Кассий помышлял об убийстве Цезаря на берегах Кидна, Требоний был близок к тому, чтобы заколоть его в Нарбоне. В конце концов они объединились.

Любая партия начинает с поисков вождя. Если бы они пожелали продолжить традиции предшествующей войны, такой вождь уже имелся налицо. Оставался Секст, сын Помпея. Чудом избегнув гибели при Фарсале и Мунде, он пережил всю свою семью. Побежденный, но не упавший духом, он скитался по горам и морским побережьям, выступая попеременно то искусным вождем отряда, то дерзким пиратом, и несгибаемые помпеянцы сплотились вокруг него. Но люди более не желали принадлежать к помпеянской партии. Им требовался во главе человек, олицетворявший не просто имя, а принцип — тот, кто представлял бы республику и свободу без каких-либо личных оговорок. Было необходимо, чтобы своей жизнью, нравами и характером он находился в полной оппозиции к правительству, которое они собирались сокрушить. Он должен был быть честным, ибо власть была коррумпирована; бескорыстным — в знак протеста против ненасытной жадности, окружавшей Цезаря; уже прославленным, чтобы различные элементы, из которых слагалась партия, уступили ему первенство, и притом молодым, ибо им требовался решительный удар. Между тем нашелся лишь один человек, сочетавший в себе все эти качества, а именно Брут. Вследствие этого взоры всех устремились на него. Общественное мнение отмечало его как главу республиканской партии в то время, когда он еще оставался другом Цезаря. Когда первые заговорщики ходили повсюду в поисках соучастников, они неизменно получали один и тот же ответ: «Мы присоединимся к вам, если Брутом будем руководить мы» [ошибка в источнике: «если Брут возглавит нас»]. Сам Цезарь, несмотря на свою уверенность и дружбу, временами казался предчувствующим, откуда придет для него опасность. Однажды, когда его пытались встревожить недовольством и угрозами Антония и Долабеллы, он ответил: «Нет, эти гуляки не страшны; страшны худые и бледные». Он имел в виду главным образом Брута.

К этому давлению общественного мнения, стремившегося направить действия Брута и вовлечь его помимо его воли, необходимо было добавить более формальные увещевания с целью его убеждения; они поступали к нему со всех сторон. Мне нет нужды напоминать те записки, что он находил на своем судейском кресле, те надписи, что помещались у подножия статуи его деда, [346] и все те искусные маневры, которые столь прекрасно описал Плутарх. Но никто лучше не служил замыслам тех, кто желал сделать Брута заговорщиком, чем Цицерон, который, впрочем, о них не ведал. Его письма показывают нам склад его умысла в ту пору. Злоба, гнев, сожаление об утраченной свободе прорываются в них с исключительной живостью. «Мне стыдно быть рабом», [347] — писал он однажды Кассию, не подозревая, что в тот самый момент Кассий тайком подыскивал средства им больше не быть. Было неизбежно, чтобы эти чувства проявились в книгах, изданных им в то время. Мы находим их там теперь, когда читаем их с холодным рассудком; тем более они должны были бросаться в глаза, когда эти книги комментировались ненавистью и читались глазами, изощренными страстью. Сколь многие эпиграммы ценились тогда по достоинству, ныне ускользающие от нас! Какие язвительные и горькие слова, ныне незамечаемые, тогда удостаивались аплодисментов и злонамеренно повторялись в тех беседах, где косточки мыли хозяину и его друзьям! В них содержалось то, что Цицерон остроумно именует «укусом свободы, которая никогда не кусает так больно, как после того, как ее некоторое время продержали в наморднике». [348] При небольшом усилии мы находим аллюзии повсюду. Если автор отзывался с таким восхищением об античном красноречии, то лишь потому, что желал пристыдить тот опустевший Форум и ту безмолвную курию; воспоминания о прежнем правлении вызывались лишь затем, чтобы атаковать новое, а хвала мертвым становилась сатирой на живых. Цицерон прекрасно понимал весь смысл своих книг, когда говорил о них впоследствии: «Они служили мне сенатом или трибуной, откуда я мог вещать». [349] Ничто так не способствовало взбудораживанию общественного мнения, внедрению в умы тоски по прошлому и отвращения к настоящему и тем самым подготовке событий, которым надлежало последовать.

Брут, должно быть, был потрясен чтением сочинений Цицерона сильнее любого другого; они были посвящены ему; они были написаны для него. Хотя они и предназначались для влияния на широкую публику, в них содержались пассажи, обращенные к нему более непосредственно. Цицерон не только стремился пробудить его патриотические чувства; он напоминал о воспоминаниях и надеждах его юности. С вероломным искусством он даже вовлекал его тщеславие в дело восстановления древнего правления, указывая на то, какое положение он мог бы в нем занять. «Брут, — говорил он, — я чувствую, как во мне оживает скорбь, когда я смотрю на тебя и думаю о том, как несчастная судьба республики прервала быстрое шествие к славе, на которое мы рассчитывали в твоей юности. В этом истинная причина моей печали, в этом причина моих забот и забот Аттика, разделяющего мое уважение и привязанность к тебе. Ты — предмет всех наших интересов, мы желаем, чтобы ты пожинав плоды своей добродетели; наши самые горячие пожелания сводятся к тому, чтобы состояние республики позволило тебе однажды возродить и приумножить славу двух славных домов, которые ты представляешь. Ты должен быть господином на Форуме и царствовать там без соперников; поистине мы вдвойне огорчены тем, что республика потеряна для тебя, а ты — для республики». [350] Подобные сожаления, выраженные подобным образом и с такой примесью личных и общественных интересов, как нельзя лучше подходили для того, чтобы взволновать Брута. Антоний был не совсем неправ, обвиняя Цицерона в соучастии в гибели Цезаря. Если он сам и не наносил удара, то он вооружил руки, которые его нанесли, и заговорщики были абсолютно правы, когда, выходя из здания курии после мартовских ид, они размахивали окровавленными мечами и громко призывали Цицерона.

К этим внешним побуждениям добавлялись другие, еще более мощные, исходившие из собственного дома Брута. Его мать всегда использовала свое влияние на него, чтобы склонить его к Цезарю; однако как раз в это критическое время влияние Сервилии ослабло из-за женитьбы Брута на его кузине Порции. Будучи дочерью Катона и вдовой Бибула, Порция принесла в свой новый очаг все страсти своего отца и первого мужа, и прежде всего ненависть к Цезарю, который принес ей все ее несчастья. Едва она переступила порог, как между ней и свекровью возникли размолвки. Цицерон, который сообщает нам о них, не рассказывает об их причине; однако не будет дерзновенным предположить, что эти две женщины оспаривали привязанность Брута и стремились властвовать над ним, дабы увлечь его в противоположных направлениях. Влияние Сервилии, несомненно, утратило кое-что в этих домашних спорах, и ее голос, натыкавшийся на советы новой и любимой жены, уже не обладал прежним авторитетом, когда она заступалась за Цезаря.

Таким образом, всё сошлось воедино, чтобы увлечь Брута вперед. Представим себе этого колеблющегося и щепетильного человека, атакованного с стольких сторон одновременно: призывами общественного мнения, воспоминаниями о прошлом, традициями его семьи и самим нотируемым им именем, теми тайными упреками, что подкладывались ему под руки и рассеивались на его пути, ежеминутно поражая его рассеянные взоры, шепча в его невнимательное ухо, — и нашедшего дома те же воспоминания и те же упрекания в обличье законных скорбей и трогательных сожалений. Разве не должен был он в конце концов поддаться этому ежедневному натиску? Тем не менее, вполне вероятно, что перед тем как сдаться, он сопротивлялся, что в те бессонные ночи, о которых повествует Плутарх, он вел жестокую борьбу; но поскольку у этих тайных битв не было свидетелей, они не оставили следа у историков.

Всё, что мы можем сделать, если желаем узнать о них, — это попытаться отыскать их блеклый отпечаток в сохранившихся письмах, написанных Брутом позднее. Мы видим, например, как он дважды возвращается к одной и той же мысли: «Наши предки считали, что мы не должны терпеть тирана, даже если он приходится нам родным отцом. [351]... Обладать большей властью, чем законы и сенат — это право я не уступил бы даже собственному отцу». [352] Разве это не тот ответ, который он давал всякий раз, когда чувствовал себя тронутым воспоминанием о родительской нежности Цезаря, когда размышлял о том, что человек, против которого он собирался поднять оружие, называл его своим дитя? Что до милостей, которые он получил или мог от него ожидать, они, возможно, и разоружили бы кого другого, но он ожесточился и укрепился против них. «Никакое рабство не является столь выгодным, чтобы заставить меня отказаться от решения быть свободным». [353] Именно с помощью таких соображений он защищал себя от друзей диктатора, а возможно, и от собственной матери, когда та, стремясь ослепить его, указывала на то, что если он согласится на царскую власть Цезаря, то сможет надеяться разделить ее. Он никогда бы не согласился заплатить своею свободой за право властвовать над другими; сделка оказалась бы слишком невыгодной. «Лучше не повелевать никому, чем быть рабом, — писал он. — Человек может прожить без повелевания, но жизнь в рабстве не стоит ничего». [354]

Посредством всех этих тревог, о которых никто не мог ведать, произошло событие, крайне удивившее публику и описываемое в письмах Цицерона без каких-либо объяснений. Когда стало известно, что Цезарь возвращается в Рим после победы над Помпеем, Брут вышел к нему навстречу с такой готовностью, которую отметили все и которую многие осуждали. Каково было его намерение? Несколько слов Цицерона, которым не уделили должного внимания, позволяют нам догадаться. Прежде чем принять окончательное решение, Брут пожелал сделать последнее обращение к Цезарю и попытаться еще раз склонить его на сторону республики. Он счел своим долгом поручить его покровительству людей побежденной партии, и особенно Цицерона, в надежде, что те будут возвращены к государственным должностям. Цезарь любезно выслушал эти похвалы, приветствовал Брута и не стал слишком сильно его разочаровывать. Последний, с излишне легкой самоуверенностью, поспешил вернуться в Рим и объявить всем, что Цезарь возвращается в лагерь честных людей. Он зашел столь далеко, что посоветовал Цицерону обратиться к диктатору с политическим посланием, которое содержало бы добрые советы и делало бы определенные шаги навстречу; однако Цицерон не разделял надежд своего друга и после небольших колебаний ответил отказом. По правде говоря, иллюзии Брута продолжались недолго. Антоний опередил его у Цезаря. Антонию, чьи безумства нарушили покой Рима, многое прощалось, но он прекрасно знал средства преуспеть в этом. Пока Брут пытался сблизить Цезаря и республиканцев и полагал, что преуспел, Антоний, дабы смягчить своего господина, льстил его заветнейшим желаниям и, несомненно, заставлял сиять перед его взором ту корону, которой тот столь страстно жаждал. Сцена Луперкалий наглядно показала, что Антоний одержал верх, и Бруту более невозможно было сомневаться в намерениях Цезаря. План Антония, правда, на сей раз не удался: крики толпы и противодействие двух трибунов вынудили Цезаря отказаться от предложенной ему диадемы; но было хорошо известно, что эта неудача его не обескуражила. Благоприятный случай был лишь отложен и должен был представиться вновь. В связи с парфянской войной сенату предстояло предъявить старое сивиллино прорицание, гласившее, что парфяне будут побеждены не иначе как царем, и для Цезаря предполагалось испросить этот титул. Между тем в сенате заседало слишком много чужеземцев и трусов, чтобы ответ мог вызывать сомнения. Именно этот момент выбрал Кассий, чтобы открыть Бруту зреющий заговор и попросить его стать его главой.

Кассий, чье имя отныне становится неотделимым от имени Брута, представлял собой его полную противоположность. Он стяжал громкую военную славу, сохранив остатки армии Красса и изгнав парфян из Сирии; но в то же время его обвиняли в пристрастии к наслаждениям, в приверженности эпикурейству в теории и на практике, в жажде власти и в недостатке щепетильности относительно средств ее достижения. Подобно почти всем проконсулам, он разграбил управляемую им провинцию; говорили, что Сирия мало выиграла от того, что была спасена им, и почти готова была предпочесть переход в руки парфян. Кассий отличался едкой насмешливостью, переменчивым нравом, вспыльчивостью, порой жестокостью, [355] и мы вполне можем понять, что он не остановился бы перед убийством; но откуда у него зародилась мысль умертвить Цезаря? Плутарх утверждает, что причиной тому стала досада на неполучение городской претуры, дарованной диктатором Бруту, и в самом деле, ничто не мешает нам полагать, что личная обида ожесточила этот бурный дух. И все же, если бы Кассию предстояло отомстить лишь за это одно оскорбление, вряд ли он стал бы действовать согласованно с человеком, который был соучастником сего оскорбления и извлек из него выгоду. У него были совсем иные мотивы ненавидеть Цезаря. Будучи аристократом по рождению и темпераменту, его сердце полнилось ненавистью, снедавшей поверженную аристократию; ему требовалась кровавая месть за поражение его партии, и цезарево прощение не погасило гнев, пробуждаемый зрелищем угнетенного им сословия. Таким образом, пока Брут стремился быть человеком принципа, Кассий открыто выступал человеком партии. Похоже, мысль отомстить за Фарсал посредством убийства зародилась у него рано. По крайней мере, Цицерон говорит, что спустя совсем немного месяцев после получения прощения он поджидал Цезаря на одном берегу Кидна, чтобы убить его, и что Цезарь был спасен лишь случайностью, заставившей его высадиться на другом берегу. Он возобновил свой замысел в Риме, невзирая на оказанные ему милости. Именно он поднял заговор, разыскал недовольных и свел их вместе на тайных собраниях; а видя, что все они требуют в предводители Брута, он взял на себя труд переговорить с ним.

Они все еще оставались в ссоре из-за соперничества за городскую претуру. Кассий отбросил обиду и навестил своего шурина. «Он взял его за руку, — как повествует Аппиан, — и произнес: „Что нам делать, если льстецы Цезаря предложат сделать его царем?“ Брут отвечал, что намерен не ходить в сенат. „Как? — возразил Кассий. — Если нас вызовут в качестве преторов, что нам делать тогда?“ — „Я буду защищать республику, — сказал другой, — до самого конца“. — „Разве ты тогда не привлечешь, — ответил Кассий, обнимая его, — кого-нибудь из сенаторов к участию в своих замыслах? Неужели ты думаешь, что на твое судейское кресло подбрасывают записки ничтожные и корыстные люди, а не первые граждане Рима? От других преторов они ждут игр, ристаний или охотничьих зрелищ; от тебя же они требуют возвращения свободы Риму, как то сделали твои предки“». [356] Эти слова окончательно склонили на свою сторону ум, столь долго смущаемый таким множеством частных и публичных призывов. Все еще колеблющийся, но уже почти завоеванный, он ждал лишь личной встречи с твердой решимостью, дабы уступить.

Наконец у заговора появился лидер, и более не оставалось причин для колебаний или выжидания. Во избежание неосторожностей или слабостей действовать следовало быстро. Кассий поведал обо всем Бруту вскоре после праздника Луперкалий, отмечавшегося 15 февраля, и менее чем месяц спустя, 15 марта, Цезарь был повержен в курии Помпея.

IV.

Брут в действительности являлся главой заговора, хотя первоначальный замысл принадлежал не ему. Один лишь Кассий, породивший его, мог оспаривать с ним право руководить им, и, возможно, какое-то мгновение у него было такое намерение. Мы видим, что вначале он предложил план, в котором проявилась вся свирепость его характера. Он желал, чтобы вместе с Цезарем были уничтожены его главные соратники, и в особенности Антоний. Брут ответил отказом, и остальные заговорщики разделили его мнение. Сам Кассий в конце концов уступил, ибо необходимо заметить: при всей своей властности и надменности он подчинялся авторитету Брута. Он несколько раз пытался вырваться из-под него; но после многочисленных угроз и вспышек гнева он чувствовал себя побежденным холодными доводами своего друга, и именно Брут поистине руководил всем предприятием.

Это отчетливо видно, и в том, как всё было задумано и исполнено, мы находим отпечаток его характера и склада ума. Перед нами не рядовой заговор, мы имеем дело не с профессиональными заговорщиками, не с людьми насилия и авантюр. То не вульгарные честолюбцы, жаждущие чужого состояния или почестей, и даже не безумцы, увлекаемые политической ненавистью до исступления. Разумеется, подобные настроения гнездились в сердцах многих заговорщиков; историки упоминают об этом, но Брут заставил их затаиться. Он поставлял себе за правило совершать свой поступок с некоей тихой достойностью. Целью его являлась исключительно система; им не двигала никакая личная ненависть к человеку. Нанеся ему удар, он не оскорбляет его; вопреки многочисленным возражениям, он разрешает справить его похороны и прочитать народу его завещание. Больше всего его заботит то, чтобы не показаться работающим на себя или своих друзей и избежать всяких подозрений в личном честолюбии или партийном интересе. Таков был этот заговор, в котором участвовали люди весьма различных характеров, но который несет на себе печать духа самого Брута. Его влияние не менее ощутимо и в последующих событиях. Он действовал не наугад, хотя Цицерон обвинял его в этом, а все остальные повторяют вслед за ним; у него был заранее выработан свод правил поведения на будущее, у него имелся четко определенный план. К несчастью, оказалось, что этот план, рожденный в уединенном размышлении, вдали от человеческого общения и знакомства с людьми, не может быть осуществлен. Это было творение логика, рассуждающего логически, который ставит целью вести себя посреди революции как в обычные времена и желает привить узкое уважение к законности даже делу насилия. Он признал, что заблуждался, и ему пришлось один за другим поступиться всеми своими предрассудками; однако, не обладая гибкостью политика, умеющего покоряться необходимости, он сдавал позиции слишком поздно, с дурной границей [ошибка в источнике: дурным выражением/неохотно] и всегда с сожалением оглядывался на прекрасные прожекты, от которых был вынужден отказаться. Отсюда проистекали его нерешительность и непоследовательность. Утверждали, будто он потерпел неудачу из-за отсутствия точного плана наперед; я же полагаю, напротив, что он не преуспел по причине излишней верности химерическому плану, задуманному им вопреки урокам, преподанным событиями. Беглого изложения фактов будет достаточно, чтобы показать: именно это погубило его самого и его партию и сделало пролитую кровь бесполезной.

После гибели Цезаря заговорщики вышли из здания сената, размахивая мечами и призывая народ. Народ слушал их с удивлением, без особого гнева, но и без всякого сочувствия. Увидав себя в одиночестве, они поднялись на Капитолий, где могли обороняться, и заперлись там под охраной нескольких гладиаторов. К ним присоединились лишь те сомнительные друзья, которые всегда примыкают к партиям в минуты их успеха. Если следовать за ними желающих находилось немного, то желавших атаковать их — еще меньше. Сторонники Цезаря были напуганы. Антоний сбросил консульскую тогу и скрылся. Долабелла делал вид, будто радуется, и давал понять, что он тоже в числе заговорщиков. Многие поспешно покинули Рим и бежали в сельскую местность; однако, видя, что всё остается спокойным, а заговорщики ограничиваются речами на Капитолии, мужество вернулось к самым робким. Страх, вызванный этим дерзким поступком, уступил место удивлению перед столь странным бездействием. На следующий день Антоний вновь облачился в консульские одежды, созвал друзей и обрел прежнюю дерзость, и с ним стало необходимо считаться.

«Они действовали, — говорил Цицерон, — с мужеством мужей, но с рассудком детей; animo virili, consilio puerili». [357] Несомненно, казалось, будто они ничего не подготовили и ничего не предвидели. Вечер мартовских ид они провели в ожидании событий, не предприняв ничего для их направления. Было ли это, как утверждают, непредусмотрительностью и легкомыслием? Нет, это были система и обдуманное намерение. Брут присоединился к остальным лишь ради избавления республики от человека, препятствовавшего свободному ходу институтов. Когда тот был мертв, народ возвращал себе свои права и вновь обретал свободу ими пользоваться. Заговорщики выглядели бы работающими на себя, если бы сохранили хотя бы на день ту власть, которую они исторгли у Цезаря. Между тем разве не означало бы заблаговременное приготовление декретов или законов, заботу об упорядочении будущего, обдумывание путей придания делам желаемого направления — взятие на себя в некотором роде обязанностей всей республики? И что же более сделал Цезарь? Таким образом, под страхом показаться подражателями ему и действовать лишь из честолюбивого соперничества, после нанесения великого удара заговорщики должны были сложить с себя власть. Именно так, полагаю я, следует объяснять их поведение. Из-за странного предубеждения в пользу бескорыстия и законности они оставались безоружными по собственной воле. Они почитали славным действовать согласованно лишь до убийства Цезаря. По совершении этого акта они должны были вернуть народу руководство его делами и выбор своего правления, оставив его свободным выразить благодарность своим избавителям или, если тому будет угодно, отплатить им забвением.

Тут и начиналась иллюзия: они думали, будто между народом и свободой стоит лишь один Цезарь, и что когда Цезаря не станет, свобода естественным образом возродится; но в тот день, когда они призвали граждан вновь обрести свои права, никто не откликнулся и никто не мог откликнуться, ибо граждан больше не существовало. «Долгое время, — говорит по этому поводу Аппиан, — римский народ представлял собой лишь смесь всех наций. Вольноотпущенники смешались с гражданами, и раб уже ничем не отличался от своего господина. Короче говоря, раздачи хлеба, производившиеся в Риме, собирали нищих, бездельников и негодяев со всей Италии». [358] Это космополитическое население, без прошлого и без традиций, не являлось римским народом. Зло было старым, и дальновидные умы должны были заметить его уже давно. Цицерон, кажется, догадывается об этом порой, особенно когда видит, с какой легкостью торгуют голосами на выборах. Тем не менее всё продолжалось в видимом порядке, и дела шли по инерции от полученного толчка. При подобном состоянии дел, когда государство движется лишь по привычке, всё погибает, стоит этому движению остановиться хоть на день. Но с гибелью Цезаря старый механизм перестал действовать. Перерыв был недолог, однако машина обветшала настолько, что при остановке рассыпалась окончательно. Таким образом, заговорщики не могли восстановить то, что существовало до гражданской войны, и эта последняя тень республики, несовершенная каковой она была, исчезла навсегда.

Вот почему никто их не слушал и за ними не шел. Мужество должно было изменить не одному из них там, на Капитолии, где они остались в одиночестве при виде безразличия черни. Цицерон особенно терзался, видя, что они занимаются лишь произнесением красивых речей. Он хотел, чтобы они действовали, извлекли выгоду из момента, умерли, если понадобится: «Разве смерть не была бы славной за столь великое дело?» Этот старик, обычно нерешительный, тогда выказал больше решимости, чем все те юноши, что только что нанесли столь дерзкий удар. И все же, что в конце концов предлагал он? «Вы должны снова взбудоражить народ, — говорил он». Мы только что видели, что народ не откликнется. «Вы должны созвать сенат и воспользоваться его страхом, чтобы вырвать у него несколько благоприятных декретов». [359] Безусловно, сенат проголосовал бы за всё, чего они ни пожелали; но когда декреты были бы изданы, как их исполнять? Все эти планы являлись недостаточными, и едва ли можно было предложить что-либо более практичное людям, решившим ни в коем случае не преступать закон. Единственным остававшимся шансом было дерзко захватить власть, удерживать ее силой и беззаконием, не содрогаясь даже перед проскрипциями, и заменить только что уничтоженную народную тиранию аристократической диктатурой; словом, начать историю Суллы сначала. Кассий, возможно, и сделал бы это, но Брут испытывал ужас перед насилием. Тирания, с какой бы стороны она ни исходила, казалась ему преступлением; он предпочел бы погибнуть вместе с республикой, нежели спасать ее такими средствами.

Несколько последовавших за этим дней прошли в странных чередованиях. Наступило нечто вроде междуцарствия, в течение которого партии боролись с переменным успехом. Народ, не последовавший за заговорщиками, не поддерживал и их врагов. Не зная, на что опереться, люди в обоих лагерях действовали наугад, зачастую противоречиво и удивительным образом. В один день провозглашалась амнистия, и Брут отправлялся обедать к Лепиду; на следующий день дома заговорщиков предавали огню. Упразднив диктатуру, они ратифицировали акты диктатора. Друзья Цезаря воздвигали ему на Форуме колонну и алтарь; другой друг Цезаря приказывал их сбросить. Именно посреди этой путаницы, пока обе партии колебались, не принимая решения и медля, не осмеливаясь нанести удар, пока каждая оглядывалась по сторонам в поисках реальных сил, на горизонте появились те, кому отныне предстояло стать господами.

В Риме уже давно совершалась тайная революция, которую едва замечали из-за ее медленного и непрерывного течения, но которая, завершившись, изменила характер государства. Походы были короткими, пока сражения велись лишь в окрестностях Рима и в Италии. Граждане не успевали отвыкнуть от традиций гражданской жизни в лагере; не существовало семей, для которых военное ремесло или генеральская профессия стали бы привычными. Однако по мере того, как войны становились более отдаленными и затягивались, участвовавшие в них люди привыкали жить вдали от Рима. Они теряли Форум из виду на столь долгое время, что забывали его споры и обычаи. В то же время, по мере расширения прав гражданства, легионы открывались для людей всех рас. Это смешение завершало разрушение уз, связывавших солдата с городом; у него вырабатывалась привычка обособляться от него, иметь собственные интересы и смотреть на лагерь как на свое отечество. После великой Галльской войны, длившейся десять лет, ветераны Цезаря уже не помнили, что они граждане, и их воспоминания не простирались далее Ариовиста и Верцингеторига. Когда возникла необходимость вознаградить их, Цезарь, не отличавшийся неблагодарностью, распределил между ними лучшие земли Италии; и этот раздел был произведен на новых условиях. До тех пор солдаты после войны растворялись в массе народа: когда их отправляли в колонию, они терялись и, так сказать, абсорбировались среди прочих граждан; ныне же они переходили без всякого перехода из своего лагеря в пожалованные им имения, и благодаря этому среди них сохранялся военный дух. Поскольку они находились недалеко друг от друга и могли поддерживать связь, они не совсем утратили вкус к приключенческой жизни. «Они сравнивали, — говорит Аппиан, — тяжкий земледельческий труд с блестящими и прибыльными шансами битв». [360] Таким образом, в сердце Италии они сформировали целое население солдат, прислушивавшихся к слухам о войне и готовых откликнуться на первый призыв.

Как раз в ту пору в Риме находилось множество таковых, вызванных туда Цезарем в ожидании дарования им земель. Другие располагались неподалеку, в Кампании, будучи заняты обустройством на новом месте и, возможно, тяготясь этими предварительными хлопотами по своему устройству. Некоторые из них вернулись в Рим по слухам о происходивших событиях, остальные же выжидали хорошей платы перед тем, как принять решение, и выставляли себя на торги. Между тем покупателей хватало. Наследие великого диктатора искушало алчность каждого. Благодаря этим солдатам, готовым продать свои услуги, у каждого из претендентов имелись свои сторонники и свои шансы. Антоний превосходил всех блеском своего консульского авторитета и памятью о дружбе Цезаря; но рядом с ним находился распутный Долабелла, подававший надежды всем партиям, и молодой Октавиан, прибывший из Эпира за получением наследства своего дяди. Не было никого, вплоть до неспособного Лепида, кто не имел бы в своих интересах нескольких легионов и не играл бы хоть какой-то роли среди этих честолюбцев. И все они, окруженные купленными ими солдатами и владеющие важными провинциями, с недоверием следили друг за другом в ожидании схватки.

Что же делал в это время Брут? Поскольку момент мартовских ид был упущен, он всё еще мог воспользоваться распрями цезарианцев, чтобы обрушиться на них и сокрушить. Решительные люди из его партии советовали ему попытаться сделать это и призвать к оружию всех тех юношей, которые в Италии и провинциях приветствовали смерть Цезаря; но Брут ненавидел гражданскую войну и не мог решиться вновь подать сигнал к ней. Вообразив, будто народ поспешит принять возвращенную ему свободу, он полагал, что восстановление республики может совершиться без насилия. Одна иллюзия влекла за собой другую, и тот удар кинжалом, что положил начало ужасной двенадцатилетней войне, казался ему призванным навеки обеспечить общественное спокойствие. Именно с этой верой, выходя из курии Помпея, где он только что умертвил Цезаря, он метался по улицам с криками: «Мир! Мир!» И это слово отныне стало его девизом. Когда его друзья, узнав о грозящих ему опасностях, прибывали из соседних муниципий для его защиты, он отсылал их обратно. Он предпочитал оставаться запертым в своем доме, нежели давать какой-либо предлог к началу насилия. Вынужденный покинуть Рим, он скрывался в окрестных садах, тревожимый солдатами, выходя только по ночам, но неизменно ожидая того великого народного движения, на которое продолжал уповать. Никто не шевелился. Он удалился еще дальше и нашел убежище в своих виллах в Ланувии и Анции. Там до него доносились отзвуки войны, гудевшей по всей Италии, и он видел, как все партии готовятся к схватке. Он один неизменно сопротивлялся. Он провел целых шесть месяцев, отшатываясь от этой страшной необходимости, с каждым днем становившейся всё более очевидно неизбежной. Он не мог решиться принять ее и спрашивал совета у каждого.

Цицерон даже упоминает в своих письмах [361] о некоем подобии совета, созванного в Анции для обсуждения того, что необходимо предпринять. Там находились Сервилия с Порцией, Брут с Кассием, и были приглашены немногие из самых верных друзей, среди которых оказались Фавоний и Цицерон. Сервилия, более озабоченная безопасностью, нежели честью своего сына, желала его удаления. Она добилась от Антония, сохранившего с ней дружеские отношения, легации для своего сына и зятя, то есть поручения отправиться за хлебом в Сицилию. Это был благовидный и безопасный предлог покинуть Италию; но какая это была бы позорная уступка! — уехать с позволения, подписанного Антонием, принять изгнание как милость. Кассий не соглашался; он говорил с увлечением, негодовал, угрожал, «можно было сказать, что он дышит одной лишь войной». Брут же, напротив, спокойный и покорный судьбе, расспрашивал друзей, будучи преисполнен решимости угодить им ценой собственной жизни. Желали ли они его возвращения в Рим? Он был готов отправиться туда. Все закричали при этом предложении. Рим был полон опасностей для заговорщиков, и они не стали бы понапрасну подвергать риску последние надежды свободы. Что же тогда делать? Они сходились лишь в одном: в горьком сожалении о выбранном ими пути. Кассий сокрушался, что они не убили Антония, как он того требовал, и Цицерон не счел нужным ему возражать.

К несчастью, эти взаимные упреки не приносили никакой пользы; речь шла не о том, чтобы жаловаться на прошлое, настал час определять будущее, а они не знали, на что решиться.

Брут не сразу принял решение после этой встречи. Он упорствовал в желании оставаться как можно дольше на своей вилле в Ланувии, читая и беседуя под ее прекрасными портиками с греческими философами, составлявшими его привычное общество. Впрочем, уезжать было необходимо. Италия становилась всё менее безопасной, ветераны кишели на дорогах и грабили загородные дома. Брут отправился в Велию, чтобы сесть на корабли, оживленные [ошибка в источнике: ожидавшие], чтобы отвезти его в Грецию. Свой отъезд он называл изгнанием и, поддаваясь последней иллюзии, надеялся, что тот не послужит сигналом к войне. Поскольку Антоний обвинял его в подготовке таковой, он ответил ему от имени Кассия и от своего собственного прекрасным письмом, концовка которого гласила: «Не льсти себя мыслью, будто ты нас запугал, страх ниже нашего достоинства. Если бы какие-то иные мотивы были способны вызвать у нас склонность к гражданской войне, твое письмо не отвратило бы нас от нее, ибо угрозы не имеют власти над свободными сердцами; но ты прекрасно знаешь, что мы ненавидим войну, что ничто не способно втянуть нас в нее, и ты принимаешь грозный вид, несомненно, ради того, чтобы заставить людей поверить, будто наше решение — следствие наших страхов. Таковы наши чувства; мы желаем видеть тебя живущим с отличием в свободном государстве; мы не хотим быть твоими врагами, но свобода дорога нам больше, чем твоя дружба. Поэтому мы молим богов внушить тебе решения, спасительные для республики и для тебя самого. Если же нет, мы желаем, чтобы твоя собственная партия причинила тебе как можно меньше вреда и чтобы Рим был свободным и славным!» [362]

В Велии к Бруту присоединился Цицерон, также помышлявший об отъезде. Удрученный бездействием своих друзей, устрашенный угрозами врагов, он уже пытался бежать в Грецию, но ветер принес его обратно к итальянскому побережью. Узнав об отъезде Брута, он пожелал увидеться с ним вновь и по возможности отправиться вместе с ним. Цицерон часто с разрывающим сердце акцентом говорил о переживаниях этой последней встречи. «Я видел его, — рассказывал он впоследствии народу, — я видел, как он покидал Италию, дабы не развязать там гражданскую войну. О скорбное зрелище, я не говорю для людей — для волн и побережий! Спаситель своей страны был вынужден бежать, а ее разрушители оставались всемогущими». [363]

Последняя мысль Брута в этот печальный миг по-прежнему принадлежала общественному миру. Несмотря на столь многие разочарования, он все еще рассчитывал на народ Рима; он полагал, что сделано недостаточно для воспламенения его пыла; он не мог смириться с мыслью, будто граждан больше не осталось. Он отправлялся в путь с сожалением, что не испробовал новую борьбу легальными средствами. Несомненно, для него было невозможно вернуться в Рим и вновь появиться в сенате; однако Цицерон был менее скомпрометирован, его слава внушала уважение; людям нравилось слушать его слова. Разве не мог он предпринять эту последнюю борьбу? Брут всегда так думал; в этот момент он осмелился высказать это. Он указал Цицерону на великий долг, который предстоит исполнить, на великую роль, которую предстоит сыграть; его советы, упреки, мольбы заставили его отказаться от путешествия и вернуться в Рим. Ему казалось, как он говорил позже, «что он слышит голос родины, призывающей его!» [364] И они расстались, чтобы больше не встретиться.

Впрочем, сопротивление Брута было бесполезным: неизбежный ход событий, против которого он боролся в течение шести месяцев, увлек его в гражданскую войну. Покинув Италию, он прибыл в Афины, где проводил время в слушании академика Феомнеста и перипатетика Кратиппа. Плутарх усматривает в таком поведении искусно скрываемое лукавство. «Он готовился к войне, — говорит он, — втайне». Письма Цицерона доказывают, напротив, что это война сама отправилась на его поиски. Фессалия и Македония кишели старыми солдатами Помпея, остаравшимися там со времен Фарсала; острова Эгейского моря, города Греции, почитавшиеся своего рода убежищем для изгнанников, содержали множество недовольных, отказавшихся подчиниться Цезарю, и со времен мартовских ид они служили прибежищем для всех бежавших от владычества Антония. Афины, по правде говоря, были полны юношей из величайших семей Рима — республиканцев по рождению и возрасту, прибывших туда для завершения своего образования. Они лишь ожидали Брута, чтобы взяться за оружие. По его прибытии со всех сторон началось мощное и неописуемое движение, которому он был вынужден уступить сам. Апулей и Ватиний привели ему войска, которыми командовали. Старые солдаты Македонии собрались под началом К. Гортензия; столь многие прибывали из Италии, что консул Панса наконец выразил неудовольствие и пригрозил задержать новобранцев Брута на переправе. Студенты Афин, и среди них сын Цицерона и молодой Гораций, оставили учебу и записались к нему в армию. За несколько месяцев Брут стал господином всей Греции и собрал восемь легионов.

В этот момент республиканская партия словно очнулась повсюду одновременно. Цицерон преуспел в Риме лучше, чем надеялся, и противопоставил Антонию врагов, которые разбили того под Мутиной. Брут только что сформировал значительную армию в Греции. Кассий прошел по Азии, вербуя легионы по пути, и весь Восток объявил о поддержке его. Надежда вернулась к самым робким, и казалось, что от содействия стольких благородных защитников можно ожидать всего для республики. Однако именно в этот самый момент, когда было так необходимо единение, между Цицероном и Брутом вспыхнул серьезнейший раздор. Какое бы огорчение это у нас ни вызывало, об этом следует рассказать, ибо это дополняет наше представление о них обоих.

Цицерон первым начал жаловаться. Этот человек, обычно столь слабый и колеблющийся, стал исключительно энергичным после смерти Цезаря. Осторожность, милосердие, умеренность — великие качества, которые он высоко ценил и охотно практиковал, — казались более не соответствующими обстоятельствам времени. Этот великий проповедник мирных побед призывал всех к войне; этот суровый друг законности просил каждого преступить ее. „Не ждите сенатских декретов, — говорил он одному. — Будьте сами себе сенатом“, — писал он другому. Для достижения своих целей все средства, даже самые насильственные, казались ему хорошими; любые союзы устраивали его, даже с людьми, которых он не уважал. Брут же, напротив, даже решившись взяться за оружие, оставался щепетильным и колеблющимся и по-прежнему не любил насилие. Хотя его имя стало знаменитым главным образом благодаря убийству, вид крови был ему противен. Он щадил своих врагов, когда они оказывались в его власти, вопреки тем бесчеловечным законам, принятым всеми, которые полностью отдавали побежденных на волю победителя. Он только что подарил пример этого, пощадив жизнь брата Антония после того, как победил его. Хотя тот был дурным человеком, проявившим свою благодарность попыткой подкупить охранявших его солдат, Брут упорно продолжал относиться к нему с добротой. Мы не должны считать это великим преступлением, тем не менее в Риме этим были очень раздражены. Яростные угрозы Антония, от которого они только что с таким трудом избавились, воспоминания о пережитых ужасах и страшных потрясениях, через которые они прошли за полгода, озлобили самых миролюбивых людей. Нет ничего более яростного, чем гнев умеренных людей, когда их доводят до крайности. Они хотят покончить со всем любой ценой и как можно скорее. Они вспоминали о нежелании и медлительности, с которыми Брут начал войну. Видя его столь уступчивым, столь милосердным, они боялись, что он снова впадет в колебания и еще больше отложит момент отмщения и обретения безопасности. Цицерон взял на себя задачу сообщить Бруту об их недовольстве. В своем письме, которое сохранилось до сих пор, он с большой силой перечисляет ошибки, совершенные после смерти Цезаря; он напоминает обо всех слабостях и колебаниях, которые обескуражили решительных людей, и — что должно было особенно задеть Брута — об абсурдности стремления установить общественное спокойствие речами. „Разве вы не знаете, — говорил он, — о чем идет речь в данный момент? Шайка негодяев и мерзавцев угрожает даже храмам богов, и в этой войне на карту поставлена наша жизнь или смерть. Кого мы щадим? Что мы делаем? Разумно ли обращаться мягко с людьми, которые, если победят, сотрут самые следы нашего существования?“ [367]

Эти упреки вызвали у Брута раздражение, и он ответил взаимными обвинениями. Он также был недоволен сенатом и Цицероном. Какое бы восхищение он ни испытывал перед красноречием „Филиппик“, многое в них должно было его раздражать. Общий тон этих речей, их едкие выпады против личностей, их пламенные инвективы не могли нравиться человеку, который, поражая Цезаря, хотел казаться бесстрастным и скорее врагом принципа, чем человека. Но если в „Филиппиках“ сильна любовь к свободе, то в них наличествует и яростная личная ненависть. Мы чувствуем, что этот враг отечества является в то же время частным и личным противником. Тот попытался поработить Рим, но он также позволил себе высмеять слабости старого консуляра в весьма забавной речи. Раздражительное тщеславие Цицерона всколыхнулось, когда он прочел эту инвективу: „он закусил удила“, согласно выражению современника. Благородная ненависть, которую он испытывал к общественному врагу, подпитывалась личной злобой; началась смертная борьба, с нарастающей энергией продолженная в четырнадцати речах. „Я полон решимости, — говорил он, — забросать его инвективами и предать бесчеславным вечному презрению потомства“; [369] и он сдержал слово. Это страстное упорство, этот бурный и яростный тон должны были досаждать Бруту. Лесть Цицерона была не менее неприятна ему, чем его гнев. Он затаил на него обиду за преувеличенные хвалы, расточаемые людям, которые мало этого заслуживали: тем полководцам, которые служили любому делу, тем государственным деятелям, которые подчинялись любому правительству, тем честолюбцам и интриганам всех мастей, которых Цицерон с таким трудом объединил, чтобы сформировать то, что он называл партией честных людей; его особенно досаждало видеть, как он щедро расточает похвалы молодому Октавиану и повергает республику к его ногам; а когда он услышал, как тот назвал его „божественным юношей, посланным богами для защиты отечества“, он едва мог сдержать гнев.

Кто из них был прав? Брут, несомненно, если думать о конечной цели. Мы ясно видим, что Октавиан не мог быть никем иным, кроме как честолюбцем и предателем. Имя, которое он носил, было для него непреодолимым искушением; отдать ему республику означало уничтожить ее. Брут был прав, полагая, что Октавиана следует опасаться больше, чем Антония, и его ненависть не обманула его, когда он предвидел в этом божественном юноше, столь восхваляемом Цицероном, будущего повелителя империи, наследника и преемника того, кого он убил. Действительно ли виноват был Цицерон или только обстоятельства? Когда он принял помощь Октавиана, был ли он волен отказаться от нее? У республики в то время не было ни единого солдата, чтобы противостоять Антонию; приходилось брать солдат Октавиана или погибнуть. После того как он спас республику, было бы неблагодарно скупиться на благодарности и почести ему. К тому же его ветераны требовали их так, что не терпели отказа, и часто присваивали их ему заранее. Сенат санкционировал все как можно быстрее, опасаясь, что они обойдутся без его согласия. „Обстоятельства, — говорит где-то Цицерон, — дали ему командование, мы лишь добавили фасции“. [370] Таким образом, прежде чем осуждать уступчивость Цицерона или сетовать на его слабость, следовало подумать о трудностях его положения. Он пытался восстановить республику с помощью людей, которые боролись против нее и не любили ее. Какое доверие он мог питать к Гирцию, автору сурового закона против помпеянцев, к Планку и Поллиону, старым лейтенантам Цезаря, к Лепиду и Октавиану, каждый из которых стремился занять его место? И все же у него не было иной опоры, кроме них. Тому великому и честолюбивому человеку, который на следующий после мартовских ид день пожелал стать повелителем, он мог противопоставить лишь коалицию низших или скрытых амбиций. Ничто не было труднее, чем лавировать среди всех этих явных или тайных соперничеств. Приходилось сдерживать одного другим, льстить им, чтобы вести их, удовлетворять их отчасти, чтобы держать в узде. Отсюда эти щедрые пожалования или обещания почестей, это изобилие похвал и титулов и эти преувеличенные официальные благодарности. Это была необходимость, диктуемая обстоятельствами; вместо того чтобы считать преступлением то, что Цицерон подчинился ей, следовало сделать вывод, а именно, что попытка вести новую борьбу законными средствами, возвращение в Рим ради разжигания пыла толпы, упование вновь на силу воспоминаний и высшую власть красноречия — все это означало подвергать себя бесполезным опасностям и верному разочарованию. Цицерон хорошо это знал. Иногда, без сомнения, в разгар борьбы он позволял увлечь себя триумфами своего красноречия, как в тот день, когда он наивно писал Кассию: „Если бы можно было говорить чаще, восстановить республику и свободу было бы не так уж трудно“. [371] Но эта иллюзия никогда не длилась долго. Минутное опьянение проходило, и он вскоре осознавал бессилие красноречия, первым заявляя, что надежду можно возлагать только на республиканскую армию. Он никогда не менял этого мнения. „Вы говорите мне, — писал он Аттику, — что я ошибаюсь, полагая, будто республика полностью зависит от Брута; ничто не истиннее этого. Если ее вообще можно спасти, то только им и его друзьями“. [372] Цицерон предпринял это последнее предприятие без иллюзий и без надежды, исключительно ради того, чтобы уступить желаниям Брута, упорствовавшего в своей приверженности конституционному сопротивлению и мирной борьбе. Брут же имел меньше всех прав упрекать его в том, что тот пал духом. Цицерон был прав, часто напоминая о той встрече в Велии, когда его друг убедил его, несмотря на все колебания, вернуться в Рим. Это воспоминание служило его защитой; оно должно было помешать Бруту произнести хоть одно горькое слово против того, кого он сам толкнул на бесполезное предприятие.

Цицерон, должно быть, глубоко переживал эти упреки, однако его дружба с Брутом осталась неизменной. Он по-прежнему возлагает на него надежды, он призывает его, когда в Италии все кажется потерянным. Нет ничего трогательнее его последнего крика о помощи: „Мы — игрушка, мой дорогой Брут, в руках солдатской вольницы и дерзости их предводителя. Каждый хочет иметь в республике столько власти, сколько у него силы. Люди больше не знают ни разума, ни меры, ни закона, ни долга; они больше не заботятся об общественном мнении или суждении потомства. Приди же и дай наконец республике ту свободу, которую ты завоевал для нее своим мужеством, но которой мы еще не можем наслаждаться. Все сплотятся вокруг тебя; у свободы нет убежища, кроме твоих шатров. Таково наше положение в данный момент; о, если бы оно улучшилось! Если случится иначе, я буду лишь оплакивать республику; она должна быть бессмертной. Что до меня, то мне осталось жить совсем недолго!“ [373]

Спустя совсем немного месяцев Лепид, Антоний и Октавиан, триумвиры для восстановления республики, как они себя называли, собрались близ Болоньи. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы не понимать, на что каждый из них способен, а потому приняли детальные меры предосторожности друг против друга. Встреча происходила на острове, и они прибыли с равным числом войск, которые не должны были упускать их из виду. Ради еще большей безопасности и из страха, как бы кто-нибудь не пронес скрытый кинжал, они дошли до того, что обыскали друг друга. Успокоив себя таким образом, они провели долгую беседу. О восстановлении республики речь больше не шла; больше всего их занимали, помимо раздела власти, месть, и они тщательно составили список тех, кто подлежал уничтожению. Дион Кассий отмечает, что, поскольку они глубоко ненавидели друг друга, человек, тесно связанный с одним из них, неизменно оказывался смертельным врагом для двух других, так что каждый требовал именно голов лучших друзей своих новых союзников. Но эта трудность их не остановила; их благодарность была гораздо менее требовательной, чем их ненависть, и, покупая смерть одного врага ценой гибели нескольких друзей или даже родственников, они считали, что совершают выгодную сделку. Благодаря взаимным уступкам они быстро пришли к соглашению, и список был составлен. Цицерон не был в нем забыт, как легко догадаться; Антоний настойчиво требовал его выдачи, и вряд ли, что бы ни говорили писатели эпохи империи, Октавиан защищал его с большим усердием: Цицерон постоянно напоминал бы ему о тягостной благодарности и вопиющем акте клятвопреступления.

С кончиной Цицерона мы подошли к концу этой работы, поскольку мы ставили своей целью лишь исследование отношений Цицерона и Брута. Если бы мы захотели продолжить ее и узнать также о конце Брута, было бы достаточно прочесть восхитительное повествование Плутарха. Я побоялся бы испортить его сокращениями. В нем мы видим, что Брут испытал глубокую скорбь, узнав о гибели Цицерона. Он оплакивал нечто большее, чем друга: вместе с ним он потерял заветную надежду, от которой не хотел отказываться. Однако на сей раз он был вынужден признать, что в Риме больше нет граждан, и отчаяться в той подлой толпе, которая так спокойно позволила погибнуть своим защитникам. „Если они рабы, — говорил он с горечью, — то в этом виноваты скорее они сами, чем их тираны“. Никакое признание не могло стоить ему дороже. С тех пор как он убил Цезаря, его жизнь представляла собой лишь череду разочарований, и казалось, что события играют со всеми его замыслами. Его щепетильность в вопросах законности заставила его упустить возможность спасти республику; его ужас перед гражданской войной привел лишь к тому, что он начал ее слишком поздно. Мало того, что он оказался вынужден, помимо своей воли, нарушать закон и воевать против сограждан, он был вынужден с величайшим сожалением признать, что ошибся, ожидая слишком многого от людей. Он был высокого мнения о них, когда изучал их издалека вместе со своими любимыми философами. Его мнения изменились, когда он столкнулся с ними вблизи, когда ему пришлось стать свидетелем падения нравов, разглядеть тайную жадность, бессмысленную ненависть, трусливые страхи тех, кого он считал храбрейшими и честнейшими! Он был так глубоко опечален, что, узнав о последних слабостях Цицерона, усомнился в самой философии — своей излюбленной науке, составлявшей радость его жизни. „Какая ему была польза, — говорил он, — писать с таким красноречием о свободе своей родины, о чести, смерти, изгнании или бедности? Поистине, я начинаю терять веру в те занятия, которым Цицерон посвящал столько сил“. [374] Читая эти горькие слова, мы вспоминаем те, что он произнес перед смертью; одно объясняет другое, и каждое из них является симптомом той же внутренней тревоги, которая нарастает по мере того, как опыт государственных дел все больше разочаровывает его в людях и в жизни. Он поколебался в отношении философии, когда увидел слабость тех, кто предавался ей с наибольшим усердием; когда же он увидел торжество партии проскрипторов, он усомнился в добродетели.

Было закономерно, что именно так погиб этот человек мысли, который против воли стал человеком действия и был выброшен силой обстоятельств из своей естественной стихии.

ОКТАВИАН

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ЗАВЕЩАНИЕ АВГУСТА

Цицерон любил молодежь; он охотно бывал в ее обществе и с готовностью молодел вместе с ней. Сразу после того как он побывал претором и консулом, мы видим, как он окружает себя подающими надежды молодыми людьми, такими как Целий, Курион и Брут, которых он брал с собой на Форум и учил произносить речи рядом с собой. Позднее, когда поражение при Фарсале отстранило его от управления страной, он стал близко общаться с теми легкомысленными молодыми людьми, которые примкнули к партии победителя, и даже соглашался ради развлечения давать им уроки красноречия. „Они мои ученики в искусстве хорошо говорить, — весело писал он, — и мои учителя в искусстве хорошо обедать“. [375] После смерти Цезаря события свели его с еще более молодым поколением, которое тогда только начинало появляться на политической сцене. Планк, Поллион, Мессала, которым судьба судила стать высшими сановниками нового правительства, искали его дружбы, а основатель империи называл его отцом.

Переписка Октавиана и Цицерона была опубликована, и мы знаем, что она составляла по меньшей мере три книги. Она была бы весьма интересна, если бы сохранилась. Читая ее, мы могли бы проследить все фазы этой продолжавшейся несколько месяцев дружбы, которой суждено было завершиться столь ужасным образом. Вероятно, ранние письма Цицерона показали бы его поначалу недоверчивым, сомневающимся и холодно-вежливым. Вопреки тому, что утверждалось, не он призвал Октавиана на помощь республике. Октавиан пришел по собственной воле. Он писал Цицерону каждый день; [376] он засыпал его заверениями и обещаниями, уверял в нерушимой преданности. Цицерон долго колебался, прежде чем подвергнуть эту преданность испытанию. Он считал Октавиана умным и решительным, но пожалуй слишком молодым. Он страшился его имени и его друзей. „Около него слишком много дурных людей, — говорил он, — из него никогда не выйдет хорошего гражданина“. [377] Тем не менее он позволил себя увлечь; он забыл свое недоверие, и когда мальчишка, как он демонстративно называл его, снял осаду Мутины, его благодарность дошла до крайности, которую не одобрял благоразумный Аттик и которая не понравилась Бруту. Радость, испытанная им от поражения Антония, заставила его забыть всякую сдержанность; он был ослеплен и увлечен своей ненавистью. Когда он увидел, как „этот пьяница попадает в сети Октавиана, выйдя из своих оргий“, [378] он вышел из себя. Но эта радость длилась недолго, ибо о предательстве полководца он узнал почти одновременно с его победой. Именно в этот момент его письма стали бы особенно интересными. Они пролили бы свет на последние месяцы его жизни, история которых нам малоизвестна. Усилия, предпринятые им тогда, чтобы смягчить его, вменялись ему в вину, и я признаю, что, руководствуясь соображениями одного лишь собственного достоинства, было бы лучше ничего не просить у того, кто его так подло предал. Но речь шла не только о нем самом. У Рима не было солдат, чтобы противостоять солдатам Октавиана. Единственным средством, остававшимся для его разоружения, было напомнить ему о данных им обещаниях. Не оставалось никакой надежды пробудить хоть какие-то искры патриотизма в этом эгоистичном уме, но попытку по крайней мере следовало предпринять. Республика находилась в опасности наряду с жизнью Цицерона, и то, что не подобало делать ради продления собственной жизни, необходимо было попытаться совершить ради спасения республики. Мольба не является постыдной, когда человек защищает свободу своей родины и когда нет иного способа защитить ее. Именно в этот страшный момент он, без сомнения, написал те весьма смиренные слова Октавиану, которые мы находим в фрагментах его писем: „Дай мне знать на будущее, что ты хочешь, чтобы я сделал, я превзойду твое ожидание“. [379] Далеко не упрекая его за эти мольбы, я признаю, что не могу без волнения смотреть на то, как этот славный старик так унижается перед мальчишкой, который предал его доверие, который сыграл на его доверчивости, но у которого в руках власть спасти или погубить республику!

К сожалению, от этих писем остались лишь фрагменты, которые ничему не могут нас научить. Если мы хотим узнать того, кто занимал столь значительное место в последних событиях жизни Цицерона, нам следует поискать в другом месте. Было бы легко и поучительно воспроизвести здесь мнения, которые высказывают о нем историки империи. Но я предпочитаю придерживаться метода, которому следовал в этой работе до конца, и, если возможно, судить об Октавиане, как и о Цицероне, по тому, что он говорит о себе сам, по его признаниям и откровениям. За неимением его утраченных писем и мемуаров обратимся к великой надписи в Анкире, которую иногда называют политическим завещанием Августа, поскольку в ней он подводит итог всей своей жизни. К счастью, она дошла до нас. Из Светония мы знаем, что он приказал высечь ее на медных досках, укрепленных на его гробнице. [380] Вероятно, она получила очень широкое распространение в первом веке христианской эры и что лесть или благодарность множили копии повсюду по мере того, как культ основателя империи распространялся по всей вселенной. Фрагменты были найдены среди руин Аполлонии, и она до сих пор целиком существует в Ангоре, древней Анкире. Когда жители Анкиры воздвигли храм в честь Августа, бывшего их благодетелем, они сочли, что не смогут почтить его память лучше, чем высечением этого отчета, или, скорее, прославления его жизни, составленного им самим. С тех пор памятник, посвященный Августу, не раз менял свое назначение: за греческим храмом последовала византийская церковь, а за церковью — турецкая школа. Крыша обвалилась, увлекая за собой украшения верхушки, колонны портиков исчезли, а к древним руинам добавился мусор византийских и турецких построек, которые теперь тоже лежат в руинах. Но по счастливому стечению обстоятельств мраморные плиты, повествующие о деяниях Августа, остались прочно прикрепленными к неразрушимым стенам.

Это прекрасная возможность для изучения этого памятника. Господин Перро [381] только что привез из Галатии более точную копию латинского текста и совершенно новую часть греческого перевода, которая проясняет и дополняет латинский текст. Благодаря ему, за исключением нескольких малозначительных лакун, надпись теперь полна и может быть прочитана от начала до конца. Следовательно, теперь мы можем постичь и истолковать ее общий смысл.

I.

Первая особенность, которую мы замечаем при чтении Анкирской надписи, — это ее величественный тон. Невозможно не поразиться ему. Мы сразу видим по определенному налету авторитетности, что говорящий управлял всем миром более пятидесяти лет. Он знает важность совершенных им дел: он знает, что ввел новое состояние общества и руководил одним из величайших преображений человеческой истории. Соответственно, хотя он лишь пересказывает факты и приводит цифры, все сказанное им звучит грандиозно, и он умеет придать столь величественный оборот этим сухим перечислениям, что при их чтении мы чувствуем себя охваченными своего рода невольным уважением. Однако мы должны быть начеку. Величественный тон может служить удобной завесой для сокрытия многих слабостей; пример Людовика XIV, столь близкий к нашему времени, должен научить нас не доверять ему без проверки. Не следует забывать и о том, что достоинство было столь истинно римской чертой, что его видимость сохранялась долгое время после того, как исчезла сама реальность. Когда мы читаем надписи последних лет империи, мы едва замечаем, что она вот-вот погибнет. Те жалкие правители, которые владели лишь несколькими провинциями, говорят так, будто правят всей вселенной, и их грубейшая ложь выражена с невероятным достоинством. Следовательно, если мы хотим избежать обмана при изучении памятников римской истории, мы должны остерегаться первого впечатления, которое может быть обманчивым, и вглядываться в вещи внимательно.

Хотя изучаемая нами надпись называется „Деяния божественного Августа“, Август на самом деле не собирался рассказывать всю свою жизнь. В ней есть крупные и умышленные лакуны; он не собирался рассказывать обо всем. Когда в возрасте семидесяти шести лет, окруженный всеобщим восхищением и уважением, престарелый принцепс оглядывался на свою прошлую жизнь, чтобы подвести ей краткий итог, многие воспоминания должны были тревожить его. Нет сомнения, например, что ему было очень не по себе вспоминать первые годы своей политической жизни. Тем не менее необходимо было сказать о них хоть что-то, и было благоразумнее попытаться затушевать их, чем хранить молчание, которое могло бы породить множество толков. Он вышел из положения следующим образом: „В девятнадцатилетнем возрасте, — говорит он, — я по собственной инициативе и на собственные средства собрал армию; с ее помощью я вернул свободу республике, порабощенной угнетавшей ее фракцией. В ответ сенат своими декретами принял меня в свое число, среди консуляров, даровал мне право командования войсками и поручил мне вместе с консулами Г. Пансой и А. Гирцием следить за безопасностью государства в звании пропретора. Оба консула скончались в том же году, и народ поставил меня на их место и назначил триумвиром для наведения порядка в республике“. В этих немногих строках, составляющих начало надписи, уже содержатся весьма странные упущения. Из них можно было бы заключить, что он получил все перечисленные им должности, служа одному и тому же делу, и что между первыми полученными им должностями и триумвиратом ничего не происходило. Благодаря „Филиппикам“ мы знаем те декреты сената, на которые здесь ссылаются с некоторой бесстыдностью. Сенат поздравляет молодого Цезаря „с защитой свободы римского народа“ и с разгромом Антония; между тем именно после сговора с Антонием с целью порабощения римского народа во время той мрачной встречи в Болонье он получил или, вернее, взял титул триумвира. Надпись хранит благоразумное молчание обо всем этом.

То, что последовало за этой встречей, рассказать было еще труднее. Здесь Август больше всего желал предать забвению. „Я изгнал тех, кто убил моего отца, покарав их преступление законными трибуналами. Затем, поскольку они вели войну против республики, я победил их в двух сражениях“. Можно заметить, что о проскрипциях не упоминается вовсе. Что, в самом деле, он мог о них сказать? Мог ли какой-либо языковой изыск уменьшить их ужас? В общем и целом пристойнее было о них не говорить. Но поскольку, согласно прекрасному замечанию Тацита, легче хранить молчание, чем забыть, мы можем быть уверены, что Август, ничего не говорящий здесь о проскрипциях, вспоминал о них не раз в течение своей жизни. Даже если он не испытывал угрызений совести, он, должно быть, часто чувствовал себя смущенным страшным противоречием между своей прошлой и последующей политикой; ибо, что бы он ни делал, память о проскрипциях всегда опровергала его официальный облик милосердного и честного человека. Даже здесь, как мне кажется, он выдает свое смущение. Его собственное молчание не вполне удовлетворяет его, он чувствует, что вопреки всей его осмотрительности неприятные воспоминания не могут не пробудиться в умах его читателей; и поэтому, чтобы упредить и обезоружить их, он спешит добавить: „Я перенес свое оружие по суше и по морю по всему миру в моих войнах против граждан и чужеземцев. После победы я пощадил граждан, переживших бой, и предпочел сохранить, а не уничтожить те чужеземные народы, которые мог пощадить без опасности“.

Пройдя это трудное место, рассказывать остальное стало легче. Тем не менее он по-прежнему крайне скуп на слова относительно более ранних времен. Возможно, он опасался, как бы память о гражданских войнах не помешала тому примирению партий, которое всеобщее истощение принесло после Актиума? Во всей надписи нет поистине ни единого слова, которое воскрешало бы прежнюю злобу. Он почти ничего не говорит о своих старых соперниках. О Лепиде обронено от силы одно презрительное слово, а против Антония выдвинуто злобное, но мимолетное обвинение в разграблении храмовых сокровищ. Вот все, что он говорит о своей войне с Секстом Помпеем, доставившей ему столько хлопот, и об этих доблестных моряках, победивших его: „Я очистил море от пиратов и в этой войне захватил тридцать тысяч беглых рабов, сражавшихся против республики, и выдал их господам для наказания“. Что же касается той великой победы при Актиуме, которая дала ему владычество над миром, то он упоминает о ней лишь для того, чтобы отметить стремление Италии и западных провинций объявить о своей поддержке его.

Естественно, он предпочитает останавливаться на событиях последних лет своего правления, и мы чувствуем, что ему гораздо свободнее говорить о победах, в которых побежденными были не римляне. Он по праву гордится тем, как отомстил за оскорбления, нанесенные национальной гордости до него: „Я возвратил после побед, одержанных в Испании и над далматинами, штандарты, потерянные некоторыми полководцами. Я заставил парфян возвратить добычу и знаки трех римских армий и смиренно прийти просить нашей дружбы. Я поместил эти знаки в святилище Марса Мстителя“. Мы также понимаем, что он с удовлетворением говорит о походах против германцев, тщательно обходя молчанием катастрофу Вара, и что он стремится сохранить память о тех отдаленных экспедициях, которые столь сильно поразили воображение его современников. „Римский флот, — говорит он, — поплыл из устья Рейна в сторону восхода солнца, до тех отдаленных стран, куда еще не проникал ни один римлянин ни по суше, ни по морю. Кимвры, хариды, семноны и другие германские племена тех стран прислали посольства с просьбой о моей дружбе и дружбе римского народа. По моим приказам и под моим руководством две армии были отправлены почти одновременно в Аравию и Эфиопию. Покорив многие народы и захватив много пленных, они достигли города Набата в Эфиопии, а также пределов сабеев и города Мариба в Аравии“.

Но какими бы интересными ни казались нам эти исторические воспоминания, истинный интерес Анкирского памятника заключается вовсе не в них. Его подлинная важность состоит в том, что он сообщает нам о внутреннем управлении Августа.

Здесь снова следует читать с осторожностью. Политики крайне редко имеют обыкновение вывешивать на стенах храмов руководящие ими принципы и столь щедро делиться с публикой секретами своего поведения. Очевидно, что Август, писавший здесь для всего мира, вовсе не намеревался рассказывать все, и что если мы хотим узнать точную правду и досконально постичь характер его институтов, нам следует искать в другом месте. Историк Дион Кассий дает нам наиболее полные сведения на этот счет. Диона читают очень мало, и это неудивительно, ведь у него нет ни одного качества, привлекающего читателей. Его повествование постоянно прерывается бесконечными речами, которые отталкивают самого терпеливого читателя. Он был человеком узкого кругозора, без политических способностей, увлеченным нелепыми суевериями, и те же черты он приписывает своим историческим персонажам. Поистине, стоило побывать дважды консулом, чтобы всерьез рассказывать нам, будто после крупного поражения Октавиан воспрянул духом, увидев, как рыба выпрыгнула из моря ему под ноги! Довершает наше раздражение то, что, поскольку он часто касался тех же тем, что и Тацит, он постоянно наводит на невыгодные для себя сравнения. Однако мы должны остерегаться недооценивать его; каким бы нудным он ни был, он оказывает нам весьма ценные услуги. Если у него нет широких взглядов Тацита, он зато погружается в детали и творит чудеса. Никто никогда не был столь точен и мелочен, как он. Я представляю его себе ревностным государственным служащим, прошедшим все ступени и состарившимся в своей профессии. Он досконально знает тот чиновничий и административный мир, в котором жил; он говорит о нем точно и любит о нем говорить. При таких наклонностях вполне естественно, что он интересовался реформами, введенными Августом во внутреннее управление империи. Он стремится познакомить нас с ними в деталях; и, верный своим риторским привычкам и безудержной страсти к красивым речам, он предполагает, будто именно Меценат предложил Августу провести их, и пользуется случаем, чтобы заставить его произнести пространную речь. [382] Речь Мецената содержит в себе, по сути, то, что можно назвать общей теорией империи. Этот интересный очерк, воплощенный в жизнь позднее, сильно помогает нам понять ту часть надписи Анкиры, которую нам еще предстоит изучать. Мы должны всегда держать его в памяти, чтобы глубоко постичь дух институтов Августа, мотив его щедрот, скрытый смысл упоминаемых им фактов и, прежде всего, характер его отношений с различными классами граждан.

Начнем с изучения отношений Августа с его солдатами. „Около… тысяч римлян, — говорит он, — носили оружие под моими знаменами. Я расселил в колонии или отправил назад в их муниципии по истечении срока службы немногим более трехсот тысяч человек. Всем им я дал землю или деньги на ее покупку“. [383] В два разных случая, после войн против Секста Помпея и против Антония, Август стоял во главе примерно пятидесяти легионов; к моменту его смерти их осталось всего двадцать пять. Но и это сокращенное число по-прежнему невыносимо отягощало финансы империи. Огромный рост расходов, который создание крупных постоянных армий возложило на казну, долгое время мешал Августу, несмотря на процветание его царствования, иметь то, что мы сейчас назвали бы сбалансированным бюджетом. Четыре раза он был вынужден помогать государственной казне из собственного состояния и исчисляет суммы, которые он преподнес государству, в сто пятьдесят миллионов сестерциев (£1,200,000). Ему стоило больших трудов разрешить эти финансовые трудности, главной причиной которых были расходы на армию. Это натолкнуло его на мысль создать своего рода военный пенсионный фонд и обратиться за его пополнением к щедрости союзных царей и городов, а также богатейших римских граждан; а чтобы побудить других собственным примером, он единовременно пожертвовал сто семьдесят миллионов сестерциев (£1,360,000). Но поскольку этих добровольных даров оказалось недостаточно, пришлось ввести новые налоги и пополнять казну армии за счет поступлений от двадцатипроцентного налога на наследство и сотой доли с продаж. И все же кажется, что, несмотря на эти усилия, пенсии выплачивались плохо, поскольку это было одной из жалоб, которые паннонские легионы выдвигали в своем восстании против Тиберия. Достоверно то, что армия Августа была одной из величайших забот его администрации. Его собственные легионы доставляли ему столько же хлопот, сколько легионы врага. Он имел дело с солдатами, которые чувствовали себя хозяевами и которые в течение десяти лет были развращены лестью и обещаниями. Накануне битвы они были очень требовательны, потому что знали, как сильно в них нуждаются; после победы они становились неуправляемыми из-за гордыни, которую она в них вселяла. Чтобы удовлетворить их, потребовалось бы экспроприировать всех жителей Италии поголовно. Октавиан сначала согласился на это после Филипп; но позже, когда его политика изменилась, когда он понял, что не сможет основать стабильное правительство, если навлечет на себя ненависть итальянцев, он решил щедро заплатить собственникам за земли, которые он даровал своим ветеранам. „Я возместил муниципиям деньгами, — говорит он, — стоимость земель, которые я раздал своим солдатам в мое четвертое консульство, а позднее — в консульство М. Красса и Кн. Лентула. Я заплатил шестьсот миллионов сестерциев (£4,800,000) за земли, расположенные в Италии, и двести шестьдесят миллионов сестерциев (£2,080,000) за те, что находились в провинциях. Из всех тех, кто основывал колонии солдат в провинциях и в Италии, я до сих пор первый и единственный, кто поступил так“. Он был прав, хвалясь этим. Поведение полководцев того времени вовсе не заключалось в том, чтобы платить за то, что они брали, и он сам долгое время подавал иной пример. Когда чуть позже он осмелился противостоять требованиям своих ветеранов, ему пришлось выдержать страшные схватки, в которых его жизнь не раз подвергалась опасности. Во всяком случае, его поведение по отношению к солдатам в то время — одна из вещей, делающих ему наибольшую честь. Он был обязан им всем, и у него не было ни тех качеств, которые были необходимы, чтобы подчинить их себе, — ни способностей Цезаря, ни недостатков Антония; и все же он осмелился пойти против них и сумел добиться превосходства. Примечательно, что, хотя он завоевал власть исключительно войной, он сумел сохранить преобладание гражданского элемента в созданном им правительстве. Если империя, в которой не осталось никакого другого элемента силы и жизни, кроме армии, не превратилась с того времени в военную монархию, то этим она, безусловно, обязана его твердости.

Ничто не проще отношений Августа с народом. Информация, которую дает на этот счет Анкирская надпись, полностью согласуется с речью Мецената: он кормил их и развлекал. Вот, прежде всего, точный отчет о суммах, потраченных им на их кормление: „Я выплатил римскому народу по триста сестерциев (£2 8s.) на человека согласно завещанию моего отца и по четыреста сестерциев (£3 4s.) от собственного имени из военной добычи во время моего пятого консульства. В другой раз, в мое десятое консульство, я выдал денежный подарок по четыреста сестерциев каждому гражданину из моего личного состояния. Во время моего одиннадцатого консульства я произвел двенадцать раздач хлеба за свой счет. Когда я в двенадцатый раз облекся в трибунскую власть, я снова выдал народу по четыреста сестерциев на человека. Все эти раздачи производились не менее чем двумстам пятидесяти тысячам человек. Будучи облечен в восемнадцатый раз трибунской властью и консулом в двенадцатый раз, я выдал по шестьдесят денариев (£1 10s. 4d.) тремстам двадцати тысячам жителей Рима. Во время моего четвертого консульства я выделил по тысяче сестерциев (£8) для каждого из моих солдат, предварительно вычтенных из добычи и распределенных в созданных ими колониях. Около ста двадцати тысяч колонистов получили свою долю при распределении, последовавшем за моим триумфом. Будучи консулом в тринадцатый раз, я выдал по шестьдесят денариев каждому из тех, кто получал тогда раздачи хлеба; их было немногим более двухсот тысяч“. После этих поистине поразительных щедрот Август упоминает публичные игры, устроенные им для народа, и хотя текст здесь имеет несколько лакун, можно предположить, что развлечения обошлись ему не дешевле, чем кормление. „Я устраивал гладиаторские представления [384] … раз от собственного имени и пять раз от имени моих детей или внуков. В этих различных празднествах сражалось около десяти тысяч человек. Дважды от собственного имени и трижды от имени моих сына и внука я устраивал состязания борцов, привезенных мной изо всех стран. Я справлял публичные игры четыре раза от собственного имени и двадцать три раза вместо магистратов, которые отсутствовали или не могли вынести расходов по этим игры… Я двадцать шесть раз устраивал от своего имени или от имени моих сыновей и внуков травлю африканских зверей — в цирке, на Форуме или в амфитеатрах, и было убито около трех с половиной тысяч этих зверей. Я показал народу зрелище морского сражения за Тибром, где сейчас находится роща Цезарей. Я велел вырыть там канал длиной в одну тысячу восемьсот футов и шириной в одну тысячу двести футов. Там сражались тридцать кораблей, вооруженных таранами, трирем, бирем и большое число судов меньшего размера. На этих судах, помимо гребцов, находился экипаж из трех тысяч человек“. Здесь, как мне кажется, содержится любопытный и официальный комментарий к знаменитому выражению Ювенала panem et circenses. Мы ясно видим, что это была не шпилька поэта, а подлинный принцип политики, удачно изобретенный Августом и сохраненный его преемниками как традиция управления.

Отношения Августа с сенатом, как легко понять, были более трудными и сложными. Даже после Фарсала и Филипп это все еще было громкое имя, с которым необходимо было считаться. Угнетенная, старая аристократия все еще внушала некоторое опасение и казалась заслуживающей определенного уважения. Это хорошо видно по тому, с какой заботой Август в своем завещании никогда не говорит о сенате иначе как с уважением. Его имя всплывает на каждом шагу с некоторой аффектацией. Если бы мы верили видимости, можно было бы сказать, что сенат тогда был хозяином, а принцепс довольствовался исполнением его декретов. Именно это Август и хотел внушить. Он провел всю свою жизнь, скрывая свою власть или сетуя на нее. Из своего царского жилища на Палатине он писал сенату самые патетические письма с просьбой освободить его от бремени государственных дел, и никогда он не казался большим противником власти, чем в тот момент, когда сосредоточивал в своих руках все полномочия. Не удивительно, что мы находим эти приемы и в его завещании: они слишком хорошо удавались с его современниками, чтобы он не искушался использовать их перед потомством. Соответственно, он продолжает разыгрывать ту же комедию умеренности и бескорыстия. Он делает вид, например, что настаивает на почестях, от которых отказался, столь же сильно, сколь и на тех, которые принял. „В консульство М. Марцелла и Л. Аррунция, — говорит он, — когда сенат и народ просили меня принять абсолютную власть, [385] я не принял ее. Но я не отказался взять на себя надзор за продовольствием во время великого голода и своими тратами избавил народ от страхов и опасностей. Когда взамен они предлагали мне консульство ежегодно или пожизненно, я отказывался от него“. Это не единственный случай, когда он останавливается на собственной умеренности. Более того, он не раз ссылается на почести или дары, от которых отказался. Но вот здесь действительно нечто превосходящее всякие границы: „В мое шестое и седьмое консульства, после подавления гражданских войн, когда общий голос всех граждан предложил мне верховную власть, я возвратил правление республикой сенату и народу. В награду за это деяние я получил титул Августа по декрету сената, моя дверь была обвита лаврами и увенчана гражданским венком, а в Юлиевой курии был помещен золотой щит с надписью, свидетельствующей о том, что эта честь была присуждена мне в знак уважения к моей добродетели, милосердию, справедливости и благочестию. С этого момента, хотя я превосходил остальных по достоинству в занимаемых должностях, я никогда не претендовал на большую власть, чем та, которую предоставлял своим коллегам“. Этот любопытный отрывок показывает, как могут обманывать надписи, если верить им слепо. Разве не показалось бы нам правильным сделать вывод, что в 726 году от основания Рима республика была восстановлена великодушием Августа? Между тем именно в этот период абсолютная власть императора избавилась от всякого страха нападения извне и, будучи мирно принята всеми, окончательно утвердилась. Сам Дион, официальный Дион, столь готовый принять на веру слова императора, не может смириться с этой ложью Августа; он отваживается показать, что не обманут, и без труда доказывает, что это правительство, под каким бы названием оно ни маскировалось, в основе своей было монархией; он мог бы добавить, что никогда не было более абсолютной монархии. Один человек провозгласил себя наследником всех магистратов республики и соединил в себе все их полномочия. Он игнорировал народ, с которым больше не советовался; он — хозяин сената, который он избирает и формирует по своему усмотрению; будучи одновременно консулом и понтификом, он регулирует поступки и верования; облеченный трибунской властью, он неприкосновенен и священен, то есть малейшее слово, оброненное против него, становится святотатством; как цензор, в звании префекта нравов, он может контролировать поведение частных лиц и вмешиваться, когда пожелает, в самые интимные дела жизни. [386] Все подчинено ему — как частная, так и общественная жизнь, и его власть может проникать повсюду: от сената до самых скромных и темных очагов. Добавьте к этому, что границы его империи — это границы цивилизованного мира; варварство начинается там, где кончается рабство, и против этого деспотизма не остается даже печального убежища в виде изгнания. И все же именно тот человек, который обладает этой ужасающей властью, от которого ничто в его необъятной империи не ускользает и от чьей империи невозможно ускользнуть, именно он только что с бесстыдной уверенностью заявил нам, что отказался принять абсолютную власть!

Следует признать, что эта абсолютная власть, которую он прикрывал столькими предосторожностями, также стремилась всеми возможными средствами примирить людей с собой. Все компенсации, которые могли заставить народ забыть о своей свободе, были даны римлянам Августом щедрой рукой. Я говорю не только о том материальном благосостоянии, при котором число граждан увеличилось почти на миллион за время его правления; [387] и даже не о покое и безопасности, которые по окончании гражданской войны были насущнейшей потребностью всего мира, но также и о том несравненном великолепии, которым он украсил Рим. Это было верным средством угодить народу. Цезарь хорошо знал это и истратил сто миллионов сестерциев (800 000 фунтов стерлингов) единовременно просто на покупку земли, на которой должен был стоять его Форум. Август сделал еще больше. Анкирская надпись содержит перечень общественных зданий, построенных им, но он столь велик, что процитировать его целиком невозможно. Он упоминает пятнадцать храмов, несколько портиков, театр, курию, Форум, базилику, акведуки, общественные дороги и т. д.; по правде говоря, Рим был полностью перестроен им. Можно сказать, что ни одно общественное здание не было им обойдено вниманием и что он восстановил все те, которые не перестроил заново. Он завершил театр Помпея и Форум Цезаря, заново отстроил Капитолий; за один год он отремонтировал восемьдесят два храма, приходивших в упадок. Он не потратил столько миллионов без определенной цели, и вся эта щедрость столь осмотрительного правителя прикрывала глубокий политический замысел. Он желал ослепить народ, опьянить его роскошью и пышностью, дабы отвлечь его от назойливых воспоминаний о прошлом. Этот мраморный Рим, который он воздвиг, должен был заставить их забыть Рим кирпичный.

Это было не единственным утешением, предложенным Августом народу; он преподнес ему более благородное возмещение и тем самым стремился узаконить свою власть. Если он требовал жертвы их свободы, то позаботился о том, чтобы всячески потшить их национальную гордость. Никто лучше него не заставлял уважать Рим в глазах иностранных держав; никто не давал ей больше поводов для гордости тем влиянием, которым она пользовалась среди своих соседей. Последняя часть надписи заполнена отрадным перечислением знаков уважения, которые самые отдаленные страны мира оказывали Риму в его правление. Он стремился направить их внимание на эту внешнюю славу, дабы они не сосредоточивали его с некоторым сожалением на том, что происходило дома. Тем гражданам, которых угнетал вид опустевшего Форума и покорного сената, он указывал на римские армии, проникающие к паннонцам и арабам, на римские флотилии, бороздящие Рейн и Дунай, на царей британцев, свевов и маркоманов, нашедших убежище в Риме и умоляющих о поддержке легионов, на мидян и парфян, этих страшных врагов Рима, просивших у него царя, на самые отдаленные народы, наименее известные и лучше всего защищенные своим расстоянием и безвестностью, тронутые этим великим именем, достигающим их впервые, и ищущие римского союза. «Послы приходили ко мне из Индии, от царей, которые никогда еще не отправляли послов ни к одному римскому полководцу. Бастарны, скифы и сарматы, живущие по эту сторону Танаиса и за этой рекой, цари албанов, иберов и мидян присылали ко мне послов с просьбой о нашей дружбе». Самым недовольным было весьма трудно противиться столь великому величию. Но его величайшим мастерским ходом было то, что он распространил это внимание к славе Рима даже на прошлое. Он почитал всех, кто когда-либо трудился на ее благо, говорит Светоний, [388] едва ли не как богов, и, дабы показать, что никто не исключен из этого почитания, он вновь воздвиг статую Помпея, у подножия которой пал Цезарь, и установил ее в общественном месте. Это великодушное поведение было также мудрой политикой. Притязая на долю в былой славе, он заранее обезоруживал тех, кто мог бы искушение использовать ее против него, и в то же время придавал некое подобие санкции своей власти, привязывая ее в некотором роде к этим старым воспоминаниям. Какими бы различиями ни отличалось созданное им правительство от республиканского, оба сходились в одном пункте: они искали величия Рима. Август пытался примирить прошлое с настоящим на этой общей почве. Он также украсил Рим, защитил ее границы, расширил ее империю и заставил уважать ее имя. Он продолжил и завершил то дело, над которым трудились семь веков. Он мог тогда называть себя продолжателем и наследником всех тех, кто приложил к нему руку: Катона, Павла Эмилия и Сципиона — и поставить себя в один ряд с ними. Он не преминул сделать это, когда построил Форум, носящий его имя; мы знаем от Светония, что под этими портиками, воздвигнутыми им и наполненными записями о его деяниях, он разместил всех великих людей республики в триумфальных облачениях. Это было наивысшей точкой его политического искусства, ибо, связывая их со своей славой, он в свою очередь получал часть их славы и таким образом обращал себе на пользу величие того политического порядка, который он сокрушил.

Эти компенсации, предложенные Августом римлянам в обмен на их свободу, казалось, удовлетворили их. Каждый быстро привык к новому правительству, и можно сказать, что Август царствовал без сопротивления. Заговоры, которые не раз угрожали его жизни, были преступлениями нескольких обособленных недовольных, легкомысленных юнцов, которых он подверг опале, или вульгарных и честолюбивых людей, желавших его места; они не были делом политических партий. Можно ли вообще сказать, что в этот момент существовали какие-либо политические партии? Партии Секста Помпея и Антония не пережили смерти своих вождей; и со времен Филипп почти не осталось республиканцев. С того момента все благоразумные люди приняли максиму о том, что «огромный организм империи не может стоять прямо и устойчиво без кого-то, кто им руководит». Лишь немногие упрямцы, еще не обращенные в новую веру, писали яростные декламации в школах под именами Брута и Цицерона или позволяли себе говорить свободно в тех изысканных кругах, которые были салонами того времени: in conviviis rodunt, in circulis vellicant. Но это были незначительные исключения, которые тонули посреди всеобщего восхищения и уважения. На протяжении более чем пятидесяти лет сенат, всадники и народ изощрялись в изобретении новых почестей для того, кто даровал Риму внутренний мир и столь энергично поддерживал ее величие за рубежом. Август позаботился напомнить обо всех этих знаках внимания в изучаемой нами надписи — не в порыве ребяческого тщеславия, а для того, чтобы показать согласие всех сословий в государстве, которое казалось узаконивающим его власть. Эта мысль особенно ярко проявляется в последних строках надписи, где он напоминает об обстоятельстве своей жизни, которое было ему дороже всего, ибо в нем соглашательский дух всех граждан проявился наиболее ярко: «Когда я был консулом в тринадцатый раз, сенат, сословие всадников и весь народ присвоили мне имя Отца Отечества и пожелали, чтобы это было вписано в вестибюле моего дома, в курии и на моем Форуме под квадригами, воздвигнутыми там в мою честь по декрету сената. Когда я писал эти строки, мне шел семьдесят шестой год». Не без причины он приберег эту деталь напоследок. Этот титул Отца Отечества, которым его приветствовали от имени всех граждан Мессала, старый друг Брута, казался законным освящением власти, приобретенной незаконными средствами, и своего рода амнистией, которую Рим даровал прошлому. Мы вполне можем понять, что Август даже на смертном ложе с удовлетворением останавливался на воспоминании, которое казалось подобием отпущения грехов, и что он стремился завершить таким образом обзор своей политической жизни.

II.

Мне хотелось бы в нескольких словах передать то впечатление, которое производит на меня анализ этой замечательной надписи в отношении ее автора.

Вся политическая жизнь Августа заключена в двух официальных документах, которые по удивительной счастливой случайности оба дошли до нас: я имею в виду преамбулу эдикта о проскрипциях, которую Октавиан подписал и, по всей видимости, составил сам и которую сохранил Аппиан, и надпись, найденную на стенах храма в Анкире. Первая показывает нам, каким Октавиан был в двадцать лет, только что вышедший из рук риторов и философов, со всеми подлинными инстинктами своей природы; вторая — каким он стал после пятидесяти шести лет ничем не сдерживаемой и неограниченной власти; достаточно сравнить их, чтобы обнаружить пройденный им путь и те изменения, которые породили в нем знание людей и практика государственных дел.

Обладание властью сделало его лучше — вещь необычная, ибо после него римская история дает нам примеры лишь принцев, испорченных властью. От битвы при Филиппах до битвы при Акциуме, или скорее до того момента, когда он, кажется, официально просит прощения у мира, отменив все акты триумвирата, мы чувствуем, что он стремится стать лучше, и мы можем почти проследить шаги его прогресса. Я не думаю, что мы смогли бы найти другой пример столь сильного усилия над собой и столь полного успеха в преодолении собственной природной склонности. По природе он был трусом и прятался в своей палатке в первом сражении. Не знаю, как он это сделал, но он преуспел в приобретении мужества; он закалился в войне, сражаясь против Секста Помпея, и даже проявил храбрость в походе против далматинцев, в котором был дважды ранен. Он был циничен и распутен, и оргии его юности, о которых рассказывает Светоний, не уступают антониевым; тем не менее он исправился в самый момент своего становления самодержцем, то есть как раз тогда, когда его страсти встретили бы наименьшее количество препятствий. От природы он был жесток, причем холодно жесток — черта характера, которая меняется нечасто; и тем не менее, начав с убийства своих благодетелей, он кончил тем, что пощадил тех, кто покушался на его жизнь, и философ Сенека мог назвать милостивым государем [389] того самого человека, которого его лучший друг Меценат некогда назвал заурядным палачом. Конечно, человек, подписавший эдикт о проскрипциях, едва ли кажется тем же самым человеком, который написал завещание, и поистине удивительно, что человек, начавший так, как он, сумел столь радикально измениться и принять добродетельный характер — или видимость такового — взамен всех присущих ему от природы пороков.

Тем не менее нам было бы трудно полюбить его, какой бы справедливости мы ни были ему обязаны. Возможно, мы в конце концов не правы, ибо разум говорит нам, что людей следует ценить больше за качества, которые они приобретают, побеждая самих себя, нежели за те, которыми они обладают от природы, не прилагая к тому никаких усилий. И все же, сам не знаю почему, нам нравятся только последние; в первых недостает определенного очарования, которое дает одна лишь природа и которое покоряет наши сердца. В них слишком заметно усилие, а за усилием — некоторый личный интерес; ибо мы всегда подозреваем, что человек так старался лишь потому, что можно было извлечь какую-то выгоду. Такого рода приобретенная доброта, в которой разуму принадлежит большая доля, чем природе, никого не привлекает, ибо она кажется продуктом расчетливого ума, и именно это чувство заставляет все добродетели Августа оставлять нас равнодушными и казаться в лучшем случае лишь результатами глубокой проницательности. В них недостает нотки естественности и простоты, чтобы тронуть нас. Это качества, которых этот чопорный и официальный персонаж никогда не знал, хотя, по словам Светония, он с удовольствием принимал вид простых манер и добродушия в своем близком кругу. Но нельзя быть славным малым просто потому, что хочешь им быть, и его личные письма, от которых у нас сохранилось несколько фрагментов, показывают, что его шуткам не хватало непринужденности, а его простота была результатом усилий. Разве мы не знаем, кроме того, от самого Светония, что он записывал то, что намеревался сказать друзьям, дабы не оставлять ничего на волю случая, и что он даже время от времени записывал свои беседы с Ливией заранее? [390]

Но в конце концов то, что портит Август в нашем представлении, — это его соседство с Цезарем; контраст между ними полон. Цезарь, не говоря уже о том, что было поистине великого и блестящего в его натуре, сразу привлекает нас своей откровенностью. Его честолюбие может нам не нравиться, но у него по крайней мере было достоинство не скрывать его. Не знаю почему господин Моммзен усердствует в своей «Римской истории», доказывая, что Цезарь не заботился о диадеме и что Антоний, предлагая ее, не советовался с ним. Предпочитаю придерживаться общего мнения, которое, полагаю, не погрешает против истины. Он хотел быть царем и носить этот титул, равно как и осуществлять власть. Он никогда не притворялся, будто ждет, пока его попросят принять почести, которых он страстно желал, как это делал Август. Он был не из тех, кто заставил бы нас поверить, будто он лишь с неохотой удерживает верховную власть, и не осмелился бы заявить нам в тот самый момент, когда он сосредоточивал в своих руках всю полноту власти, будто он вернул республиканское правление народу и сенату. Мы знаем, напротив, что после Фарсала он откровенно сказал, что «республика» — это пустой звук, а Сулла был глупцом, сложа полномочия диктатора. Во всем, даже в вопросах литературы и грамматики, он был смелым новатором и не выказывал лицемерного уважения к прошлому в то самое время, когда разрушал то, что от него досталось. Эта откровенность нам ближе, чем фальшивый вид почтения, расточаемый Августом сенату после того, как он низвел его до бессилия; и какого бы восхищения ни выражал Светоний, показывая нам его подобострастно приветствующим каждого сенатора по имени перед началом заседаний, я не уверен, что не предпочитаю неуважительное поведение Цезаря этой комедии — Цезаря, который под конец дошел до того, что не вставал, когда сенат приходил к нему. Оба казались утомленными властью, но никому и в голову не приходило думать, что Август говорил правду, столь страстно прося о возвращении к частной жизни. Отвращение Цезаря было более глубоким и искренним. Та верховная власть, к которой он стремился более двадцати лет с неутомимым упорством, через столько опасностей и посредством мрачных интриг, память о которых должна была заставлять его краснеть, не оправдала его ожиданий и показалась ему неудовлетворительной, хотя он так жаждал ее. Он знал, что его ненавидят те, чье уважение он ценил больше всего; он был вынужден пользоваться людьми, которых презирал и чьи эксцессы позорили его победу; чем выше он поднимался, тем менее привлекательной казалась ему человеческая природа и тем отчетливее видел он низость алчности и трусливое предательство тех, кто плел интриги у его ног. Он пришел в конце концов от отвращения к тому, что у него не осталось интереса к жизни; она казалась ему уже не стоящей того, чтобы ее беречь и защищать. Именно поэтому тот же самый человек говорил еще в ту пору, когда Цицерон произносил речь «В защиту Марцелла»: «Я пожил достаточно для природы и для славы»; кто позже, когда его усердно просили принять меры предосторожности против убийц, отвечал в унылом тоне: «Я предпочитаю умереть сразу, чем жить в страхе»; кто вполне мог бы сказать словами Корнеля:

“I desired the empire and I have attained to it;

But I knew not what it was that I desired:

In its possession I have found, instead of delights,

Appalling cares, continual alarms,

A thousand secret enemies, death at every turn,

No pleasure without alloy, and never repose.”

Эти прекрасные стихи нравятся мне меньше, признаюсь, вложенные в уста Августа. Этот осторожный политик, столь холодный, столь хладнокровный, кажется мне не знавшим по-настоящему той благородной грусти, что открывает человека в героях, той меланхолии сердца, неуютного несмотря на успехи и пресыщенного властью от самого ее отправления. Какое бы восхищение ни испытывал я к той прекрасной сцене, в которой Август предлагает сложить с себя империю, я не могу не сердиться немного на Корнеля за то, что он так всерьез воспринял и столь сурово изобразил эту торжественную постановку, которая никого в Риме не обманула, и, когда я хочу сделать свое удовольствие полным при чтении трагедии «Цинна», я всегда испытываю искушение заменить персонаж Августа персонажем Цезаря.

Я добавляю в заключение, что все эти неискренние притворства Августа были не только пороками характера, но и политическими ошибками, оставившими самые прискорбные последствия для созданного им правительства. Именно та неопределенность, которую корыстные фальсификации Августа внесли в истинную природу и пределы власти ранних Цезарей, делала их тиранию невыносимой. Когда правительство смело заявляет о своих принципах, мы знаем, как вести себя по отношению к нему; но какой курс надлежит избрать, какой язык вести, когда формы свободы сочетаются с реальностью деспотизма, когда абсолютная власть прячется под республиканскими фикциями? Посреди этой неясности любой шаг таит опасность и грозит гибелью. Люди гибнут из-за независимости, они могут погибнуть и из-за раболепия; ибо, если тот, кто в чем-то отказывает императору, является открытым врагом, сожалеющим о республике, то не может ли тот, кто с готовностью дает всё, быть тайным врагом, желающим показать, что республики больше не существует? Изучая Тацита, мы обнаруживаем государственных деятелей этого страшного периода, блуждающих наугад среди этих намеренно накопленных неопределенностей, спотыкающихся на каждом шагу о невидимые опасности, рискующих вызвать неудовольствие, молчат ли они или говорят, льстят ли они или противятся, непрестанно вопрошая себя со страхом, как им удовлетворить эту двусмысленную и нечетко определенную власть, границы которой ускользают от них. Эту нехватку искренности в институтах Августа можно назвать мучением нескольких поколений. Всё зло происходило оттого, что Август больше думал о настоящем, чем о будущем. Он был способным человеком, полным изобретательности в деле выхода из затруднительных и сложных ситуаций; он в действительности не был великим политиком, ибо кажется, что его кругозор редко простирался дальше сиюминутных трудностей. Столкнувшись лицом к лицу с народом, который тяготился царской властью и ни к чему другому не был пригоден, он изобрел этот род замаскированной царской власти и позволил всем формам старого правления существовать рядом с ней, не пытаясь привести их в соответствие с ней. Но если он не был столь великим политиком, как утверждалось, необходимо признать, что он был превосходным администратором; эта часть его труда заслуживает всей похвалы, какая была на него расточена. Координируя все те мудрые установления и полезные предписания, которые создала республика, вводя в действие утраченные традиции, создавая своими силами новые институты для управления Римом, службы легионов, ведения финансов и управления провинциями, он организовал империю и тем самым сделал ее способной противостоять внешним врагам и внутренним причинам распада. Если, несмотря на отвратительную политическую систему, общее падение нравов и пороки правителей и управляемых, империя все же пережила время процветания и продержалась три столетия, то она была обязана этим могущественной организации, полученной ею от Августа. Это была действительно жизненная часть его труда. Она достаточно значительна, чтобы оправдать свидетельство, которое он дает о самом себе в той надменной фразе Анкирской надписи: «Я создал новые законы. Я вернул в почесть примеры наших предков, исчезавшие из наших нравов, и сам оставил примеры, достойные подражания нашими потомками».

III.

Письма Цицерона появились, без сомнения, в середине царствования, когда тот, кто был абсолютным хозяином республики, делал вид, будто возвращает правление народу и сенату. Точная дата их публикации неизвестна; но все склоняется к тому мнению, что ее следует относить к годам, последовавшим за битвой при Акциуме. Власть Августа, ставшая более популярной по мере того, как она становилась более умеренной, чувствовала себя достаточно сильной, чтобы позволить некоторую свободу письменного слова. До того времени она была подозрительна, поскольку не была достаточно консолидирована; она снова стала таковой позднее, когда заметила, что народная благосклонность отворачивается от нее. Это царствование, начавшееся с проскрипций людей, закончилось сожжением книг. Переписка Цицерона могла быть опубликована лишь в промежутке, разделяющем эти периоды.

Никто не рассказал нам, какое впечатление она произвела на тех, кто читал ее впервые; но можно смело утверждать, что впечатление это было весьма живым. Гражданские войны только что закончились, до того времени люди были заняты лишь текущими бедами; в тех несчастьях ни у кого не было достаточно свободного ума, чтобы думать о прошлом, но в первый период спокойствия, изведанного этим встревоженным поколением, оно поспешило бросить взгляд назад. Пыталось ли оно разобраться в произошедших событиях или желало вкусить то горькое наслаждение, которое, по словам поэта, кроется в воспоминаниях о прежних страданиях, оно перебирало печальные годы, которые только что пережило, и желало вернуться к самому началу той борьбы, конец которой оно увидело. Ничто не могло удовлетворить их любопытство лучше писем Цицерона, и потому не подлежит сомнению, что все в то время жадно читали их.

Я не думаю, чтобы это чтение причинило какой-либо вред правительству Августа. Возможно, репутация некоторых видных лиц нового режима немного от этого пострадала. Вытаскивать на свет божий их республиканские вероисповедания было неприятно для людей, хваставших тем, что они являются личными друзьями принца. Полагаю, злопыхатели должны были забавляться теми письмами, в которых Поллион клянется быть вечным врагом тиранов и в которых Планк сурово приписывает беды республики измене Октавиана, которому и самому не суждено было уцелеть; и эти живые воспоминания о времени, когда он протягивал руку убийцам Цезаря и называл Цицерона своим отцом, не были благоприятны для него. Всё это давало пищу для разговоров недовольным на протяжении нескольких недель. Но в целом вред был мал, и эти насмешки не угрожали безопасности великой империи. Больше всего для нее следовало опасаться того, что воображение, всегда благосклонное к прошлому, свободно припишет республике те качества, которыми так легко украсить институты, которых больше не существует. Между тем письма Цицерона гораздо больше подходили для того, чтобы разрушить эти иллюзии, нежели поощрять их. Рисуемая ими картина интриг, беспорядков и скандалов того времени не позволяла людям сожалеть о нем. Люди, которых Тацит рисует нам утомленными борьбой и жаждущими покоя, не находили в них ничего привлекательного, а то дурное употребление, которое сделали из свободы такие люди, как Курий, Целий и Долабелла, делало их менее чувствительными к горечи ее утраты.

Память о том, кто написал эти письма, выиграла от их публикации больше всего. В то время было весьма принято дурно отзываться о Цицероне. Несмотря на то, как придворные историки описывали встречу в Болонье и ту почетную роль, которую они пытались отвести Октавиану в проскрипциях, [391] они от этого не переставали быть для него неприятными воспоминаниями. Его жертвы подвергались клевете ради умаления его проступков. Именно это пожелал сделать Азиний Поллион, когда сказал в своей речи за Ламию, что Цицерон погиб как трус. [392] Те же, чья преданность не заходила так далеко и у кого не хватало смелости оскорблять его, заботились по крайней мере о том, чтобы не упоминать о нем вовсе. Было замечено, что никто из великих поэтов этого времени не говорит о нем, и мы знаем от Плутарха, что на Палатине приходилось читать его сочинения втайне. Вокруг великой славы Цицерона опустилось молчание, насколько это было возможно; но публикация его писем вернула его в память каждого. Стоило прочесть их, как эта интеллигентная и кроткая фигура, столь милая, столь человечная и столь привлекательная даже в своих слабостях, уже не могла быть забыта.

К тому интересу, который придает письмам личность Цицерона, для нас добавляется еще более живой интерес. Мы видели в только что написанном мною тексте, сколь сильно наше время напоминает то, о котором рассказывают эти письма. В нем не было прочной веры, как и в нашем собственном, и его печальный опыт революций привил отвращение ко всему, приучив ко всему. Люди того времени знали, точно так же как и мы, то недовольство настоящим и ту неопределенность завтрашнего дня, которые не позволяют нам наслаждаться спокойствием или отдыхом. В них мы видим самих себя; горести людей тех времен отчасти являются нашими собственными, и мы испытали те же бедствия, на которые они жаловались. Мы, как и они, живем в одну из тех переходных эпох, самых скорбных в истории, в которые традиции прошлого исчезли, а будущее еще отчетливо не определилось, и не знаем, к чему привязать свои чувства, и мы вполне можем понять, что они могли сказать вслед за древним Гесиодом: «О, если бы я умер раньше или родился позже!» Именно это придает письмам Цицерона столь живой, хотя и скорбный интерес для нас; именно это сначала привлекло меня к ним; именно это, быть может, доставит нам некоторое удовольствие провести немного времени в обществе изображенных в них лиц, которые, несмотря на прошедшие годы, кажутся почти нашими современниками.

УКАЗАТЕЛЬ

Abeken, 23

Acidinus, 105

Actium, 302, 367, 382

Aegean, 350

Aegina, 102

Aesopus, son of, 101

Africa, 65, 75, 160, 200, 270, 286, 297, 318

Agendicum, 255

Agrippa, 106

Alba, 117, 226

Alesia, 186, 252, 255

Alexander, 228

Alexandria, 118

Alps, 76, 252, seq.

Ambrose, Saint, 103

America, 231

Amphiaraüs, 71, 190

Ampius, T., 267

Ancyra, 362 and note, 369, 381

Angora, 362

Antium, 12, 346, 347

Antonius, orator, 42

Антоний, 13, 20, 45, 70, 72 и след., 76, 81, 100, 104, 105, 158, 177, 197, 266, 276, 306, 331, 333, 335, 336, 339, 340, 345, 347, 350, 353, 356, 357, 360, 365, 370, 380

Apollonia, 362

Appian, 325, 342, 345, 381

Appius Claudius, 89, 285, 305, 314

Apuleius, 169, 350

Apulia, 186, 206

Arabia, 368

Arcae, 239

Archimedes, 287

Argiletum, 86

Ariobarzanes, 120, 314

Ariovistus, 252, 253, 255, 344

Aristophanes, 28

Aristotle, 108, 307

Arpinum, 4, 12, 61, 131, 216, 239

Arrius, 12

Asia, 49, 75, 85, 115, 120, 129, 230, 238, 267, 294, 297, 318, 319, 350

Atella, 120

Athens, 105, 107, 110, 126, 127, 133, 139, 296, 304, 305, 326, 349, 350

Atticus, 4, 10, 12, 13, 26, 53, 79, 85 seq., 89 note, 92, 95, 96, 98, 101, 106, 108, 111, 113;

his correspondence with Cicero, 123;

sources of his wealth, 127 seq.;

attacks Sicyon, 130;

returns to Rome, 132;

his character, 134 seq.;

his services to Cicero, 141 seq.;

his conduct in public affairs, 147 seq.;

his hatred of Caesar, 152;

194, 218 seq., 224, 236, 262, 305, 310, 314, 317, 323, 332, 355, 360

Август. См. Октавиан

Aulus Gellius, 110, 112

Aventine, 86

Axius, 87, 227 note

Baiae, 168, 172, 175, 208

Balbus, 135, 141, 188, 195, 222, 234, 247, 261

Basilus, 192

Bibulus, 70, 105, 155, 221, 333

Blasius, 323

Bologna, 356, 365, 390

Bossuet, 147, 279

Britain, 65, 232, 234, 240, 245, 249, 250 and note, 251

Brittany, 15

Brundusium, 73, 94, 97, 152, 187 seq., 210, 257, 258, 260, 304, 319

Bruttius, 106

Brutus, 21, 22, 58, 70 seq., 75, 77, 88, 102, 107, 136, 140, 151, 152, 154 seq., 158, 159, 176, 192, 243, 266, 287, 293;

his family, 305;

his character, 307;

his statue, 309 note;

his oratory, 310;

his usury, 312 seq.;

joins Pompey at Pharsalia, 317;

submits to Caesar, 318;

close intimacy with Cicero, 320;

his treatise On Virtue, 324;

Governor of Cisalpine Gaul, 326;

becomes head of conspiracy against Caesar, 338;

his conduct after Caesar’s death, 340 seq.;

retires to Greece, 348 seq.;

disagreement with Cicero, 350, 359, 360

Brutus, Decimus, 74, 75, 176, 192, 243, 323

Bussy, 17

Caecilia Metella, 101

Caecilius, 87, 130

Caecina, 267, 268

Caelius, 3, 4, 100;

his family and education, 160 seq.;

his relations with Clodia, 166 seq.;

orator and statesman, 177 seq.;

joins Caesar, 187;

goes to Spain, 190;

praetor, 197;

opposes Trebonius, 203 seq.;

leaves Rome, 205;

his death, 206, 264, 306, 359, 389

Caerellia, 90, 91

Caesar, 4, 14, 21, 22, 33, 36, 40, 49 seq., 59, 61, 63, 68, 69, 71, 80, 85, 87, 102, 119, 127, 135, 151, 152, 154, 165, 171, 179, 183, 185 seq., 191 seq.;

Cicero his political ally during the Gallic war, his friend after Pharsalia, 209;

contrasted with Pompey, 225 seq.;

sets out for Gaul, 229;

his army, 242 seq.;

his victories, 252;

resumes intercourse with Cicero, 260;

his clemency, 263;

his cruelty, 265;

writes the Anti-Cato, 288, 304 seq., 308 seq., 321, 324, 326 seq., 333 seq., 344 seq., 379, 384, 385

Calatia, 74

Calidius, 187

Calvus, Licinius, 170, 171, 174, 208

Camillus, 283

Campania, 25, 206, 345

Campus Martius, 13, 25, 40, 155, 162, 213, 214, 255, 282

Capreae, 172

Carinae, 86, 251

Carthage, 64, 286

Casilinum, 74

Cassius, 75, 89, 293, 305, 306, 318, 323, 325, 330, 336 seq., 347, 350, 355

Catienus, 238

Catiline, 33, 46, 49 seq., 68, 72, 180, 199, 218, 229, 304, 311

Катон (Утический), 17, 20, 21, 40, 58, 61, 68, 70, 88, 135, 159, 164, 189, 210, 216, 252, 263, 276 и след., 291, 304, 305, 311, 315, 317, 326, 333

Cato, the elder, 33, 113, 149, 379

Cato, the younger, 323

Catullus, 168 seq., 174, 208, 235

Cherea, 8

Chrysogonus, 38

Cicero, his letters, 1 seq.;

letters and speeches compared, 8;

compared with Saint-Simon, 9;

with Mme. de Sévigné, 14 seq.;

his inconsistency, 17;

his political opinions, 24 seq.;

defence of Roscius, 37 seq.;

success of his candidatures, 40;

his eloquence, 42 seq.;

tries to form a new political party, 47;

his irresolution, 56;

his opinion of the people, 60;

sets out for Greece, 70;

tries to form coalition, 73;

his death, 77;

sources of his wealth, 80 seq.;

proconsul of Cilicia, 82;

exiled, 93;

returns to Italy, 94;

divorces Terentia, 95;

marries and divorces Publilia, 99;

his children, 100 seq.;

his slaves, 108 seq.;

his clients, 113 seq.;

defends Rabirius Postumus, 119;

his hosts, 120;

his correspondence with Atticus, 123;

reconciled to Hortensius, 136;

teacher of Caelius, 160, 161;

his opinion of Clodia, 162;

defends Caelius, 175;

joins Pompey in Greece, 190;

Caesar’s political ally during the Gallic war, his friend after Pharsalia, 209;

his return from exile, 210;

supports the triumvirs, 219;

becomes Caesar’s agent, 222;

his letter to Lentulus, 223;

sends Trebatius and Quintus to Caesar, 231;

demands honours for Caesar, 252;

joins Pompey at Pharsalia, returns to Brundusium, 257, 258;

to Tusculum, 259;

to Rome, 260;

is reconciled to Caesar, 260;

Pro Marcello, 271 seq.;

Apology for Cato, 287;

his friendship with Brutus, 308;

proconsul of Cilicia, 312;

his philosophical works, 321 seq.;

joins Brutus at Velia, 348;

returns to Rome, 349;

disagrees with Brutus, 350 seq.;

publication of his letters, 388

Cicero, Marcus, 104 seq., 110, 111

Cicero, Quintus, 91, 110, 111, 114, 215, 218, 221, 231, 235 seq., 246, 251

Cilicia, 82, 97, 100, 111, 117, 159, 175, 182, 277, 305, 306, 312, 313, 317

Clodia, 92, 135, 162 seq., 180

Clodius, 13, 24, 33, 68, 72, 85, 92, 135, 162, 168, 180, 199, 201, 210 seq., 229, 304

Cluvius, 85, 312

Colbert, 9

Como, 269

Considius, 87

Constantinople, 213

Cordova, 323

Corfinium, 185 note, 186, 187

Corinth, 102

Corneille, 30, 385, 386

Cornelius Nepos, 134, 136, 158

Cornificius, 75, 170, 297

Coulanges, Mme. de, 16

Crassipes, 100

Crassus, 49, 51, 80, 83, 218, 219, 222, 243, 246, 336, 371

Crastinus, 192

Cratippus, 106, 349

Cremutius Cordus, 2

Curio, 4, 20, 53, 62, 100, 127, 179, 187, 195, 197, 208, 264, 276, 306, 359, 389

Curius, 111, 119

Cydnus, 330, 337

Cyprus, 289, 304, 314, 316

Cyrus, 85

Cytheris, 261

Dante, 303

Danube, 378

Deiotarus, 120

Delos, 129

Descartes, 104

Dio Cassius, 90, 241, 253, 265, 307, 356, 368, 375

Diodotus, 85

Dionysius, 105

Dionysius, slave of Cicero, 108

Dolabella, 20, 100 seq., 109, 179, 187, 195, 197, 208, 261, 306, 331, 340, 345, 389

Domitius, 186, 187

Drumann, 23

Drusus, 100

Dumnorix, 233

Dyrrhachium, 192, 242, 257, 286

Egypt, 118, 222, 318

England, 1

Ephesus, 129

Epicrates, 106

Epirus, 129, 130, 131, 345

Eros, 79, 88, 109

Ethiopia, 368

Eutrapelus, 261

Fabius, 33

Fabius Gallus, 287

Fabius Maximus, 243

Favonius, 327, 347

Fayette, Mme. de la, 16

Fibrenus, 131

Formiae, 4, 11, 53, 77, 193, 217

Форум, 2, 4, 5, 8, 13, 25, 30, 39, 44, 55, 61, 75, 80, 112, 114, 140, 149, 155, 160 и след., 175, 177, 193, 201, 204, 208, 212 и след., 225, 250, 255, 319, 333, 344, 359, 373, 378

France, 1, 232

Fronto, 248

Fulvia, 151

Furfanius, 297

Gabinius, 117, 119, 222

Gaeta, 77

Galatia, 362

Gaul, 65, 110, 115, 185 note, 194, 213, 219, 228, 229, 231 seq., 235, 239, 242, 246, 247, 250 seq., 296

Gaul, Cisalpine, 45, 74, 185 note, 195, 293, 316, 326

Gergovia, 186

Germany, 1, 23, 65, 245, 250, 252

Gorgias, 105, 106

Gracchi, 32, 48, 59, 61, 164 note, 183, 198, 245

Gracchus, Caius, 199

Греция, 32, 70, 73, 77, 102, 120, 126, 127, 129, 135, 142, 149 и след., 189, 200, 267, 270, 293, 296, 297, 320, 348, 350

Guy-Patin, 52

Helvius Cinna, 170

Hermogenes, 87

Hesiod, 391

Hirtius, 73, 99, 246, 288, 354, 365

Horace, 168, 350

Hortensius, 83, 89, 104, 136, 210, 290

Illyria, 108

Italy, 4, 64, 70, 75, 94, 120, 129, 168;

Upper, 183; 187, 189, 193, 198, 205, 206, 212, 253, 254, 258, 266, 268, 296, 317, 345 seq.; 355, 371

Juba, 323

Knights, the, 47 seq., 119, 121, 135, 142, 144, 151, 160, 247, 252, 284, 312, 313, 380

Labeo, 307, 323

Laberius, 234

Labienus, 243, 276

Lacedaemon, 316

Laelius, C. (Sapiens), 33

Laelius, 266

Lanuvium, 346, 348

Laterensis, 323

Latium, 25

Lentulus, 117, 223, 311, 371

Lentulus Sphinther, 101

Leonidas, 106

Lepidus, 75, 305, 306, 323, 344, 346, 354, 356, 367

Lepta, 95, 231

Lesbia, 169 seq.

Лициний Кальв. См. Кальв

Licinius, 238

Liris, 26

Livry, 15

Livy, 1, 2, 77, 82, 164, 235, 312

Louis XIV., 245, 364

Louvois, 9, 16

Lucan, 52, 68, 303

Lucca, 195

Lucceius, 102

Luceria, 188

Lucilius, 33

Lucretius, 115, 168, 235, 322

Lucullus, 85, 230

Macedonia, 73, 129, 177, 349, 350

Maecenas, 369, 372, 382

Marcellus, 269 seq., 285, 296, 299, 324, 326, 374

Марк. См. Цицерон, Марк

Mariba, 368

Marius, 37, 49, 65, 124, 246, 254, 291, 294, 328

Marseilles, 193, 206, 246

Matius, 191 note, 246, 251

Megara, 102

Memmius Gemellus, 115

Messala, 105, 359, 381

Metellus, 164 note

Michael Angelo, 309 note

Milan, 316

Milo, 80, 89 note, 97, 206

Mithridates, 127, 230

Mitylene, 269, 324

Modena, 75, 76, 350, 360

Molière, 280

Mommsen, 1 note, 23, 31, 45, 213, 228, 287, 384

Montaigne, 33

Mummius, 246

Munatius, 289

Munda, 202, 265, 302, 330

Nabata, 368

Naples, 162, 172, 206

Napoleon, 228

Narbonne, 330

New Orleans, 213

Nicole, 16

Nigidius Figulus, 267, 268

Ninnius, 153

Octavius, 74, 76, 77, 106, 139, 158, 164 note, 165, 173, 264, 301, 302, 308, 316, 329, 345, 353, 354, 356, 357;

his correspondence with Cicero, 359;

Cicero’s opinion of him, 360;

Ancyran Inscription, 361 seq.;

pro-praetor, triumvir, 365;

his war with Sextus Pompey, 367;

his victories, 367, 368;

his relations with his soldiers, 369 seq.;

with the people, 372, 373;

with the senate, 373 seq.;

population of Rome, 376 note;

his policy in rebuilding Rome, 377;

political greatness of Rome, 378 seq.;

«Отец его страны», 381;

change in his character, 381 seq.;

effects of his policy, 386, 387;

publication of Cicero’s letters, 388 seq.

Oppius, 188, 195, 222

Ovid, 169, 171, 174

Palatine, 37, 86, 162, 169, 215, 217, 251, 374, 390

Pannonia, 370

Pansa, 73, 350, 365

Paphos, 120

Papirius Paetus, 13, 83

Paris, 15, 213

Pascal, 138, 229

Patras, 119

Patroclus, 287

Paula Valeria, 176

Paulus Emilius, 379

Petreius, 323

Фарсал, 51, 69, 85, 94, 97, 149, 154, 189, 192, 202, 207, 209, 257, 259, 261, 266 и след., 272, 275, 277, 285, 291 и след., 299, 302, 306, 318, 319, 321, 325, 327 и след., 337, 350, 359, 374, 384

Philip (tribune), 80

Philippi, 136, 207, 307, 316, 323, 371, 374, 380, 382

Philotimus, 97

Picenum, 213

Pilois, 15

Pinarius, 244

Piraeus, 102

Piso, 100, 220

Plancus, 75, 243, 246, 354, 359, 389

Plato, 26, 27, 31, 223, 321

Plautus, 90, 162, 174

Pliny, 113, 141

Plutarch, 77, 91, 193, 241, 289, 290, 316, 326, 331, 334, 337, 349, 357, 390

Polybius, 31, 325

Pompeii, 153

Помпей, 14, 21, 40, 49, 51, 56, 57, 70, 81, 82, 87, 110, 117, 135, 143, 152, 182, 185 и след., 197, 210, 215 и след., 256, 258, 263, 285, 312, 317, 318, 327, 335

Pompey, Sextus, 74, 330, 367, 370, 380, 382

Pomponia, 91, 236 seq.

Porcia, 333, 347

Postumia, 295, 296

Propertius, 171, 235

Ptolemy Auletes, 117, 222

Publilia, 99, 143

Puteoli, 85, 118, 160, 162, 313

Quintilian, 177, 205 note, 207

Quintilius Varus, 170, 323

Квинт. См. Цицерон, Квинт

Quirinal, 134, 140, 149

Rabirius Postumus, 116 seq., 312

Ravenna, 186, 187

Reate, 61

Rennes, 15

Rhegium, 70

Rhine, 250, 251, 254, 367, 378

Rhone, 254

Rochefoucauld, La, 16

Rollin, 271

Рим, 2 и след., 12, 14, 24, 31, 37, 48, 51, 53 и след., 59, 62, 64 и след., 70, 72, 74 и след., 80 и след., 89 прим., 91, 112, 115 и след., 124, 125, 127, 130 и след., 150 и след., 162 и след., 186, 195 и след., 210 и след., 218, 226, 262 и след., 280 и след., 297 и след., 304 и след., 312 и след., 320, 325, 326, 335, 341, 344, 349 и след., 361

Roscius, 38, 52

Rousseau, 282

Rubicon, 151, 186, 188, 256

Rullus, 43

Rutilius, 294

Sabine country, the, 25

Saint-Simon, 4, 9, 309

Salamis, 314

Sallust, 50

Saturninus, 294

Scaeva, 192

Scaevola, family of, 294 seq.

Scaptius, 314, 315

Scapula, 323

Scipio (Africanus minor), 33, 286

Scipio (Africanus major), 243, 379

Scipio (Nasica), 70, 285, 323

Sebosus, 11, 12

Seneca, 50, 112, 178, 290, 324, 382

Servilia, 305, 333, 347

Servilius, 204, 205, 297

Servius Galba, 149, 243

Servius Ocella, 176

Sévigné, Mme. de, 6, 14 seq., 104, 261

Sicac, 95

Sicily, 74, 83, 115, 121, 266, 268, 297, 347

Sicyon, 130

Sieyès, 124

Sositheus, 108

Spain, 102, 187, 190, 197, 202, 230, 263, 265, 270, 288, 367

Sparta, 120

Statius, 236, 237

Suetonius, 194, 203, 240, 296, 379, 382 seq.

Sulla, 36, 38, 45, 57, 59, 136, 139, 158, 245, 264, 291, 317, 328, 343

Sulpicius Galba, 192

Sulpicius, Servius, 102, 119, 184, 273, 285, 293 seq.

Sulpicius (tribune), 124

Sylla, P., 83

Syria, 117, 336

Tacitus, 121, 161, 205, 302, 310, 322, 366, 369, 386, 389

Terence, 33, 162

Terentia, 91 seq., 99, 142, 165, 166

Thapsus, 202, 265, 286, 302, 326

Theophanes, 135

Thespiae, 119

Thessalonica, 316

Thessaly, 197, 215, 317, 349

Thrasea, 290

Thucydides, 21

Thurium, 206

Tiber, 152, 168, 169, 172, 214, 373

Tiberius, 100, 307, 370

Tiberius Nero, 100

Tiro, 88, 99, 106, 109 seq.

Torquatus, 267, 296, 326

Trebatius, 95, 188, 231 seq., 240, 241, 244, 245

Trebonius, 192, 197, 203, 204, 246, 284, 330

Triarius, 326

Troy, 287

Tullia, 100 seq., 142, 258

Turenne, 16

Tusculum, 53, 61, 86 note, 88, 91, 95, 111, 138, 144, 149, 217, 259, 260

Ulubrae, 231

Utica, 286

Varro, 61, 93, 138, 259

Vatinius, 4, 8, 170, 220, 222, 350

Vectenus, 87

Vedius, P., 120

Vedius, C., 306

Velia, 70, 72, 77, 348, 355

Velleius, 307

Vercingetorix, 225, 265, 344

Verona, 169

Verres, 8, 83, 120

Vestorius, 87

Via Sacra, 215

Virgil, 113 note, 235, 319

Volaterrae, 120

Volcatius Tullus, 243

Volumnius, 151

Volusius, 171

Xanthus, 316

Zeuxis, 238

Richard Clay & Sons, Limited,

BREAD STREET HILL, E. C., AND

BUNGAY, SUFFOLK.

1. Ход этой работы покажет, что я широко использовал труды, изданные в Германии, особенно прекрасную «Римскую историю» господина Моммзена, столь ученую и в то же время столь живую. Я не всегда разделяю его мнения, но влияние его идей будет ощущаться даже в тех пассажах, где я с ним не согласен. Он является учителем всех, кто изучает Рим и его историю в настоящее время.

2. Корн. Непот, Аттик, 16.

3. См. письма Цицерона: Epist. ad fam. ii. 8 и viii. 1. В ходе этой работы я буду цитировать издание сочинений Цицерона под редакцией Орелли.

4. Я попытался прояснить некоторые вопросы, порожденные публикацией писем Цицерона, в трактате под названием «Исследование о том, как собирались и публиковались письма Цицерона» (Recherches sur la manière dont furent recueillies et publiées les lettres de Cicéron, Париж, Дюран, 1863).

5. Pro Rosc. com. 7.

6. In Verrem. act. sec. v. 11.

7. In Vatin. 2.

8. Pro Font. 11.

9. Pro Rabir. post. 13.

10. In Pison. 20.

11. Ad fam. ix. 21.

12. Ad Quint. ii. 15, 6.

13. Ad fam. xv. 17.

14. Ibid. xvi. 16.

15. Ad Att. xiii. 18.

16. Ad fam. xv. 16.

17. Ad Att. ii.

18. Ad Att. ii. 15.

19. Ibid. ii. 4.

20. Ad Quint. iii. 1, 4.

21. Ad Att. iv. 15.

22. Ibid. iv. 1.

23. Ad fam. ix. 24.

24. Ad Att. vii. 9.

25. Ad Att. vii. 1, 2.

26. Форсайт, «Жизнь Цицерона» (London, Murray, 1864). Меривейл, «История римлян при империи», тт. I, II.

27. Абекен, «Цицерон в его письмах» (Ганновер, 1835).

28. Друманн, «История Рима» и др., тт. V, VI.

29. Моммзен, «Римская история», т. III.

30. Pro Rosc. Amer. 16.

31. De leg. ii. 1.

32. Ad Att. xii. 52.

33. Было замечено, что в своей «Республике» Цицерон говорит о царской власти с большим уважением и даже с некоторой долей волнения, что легко может удивить в таком республиканце, как он; но он разумеет под ней некий вид примитивного и патриархального правления и требует столь многих добродетелей от царя и его подданных, что мы воочию видим: он не считает эту царскую власть легкой или даже возможной. Мы не можем поэтому допускать, как это делали некоторые, будто Цицерон намеревался заранее возвестить о революции, совершенной Цезарем несколько лет спустя, и одобрить ее. Напротив, он указывает в весьма ясных выражениях на то, что он подумает о Цезаре и его правительстве, когда нападает на тех тиранов, которые из жажды властвования стремятся править единолично, в презрение к правам народа. «Тираны могут быть милостивыми, — добавляет он, — но какое имеет значение, будет у нас снисходительный господин или варварский? Ничуть не перестаешь быть рабом при любом из них» (De Rep. i. 33).

34. In Verr. act. sec. v. 70.

35. De Rep. i. 26.

36. Ibid. i. 34.

37. De Rep. i. 45.

38. В том любопытном письме, которое он написал Помпею после своего консульства (ad fam. v. 7), где он кажется предлагающим некое подобие союза, он отводит ему роль Сципиона, а для себя берет роль Лелия.

39. Pro Rosc. Amer. 8.

40. Pro Rosc. Amer. 46.

41. Ibid. 29.

42. Ibid. 52.

43. Ad Herenn. i. 3.

44. De Orat. ii. 59.

45. Pro Cluent. 50.

46. Я использую здесь фразы господина Аве, который ярко осветил эту мысль в одном из своих весьма немногих опубликованных трудов о Цицероне. Говоря об этом, нам позволительно пожалеть о том, что господин Берже и он не передали публике ту превосходную серию лекций, которую они читали в Коллеж де Франс и в Сорбонне и темой которых столь часто становился Цицерон. Если бы они пошли навстречу пожеланиям своих слушателей и мольбам всех друзей словесности, Франции нечему было бы завидовать Германии в этом важном вопросе.

47. Варрон, De re rust. ii. 1.

48. De brevit. vitæ, 5. Non sine causa, sed sine fine laudatus.

49. Об изгнании Цицерона и политике, которой он придерживался после своего возвращения, см. этюд «Цезарь и Цицерон», Часть I.

50. Ad Att. ix. 1.

51. Ibid. x. 7.

52. Ad Att. ix. 10.

53. De bello civ. i. 22.

54. Он даже кажется несколько раз говорящим, что положение плебеев в республике было в целом лучше, чем положение патрициев (Pro Cluent. 40. Pro domo sua, 14).

55. Pro Sext. 49.

56. De bello afric. 45.

57. De bello civ. ii, 32.

58. См. «История рабства в древности» господина Валлона, т. II, гл. ix.

59. Лукан, Фарсал, ii. 300:

Non ante revellar

Exanimem quam te complectar, Roma, tuumque

Nomen, libertas, et inanem prosequar umbram.

60. В этюде о Бруте.

61. Ad fam. xii. 25.

62. Philipp. xiv. 7.

63. Ad fam. x. 31.

64. Ibid. xii. 13.

65. Ibid. xii. 12.

66. Ad Brut. 3.

67. Philipp. iii. 14.

68. Apud Senec., Suas, 6.

69. Плутарх, Цицерон, 48.

70. De offic. ii. 21: Положение дел не изменилось, когда Цицерон был консулом. Мы видим, что его брат в письме, адресованном ему тогда, говорит, что в Риме было мало всадников — pauci equites, то есть мало людей, владевших имуществом более чем на 3200 фунтов стерлингов.

71. Parad. 6. Qui honeste rem quaerunt mercaturis faciendis, operis dandis publicis sumendis и т. д.

72. Hist. xxxiv. 4.

73. In Verrem, act. prim. 14.

74. De petit cons. 5 и 9.

75. Ad Att. i. 20.

76. А. Геллий, xii. 12.

77. Ad Att. xiii. 45 и след.

78. Pro Mil. 18.

79. Ad Att. ii. 20.

80. Philipp. ii. 16.

81. Ad Att. xvi. 1.

82. Его вилла в Тускуле обошлась ему особенно дорого. Доказательством того, что она имела большую ценность, служит то, что по возвращении из изгнания сенат выделил ему 500 000 сестерциев (4000 фунтов стерлингов) на возмещение ущерба, понесенного ею в его отсутствие, и что он считал эту сумму далеко недостаточной.

83. Ad Att. xii. 25.

84. Ad fam. v. 6.

85. Parad. 6.

86. Невероятно, чтобы Цицерон обманывал своих кредиторов подобно Милону, выплачивавшему им лишь 4 процента. Покинув Рим после смерти Цезаря, Цицерон писал Аттику, что причитающихся ему денег будет достаточно для уплаты долгов; но поскольку в тот момент деньги были редки и должники выжидали, он приказал ему в случае необходимости продать свое имущество, добавив: «Заботьтесь только о моей репутации» (Ad Att. xvi. 2).

87. Ad fam. ix. 26: Me nihil istorum ne juvenem quidem movit unquam.

88. Pro Caelio, 19.

89. Дион Кассий, xlvi. 18.

90. Ad fam. xiii. 72.

91. Ad Att. xiv. 19.

92. Ibid. xiii. 21.

93. Ad fam. ix. 15: non attici, sed salsiores quam illi Atticorum, romani veteres atque urbani sales.

94. Плутарх, Цицерон, 8.

95. Ad Att. ii. 4.

96. Ad fam. xiv. 4: Neque Dii, quos tu castissime coluisti, neque homines, quibus ego semper servivi и т. д.

97. Ad fam. xiv. 7.

98. Ad fam. xiv. 1.

99. Ibid. xiv. 3.

100. Ibid. xiv. 4.

101. Ibid. xiv. 5.

102. Ad fam. xiv. 12.

103. Ibid. xiv. 17.

104. Ibid. xiv. 20.

105. Ad Att. iv. 1.

106. Pro Caecin. 5.

107. Ad Att. vii. 1, 3.

108. Ad fam. iv. 14.

109. Ad Att. xi. 2.

110. Ibid. xi. 24.

111. Ibid. xii. 22.

112. Ibid. xii. 21.

113. Ad Att. xii. 32.

114. Ad Quint. i. 3.

115. In Verr. act. sect. i. 44.

116. Ad Att. vii. 4.

117. Ad Att. vii. 3.

118. Гораций, Сатиры, II. 3, 239.

119. Ad Att. xi. 25.

120. Ad fam. iv. 5.

121. Ad Att. iv. 6.

122. Ad Att. x. 8.

123. Плиний, Естественная история, xiv. 22.

124. Ad fam. xvi. 21.

125. Brut. ad Cic. ii. 3.

126. De offic. ii. 7.

127. Ad Att. i. 12.

128. Ad fam. xiii. 77.

129. Ad fam. xvi. 22.

130. А. Геллий, vii. 3.

131. Ad fam. xvi. 10.

132. Ibid. xvi. 21.

133. Ad fam. xvi. 18.

134. Ad fam. xvi. 3, 4.

135. А. Геллий, xiii. 20.

136. Плиний, Письма, viii. 16.

137. Вергилий же, всегда верный древним традициям, помещает в Тартаре патрона, обманувшего своего клиента, рядом с сыном, поднявшим руку на отца.

138
.
De petit. cons.
9.

139
.
Ad fam.
xiii. 19.

140
.
Ad Quint.
i. 1.

141
.
Ad fam.
xiii. 22.

142
.
Ibid.
vii. 31.

143
.
Ad Att.
vi. 1.

144
. Я попытался доказать это более подробно в исследовании, опубликованном в журнале Revue archéologique под заглавием «Аттик, издатель Цицерона» (Atticus, éditeur de Цицерон).

145
.
Ad Att.
iv. 4, 8.

146
.
Ad Att.
i. 13.

147
.
Ibid.
i. 19.

148
.
De Leg.
i. 7. Он по-прежнему верен этой роли дилетанта в философии, когда говорит далее (i. 21), что Антиох заставил его сделать лишь несколько шагов в Академии: deduxit in Academiam perpauculis passibus. Дальше он не продвигался.

149
.
T. Pomp. Att.
13. Все приведенные выше подробности заимствованы из жизнеописания Аттика, составленного Корнелием Непотом.

150
.
Ad Att.
vi. 1.

151
.
Ad Att.
iv. 9.

152
.
Ibid.
vi. 1.

153
.
Ad Att.
vii. 8:
soles conglutinare amicitias
.

154
. Это изречение Тацита:
pessimum veri affectus venenum sua cuique utilitas
.

155
.
Ad Att.
xiii. 33.

156
. Следует тем не менее отметить, что последнее дошедшее до нас письмо Цицерона к Аттику (xvi. 16) содержит свидетельство о весьма энергичных мерах, предпринятых Цицероном для спасения части состояния Аттика, оказавшегося под угрозой после смерти Цезаря.

157
.
Ad Att.
iv. 8.

158
.
Ad Att.
ii. 1.

159
.
Ad Att.
i. 14.

160
.
Ibid.
xvi. 3.

161
.
Ibid.
xii. 3.

162
.
Ad Att.
xii. 51.

163
.
Ibid.
i. 18.

164
.
Ibid.
xii. 14.

165
. Cui potest esse vita vitalis, ut ait Ennius, qui non in amici mutua benevolentia conquiescat? (Цицерон, De Amicit. 6.)

166
. T. Liv. xxi. 63: Quaestus omnibus patribus indecorus visus

167
. Сципион говорит об этом в «Республике» (i. 22): Quum mihi sit unum opus hoc a parentibus majoribusque meis relictum, atque administrate rei publicae и т. д.

168
. Corn. Nep. Attic. 7: Usus es aetatis vacatione.

169
. Nep. Attic. 6.

170
.
Ad Att.
xiv. 10.

171
.
Ibid.
viii. 2.

172
.
Ibid.
x. 15.

173
.
Ad Att.
x. 16.

174
.
Ad Att.
i. 17. См. также de Offic. i. 21 и особенно i. 26. Этот последний отрывок очевидно содержит аллюзию на Аттика.

175
.
Epist. Brut.
i. 17.

176
.
De Rep.
i. 2.

177
.
Epist. Brut.
i. 17.

178
.
Attic.
10.

179
.
De Orat.
34.

180
. Во времена Гракхов цензор Метелл выразился следующим образом в речи, в которой он яростно обрушился на холостяков: «Граждане, если бы мы могли жить без жен, мы все избавили бы себя от этой обузы (omnes ea molestia careremus); но поскольку природа распорядилась так, что обходиться без них столь же невозможно, сколь неприятно жить с ними, давайте принесем прелести столь короткой жизни в жертву интересам республики, которая должна существовать вечно». Такой способ поощрения мужчин к женам казался, по-видимому, весьма действенным, поскольку в эпоху, когда женились меньше чем когда-либо, Октавиан счел необходимым прочитать речь старого Метелла народу.

181
. Liv. xxxiv. 3.

182
.
Pro Muraen.
12.

183
. Schol. Bob. p. Sext. ed. Or. p. 304.

184
. Schwab. Quaest. Catull. p. 77.

185
. Все эти подробности, как и те, что за ними следуют, заимствованы из речи Цицерона «В защиту Целия».

186
. Macr. Sat. ii. 10.

187
. Ovid, Trist. ii. 427.

188
. Apul. de Mag. 10. Ученый немец, г-н Шваб, в только что опубликованной им книге о Катулле (Quaest. Catull., 1862), представляется мне поставившим истинность этого утверждения Апулея вне всяких сомнений.

189
.
Catull. Carm.
26.

190
.
Catull. Carm.
86.

191
.
Cat. Carm.
5.

192
.
Cat. Carm.
12.

193
.
Cat. Carm.
70.

194
.
Ibid.
85.

195
. Вероятно, с какой-то женщиной, которую любил Целий. Цицерон, отвечая на это письмо, сообщает ему, что слухи о его подвигах дошли до горы Тавр. Многие предполагают, что речь идет о любовных подвигах.

196
.
Ad fam.
viii. 7.

197
. Quint. Inst. or, iv. 2.

198
.
De Ira.
iii. 8.

199
.
Ad fam.
ii. 8.

200
.
Ad fam.
viii. 6.

201
.
Ibid.
viii. 4.

202
.
Ibid.
viii. 5. Смысл этой фразы искажен у Орелли.

203
.
Ibid.
viii. 14.

204
.
Ad fam.
viii. 13.

205
.
Ibid.
viii. 14.

206
.
Ad fam.
ii. 8.

207
. См. прекрасное исследование г-на Т. Моммзена под заглавие «Правовой вопрос между Цезарем и сенатом» (Die Rechtsfrage zwischen Caesar und dem Senat, Бреслау, 1857).

208
.
Ad fam.
viii. 14.

209
. В конце восьмой книги «Записок о Галльской войне» мы видим, что у Цезаря было восемь легионов в Галлии, один в Цизальпийской Галлии и два, которые он отдал Помпею. При первой же угрозе войны он приказал тем, что находились в Галлии, приблизиться к границе. После взятия Корфиния при нем оставались три его старых легиона.

210
.
Ad Att.
vii. 4.

211
.
Ad Att.
vii. 8.

212
.
Ibid.
viii. 12.

213
.
Ad fam.
viii. 15.

214
.
Ad Att.
viii. 11.

215
.
Ibid.
ix. 6.

216
.
Ad Att.
ix. 12.

217
.
Ad Att.
ix. 10.

218
.
Ad fam.
ii. 16.

219
.
Ibid.
vi. 6.

220
.
Ad fam.
viii. 17.

221
.
De amic.
15.

222
. Было бы ошибкой обходить молчанием имя Матия. Сохранилось его прекрасное письмо о смерти Цезаря (Ad fam. xi. 28). Он был верным другом Цезаря; однако примечательно, что он не принадлежал к тем, кого тот сделал преторами и консулами и чьи долги он часто выплачивал. Матий никогда не занимал никаких важных государственных должностей, и его имя не дошло бы до нас, если бы не переписка Цицерона.

223
.
De bell. civ.
iii. 53.

224
.
Ibid.
iii. 91.

225
.
De amic.
15.

226
.
Ad Att.
ix. 19.

227
.
Ibid.
ix. 18.

228
. Suet. Caes. 54.

229
.
Ad Att.
x. 4.

230
.
Ad fam.
viii. 15.

231
.
Pro Flacco
, 38.

232
.
Ad fam.
viii. 17.

233
. Любопытная подробность, сохраненная Квинтилианом, показывает нам, что Целий сохранил легкость нрава и насмешливый юмор посреди тех серьезных дел, в которых он ставил на карту свою жизнь. После того как его курульное кресло было сломано, он велел сделать другое, целиком из кожаных ремней, и принес его консулу. Все зрители разразились смехом. Пошли слухи, будто Сервилий в молодости был порван розгами.

234
.
Inst. orat.
x. 1.

235
.
Pro Marcello
, 9.

236
.
In Pis.
22.

237
.
Pro Dom.
28.

238
.
Ad Quint.
ii. 1.

239
.
Ibid.
ii. 3.

240
.
Pro Sext.
35.

241
.
Ad pop. pro red.
7.

242
.
Ad Att.
iv. 3.
Ego diaeta curari incipio, chirurgiae taedet.

243
.
Ad Att.
iv. 2.

244
.
Ad Att.
iv. 5.

245
.
Ad Att.
iv. 5.

246
.
Ibid.
iv. 6.

247
.
Ad fam.
i. 9.

248
.
Ad fam.
i. 9.

249
.
In Pis.
32.

250
.
Ad Quint.
ii. 12.

251
.
Ibid.
ii. 15.

252
. Таково было во всяком случае мнение всех историков древности. Мы читаем во фрагменте письма Цицерона к К. Аксию, цитируемом Светонием (Caes. 9): Caesar in consulatu confirmavit regnum de quo aedilis cogitaret.

253
.
Ad Quint.
ii. 13.

254
. Или только сорок два, если отнести его рождение к 654 году. См. по этому поводу интересную заметку в «Жизнеописании Цезаря» Наполеона III (кн. II, гл. I).

255
.
Ad fam.
vii. 5.

256
.
Ad fam.
vii. 5.

257
.
Ad Quint.
ii. 15.

258
.
Ad fam.
vii. 6:
nisi te extrusissemus
.

259
.
Ad fam.
vii. 17.

260
.
Ibid.
vii. 13.

261
.
Ad fam.
vii. 18.

262
.
Ibid.
vii. 10.

263
.
De orat.
ii. 3.

264
.
Ad Quint.
i. 2.

265
.
Caes.
47.

266
.
Ad fam.
vii. 7.

267
. Suet. Caes. 67.

268
. Suet. Caes. 46, 48.

269
.
Ad Quint.
iii. 1.

270
.
Ad Quint.
iii. 9.

271
.
Ad Quint.
ii. 15.

272
.
Ibid.
ii. 16.

273
. Cic. Brut. 72, and Pliny, Hist. nat. vii. 30.

274
. Цезарь писал Цицерону из Британии дважды. Первое письмо шло в Рим двадцать шесть дней, а второе — двадцать восемь. Для того времени это было быстрое путешествие, и мы видим, что Цезарь должно быть хорошо организовал свою почтовую службу. К тому же мы знаем, что его пребывание в Британии было очень коротким.

275
.
Ad Quint.
iii. 1.

276
.
De prov Cons.
13, 14.

277
. Г-н Моммзен полностью разрешает этот вопрос в своей «Истории Рима».

278
.
De Arusp. resp.
25.

279
.
Ad Att.
vii. 7.

280
.
Ad Att.
xi. 20. Я читаю cognitionem вместо notionem, которое, как мне кажется, не имеет никакого смысла.

281
.
Ad fam.
ix. 1.

282
.
Ad Att.
xvi. 31.

283
.
Ad fam.
ix. 5.

284
.
Ad Att.
ix. 20.

285
.
Ad Att.
x. 4.

286
.
Bell. Afric.
88.

287
.
Ad Att.
ix. 7.

288
. Всеобщая амнистия, о которой говорит Светоний, состоялась гораздо позже.

289
.
Ad fam.
vii. 7.

290
. Излишне говорить, что я верю в подлинность этой речи: ее оспаривали по причинам, которые кажутся мне тщетными. Далее я отвечу на возражения, извлеченные из характера самой речи, показав, что она менее низкая и раболепная, чем утверждают.

291
.
Pro Marc.
4.

292
.
Ad fam.
iv. 4.

293
.
Pro Marc.
7.

294
.
Ibid.
8.

295
.
Philipp.
iii. 11.

296
.
Ad fam.
xv. 5.

297
.
Pro Muraen.
31.

298
.
Pro Muraen.
35.

299
.
Pro Mur.
36.

300
.
Ad Att.
ii. 1.

301
.
Ad Att.
xii. 4.

302
.
Ann.
iv. 34.

303
.
Ad Att.
xiii. 46.

304
. Caes. Bell. civ. i. 4.

305
.
Philipp.
ii. 32.

306
. Нелегко сказать, каковы были планы Цезаря, поскольку его дело было прервано его смертью. Одни утверждают, что он желал лишь некоего рода пожизненной диктатуры; большинство же полагает, что он помышлял об окончательном установлении монархического правления. Этот вопрос слишком серьезен, чтобы касаться его вскользь и решать в нескольких словах. Скажу лишь просто, что поначалу он, возможно, помышлял лишь о диктатуре; но по мере того как он становился все могущественнее, мысль об оснований монархии, казалось, приобретала в его уме все большую определенность. И все же из пассажа у Плутарха (Brut. 7) можно заключить, что в вопросе о наследовании по прямой линии он не пришел к окончательному решению, когда умирал.

307
.
Ad fam.
xii. 17.

308
.
Brut.
51.

309
.
Pro Rabir.
7.

310
.
Pro Rosc. Am.
12.

311
.
Ad fam.
iv. 5.

312
.
Ibid.
xiii. 68.

313
.
Ibid.
xii. 18.

314
.
Ibid.
vi. 9.

315
.
Pro Marc.
10.

316
.
Ad Att.
xii. 45.

317
.
Pro Dejot.
12.

318
. «Все честные люди, — говорил Цицерон (Phil. ii. 12), — насколько могли, убили Цезаря. Одним не хватило средств, другим — решимости, многим — удобного случая; ни у кого не было недостатка в желании».

319
.
Ann.
i. 3.

320
. Подлинность этих писем часто подвергалась сомнению начиная с прошлого века и совсем недавно бурно дебатировалась в Германии, где выдающийся критик Ф. Германн из Геттингена опубликовал примечательные эссе, возразить на которые, кажется мне, трудно, с целью доказать, что они действительно являются письмами Брута и Цицерона. Я суммировал его основные аргументы в работе «Исследования о том, как собирались письма Цицерона» (Recherches sur la manière dont furent recueillies les lettres de Cicéron, гл. V).

321
.
Ad Att.
vi. 1.

322
.
Ad fam.
iii. 11.

323
.
Ad Att.
vi. 1.

324
.
Orat.
10.

325
.
Ad Att.
xiv. 1. — Очень любопытную статую Брута можно увидеть в музее Кампана. Художник не пытался идеализировать свою модель и, судя по всему, не стремился ни к чему, кроме грубой точности; тем не менее мы вполне можем узнать в ней настоящего Брута. В этом низком лбу и тяжелых костях лица мы можем проследить узкий ум и непреклонную волю. Лицо имеет лихорадочный и болезненный вид; оно одновременно молодо и старо, как это бывает с теми, кто никогда по-настоящему не был молод. Прежде всего мы замечаем в нем странную печаль — печаль человека, согбенного бременем великой и роковой судьбы. В прекрасном бюсте Брута, хранящемся в Капитолийском музее, лицо более полное и красивое. Мягкость и печаль сохраняются; болезненный вид исчез. Черты точно повторяют те, что запечатлены на знаменитой медали, отчеканенной в последние годы жизни Брута и несущей на оборотной стороне фригийский колпак между двумя кинжалами с угрожающей надписью: Idus Martiae. Микеланджело начал работу над бюстом Брута, прекрасную грубую модель которого можно увидеть во флорентийской галерее Уффици. Это было не фантазийное штудирование, и видно, что он пользовался древними портретами, идеализируя их.

326
.
Ad Att.
xv. 1, B.

327
.
Ad Att.
xii. 21.

328
. Liv. xlv. 18.

329
. Cic. Ad Quint. i. 1.

330
.
Ad Att.
vi. 1.

331
.
Ad Quint.
i. 1.

332
.
Ad Att.
vi. 1.

333
.
Ibid.
v. 21.

334
.
Ad Att.
xi. 4.

335
.
Ad fam.
xv. 15.

336
.
Ad fam.
iv. 9.

337
. Cic. Brut. 96.

338
.
Tusc.
ii. 2.

339
. См. по этому вопросу весьма интересную работу г-на Марта «Моралисты эпохи Римской империи» (Les Moralistes sous l’Empire Romain).

340
.
Ad Att.
xv. 2.

341
. Quint. x. 1.

342
. Sen. Cons. ad Helv. 9.

343
.
Epist. Brut.
i. 16.

344
. App. De bell. civ. iv. 133.

345
. Plut. Brut. 12.

346
. Те, кто прибегал к этим маневрам, прекрасно знали, что бьют по больному месту Брута. Его происхождение от того, кто изгнал царей, сильно оспаривалось. Чем сомнительнее оно казалось, тем сильнее он стремился его доказать. Сказать ему: «Нет, ты не Брут» — значило возложить на него необходимость или искушение доказать свое происхождение поступками.

347
.
Ad fam.
xv. 18.

348
.
De Offic.
ii. 7.

349
.
De Divin.
ii. 2.

350
.
Brut.
97.

351
.
Epis. Brut.
i. 17.

352
.
Ibid.
x. 16.

353
.
Ibid.
i. 17.

354
. Quint. ix. 3.

355
. Следует однако заметить, что в переписке Цицерона имеется несколько писем Кассия и что некоторые из них остроумны и весьма оживленны. В них встречаются даже каламбуры. — (Ad fam. xv. 19.)

356
. De Bell. civ. ii. 113. Плутарх рассказывает то же самое и почти теми же словами.

357
.
Ad Att.
xv. 4.

358
.
De Bell. civ.
ii. 120.

359
.
Ad Att.
xiv. 10, and xv. 11.

360
.
De Bell. civ.
iii. 42.

361
.
Ad Att.
xv. 11.

362
.
Ad fam.
xi. 3.

363
.
Philipp.
x. 4.

364
.
Ad fam.
x. 1.

365
.
Ad fam.
xi. 7.

366
.
Ibid.
x. 16.

367
.
Ad Brut.
ii. 7.

368
.
Ad fam.
xi. 23.

369
.
Philipp.
xiii. 19.

370
.
Philipp.
xi. 8.

371
.
Ad fam.
xii. 2.

372
.
Ad Att.
xiv. 20.

373
.
Ad Brut.
i. 10.

374
.
Epist. Brut.
i. 17.

375
.
Ad fam.
ix. 16.

376
.
Ad Att.
xvi. 11.

377
.
Ibid.
xiv. 12.

378
.
Ad fam.
xii. 25: Quem ructantem et nauseantem conjeci in Caesaris Octaviani plagas.

379
. Orelli, Fragm. Cic. p. 465.

380
. Suet. Aug. 101.

381
. Exploration archéologique de la Galatie и др., соч. г-д Перро, Гийома и Дельбе. Париж, 1863. Дидо. Поскольку галатяне говорили по-гречески и плохо понимали по-латыни, официальный текст был помещен на самом видном месте, в самом храме, а перевод — снаружи, где его мог прочесть каждый, дабы сделать рассказ Октавиана доступным для них. Но внешняя сторона храма пострадала не меньше внутренней. Турки пристроили свои жилище к стенам, небрежно вбивая балки в мрамор и используя прочную кладку как опору для своих перегородок из кирпича и глины. Потребовалось все мастерство г-на Перро и его спутника г-на Гийома, чтобы проникнуть в эти неприветливые дома. Проникнув внутрь, они столкнулись с еще большими трудностями. Пришлось разрушать стены, убирать балки и подпирать крыши, чтобы добраться до древней стены. И это было еще не все. Стена была испещрена выбоинами и трещинами, почернела от грязи и копоти. Как расшифровать покрывавшую ее надпись? Приходилось неделями оставаться в темных и зловонных комнатах или на соломе на чердаке, работая при свечах, направляя свет во все стороны на поверхность мрамора и таким образом постепенно добывая каждую букву невероятными усилиями мужества и настойчивости. Этот тяжелый труд был вознагражден полным успехом. Из девятнадцати столбцов греческого текста английский путешественник Гамильтон скопировал пять полностью и фрагменты еще одного; г-н Перро привез двенадцать совершенно новых. Только один, девятый, прочитать не удалось; он оказался за толстой внутренней перегородкой, которую оказалось невозможно снести. Эти двенадцать столбцов, хотя они сильно пострадали от разрушений времени, в значительной степени восполняют лакуны латинского текста. Они знакомят нас с целыми абзацами, от которых не осталось следов в оригинале; и даже в тех местах, где латынь сохранилась лучше, они на каждом шагу исправляют ошибки, допущенные при толковании текста. Г-н Эггер в своем «Исследовании об августах-историках» (Examen des historiens d’Auguste, стр. 412 и след.) тщательно и критически изучил Анкирскую надпись. Г-н Моммзен с помощью копии г-на Перро готовит ученый труд по этой надписи, после чего, несомненно, делать там будет уже нечего. (Труд г-на Моммзена, анонсированный в первом издании этой книги, с тех пор вышел под заглавием: Res gestae divi Augusti ex monumentis Ancurano et Apolloniensi.)

382
. Dio, lii. 14–40. См. то, что говорит г-н Эггер о Дионе в своем Examen des hist. d’Aug., гл. VIII.

383
. Цифру невозможно прочитать ни в латинском, ни в греческом текстах.

384
. Цифру прочитать невозможно. Обращает на себя внимание огромное количество гладиаторов, сражавшихся и, несомненно, погибших в этих кровавых празднествах (fêtes). Сенека, желая показать, до какой степени люди могут стать равнодушными к смерти, рассказывает, что при Тиберии некий гладиатор жаловался на редкость этих грандиозных бойен и, намекая на времена Октавиана, говорил: «То было прекрасное время! Quam bella aetas periit!»

385
. Существует некоторая вероятность, согласно пассажу у Светония (Aug. 52), что то, что греческий текст надписи называет абсолютной властью (αὐτεξουσιὸς ἀρχὴ), было диктатурой.

386
. Я лишь суммировал здесь весьма любопытную главу Диона Кассия (Hist. Rom., liii. 17). Мы ясно видим там, как римская конституция, в которой разделение властей было гарантом свободы, в силу одного лишь их сосредоточения превратилась в грозное орудие деспотизма.

387
. Анкирская надпись дает самую точную информацию на предмет этого прироста. В 725 году Октавиан впервые после сорокалетнего перерыва провел ценз: в этой переписи было насчитано 4 063 000 граждан. Двадцать один год спустя, в 746 году, число зарегистрированных граждан составило 4 233 000. В 767 году, в год смерти Октавиана, их было 4 937 000. Если к цифрам, приводимым Октавианом, добавить число женщин и детей, которые не входили в римский ценз, мы увидим, что за последние двадцать лет его правления прирост достиг в среднем почти 16 процентов. Это как раз та цифра, до которой поднялся прирост населения во Франции после Революции, с 1800 по 1825 год; то есть схожие политические обстоятельства привели к схожим результатам. Можно было бы подумать, правда, что этот прирост населения при Октавиане был обусловлен притоком иностранцев в город. Но мы знаем от Светония, что Октавиан, вопреки примеру и принципам Цезаря, крайне скупо раздавал звание римского гражданина.

388
. Suet. Aug. 31.

389
. De Clem. 9; Divus Augustus mitis fuit princeps. Правда, в другом месте он называет его милосердие уставшей от самой себя жестокостью.

390
. Suet. Aug. 84.

391
. См. особенно Velleius Pat. ii. 66.

392
. Sen. Suas. 6.

TRANSCRIBER’S NOTES

Silently corrected obvious typographical errors and variations in spelling.

Retained archaic, non-standard, and uncertain spellings as printed.

Re-indexed footnotes using numbers and collected together at the end of the last
 chapter.