Примечание корректора: в сноске 102 допущена опечатка; в оригинале отсутствует ссылка на том Statutes at Large.

ГАМИЛЬТОН ФИШ

Чарльз Самнер; полное собрание сочинений, том 17 (из 20)

Авторское право, 1880 г., ФРЭНСИС В. БАЛЧ, душеприказчик.

Авторское право, 1900 г., LEE AND SHEPARD.

Издание «Государственный деятель».

Тираж ограничен одной тысячей экземпляров.

Из которых этот экземпляр —

Norwood Press: Норвуд, штат Массачусетс, США.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА XVII.

PAGE

Cheap Ocean Postage. Resolution in the Senate, December
7, 18681

The Late Hon. Thaddeus Stevens, Representative of
Pennsylvania. Remarks in the Senate on his Death,
December 18, 18682

Claims of Citizens in the Rebel States. Speeches in the
Senate, January 12 and 15, 186910

Tribute to Hon. James Hinds, Representative of Arkansas.
Speech in the Senate, January 23, 186932

Powers of Congress to Prohibit Inequality, Caste, and
Oligarchy of the Skin. Speech in the Senate, February
5, 186934

Claims on England,—Individual and National. Speech
on the Johnson-Clarendon Treaty, in Executive Session
of the Senate, April 13, 186953

Locality in Appointment to Office. Remarks in the
Senate, April 21, 186994

National Affairs at Home and Abroad. Speech at the
Republican State Convention in Worcester, Massachusetts,
September 22, 186998

The Question of Caste. Lecture delivered in the Music
Hall, Boston, October 21, 1869131

Currency. Remarks in the Senate, on introducing a Bill to
amend the Banking Act, and to promote the Return to
Specie Payments, December 7, 1869184

Colored Physicians. Resolution and Remarks in the Senate,
on the Exclusion of Colored Physicians from the
Medical Society of the District of Columbia, December
9, 1869186

The Late Hon. William Pitt Fessenden, Senator of
Maine. Remarks in the Senate on his Death, December
14, 1869189

Cuban Belligerency. Remarks in the Senate, December
15, 1869195

Admission of Virginia to Representation in Congress.
Speeches in the Senate, January 10, 11, 12, 13, 14, 19,
21, 1870204

Financial Reconstruction and Specie Payments. Speeches
in the Senate, January 12, 26, February 1, March 2, 10,
11, 1870234

Major-General Nathanael Greene, of the Revolution.
Speech in the Senate, on the Presentation of his Statue,
January 20, 1870299

Personal Record on Reconstruction with Colored Suffrage.
Remarks in the Senate, January 21 and February
10, 1870303

ДЕШЕВАЯ ОКЕАНСКАЯ ПОЧТА.

Резолюция в Сенате США, 7 декабря 1868 г.

Поскольку внутренний почтовый сбор за письмо в пределах Соединенных Штатов составляет три цента, в то время как океанский почтовый сбор за аналогичное письмо в Великобританию по недавней конвенции составляет двенадцать центов, а за письмо во Францию — тридцать центов, что является обременительным налогом, зачастую равносильным запрету на международную переписку, хотя письма можно перевозить морем дешевле, чем по суше; и поскольку за счет увеличения объема переписки, а также за счет включения в почтовый оборот почтовых отправлений, которые сейчас часто пересылаются тайно, дешевая океанская почта стала бы самоокупаемой; и поскольку дешевая океанская почта способствовала бы оживлению торговли, распространению знаний, развитию общения между семьями и друзьями, разделенными океаном, умножению уз мира и доброй воли между людьми и народами, продвижению прогрессивных идей, и таким образом, будучи важной для каждого гражданина, стала бы активным союзником купца, эмигранта, филантропа и друга свободы: посему

Постановлено: просить Президента Соединенных Штатов начать переговоры с европейскими державами, в частности с Великобританией, Францией и Германией, об установлении дешевой океанской почты.

ПОКОЙНЫЙ ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ТАДДЕУС СТИВЕНС, ЧЛЕН ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ США ОТ ШТАТА ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

Речь в Сенате США по случаю его кончины, 18 декабря 1868 г.

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Посетитель Палаты общин, проходя по вестибюлю, останавливается с благоговением перед мраморными статуями людей, которые на протяжении двух столетий английской истории наполняли эту знаменитую палату. Всего их двенадцать, и каждая обращается к памяти так же, как они говорили при жизни, начиная с ученого Селдена и патриота Хэмпдена, с Фолкленда, столь милого и верного, Сомерса, столь великого как защитника конституционной свободы, и включая в эту историческую группу серебряноголосного Мюррея, двух Питтов, отца и сына, мастеров красноречия, Фокса, всегда первого в дебатах, и того оратора, чьи речи обогащают английскую литературу, — Эдмунда Берка.

С течением времени, по мере расширения нашей истории, подобные памятники будут украшать подходы к нашей Палате представителей США, привлекая внимание посетителей. Если наша группа будет ограничена лишь теми, чья слава была завоевана исключительно в Палате, она будет невелика; ибо члены Палаты — по большей части перелетные птицы, лишь задерживающиеся на пути к другому месту. Немногие остаются настолько, чтобы стать неотделимыми от Палаты, или же их служба там забывается в блеске их деятельности на другом поприще, — как это было в случае с Мэдисоном, Маршаллом, Клеем, Уэбстером и Линкольном. Нетрудно увидеть, кто найдет место в этой небольшой компании. Там должна быть статуя Джозайи Куинси, чья серия красноречивых речей является самой полной в нашей истории до того, как Уэбстер выступил в защиту Греции, — а также статуя Джошуа Р. Гиддингса, чье верное отстаивание Свободы на протяжении долгого и ужасного конфликта делает его одним из великих имен нашей страны. И там должна быть статуя Таддеуса Стивенса, который был, пожалуй, самым примечательным персонажем, связанным с Палатой, если не считать Джона Куинси Адамса; но слава последнего принадлежит не только члену Палаты, ибо он уже был прославлен благодаря различной службе до того, как вошел в Палату.

Все они ненавидели рабство и трудились ради его свержения. По этой причине они были мишенью для поношений и, как правило, находились в меньшинстве. Но воздаяние уже началось. По мере того как дело, которое они так храбро отстаивали, возвеличивается, возвеличивается и их слава. Рядом с их дальновидными, далеко идущими и героическими усилиями насколько ничтожно все то, что делали другие в то время! Насколько низок дух, который свирепствовал против них!

Стивенс был сыном Новой Англии, как и Куинси и Адамс; но, завершив свое образование, он обрел дом в Пенсильвании, которая уже дала жизнь Гиддингсу. Если этот великий центральный штат может претендовать на одного из этих замечательных людей лишь по праву усыновления, то на другого он может претендовать по праву материнства. Их имена — среди его главных слав.

Две вещи Стивенс сделал для своего приемного штата, которыми он с лихвой отплатил за все его гостеприимство и благосклонность. Он научил его ценить Образование для Народа, и он научил его уважению к Правам Человека. Последний урок усваивался медленнее, чем первый. В расцвете сил, когда его способности были в самом зените, он стал известен своими искренними усилиями, увенчанными самыми убедительными речами, эхо которых еще не затихло, — речами в пользу тех народных школ, которые, даже в большей степени, чем железные дороги, являются служанками цивилизации, помимо того, что служат истинной опорой республиканского правления. Его мощное слово склонило чашу весов, и великое дело было выиграно. Это же мощное слово было незамедлительно и без колебаний отдано другому делу, страдавшему тогда от постоянных и жесточайших надругательств. Здесь он всегда стоял как скала. Достаточно сказать, что он был одним из первых аболиционистов, принявшим это имя и сносившим поношения. Нет ребенка в Пенсильвании, изучающего букварь под скромными стропилами сельской школы, который не был бы ему благодарен; нет гражданина, радующегося той безопасности, которую можно обрести лишь в либеральных институтах, основанных на Равных Правах для Всех, который не был бы его должником.

Когда он вошел в Конгресс, он сделал это как поборник. Его выводы были уже зрелыми, и он ясно видел свой долг перед собой. Английский поэт предвосхищает его, когда рисует

“one in whom persuasion and belief

Had ripened into faith, and faith become

A passionate intuition.”[1]

Рабство было злом, и он не желал его терпеть. Работорговцы, переполненные рабством, были властными и беззаконными. От него они научились видеть себя такими, какими их видели другие. Сильный в своем деле и в сознании своей правоты, он не уклонялся от столкновения; и когда оно происходило, он использовал не только аргументы и историю, но и все те другие виды оружия, с помощью которых дурное дело подвергается презрению и порицанию. Никто не говорил большего меньшим количеством слов и не придавал языку более острой жалящей силы. Речь была для него порой плетью-девятихвосткой, и горе жертве, на которую обрушивался этот ужасный удар!

Кто-нибудь сомневается в оправданности таких дебатов? Сарказм, сатира и насмешка даны не напрасно. У них есть своя роль в экономике жизни. Это способности, которые следует благоразумно использовать в поддержку истины и справедливости. Благому делу помогают, если его враги отступают; и нельзя сомневаться, что сторонники зла и те, кто откладывал решение, часто съеживались перед оружием, которым он владел. Мягкие слова отвращают гнев; но есть время для сильных слов, как и для мягких. Разве Спаситель не взял бичи, чтобы изгнать менял из Храма? Наши менялы давно обосновались в нашем храме. Разве не было правильно выгнать их ударами бича? Такое проявление силы в благородном деле не следует путать с той личностной направленностью дебатов, которая берет начало не в чем ином, как в раздражительности, ревности или злобе. В этом смысле Таддеус Стивенс никогда не был личностным. Никакая личная мысль или мотив не управляли им. То, что он говорил, было сказано ради его страны и человечества.

Когда Мятеж принял свои гигантские масштабы, он ясно увидел, что его можно сокрушить только через рабство; и когда после кровавой борьбы он был слишком запоздало побежден, он ясно увидел, что не может быть истинного мира, кроме как при новых правительствах, построенных на Равных Правах для Всех. И эту политику он проводил с возвышенным догматизмом, столь же благотворным, сколь и бескомпромиссным. Мятежники сожгли его имущество в Пенсильвании, и нашлись слабаки, которые приписывали его поведение досадой от денежных потерь. Как мало они понимали его натуру! Ущерб провоцирует и иногда оправдывает негодование. Но он был не из тех, кто позволяет личной скорби влиять на общественное поведение. Потери владельца металлургического завода были забыты ради долга государственного деятеля. Он не просил ничего для себя. Он не просил своих собственных прав, кроме как в качестве Прав Человека.

Я не знаю, можно ли назвать его оратором. Возможно, как и Фокса, его лучше назвать дебатером. И все же я сомневаюсь, что слова когда-либо произносились с большим эффектом, чем когда он, сломленный годами и недугами, стоял перед Сенатом США и от имени Палаты представителей США и всего народа Соединенных Штатов обвинял Эндрю Джонсона, Президента Соединенных Штатов, в тяжких преступлениях и проступках по службе. Кто может забыть его твердое, торжественное произнесение этого великого обвинения? Слов было немного, но они будут звучать сквозь века. Личный триумф его положения в тот момент слился с историческим величием сцены. Долгое время, вопреки сопротивлению всех видов, вопреки неверному пониманию закона и вопреки оправданиям действий, не имеющих оправдания, он настаивал на импичменте; и теперь этот старик, шатаясь, подошел к вашим дверям и притащил главу Республики к суду. Именно он совершил это деяние; и я оказал бы плохую услугу его памяти, если бы по этому случаю не выразил свою благодарность за этот героический поступок. Его заслуга не становится меньше от того, что в конечном итоге возобладали другие влияния. Его пример останется навсегда.

В Палате, которая была ареной его триумфов, я слышал его лишь однажды; и я не могу забыть благородное красноречие той краткой речи. Я оказался там случайно как раз в тот момент, когда он поднялся. Он говорил не более десяти минут, но каждое предложение казалось орацией. С нескрываемой прямотой он обвинил Пенсильванию в отказе в равных правах угнетенной расе и, возвышаясь вместе с темой, заявил, что у этого штата нет республиканского правления. Его откровенность была тем более поразительной, что он был представителем Пенсильвании. Никто, кто хоть сколько-нибудь внимательно рассматривал, что составляет республиканское правление, особенно после определения, данного нашей Декларацией независимости, не может сомневаться в том, что он был прав. Его слова будут жить как мужественное свидетельство великого характера по этому важному вопросу.

Последней серьезной целью его жизни было установление Равных Прав по всей стране через признание требований Декларации независимости. У меня перед глазами два письма, в которых он записывает свои убеждения, которые, возможно, более весомы, поскольку являются результатом самого тщательного рассмотрения, когда возраст принес опыт и закалил суждение. «Я», — говорит он, — «долго и с той способностью, которой мог располагать, размышлял над предметом Декларации независимости и, наконец, пришел к искреннему выводу, что Всеобщее Избирательное Право было одним из неотъемлемых прав, которые предполагалось включить в этот документ». Трудно понять, как могут быть колебания по этому пункту, когда великий правоустанавливающий акт прямо гласит, что правительства черпают свои справедливые полномочия из согласия управляемых. Но это не единственный случай, когда он был скован привычками той профессии, которую практиковал столь успешно. Великий парламентарий Франции сказал: «Чем больше человек юрист, тем меньше он сенатор» — Plus on est avocat, moins on est Sénateur. Если Стивенс пришел к своему выводу медленно, то это потому, что он не полностью освободился от того технического мышления, которое является гордостью юриста, а не государственного деятеля. Претензия на то, что право определять «квалификации» избирателей включает право исключать по признаку цвета кожи, и что это же право исключать по цвету кожи включено в заявленное право штатов устанавливать «регулирования» для избирательного права, поначалу, кажется, ввела его в заблуждение; как будто не было оскорбительным для разума и шокирующим для морального чувства полагать, что любое неизменное физическое состояние, такое как цвет волос, глаз или кожи, может быть «квалификацией», — и как будто не было столь же оскорбительным полагать, что в рамках полномочий определять «квалификации» или устанавливать «регулирования» раса может быть лишена избирательных прав. Конечно, вся эта претензия — это техническая уловка, выдвинутая против Прав Человека. Нет ничего яснее того, что техническая уловка может быть использована в пользу Прав Человека, но никогда против них. Стивенс в конце концов пришел к своему выводу и твердо остановился на нем. Его последним стремлением было увидеть, как он возобладает. Он видел, как многое из того, за что он боролся, воплотилось в институтах его страны. Он видел, как рабство было отменено. Он видел, как освобожденный человек в Национальной Столице был поднят до равенства политических прав Актом Конгресса; он видел, как цветная раса по всей стране была поднята до равенства гражданских прав Актом Конгресса. Оставалось только, чтобы он увидел их по всей стране поднятыми до того же равенства в политических правах; и тогда обещания Декларации независимости были бы полностью выполнены. Но он был призван уйти до этого окончательного триумфа. Великий писатель Античности, непререкаемый авторитет, говорит нам, что «главный долг друзей — не следовать за усопшими с праздными сетованиями, но помнить их желания и исполнять их наказы». Это слова Тацита. Я осмелюсь добавить, что мы лучше всего почтим того, кого сейчас чествуем, если примем его стремление и будем стремиться к его осуществлению.

Именно как Защитник Прав Человека Таддеус Стивенс заслуживает почтения. Здесь он непревзойден. В других вопросах он ошибался. В финансах его ошибки были значительными. Но история забудет эти и другие недостатки, склоняясь с благоговением перед возвышенными трудами, благодаря которым человечество продвинулось вперед. Он уже занимает свое место среди прославленных имен, которые являются общим достоянием человечества. Я вижу его сейчас, как так часто при жизни. Его почтенная фигура движется медленно и неуверенными шагами; но накопленная сила лет — в его облике, а свет победы — на его пути. Политик, расчетчик, приспособленец, отойдите в сторону! Герой-государственный деятель уходит за своей наградой.

ПРЕТЕНЗИИ ГРАЖДАН В МЯТЕЖНЫХ ШТАТАХ.

Речи в Сенате США, 12 и 15 января 1869 г.

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Эта дискуссия, столь неожиданно затянувшаяся, уже привела нас к пониманию двух вещей: во-первых, масштаба вовлеченных интересов и, во-вторых, простоты принципа, который должен определять наше суждение. Трудно преувеличить объем претензий, которые будут выпущены на волю, чтобы кормиться за счет страны, если вы признаете ту, что сейчас перед нами; и я не могу представить ничего более авторитетного, чем принцип, который блокирует все эти претензии, за исключением тех случаев, когда Конгресс по своей щедрости решает их признать.

Из Отчета Комитета по претензиям следует, что дом мисс Сью Мерфи из Декейтера, штат Алабама, был разрушен, так что не осталось и следа, по приказу командующего в этом месте 19 марта 1864 года согласно инструкциям генерала Шермана сделать его военным постом. Также указано, что мисс Мерфи была лояльна. Это важные факты. Предполагая лояльность просительницы, в чем я был склонен сомневаться, простой вопрос заключается в том, обязана ли Нация возместить ущерб гражданину, проживающему в Мятежном штате, за имущество в этом штате, взятое для строительства форта Соединенными Штатами против мятежников.

Здесь уместно отметить три вещи: одну, касающуюся просительницы, и две, касающиеся взятого имущества: во-первых, что просительница проживала в Мятежном штате, или, используя более технический язык, в штате, объявленном публичной прокламацией находящимся в состоянии мятежа; во-вторых, что имущество находилось в пределах Мятежного штата; и, в-третьих, что имущество было взято в силу военных необходимостей и для национальной обороны. По этим трем отдельным пунктам не может быть никаких вопросов. Это факты, которые не были опровергнуты в ходе этих дебатов. До сих пор я ограничиваюсь изложением фактов, чтобы подготовить почву для рассмотрения правовых последствий.

Имея в виду эти факты, несколько трудностей, которые были представлены во время этих дебатов, исчезают. Например, вопрос был задан ученым сенатором [г-ном Дэвисом из Кентукки] относительно законности воображаемого захвата имущества выдающегося судьи Уэйна, расположенного в округе Колумбия. Но очевидно, что факты в воображаемом случае выдающегося судьи отличаются от тех, что в реальном деле перед нами. Судья Уэйн, в отличие от просительницы, проживал в лояльной части страны; и его имущество, в отличие от имущества просительницы, находилось в лояльной части страны. Эта разница между двумя случаями служит для иллюстрации положения просительницы. Поскольку имущество, расположенное в округе Колумбия и принадлежащее лояльному судье, проживающему здесь, не могло быть изъято, из этого отнюдь не следует, что имущество, расположенное в Мятежном штате и принадлежащее лицу, проживающему там, может пользоваться тем же иммунитетом.

За фактом места жительства и фактом того, что имущество находилось в Мятежном штате, стоит другой факт, столь же неоспоримый, что оно было взято в силу военных обстоятельств. Военный приказ, согласно которому произошло изъятие, гласит, что «необходимости Армии требуют использования каждого здания в Декейтере», — не просто здания, о котором идет речь, а каждого здания; и Отчет Комитета говорит, что «генерал Шерман ранее издал приказ укрепить Декейтер для военного поста». Я мог бы процитировать больше, чтобы проиллюстрировать этот пункт; но я цитирую достаточно. Ясно и бесспорно, что изъятие произошло в силу военной необходимости. Отрицать это — значит нападать на военный приказ, согласно которому это было сделано, а также на Отчет Комитета.

Три человека однажды правили могучим римским миром. Три факта управляют настоящим делом с силой триумвирата: место жительства просительницы, местоположение имущества и военная необходимость. Если я останавливаюсь на этих трех фактах, то это потому, что я не хочу, чтобы какой-либо из них выпал из поля зрения; каждый важен. Вместе они представляют собой случай, который легко решить, какой бы болезненной ни была концовка. И это подводит меня к принципу, который, как я сказал в начале, был столь прост. Действительно, пусть факты будут признаны, и трудно увидеть, как могут возникнуть какие-либо вопросы в настоящем деле. Но факты, как я их изложил, несомненны.

На основе этих фактов возникают два вопроса: во-первых, относительно нормы Международного права, применимой к имуществу лиц, проживающих в стране врага; и, во-вторых, относительно применимости этой нормы к настоящему делу. Относительно нормы не может быть никаких вопросов; ее применимость подкреплена разумом, а также авторитетом, против которого не может быть апелляции.

Излагая и подкрепляя эту норму, я мог бы привести писателей, прецеденты и судебные решения; но я довольствуюсь параграфом из писателя, который в толковании Законов Войны является, пожалуй, высшим авторитетом. Я имею в виду голландского публициста прошлого века Бинкерсхука, чья работа всегда цитируется в последней инстанции по этим вопросам. Этот великий писатель выражается следующим образом:—

«Можно ли сомневаться в том, следует ли под именем врагов понимать также наших друзей, которые, будучи завоеванными, находятся с врагом, их город, возможно, занят им?… Я бы подумал, что их также следует так понимать, безусловно, в отношении товаров, которые они имеют под властью врага… Я знаю, на каком основании другие говорят обратное, — а именно, что наши друзья, хотя они и находятся с врагом, не имеют духа враждебности к нам; ибо не по своей воле они там находятся, и что судить о деле нужно только по animus (намерению). Но дело зависит не только от animus; потому что не все остальные подданные нашего врага, во всяком случае очень немногие из них, движимы духом враждебности к нам; но оно зависит от права, по которому эти товары находятся у врага, и от выгоды, которую они приносят ему для нашего уничтожения».

Ничто не могло бы быть сильнее в определении ответственности на основе места жительства. Его всеобъемлющий характер в условиях военной необходимости провозглашается этим же писателем в словах особого веса:—

«Поскольку условием войны является то, что враги подвергаются разграблению и лишаются всякого права, само собой разумеется, что все, найденное у врага, меняет своего владельца и переходит в Казну… Если мы следуем просто Закону Войны, даже недвижимое имущество может быть продано, а его цена обращена в Казну, как в случае с движимым имуществом».

Это суровое утверждение; но оно было принято г-ном Джефферсоном в качестве фундаментального принципа в его обстоятельном письме британскому министру, оправдывающем конфискацию имущества лоялистов во время Революции. Это было краеугольным камнем его аргументации, как с тех пор это было краеугольным камнем судебных решений. Цитировать тексты и прецеденты в его поддержку излишне. Это должно быть принято как норма Международного права.

Норма, кратко выраженная, заключается просто в следующем: имущество лиц, проживающих в стране врага, подлежит захвату и конфискации без учета предполагаемого дружественного или лояльного характера владельца.

Бесспорно, существуют ограничения, налагаемые человечностью, которые нельзя преступать. Страну нельзя опустошать или разрушать здания, если только нет какой-то повелительной необходимости. Эта великая сила не должна использоваться бездумно. Люди не должны становиться варварами. Но если в ходе преследования врага или в целях обороны имущество должно быть разрушено, то по Международному праву это может быть сделано. Такова норма. Ваттель, справедливо и с убедительными примерами выступая за сохранение произведений искусства, таких как храмы, гробницы и сооружения необычайной красоты, признает, что даже они могут быть принесены в жертву:—

«Если для военных операций, для продвижения работ при осаде необходимо разрушить здания такого рода, то, несомненно, есть право сделать это. Суверен страны или его генерал действительно сам разрушает их, когда к тому побуждают необходимости или максимы войны. Губернатор осажденного города сжигает его пригороды, чтобы помешать осаждающим закрепиться там. Никто не думает винить того, кто опустошает сады, виноградники, фруктовые сады, чтобы разбить там свою палатку и окопаться».

Эта же норма признается Мэннингом в его отточенной и гуманной работе, менее часто цитируемой, но всегда заслуживающей большого уважения. Этот интересный писатель выражается следующим образом:—

«Это, безусловно, право воюющей стороны разрушать имущество врага, насколько это необходимо при создании укреплений… Разрушение имущества врага оправдано, насколько это необходимо для целей ведения войны, но не более того».

С ограничениями, которые я пытался показать, эта норма вне всякого сомнения в отношениях между нациями. Вы называете это суровым? Несомненно, это так. Это война, которая от начала до конца является ужасной суровостью. Без инцидентов, санкционированных этой нормой, война изменилась бы так, что это была бы уже не война. Именно о таких индивидуальных бедствиях думал Шекспир, когда говорил о «пурпурном завещании кровавой войны»; и именно они вошли в видение того другого поэта, когда в словах необычайной красоты он рисовал, в качестве контраста, благословения мира:—

“Straight forward goes

The lightning’s path, and straight the fearful path

Of the cannon-ball. Direct it flies, and rapid,

Shattering that it may reach, and shattering what it reaches.

My son! the road the human being travels,

That on which blessing comes and goes, doth follow

The river’s course, the valley’s playful windings,

Curves round the cornfield and the hill of vines,

Honoring the holy bounds of property;

And thus, secure, though late, leads to its end.”[10]

Теперь остается только показать, что эта норма Международного права применима к настоящему делу. Конечно, наша недавняя война была не между двумя нациями; поэтому она не была строго международной. Но она была между Национальным Правительством, с одной стороны, и Мятежом, который стал «территориальным» по характеру, с такой формой и содержанием, чтобы иметь права воюющей стороны на суше. Отметьте различие, если угодно; ибо я всегда настаивал и продолжаю настаивать, что полная воюющая сторона на суше не подразумевает воюющую сторону на океане. Как есть господство на суше, так есть господство на океане; и как есть воюющая сторона на суше, так есть также воюющая сторона на океане. Поэтому, отрицая за нашими Мятежниками права воюющей стороны на океане, я не испытываю колебаний в отношении них на суше. Но именно в той мере, в какой они признаются, норма Международного права становится применимой к настоящему делу.

Против наших Мятежников у Нации было два источника силы и два арсенала прав — один из них состоял из полномочий и прав суверенитета, а другой — из полномочий и прав войны, причем первые определялись Конституцией, а вторые — Международным правом. Нация могла преследовать Мятежника как предателя или как воюющую сторону; но, будь то предатель или воюющая сторона, он всегда был врагом. Преследуя его в судах как предателя, он справедливо имел право на все отсрочки и гарантии Конституции; но было иначе, если с ним обращались как с воюющей стороной. Преследуя его в бою, выбивая его из пункта в пункт, вытесняя его из крепостей, изгоняя его из городов, оттесняя его от нашей наступающей линии, а затем строя укрепления против него — все это была война; и это была не менее война от того, что враг был, к несчастью, нашим собственным соотечественником. Новый закон предоставил норму для нашего поведения — не Конституция с ее многочисленными положениями, дорогими любителю Свободы, включая торжественное требование, что никто не должен «быть лишен жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры», а затем снова другое требование, что «частная собственность не должна быть взята для общественного пользования без справедливой компенсации». Все они молчали, пока преобладало Международное право. Мятеж вырос до тех пор, пока не стал войной; и поскольку эта война была среди соотечественников, это была гражданская война. Но норма поведения в гражданской войне должна быть найдена в Законе Наций.

Я не останавливаюсь, чтобы процитировать общеизвестные взгляды публицистов, особенно Ваттеля, о том, что в гражданской войне две стороны должны рассматриваться как «две разные нации». Достаточно сказать, что таково суждение всех авторитетов по Международному праву. Но я перехожу непосредственно к решениям нашего Верховного суда, которые признают норму Международного права применимой к нашей гражданской войне.

В знаменитых делах, известных как Призовые дела, Суд прямо говорит:—

«Все лица, проживающие на этой территории, чье имущество может быть использовано для увеличения доходов враждебной власти, в этом состязании подлежат рассмотрению как враги, хотя и не иностранцы».

Вот норма Международного права, примененная непосредственно к нашей гражданской войне. В более позднем деле норма применяется с добавленным акцентом и конкретностью:—

«Мы должны руководствоваться принципом публичного права, столь часто объявляемым с этой скамьи как применимый одинаково к гражданским и международным войнам, что все люди каждого штата или округа, находящегося в восстании против Соединенных Штатов, должны рассматриваться как враги».

Таким образом, согласно нашему высшему трибуналу, норма в гражданской и международной войне одна и та же. Согласно другому решению Суда, эта же норма остается в силе до тех пор, пока статус публичного врага не будет снят компетентным органом. По этому пункту Суд заявляет следующее в деле о хлопке Александра:—

«Все люди каждого штата или округа, находящегося в восстании против Соединенных Штатов, должны рассматриваться как враги, до тех пор, пока действиями Законодательной и Исполнительной власти или иным образом это отношение не будет полностью и навсегда изменено».

Если настоящее дело должно быть решено авторитетом, этого достаточно. Здесь Верховный суд торжественно признает норму Международного права, даже до степени включения под ее санкции всех людей враждебного сообщества, без учета их настроений лояльности. Это решающий момент. Вы не можете декретировать национальную ответственность в настоящем деле, не отменяя эти решения. Вы должны заявить, что норма Международного права не применима к нашей гражданской войне. Нет оснований для исключения. Вы должны отвергнуть норму абсолютно.

Вы говорите, что ее применение сурово? Конечно, это так. Но опять же я говорю, это война; или, скорее, это мятеж, который принял облик войны. Я не создаю норму. Я не имею к ней никакого отношения. Я принимаю ее такой, какой нахожу, подтвержденную великими авторитетами Международного права и подтвержденную Верховным судом Соединенных Штатов.

Здесь я мог бы остановиться; ибо вывод стоит на разуме и авторитете, каждый из которых неопровержим; но я продолжаю далее, чтобы освободить дело от всякой двусмысленности. Конечно, могут быть приведены примеры, когда компенсация была выплачена пострадавшим от армии, но нет дела, подобного настоящему. Если мы взглянем на эти примеры, мы увидим широкую разницу.

1. Первый пример — это когда имущество берется Нацией или ее представителем в пределах ее собственной установленной юрисдикции. Конечно, это не похоже на то, что перед нами. Цитировать это — значит только запутывать и мистифицировать, а не просвещать. Так, сенатор [г-н Уайлли из Западной Виргинии] привел хорошо известные слова Ваттеля по вопросу: «Должны ли подданные получать возмещение за ущерб, понесенный на войне», «как когда поле, дом или сад, принадлежащие частному лицу, берутся с целью возведения на этом месте городского вала или любой другой части укрепления». Но этот авторитет не применим к настоящему делу, где истец не является тем, кого Ваттель называет «подданным», и имущество не находилось в пределах установленной юрисдикции нации. Это относится только к таким случаям, как те, что произошли во время Войны 1812 года, когда имущество было взято на канадской границе или в Новом Орлеане для возведения крепости, — или к такому случаю, как тот, который составил одну из военных слав графа Рошамбо, когда он во главе французских сил находился в нашей стране. История малоизвестна, и поэтому я привожу ее сейчас, как нахожу ее в Мемуарах Сегюра, одного из блестящих офицеров, сопровождавших экспедицию.

Французские эскадры покидали свой лагерь в Кромпонде, недалеко от реки Норт-Ривер в Нью-Йорке, на пути к посадке на корабли во Францию. Их командующий, только что одержавший победу при Йорктауне, был во главе колонн, когда простой гражданин подошел и, слегка похлопав его по плечу, сказал: «Именем закона вы мой пленник». Блестящий штаб, которым был окружен граф Рошамбо, взорвался негодованием, но Главнокомандующий сдержал их нетерпение и, улыбаясь, сказал американскому гражданину: «Забирай меня с собой, если сможешь». «Нет», — ответил простой представитель закона, — «я выполнил свой долг, и ваше Превосходительство может продолжать свой марш, если желаете бросить вызов правосудию. Некоторые из ваших солдат срубили несколько деревьев и сожгли их, чтобы развести свои костры. Владелец их требует возмещения и получил ордер против вас, который я пришел исполнить». Граф, услышав это объяснение, которое было переведено одним из его штаба, внес залог и немедленно распорядился об урегулировании претензии на справедливых основаниях. Американец удалился, и французские эскадры, которые были остановлены простым констеблем, продолжили свой марш. Эта интересная история, столь почетная для нашей страны и для французского командующего, обезображена концом, показывающим вымогательство со стороны истца. Судебное решение путем арбитража установило ущерб в четыреста долларов, что меньше, чем командующий сразу предложил, в то время как истец требовал не менее трех тысяч долларов.

Впоследствии, в Национальном собрании Франции, когда эта великая страна начала пульсировать республиканской жизнью, этот пример подчинения закону упоминался с гордостью. Но хотя он не может потерять свое место в истории, он не может служить прецедентом Международного права. Помимо отсутствия какой-либо необходимости обороны, нарушение произошло в пределах нашей собственной юрисдикции, в чем он отличался именно от дела, по которому мы должны голосовать. Я привожу его сейчас, потому что он служит для яркой иллюстрации линии закона.

2. Другой пример, который я упоминаю, чтобы отложить его в сторону, — это когда армия во враждебной стране тщательно платила за все свои припасы. Такое поведение является исключительным. Общая норма была выражена г-ном Марси во время нашей войны с Мексикой, когда он сказал, что «вторгающаяся армия имеет неоспоримое право брать свои припасы у врага, не платя за них, и требовать контрибуции для своего обеспечения», что «враг может быть заставлен почувствовать тяжесть войны». Но генерал Халлек, процитировав эти слова, говорит, что «прибегание к принудительным контрибуциям для обеспечения наших армий в такой стране, как Мексика, при особых обстоятельствах войны, было бы по меньшей мере неблагоразумным, если не несправедливым; и американские генералы очень правильно отказались принять, за исключением очень ограниченной степени, указанный способ». Согласно этому ученому авторитету, это был вопрос политики, а не права.

Самым примечательным примером сдержанности в этом отношении был пример герцога Веллингтона, когда он входил во Францию со своими победоносными войсками, только что с полей Испании. Он был категоричен в том, что ничего не должно быть взято без компенсации. Его приказ по этому случаю можно найти полностью в коллекции его «Депеш» полковника Гурвуда. Его привычкой было выдавать расписки за припасы, и в лагере платили наличными. Британский историк с гордостью останавливается на поведении командующего и записывает удивление, с которым к нему относились как солдаты, так и крестьяне, которые находили его столь совершенно противоречащим системе, от которой страдали испанцы и от которой выигрывали французы во время кампаний на полуострове. Поведение герцога Веллингтона невозможно переоценить. Это было больше, чем победа. Я всегда рассматривал это как высшую точку цивилизованной войны, насколько война может быть цивилизованной. Но я обязан добавить по этому случаю, что это было также политично. Смягчая таким образом суровость войны, он прокладывал путь для своей завоевывающей армии. В депеше одному из своих генералов, написанной в духе приказа, он говорит очень выразительным языком: «Если бы мы были в пять раз сильнее, чем мы есть, мы не могли бы рискнуть войти во Францию, если не сможем удержать наших солдат от грабежа». Именно в утонченной политике этот важный приказ имел свое происхождение. Рассматривая его как щедрый пример для других командующих и предлагая ему свое почтение, я должен признаться, что как прецедент он совершенно неприменим к настоящему делу.

Откладывая в сторону эти два отдельных класса дел, мы возвращаемся к первоначальному принципу, что не может быть законной претензии на возмещение ущерба за имущество, расположенное в стране врага и принадлежащее лицу, проживающему там, когда оно взято в силу военных обстоятельств.

Если бы вывод был сомнительным, я счел бы своим долгом подробно изложить дорогостоящие последствия от удовлетворения этой претензии. Небольшая сумма, за которую вы голосуете, будет прецедентом для миллионов. Если вы заплатите мисс Сью Мерфи, вы должны будете заплатить истцам, чье имя будет Легион. Конечно, если справедливость требует, пусть это будет сделано, даже если Казна опустеет. Но сама возможность таких обязательств является причиной для осторожности с нашей стороны. Мы должны рассматривать настоящее дело так, как если бы на первый взгляд оно включало не просто несколько тысяч, а многие миллионы. Заплатите, и страна не обанкротится, но она будет иметь бесконечный призыв к своим ресурсам. Если бы случай не был слишком серьезным для шутки, я бы сказал о нем, как Меркуцио сказал о своей ране: «Нет, она не так глубока, как колодец, и не так широка, как церковные ворота; но ее достаточно».

Если вы хотите иметь практическое представление о масштабах этих претензий, поучитесь на истории британских лоялистов, которые по окончании нашей Революции обратились в Парламент за компенсацией из-за своих потерь. Общее число этих претензий составляло пять тысяч семьдесят две. Общая сумма претензий составляла 8 026 045 фунтов стерлингов, или около тридцати восьми миллионов долларов, из которых комиссары допустили менее половины. Наши истцы были бы гораздо более многочисленны, а сумма претензий — обширнее.

Мы также можем узнать из Англии кое-что о духе, в котором следует относиться к таким истцам. Даже предоставляя им помощь, Парламент отказался признать какое-либо законное право с их стороны. То, что он сделал, было из сострадания, щедрости и благодеяния, а не в удовлетворение долга. Г-н Питт, представляя принятый план, прямо отрицал какое-либо право на основаниях «строгой справедливости». Вот его слова:—

«Американские лоялисты, по его мнению, не могли призывать Палату сделать компенсацию за их потери как вопрос строгой справедливости; но они, несомненно, имели сильные претензии на их щедрость и сострадание. В способе, следовательно, который он предложил бы для окончательного урегулирования их претензий, он заложил принцип с целью отметить это различие».

В том же духе г-н Берк сказал:—

«Такой способ компенсации претензий лоялистов сделал бы стране величайшую честь. Это был новый и благородный пример национального благодеяния и щедрости».

Г-н Фокс, который был полон пылких симпатий, заявил:—

«Они имели право на компенсацию, но отнюдь не на полную компенсацию».

И г-н Питт на другом этапе дебатов так отрицал их претензию:—

«Они, безусловно, не имели никакого рода претензий на возмещение всего, что они потеряли».

Поскольку этот пример является для нас примером, он является лишь стимулом к доброй политике, которая после тщательного расследования и полного знания масштабов этих претензий сделает такое разумное допущение, какое могут потребовать человечность и патриотизм. Должно быть расследование не только этого индивидуального случая, но и всех возможных случаев, которые могут возникнуть, чтобы, когда мы действуем, это было по всему предмету.

С начала нашей национальной жизни Конгресс был призван иметь дело с претензиями на потери от войны. Хотя новая по форме, настоящая претензия принадлежит к длинному списку, начало которого скрыто в истории Революции. Фолиантный том Государственных Бумаг, который сейчас передо мной, озаглавленный «Претензии», свидетельствует о количестве и разнообразии. Даже среди борьбы войны, еще в 1779 году, преподобному д-ру Уизерспуну было разрешено 19 040 долларов на ремонт колледжа в Принстоне, поврежденного войсками. Впоследствии было аналогичное разрешение академии в Уилмингтоне, в Делавэре, а также колледжу в Род-Айленде. Последние были рекомендованы г-ном Гамильтоном, будучи Министром Финансов, как «затрагивающие интересы литературы». По этой причине они рассматривались как исключительные. Также будет замечено, что они касались истцов в пределах нашей собственной юрисдикции. Но по претензии на компенсацию за дом, сожженный в Чарльзтауне с целью вытеснения врага, по приказу американского командующего в том пункте во время Осады Бостона, Комитет Конгресса в 1797 году сообщил, что, «поскольку Правительство не приняло общую норму компенсировать частным лицам, которые пострадали подобным образом, Комитет придерживается мнения, что просьба этой петиции не может быть удовлетворена». В более поздний день, однако, после последовательных благоприятных отчетов, претензия была наконец в 1833 году удовлетворена, и компенсация сделана в размере оценочной стоимости разрушенного имущества.

В 1815 году истец получил компенсацию за дом в конце моста через Потомак, который был взорван, чтобы предотвратить попадание определенных государственных запасов в руки врага; и другие истцы в Балтиморе получили компенсацию за канатные заводы, сожженные при обороне города. Отчет комитета в другом деле говорит, что курс Конгресса «по-видимому, внушает, что возмещение причитается всем тем, чьи потери возникли из действий нашего собственного Правительства или тех, кто действовал под его властью, в то время как потери, произведенные поведением врага, должны быть классифицированы среди неизбежных бедствий войны». Это самое полное изложение нормы, которое я нахожу.

После Битвы при Новом Орлеане вопрос о применении этой нормы представлялся неоднократно и с различными результатами. В одном случае претензия на «количество ограждения», использованного в качестве топлива войсками генерала Джексона, была оплачена Конгрессом; так же была претензия на ущерб плантации, «на которой были возведены общественные работы для обороны страны». С другой стороны, претензия на «элегантный и хорошо обставленный дом», который предоставил убежище британской армии и поэтому был обстрелян горячими ядрами, также претензия на ущерб дому и плантации, где была возведена батарея нашими войсками, и по обеим из которых претензиям Комитет, одновременно с двумя предыдущими, сообщил благоприятно, были отклонены Конгрессом. В последующем деле как отчет, так и действие, по-видимому, исходили из принципа, отличного от ранее провозглашенного. При высадке врага недалеко от Нового Орлеана дамба была прорезана, чтобы досадить ему. Как следствие, плантация истца была затоплена и понесла ущерб, оцененный в 19 250 долларов. Но претензия была отклонена на том основании, что «ущерб был нанесен в необходимых операциях войны». Конечно, это основание может быть принято в настоящем деле, в то время как нельзя забывать, что во всех вышеупомянутых случаях истцы были гражданами в пределах нашей собственной юрисдикции, чье имущество было использовано против иностранного врага.

Множество претензий, возникающих в Войне 1812 года, побудило Акт Конгресса в 1816 году «об оплате за имущество, потерянное, захваченное или разрушенное врагом». В этом Акте было, среди прочего, предусмотрено:—

«Что любому лицу, которое в вышеуказанное время [недавняя война] понесло ущерб от разрушения своего дома или здания врагом, в то время как оно было занято в качестве военного склада, под властью офицера или агента Соединенных Штатов, должно быть разрешено и выплачено количество такого ущерба, при условии, что будет доказано, что такая оккупация была причиной его разрушения».

Два года спустя было обнаружено, что для получения преимуществ этого Акта люди, особенно на границе штата Нью-Йорк, не стеснялись «мошенничества, подделки и, возможно, лжесвидетельства». Вследствие этого закон, который по своим условиям был ограничен двумя годами и который предлагалось продлить, было позволено истечь; и он, соответственно, теперь отмечен в наших Статутах как «Устаревший». Но он не без своего урока. Он показывает, чего можно ожидать, если какой-либо прецедент будет принят Конгрессом, чтобы оживить истцов, ныне дремлющих на Юге. «Долг хорошего Правительства — заботиться о морали народа как о деле первостепенной важности». Так сказал Комитет в 1818 году, рекомендуя непродление Акта. Но это предупреждение применимо сейчас так же, как и тогда.

Среди нынешних заявителей, несомненно, есть много людей, обладающих характером и добродетелью. Трудно голосовать против них. Но в данном случае я не могу руководствоваться своими симпатиями. Повсюду и в каждой семье были страдания, которые не поддаются измерению человеческими силами. Иногда они переносятся в тишине и одиночестве, иногда становятся очевидными для всех. Приходя в эту палату и прося о компенсации, заявитель напрашивается на сравнение с другими случаями. Если ваше пособие должно быть выплачено из соображений заслуг, кто осмелится сказать, что этот случай — самый достойный? Он сейчас перед нами для вынесения решения. Но есть и другие, не рассматриваемые нами сейчас, где страдания были большими и где, я не колеблюсь сказать, вознаграждение должно быть соразмерным. Это призыв к справедливости. Поэтому я говорю во имя справедливости: подождите!

15 января, во время обсуждения того же законопроекта, г-н Самнер выступил со следующей речью:

Есть еще один момент, на котором я не остановился с достаточной подробностью, когда говорил ранее. Он заключается в следующем: предполагая, что данный заявитель лоялен, я чту ее за то, что она сохранила свою лояльность под давлением окружающего мятежа. Конечно, это был ее долг — не больше и не меньше. Практический вопрос заключается в следующем: следует ли ей за это платить? Если бы она была нелояльна, не было бы никакого предложения о компенсации. Поскольку ответственность нации обосновывается единственным доводом о том, что она истинно и искренне сохранила верность флагу, очевидно, что эта лояльность должна быть поставлена вне сомнений; она должна быть установлена, как и любое другое существенное звено доказательств. Думаю, я не ошибусь, предположив, что в данном случае она не установлена — по крайней мере, с такой уверенностью, которая оправдывала бы открытие дверей Казначейства.

Но, допуская, что лояльность фактически установлена, я хочу пойти дальше и сказать, что настоящее требование не только не имеет никакой правовой поддержки, но и является необоснованным. Мятежные штаты стали одной огромной тюрьмой для лоялистов; Алабама была такой тюрьмой. Нация, ценой любых сокровищ и крови, ворвалась в эту тюрьму и преуспела в спасении лоялистов; но ужасные усилия, которые так дорого обошлись нации, повлекли за собой потери и для самих лоялистов. При вторжении в тюрьму и изгнании мятежных надзирателей имущество лоялистов пострадало. И теперь нас просят заплатить за это имущество, поврежденное в ходе наших усилий по их освобождению. Наши войска пришли, чтобы выломать тюремные двери и освободить узников. Разве не неразумно ожидать от нас оплаты за это разрушение?

Если бы силы Соединенных Штатов потерпели неудачу, то эти лоялисты потеряли бы все: страну, имущество и все остальное — то есть, если они действительно были лояльны, согласно нынешним заявлениям. Именно наши национальные силы спасли их от этой жертвы, обеспечив им страну и, если не все их имущество, то значительную его часть. Часть имущества нынешнего заявителя была изъята, чтобы спасти для нее все остальное, включая саму страну. Это был случай, который мог произойти при других обстоятельствах, когда часть — и очень малая часть — приносится в жертву, чтобы спасти остальное. Согласно всем аналогиям юриспруденции и принципам самой справедливости, заявитель не может рассчитывать ни на что, кроме такого вклада, который Конгресс может выделить по своей щедрости. Это случай щедрости, а не закона.

Ошибочно полагать, как это было весьма настойчиво аргументировано, что заявитель с доказанной лояльностью в мятежных штатах должен получить компенсацию точно так же, как аналогичный заявитель в лояльном штате. На мой взгляд, это предположение основано на неверном понимании Конституции, закона и сути дела — трех различных заблуждениях. Согласно Конституции, имущество не может быть изъято для общественных нужд без «справедливой компенсации»; но это правило молчало в мятежных штатах. Международное право вмешалось и предложило иное правило. И когда мы учитываем, как много было спасено для лояльного гражданина в мятежном штате благодаря национальным вооруженным силам, станет ясно, что это правило соответствует только справедливости.

У меня нет желания закрывать дверь перед заявителями. Пусть их выслушают; но слушание должно проводиться в соответствии с определенной системой, чтобы Конгресс знал характер и масштаб этих требований. До внесения предложения моего коллеги я уже подготовил инструкции для комитета, которые я зачитаю, поскольку они выражают мой собственный вывод по этому вопросу:

«Поручить комитету, которому будет передан этот законопроект, Комитету по претензиям, рассмотреть целесообразность создания комиссии, в обязанности которой будет входить расследование претензий лояльных граждан к Национальному правительству, возникших во время недавнего мятежа в любой части Соединенных Штатов, классификация этих претензий, указание их соответствующих сумм и обстоятельств, из которых они возникли, а также доказательств лояльности, представленных соответствующими заявителями, с тем чтобы Конгресс мог точно знать масштаб и характер этих претензий, прежде чем принимать по ним законодательные акты».

Поскольку это резолюция с инструкцией, касающаяся лишь рассмотрения целесообразности предложенного, я полагаю, что возражений против нее быть не может.

Впоследствии, по предложению г-на Самнера, законопроект со всеми находящимися на рассмотрении предложениями был возвращен в Комитет по претензиям.

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ПОЧЕТНОМУ ДЖЕЙМСУ ХАЙНДСУ, ПРЕДСТАВИТЕЛЮ ОТ АРКАНЗАСА.

Речь в Сенате США, 23 января 1869 года.

Г-н Хайндс был убит во время агитации в штате Арканзас от Республиканской партии. Сенаторы от Арканзаса попросили г-на Самнера выступить по резолюции, объявляющей о его смерти.

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, — Я с колебанием добавляю слово по этому печальному поводу и делаю это только в соответствии с пожеланием других.

Я не знал г-на Хайндса лично, но я интересовался его жизнью и был тронут его трагическим концом. Рожденный в Нью-Йорке, получивший образование в Огайо, поселенец в Миннесоте, а затем гражданин Арканзаса, он всегда нес с собой энергию и принципы, созревшие под нашими северными небесами. Он стал представителем в Конгрессе и, что еще лучше, защитником прав человека. К несчастью, то варварство, которое мы называем рабством, еще не мертво, и ему суждено было пасть под его мстительным ударом. Выступая за равные права для всех, он стал жертвой и мучеником.

Так внезапно прерванная жизнь, его смерть — особая скорбь не только для семьи и друзей, но и для страны, которой он начал так хорошо служить. Пустота, когда умирает молодой человек, измеряется не столько тем, что он сделал, сколько обещаниями будущего. Сами свершения забываются перед лицом той широкой уверенности, которую дает характер. Г-н Хайндс уже искренне и храбро посвятил себя благому делу. Своим присутствием и речами он продвигал те великие принципы Декларации независимости, полное признание которых станет завершающим камнем нашей Республики, когда он пал от скрытого выстрела убийцы. Именно в разгар этой работы он пал, и по этой причине я рад отдать дань уважения его памяти.

Как жизнь, которую он вел, не была лишена чести, так и его смерть не лишена утешения. Древние говорили, что сладко умереть за отечество. Здесь была смерть не только за отечество, но и за человечество. Не следует забывать и о том, что, умирая за такое дело, его живой голос звучит эхом из могилы. Свидетельство в смерти часто значимее, чем в любой жизни. Дело, за которое человек умирает, живет заново в его смерти. «Если бы убийство могло спутать последствия», тогда убийца мог бы найти иное удовлетворение, кроме удовлетворения варварской натуры. Но это невозможно. Его собственная душа погублена; дело, которое он стремился убить, возвышено; и так оно есть сейчас. Убийца — беглец в каком-то неизвестном убежище; дело вот-вот восторжествует.

Часто случается, что смерть, отнимающая жизнь, дарует то, чего одна жизнь дать не может. Она делает знаменитым. История не забывает Лавджоя, который за преданность делу раба был убит фанатичной толпой; и она уже поместила Авраама Линкольна в святейшее хранилище. Еще один добавлен в этот список — менее возвышенный, чем Линкольн, менее ранний в своем самопожертвовании, чем Лавджой, но, подобно этим двоим, он всегда будет вспоминаться среди тех, кто ушел из жизни через врата жертвенности.

ПОЛНОМОЧИЯ КОНГРЕССА ПО ЗАПРЕТУ НЕРАВЕНСТВА, КАСТОВОСТИ И ОЛИГАРХИИ ПО ПРИЗНАКУ ЦВЕТА КОЖИ.

Речь в Сенате США, 5 февраля 1869 года.

Сенат рассматривал совместную резолюцию Палаты представителей США, предлагающую поправку к Конституции Соединенных Штатов по вопросу избирательного права в следующей формулировке:

«Статья ——.

«Раздел 1. Право любого гражданина Соединенных Штатов голосовать не должно быть ограничено или ущемлено Соединенными Штатами или любым штатом по причине расы, цвета кожи или предыдущего состояния рабства любого гражданина или класса граждан Соединенных Штатов.

«Раздел 2. Конгресс имеет право обеспечивать исполнение положений настоящей статьи посредством надлежащего законодательства».

Г-н Самнер предложил следующий законопроект в качестве замены:

Раздел 1. Право голосовать, быть избранным и занимать государственные должности не должно быть ограничено или ущемлено где-либо в Соединенных Штатах под любым предлогом расы или цвета кожи; и все положения в конституциях любого штата или в любых законах штатов, территориальных или муниципальных, несовместимые с настоящим, настоящим объявляются недействительными.

Раздел 2. Любое лицо, которое под любым предлогом расы или цвета кожи умышленно препятствует или пытается препятствовать любому гражданину Соединенных Штатов в регистрации, голосовании, выдвижении своей кандидатуры или занятии государственной должности, или которое пытается угрозами удержать любого такого гражданина от осуществления или пользования вышеупомянутыми правами гражданства, наказывается штрафом не менее ста долларов и не более трех тысяч долларов или тюремным заключением в общей тюрьме на срок не менее тридцати дней и не более одного года.

Раздел 3. Каждое лицо, законно занятое подготовкой списка избирателей или проведением выборов, которое умышленно отказывается зарегистрировать имя или принять, подсчитать, вернуть или иным образом придать надлежащую юридическую силу голосу любого гражданина под любым предлогом расы или цвета кожи, наказывается штрафом не менее пятисот долларов и не более четырех тысяч долларов или тюремным заключением в общей тюрьме на срок не менее трех календарных месяцев и не более двух лет.

Раздел 4. Окружные суды Соединенных Штатов обладают исключительной юрисдикцией в отношении всех правонарушений против настоящего Закона; и окружные прокуроры, маршалы и заместители маршалов, комиссары, назначенные окружными и территориальными судами Соединенных Штатов, с полномочиями арестовывать, заключать в тюрьму или освобождать под залог правонарушителей, а также любой другой должностное лицо, специально уполномоченное Президентом Соединенных Штатов, обязаны и настоящим призываются за счет Соединенных Штатов возбуждать судебное преследование против любого лица, нарушающего настоящий Закон, и добиваться его ареста и заключения в тюрьму или освобождения под залог, в зависимости от обстоятельств, для суда перед таким судом, который по настоящему Закону имеет право рассматривать данное правонарушение.

Раздел 5. Каждый гражданин, незаконно лишенный любого из прав гражданства, гарантированных настоящим Законом, под любым предлогом расы или цвета кожи, может возбудить иск против любого лица, лишающего его этих прав, и взыскать убытки в Окружном суде Соединенных Штатов для округа, в котором может быть найдено такое лицо.

По этому поводу он выступил со следующей речью:

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, — При создании механизма хороший механик ищет простейший процесс, дающий желаемый результат с наибольшей экономией времени и сил. Я не знаю лучшего правила для Конгресса в данном случае. Мы — механики, и механизм, который мы создаем, имеет своей целью сохранение равных прав. Конечно, если мы мудры, мы будем искать простейший процесс, дающий желаемый результат с наибольшей экономией времени и сил. Насколько широко сенаторы отступают от этого правила, станет ясно, прежде чем я закончу.

Редко я вступал в дебаты в этой палате с чувством такой тяжелой печали, как та, что гнетет меня в этот момент. Было достаточно печально встречать поборников рабства, как в другие дни они открыто оправдывали чудовищные претензии и требовали для них защиты Конституции, настаивая на том, что рабство является национальным, а свобода — секционной. Но это было не так печально, как сейчас, после кровавой войны с рабством и его поражения на поле боя, встречать поборников родственных претензий, для которых они требуют защиты Конституции, также настаивая, как и в случае с рабством, на правах штатов. Привычное оправдание рабства в тех ранних дебатах было менее тошнотворным, чем нынешнее оправдание невыносимой претензии, что штат, составляющий часть нации и называющий себя «республиканским», имеет право исключать любого гражданина из участия в управлении просто по причине расы или цвета кожи. Назвать такую претензию невыносимой — значит очень неадекватно выразить степень ее абсурдности и полную несовместимость со всеми добрыми принципами, будь то разум, мораль или управление.

Я не спорю с отдельными сенаторами; я не делаю личных намеков; но я встречаю гнусную фальшь, как встречал более раннюю фальшь, с негодованием и презрением, естественно вызванными всем, что недостойно этой палаты и недостойно Республики. Как она может проникнуть сюда и найти сенаторов, желающих взять на себя клеймо ее защиты, — это выше моего понимания. Никто никогда не оправдывал рабство, не накопив при этом запас сожалений для себя и своих детей; и позвольте мне сказать сейчас, никто не может оправдывать неравенство и кастовость, будь то гражданские или политические, прямое порождение рабства, закрепленное в Конституции вне досягаемости национального запрета, не накопив подобного запаса сожалений. Смерть может счастливо прийти, чтобы избавить поборника от суда мира; но история сделает свою верную запись, которую будут читать с печалью в будущем. Не жалуйтесь, если я говорю резко. Случай требует этого. Я стремлюсь спасти Сенат от участия в иррациональной и унизительной претензии.

Другие могут быть хладнокровны и безразличны; но я слишком долго воевал с рабством во всех его различных формах, чтобы не встрепенуться, когда этот старый враг показывает свою голову под псевдонимом. Когда-то это было рабство; теперь это кастовость; и то же самое оправдание приводится сейчас, как и тогда. Во имя прав штатов рабство со всем его выводком зла поддерживалось; и теперь, во имя прав штатов, кастовость, также плодотворная во зле, поддерживается. Старые поборники вновь появляются под другими именами и из других штатов, каждый крича, что по Национальной Конституции, несмотря даже на ее дополнительные поправки, штат может, если пожелает, отказывать в политических правах по причине расы или цвета кожи и тем самым установить этот гнуснейший институт — кастовость и олигархию по признаку цвета кожи.

Эта извращенность, которая при небрежном наблюдении кажется столь непостижимой, легко объяснима, если учесть, что нынешнее поколение выросло под интерпретацией Национальной Конституции, предоставленной сторонниками рабства. Права штатов превозносились, а нация была унижена, потому что таким образом можно было защитить рабство. Все для рабства было конституционным. Таков был урок, которому нас учили. Как часто я слышал это! Как часто это звучало в этой палате и провозглашалось в речах и законах! Под его влиянием право на петицию было отвергнуто, был принят жестокий закон о беглых рабах, и было выдвинуто требование, что рабство путешествует вместе с флагом Республики. Тщетны все наши победы, если это ужасное правило не будет отменено, чтобы права штатов уступили правам человека, а нация была возвеличена как оплот всего этого. Это будет венчающая победа войны. Вне всякого сомнения, истинное правило по Национальной Конституции, особенно после ее дополнительных поправок, заключается в том, что все для прав человека является конституционным. Да, сэр; против старого правила «Все для рабства» я ставлю новое правило: «Все для прав человека».

Сэр, я не провозглашаю это правило поспешно, и я знаю, в чьем присутствии говорю. Я окружен юристами, и теперь я вызываю любого или всех на эти дебаты. Я призываю к дискуссии. По менее важному поводу г-н Питт, впоследствии лорд Чатем, сказав, что он пришел не «с книгой законов, загнутой «собачьими ушами», чтобы защищать дело свободы», что он полагается на «общий принцип, конституционный принцип», воскликнул: «Это почва, на которой я стою твердо, на которой я осмелюсь встретить любого человека». В том же духе я хотел бы говорить сейчас. Никакие знания в книгах, никакие навыки, приобретенные в судах, никакая острота судебной диалектики, никакая хитрость в расщеплении волос не могут ослабить силу конституционного принципа, который я провозглашаю. Все, что вы принимаете для прав человека, является конституционным. Не может быть прав штатов против прав человека; и это высший закон страны, несмотря на все, что в Конституции или законах любого штата противоречит этому.

Штат выполняет свою надлежащую функцию, когда в пределах своей юрисдикции он применяет местное право, следит за местными интересами, поощряет местную благотворительность и с помощью местных знаний доносит опеку правительства до дома гражданина. Такова надлежащая функция штата, благодаря которой мы спасены от той централизации, которая в других местах столь поглощающа. Но штат выходит за рамки своей надлежащей функции, когда он вмешивается в те равные права, будь то гражданские или политические, которые согласно Декларации независимости и повторяющимся текстам Национальной Конституции находятся под защитой нации. Штат носит местный характер, а не универсальный. Все, что справедливо является местным, принадлежит его ведению; все, что является универсальным, принадлежит нации. Но что может быть более универсальным, чем права человека? Они для «всех людей» — не для всех белых людей, а для всех людей. Таковыми они были провозглашены нашими отцами, и эту аксиому свободы никто не может оспорить.

Слушая поборников кастовости и олигархии по Национальной Конституции и изучая их труды, я думаю, что понимаю позицию, которую они занимают. С таким спокойствием, какое я могу проявить, я отмечаю то, что они говорят в речах и в печати. Я знаю все это. Я не ошибусь, если скажу, что вся эта ужасная и позорная претензия восходит к прямому и бесстыдному извращению Национальной Конституции. Ищите историю, изучайте конституции, исследуйте законы, и вы не найдете извращения более отвратительного. Национальной Конституцией предусмотрено, что «избиратели в каждом штате должны обладать квалификацией, требуемой для избирателей самой многочисленной палаты законодательного органа штата», — тем самым, по-видимому, относя первичное определение того, что называется «квалификациями», к штатам; и это подкрепляется дальнейшим положением о том, что «время, места и порядок проведения выборов сенаторов и представителей должны предписываться в каждом штате законодательным органом оного; но Конгресс может в любое время законом установить или изменить такие правила». Это все. На этих простых текстах, дарующих ясные и понятные полномочия, поборники настаивают, что «цвет кожи» может быть сделан «квалификацией» и что под видом «правил» граждане, чье единственное преступление — кожа, не окрашенная как наша собственная, могут быть исключены из политических прав — и что таким образом монополия прав, будучи одновременно кастовостью и олигархией по признаку цвета кожи, ставится под защиту Национальной Конституции. Таков случай поборников; это их товар. При всей их учености, всей их тонкости, всей их остроте, это то, что они могут сказать в защиту позорной претензии по Национальной Конституции. Все у них начинается и заканчивается извращением двух слов — «квалификации» и «правила».

Теперь этому извращению я противопоставляю прямое отрицание. Эти два слова не могут справедливо иметь такого значения, особенно в Национальной Конституции, которая должна всегда интерпретироваться так, чтобы права человека не страдали. Я не останавливаюсь сейчас на словарях. Дело слишком ясно. «Квалификация» — это то, что можно приобрести. О человеке привычно говорят, что он «квалифицируется» на должность. Ничто не может быть «квалификацией», что не является по своей природе достижимым — как место жительства, собственность, образование или характер, каждое из которых находится в пределах возможной досягаемости целенаправленных усилий. Цвет кожи не может быть «квалификацией». Если бы предписанной «квалификацией» был цвет волос или цвет глаз, все увидели бы его абсурдность; но это не менее абсурдно, когда это цвет кожи. Здесь неизменное условие, наложенное Провидением. Разве нам не напоминают, что леопард не может изменить свои пятна, а эфиоп — свою кожу? Это два примера устойчивых условий. Цвет — это качество от природы. Но «качество» очень отличается от «квалификации». Качество, присущее человеку и являющееся частью его самого, никогда не может быть «квалификацией» в смысле Национальной Конституции. В других случаях я цитировал авторитеты и показывал, как эта попытка навязать Национальной Конституции пагубный смысл идет вразрез со всеми одобренными определениями, так же как она явно противоречит разуму, справедливости и здравому смыслу.

Такое же суждение должно быть вынесено в отношении попытки обосновать это возмущение полномочиями по установлению «правил» — как будто это слово не имело ограниченного значения, которое делает такую претензию невозможной. «Правила» — это не что иное, как нормы, применимые к данному вопросу; они касаются порядка, в котором должен вестись бизнес, и, когда они используются в отношении выборов, они применимы к тому, что можно назвать инцидентами, в отличие от главного, которым является не что иное, как право голоса. Полномочие регулировать не есть полномочие уничтожать или лишать избирательных прав. В злой час права человека могут быть ущемлены, но это не может быть сделано просто «правилами». Претензия, что под таким авторитетом может быть совершено это великое зло, является еще одной иллюстрацией той экстравагантности, которую поборники не стесняются признавать.

Вся структура кастовости и олигархии, основанная на двух словах, может быть отброшена. Трудно даже думать об этом без нетерпения, говорить об этом, не осуждая как недостойное человеческой головы или человеческого сердца. Есть почтенные сенаторы, которые уклоняются от любого прямого аргумента по этим двум словам и, заворачиваясь в плеонастические фразы, довольствуются общим утверждением, что власть над избирательным правом принадлежит штатам. Но они не могут поддерживать этот вывод, не основываясь на этих двух словах — настаивая на том, что цвет кожи может быть «квалификацией» и что под узким полномочием устанавливать «правила» раса может быть широко лишена избирательных прав. К этой жалкой претензии они принуждены. И теперь, если есть кто-то такой в пределах слышимости моего голоса, я задаю вопрос прямо: может ли «цвет кожи», будь то волос, глаз или кожи, быть «квалификацией» по нашей Национальной Конституции? Под предлогом установления «правил» выборов может ли раса быть лишена избирательных прав? Со всей властью, производной от обоих этих слов, может ли какой-либо штат предпринять попытку установить кастовость и организовать олигархию по признаку цвета кожи? Задать эти вопросы — значит ответить на них.

Таков случай, представленный поборниками. Но глядя на Национальную Конституцию, мы будем еще больше удивлены этой претензией. В других случаях я прошел через весь случай прав человека против прав штатов по Национальной Конституции. На данный момент я довольствуюсь лишь намеками на основные пункты.

Именно по Национальной Конституции поборники выдвигают свою претензию; поэтому я обращаюсь к Национальной Конституции. И я начинаю с обращения к букве, которая от начала до конца не содержит ни одного слова, признающего «цвет кожи». Ее буква безупречна; и ее дух не менее того. Конечно, полномочие лишать избирательных прав за цвет кожи должно найти какую-то санкцию в Конституции. Должно быть какое-то слово ясного намерения, под которым эта ужасная прерогатива может быть осуществлена. Этот вывод разума подкрепляется позитивным текстом нашей Великой хартии, Декларации независимости, где прямо объявлено, что все люди равны в правах и что справедливое правительство стоит только на согласии управляемых. Перед лицом Национальной Конституции, интерпретируемой сначала самой собой, а затем Декларацией независимости, как может эта претензия возобладать?

Но есть позитивные тексты Национальной Конституции, сияющие, как сам Капитолий, которые запрещают это с суверенной, непреодолимой силой и наделяют Конгресс всеми необходимыми полномочиями для поддержания этого запрета.

Существует та краеугольная статья, которой прямо объявлено, что «Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления»; и Конгресс уполномочен обеспечивать исполнение этой гарантии. Определение республиканского правительства было торжественно объявлено нашими отцами, во-первых, в том великом боевом кличе, который предшествовал Революции: «Налогообложение без представительства — это тирания», и, во-вторых, в великой Декларации при рождении Республики, что все люди равны в правах и что справедливое правительство стоит только на согласии управляемых. Республика — это там, где налогообложение и представительство идут рука об руку, где все равны в правах и никто не исключен из участия в правительстве. Таково определение республиканского правительства, которое обязан поддерживать Конгресс. Здесь обильный источник власти, который не может быть поставлен под сомнение. При исполнении гарантии Конгресс может — нет, должен — требовать, чтобы не было неравенства, кастовости или олигархии по признаку цвета кожи.

Я хорошо знаю аргументы поборников. Они настаивают на том, что определение республиканского правительства следует искать в конституциях штатов при принятии Национальной Конституции; и поскольку все они, за исключением Массачусетса, признавали рабство, они находят, что отказ в правах человека является республиканским. Но поборники забывают, что рабство рассматривалось как временное исключение — что раб, который не был представлен, не облагался налогом — что он не был частью «политического тела» — что разница в то время была не между белым и черным, а между рабом и свободным человеком, точно так же, как во времена Великой хартии — что в большинстве штатов все свободные люди, без различия цвета кожи, были гражданами — и что, согласно истории того времени, не было штата, который осмелился бы объявить в своей Конституции дискриминацию, основанную на цвете кожи, за исключением Виргинии, Джорджии и Южной Каролины — последняя была упорным врагом республиканского правительства на протяжении последовательных поколений; так что, если мы посмотрим на конституции штатов, мы обнаружим, что они также свидетельствуют об истинном определении.

Есть слова авторитета, которые поборники также забывают. Они забывают Великую хартию, этот великий правоустанавливающий документ, называемый «самым величественным дипломом и священным якорем английских свобод», где после объявления, что «должна быть только одна мера во всем королевстве», объявляется памятными словами, что «ни один свободный человек не должен быть лишен своей собственности или свобод, иначе как по законному суду своих пэров или по закону страны», имея в виду, конечно, закон всей страны, в отличие от любого местного закона. Слова, с которых начинается эта великая гарантия, все еще звучат: Nullus liber homo, «Ни один свободный человек» не должен быть лишен свобод, которые принадлежат свободным людям.

Поборники также забывают, что «Федералист», восхваляя Конституцию во время ее принятия, настаивал на том, что если рабы станут свободными, они будут иметь право на представительство. Я цитировал эти мощные слова раньше, и теперь я цитирую их снова:

«Только под предлогом того, что законы превратили негров в объекты собственности, им отказывается в месте при исчислении численности; и признается, что если бы законы восстановили права, которые были отняты, неграм больше нельзя было бы отказать в равной доле представительства с другими жителями».

Поборники также забывают, что в дебатах о ратификации Национальной Конституции ее противники обвиняли, а друзья признавали, что Конгресс уполномочен исправлять любое неравенство избирательного права. Я довольствуюсь цитированием веских слов Мэдисона на Виргинском конвенте:

«Некоторые штаты могут регулировать выборы на принципах равенства, а другие могут регулировать их иначе... Если народ любого штата каким-либо образом будет лишен права голоса, было сочтено правильным, чтобы это было исправлено Генеральным правительством... Если выборы будут регулироваться должным образом законодательными органами штатов, контроль Конгресса, весьма вероятно, никогда не будет осуществлен. Полномочие кажется мне удовлетворительным и столь же маловероятным для злоупотребления, как и любая часть Конституции».

Поборники также забывают, что Верховный судья Тейни в том самом решении по делу Дреда Скотта, где было постановлено, что лицо африканского происхождения не может быть гражданином Соединенных Штатов, признал, что если бы он был однажды гражданином, то есть если бы он был однажды признан составной частью политического тела, он имел бы право на равные привилегии гражданства. Вот некоторые из его выразительных слов:

«Не существует, как полагают, в теориях писателей о правительстве или в любом фактическом эксперименте, когда-либо опробованном, изложения термина «гражданин», которое не понималось бы как дарующее фактическое владение и пользование, или совершенное право приобретения и пользования, полного равенства привилегий, гражданских и политических».

Таким образом, из каждого авторитета, раннего и позднего — от Великой хартии, вырванной у короля Иоанна в Раннимиде, — от Гамильтона, писавшего в «Федералисте», — от Мэдисона, выступавшего на Конвенте в Ричмонде, — от Тейни, председательствовавшего в Верховном суде Соединенных Штатов, — есть одно гармоничное свидетельство равных прав гражданства.

Если в оригинальном тексте Конституции и могло быть какое-то сомнение, оно было полностью снято поправкой, отменяющей рабство и уполномочивающей Конгресс обеспечивать исполнение этого положения. Уже Конгресс, осуществляя это полномочие, принял Закон о гражданских правах. Остается только принять Закон о политических правах, который, подобно предыдущему, поможет завершить отмену рабства. Согласно привычному правилу интерпретации, изложенному Верховным судьей Маршаллом в его самом мастерском решении, Конгресс, будучи наделенным любым полномочием, волен выбирать «средства» для его исполнения. Закон о гражданских правах подпадал под рубрику «средств», выбранных Конгрессом, и Закон о политических правах будет иметь тот же авторитет. Вы можете с таким же успехом отрицать конституционность одного, как и другого.

Поправка, отменяющая рабство, была подкреплена другой, известной как Статья XIV, которая безапелляционно заявляет, что «ни один штат не должен принимать или обеспечивать исполнение любого закона, который ущемляет привилегии или иммунитеты граждан Соединенных Штатов», и снова Конгресс уполномочен обеспечивать исполнение этого положения. Что может быть шире? Цветные лица являются гражданами Соединенных Штатов, и ни один штат не может ущемлять их привилегии или иммунитеты. Это насмешка — говорить, что под этими ясными словами Конгресс бессилен запретить любую дискриминацию по цвету кожи на избирательном участке. Зачем тогда они были вписаны в Конституцию? С какой целью? Там они стоят, предоставляя дополнительные и избыточные полномочия, достаточные для защиты от кастовости или олигархии по признаку цвета кожи, независимо от того, насколько сильно они санкционированы любым правительством штата.

Но поборники, жаждущие прав штатов против прав человека, стремятся парировать этот позитивный текст, настаивая на том, что в другом положении этой же поправки власть над правом голоса уступлена штатам. Заметьте теперь дерзость и хрупкость этого предлога. Это правда, что «когда право голоса... отказано любому из мужского населения штата... или каким-либо образом ущемлено, за исключением участия в мятеже или ином преступлении», база представительства сокращается в соответствующей пропорции. Таков штраф, налагаемый Конституцией на штат, который отказывает в праве голоса, за исключением конкретного случая. Но этот штраф для штата никоим образом, даже самым отдаленным намеком, не умаляет полных полномочий Конгресса обеспечивать исполнение гарантии республиканского правительства, отмены рабства и той заключительной статьи, охраняющей права граждан, — трех конкретных полномочий, которые остаются нетронутыми, если только старый дух рабства не возродится вновь и Конгресс не будет вынужден снова носить те унизительные цепи, которые так долго делали его бессильным для прав человека.

Претензия, что полномочия Конгресса, производные от Конституции и ее дополнительных текстов, были все закрыты и что определение республиканского правительства было обесчещено лишь косвенным действием статьи, налагающей штраф на штат, является последним усилием поборников. Они принуждены к предположению, что все эти благотворные полномочия были отняты окольным путем и что положение, очевидно временное и ограниченное, может иметь это ошеломляющее последствие. Они выдвигают техническое правило права: «Expressio unius est exclusio alterius». Невозможно увидеть применение этой техничности. Поскольку база представительства сокращается пропорционально любому отказу в праве голоса, поэтому, аргументируется, отказ в праве голоса ставится вне досягаемости Конгресса, несмотря на все его полные полномочия из столь многих источников. Достаточно сказать об этом выводе, что он так же силен, как все, что основано на «argal» могильщика в «Гамлете». Действительно, сэр, слишком плохо, что столь великое дело должно рассматриваться с такой легкомысленностью.

Господин Президент, я спешу к заключению. Не желая затягивать эти дебаты, я открываю вопрос лишь в общих чертах. Даже таким несовершенным образом ясно видно, во-первых, что в Национальной Конституции нет ничего, абсолютно ничего, чтобы поддержать претензию на кастовость или олигархию по признаку цвета кожи, как это установлено некоторыми штатами, — и, во-вторых, что в Национальной Конституции есть последовательность и дублирование полномочий, наделяющих Конгресс достаточными полномочиями для подавления любой такой претензии. В этом заключении я не ставлю под вопрос полномочия штатов регулировать избирательное право; я не прошу Конгресс предпринимать какое-либо такое регулирование. Я просто предлагаю, чтобы под предлогом регулирования избирательного права штаты не осуществляли прерогативу, враждебную правам человека, без каких-либо полномочий по Национальной Конституции и вопреки ее позитивным текстам.

Я теперь подведен прямо к предложенной поправке к Конституции. Конечно, вопрос смотрит нам в лицо: зачем изменять то, что уже достаточно? Зачем воздвигать избыточную колонну?

Насколько я знаю, приводятся две причины. Первая заключается в том, что полномочия Конгресса сомнительны. Естественно, что те, кто не сочувствует сильно равным правам для всех, должны сомневаться. Люди обычно находят в Конституции то, что есть в них самих; так что Конституция по своему смыслу — не более чем отражение их собственной внутренней природы. Поскольку я не могу найти никаких оснований для сомнения, ни в сути, ни даже в тени, я уклоняюсь от предложения, которое предполагает, что сомнение существует. На мой взгляд, полномочие слишком ясно, чтобы ставить его под вопрос. С таким же успехом можно ставить под вопрос обязанность Конгресса гарантировать республиканскую форму правления, или отмену рабства, или запрет штатам вмешиваться в права и привилегии гражданства, каждое из которых находится вне сомнения.

Другая причина, приводимая для конституционной поправки, — ее постоянный характер по сравнению с актом Конгресса, который может быть отменен. По этому поводу у меня нет беспокойства. Пусть этот благотворный запрет однажды найдет место в нашей книге законов, и он будет таким же долговечным, как сама Национальная Конституция, к которой он будет лишь законным следствием. В гармонии с Декларацией независимости и в гармонии с Национальной Конституцией он приобретет равное значение, и никакая нечестивая рука не коснется его священного текста. Он никогда не будет отменен. Избирательное право, однажды признанное, никогда не может быть отказано — однажды дарованное, никогда не может быть отозвано. Правило равных прав, однажды примененное Конгрессом по Национальной Конституции, будет постоянным институтом, пока существует Республика; ибо это будет жизненно важная часть того республиканского правительства, которому предана нация.

Отбрасывая причины для поправки, я перехожу к тем, которые заставляют нас колебаться. Их две. Поправка признает, что по Национальной Конституции, как она есть, с ее недавними дополнениями, кастовость и олигархия по признаку цвета кожи могут быть установлены штатом без какого-либо контроля со стороны Конгресса; что эти низкие формы неравенства совместимы с республиканским правительством; и что право голоса не является существующей привилегией и иммунитетом гражданства. Все это прямо признается предложенной поправкой — тем самым лишая Конгресс благотворных полномочий и выхолащивая саму Национальную Конституцию. Только с бесконечным нежеланием я соглашаюсь на любое такое признание, которое в стремлении удовлетворить неблагородные сомнения ослабляет все те тексты, которые столь важны для прав человека.

Колебания в представлении поправки усиливаются, когда мы рассматриваем трудности на пути ее ратификации. Я не арифметик, но я понимаю, что никто еще не смог перечислить штаты, на голоса которых можно рассчитывать, чтобы обеспечить ее ратификацию в разумные сроки. Тем временем этот великий вопрос, который не терпит отлагательств, который ради мира и для завершения Реконструкции должен быть решен немедленно, передается на длительные споры в штатах. Мне не нужно описывать бедствия, которые должны последовать. Штат станет на время политическим котлом, в который будут брошены все отравленные ингредиенты предрассудков и ненависти, в то время как мощная политическая партия, распевая, как ведьмы в «Макбете»,

“Double, double, toil and trouble;

Fire, burn; and, caldron, bubble,”

будет использовать эту самую поправку как палку, которой нужно помешивать бурлящую массу. Таких споров следует избегать, если возможно; и не следует без нужды приглашать к агитации, столь нежеланной и столь бесплодной. «Давайте жить мирно».

Конечно, если бы не было другого способа достижения великого результата, поправка должна была бы быть представлена, даже со всеми ее задержками, неопределенностями и провокациями к местным распрям. Но, к счастью, все это излишне. Того же самого можно достичь актом Конгресса, без каких-либо задержек, без какой-либо неопределенности и без какой-либо провокации к местным распрям. Тот же голос двух третей, требуемый для представления поправки, проведет акт через вето Президента. Однажды принятый, он вступит в действие мгновенно, не дожидаясь неопределенного согласия законодательных органов штатов и не провоцируя местные распри, столь утомительные для страны. Штаты не будут превращены в политические котлы, и у Демократической партии не будет палки, которой можно было бы помешивать бурлящую массу.

Я не отступаю от приличий этого случая, когда показываю, насколько полностью курс, который я сейчас предлагаю, гармонирует с требованиями политической партии, к которой я принадлежу. Искренне веря, что Республиканская партия в своих целях идентична стране и человечеству, так что, поддерживая ее, я поддерживаю эти всеобъемлющие благотворительные цели, я не могу добровольно видеть, как это агентство упускает возможность подтвердить свое превосходство. Вам нужны голоса в Коннектикуте, не так ли? В этом штате есть три тысячи сограждан, готовых по призыву Конгресса занять свое место на избирательном участке. Они нужны вам также в Пенсильвании, не так ли? В этом великом штате есть по крайней мере пятнадцать тысяч, ожидающих вашего призыва. Где бы они вам ни были нужны больше всего, они там; и будьте уверены, они все проголосуют за тех, кто стоит на их стороне в утверждении равных прав. Стоя на их стороне, вы стоите за все, что наиболее дорого в Республике.

Простите меня, но если вы не тронуты соображениями справедливости по Конституции, тогда я взываю к тому более скромному мотиву, который заключается в желании успеха. Сделайте это, и вы обеспечите триумф всего, чего вы можете желать больше всего. Партия, страна, человечество будут возвышены, в то время как равные права для всех будут закреплены на фундаменте, не менее долговечном, чем Скала Веков.

Законопроект, предложенный г-ном Самнером в качестве замены исходной совместной резолюции, был отклонен; а последняя, воплощающая предложенную поправку к Конституции, провалилась из-за отсутствия необходимых двух третей поданных голосов — они распределились так: «за» 31, «против» 27.

ПРЕТЕНЗИИ К АНГЛИИ — ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ.

Речь по договору Джонсона-Кларендона на закрытом заседании Сената, 13 апреля 1869 года.

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, — Отчет, рекомендующий Сенату не давать совета и согласия на договор с иностранной державой, должным образом подписанный полномочным представителем нации, является редким явлением. Договоры часто представляются с поправками, а иногда и без каких-либо рекомендаций; но я не припомню случая с тех пор, как пришел в Сенат, когда такой договор был представлен с рекомендацией, которая сейчас находится на рассмотрении. Характер договора, по-видимому, оправдывал исключительный отчет. Комитет не колебался в выводе, что он должен быть отклонен, и они заявили об этом.

Я не скрываю важности этого акта; но я верю, что в интересах мира, который каждый должен принимать близко к сердцу, договор должен быть отклонен. Договор, который вместо устранения существующего недовольства оставляет его для сердечной боли и злобы, не может считаться урегулированием нерешенных вопросов между двумя нациями. Он может казаться урегулирующим их, но не делает этого. Это не что иное, как ловушка. И таков характер договора, который сейчас перед нами. Массивное недовольство, от которого наша страна страдала годами, оставлено нетронутым; болезненное чувство несправедливости, посеянное в национальном сердце, позволено остаться. На все это нет ни слова сожаления или даже признания; нет и подобия компенсации. Не может быть в интересах ни одной из сторон, чтобы такой договор был ратифицирован. Он не может способствовать интересам Соединенных Штатов, ибо мы естественно ищем справедливости как фундамента хорошего взаимопонимания с Великобританией; не может он способствовать и интересам Великобритании, которая также должна искать реального урегулирования всех нерешенных вопросов. Конечно, я не ошибусь, если скажу, что мудрое государственное управление, будь то с нашей стороны или с другой стороны, должно приложить усилия, чтобы найти реальный корень зла, а затем, с мужеством, смягченным откровенностью и умеренностью, увидеть, что он искоренен. Это в интересах обеих сторон, и все, что меньше этого, является провалом. Достаточно сказать, что настоящий договор не делает ничего подобного и что, какова бы ни была склонность переговорщиков, реальный корень зла остается нетронутым во всей своей первоначальной силе.

Я делаю эти замечания лишь для того, чтобы охарактеризовать договор и подготовить путь для его рассмотрения.

ДОГОВОР НА РАССМОТРЕНИИ.

Если мы посмотрим на переговоры, которые непосредственно предшествовали договору, мы найдем мало достойного похвалы. Он у вас на столе. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что он демонстрирует поспешность, которая находит мало прецедентов в дипломатии, но которая объясняется беспокойством достичь заключения до прихода новой Администрации. Г-н Сьюард и г-н Реверди Джонсон объединяются в этой беспрецедентной активности, свободно используя атлантический кабель. Я не возражал бы против поспешности или самого свободного использования кабеля, если бы результат был таким, который можно было бы одобрить; но, учитывая характер сделки и то, как полностью договор скрывает главную причину правонарушения, кажется, будто почтенные переговорщики были заняты тем, чтобы спрятать что-то с глаз долой.

Образцом для договора послужила Конвенция о претензиях 1853 года. Выбор такой конвенции в качестве модели был странной ошибкой. Данная конвенция предназначалась для урегулирования нерешенных претензий американских граждан к Великобритании и британских подданных к Соединенным Штатам, возникших после Гентского договора 1814 года. Она касалась исключительно частных лиц, а не государства. Она ни в каком отношении не была политической и не была призвана устранить какое-либо чувство национальной обиды. Взять такую конвенцию за основу договора, который должен был разрешить национальную претензию исключительной важности в отношениях двух стран, означало с самого начала проявить нечувствительность к истинной природе разногласий, подлежащих урегулированию. Это сразу же принизило значимость предстоящей работы.

Изучение договора показывает, что от начала и до конца он предназначен лишь для урегулирования частных претензий с обеих сторон, ставя обе группы в равное положение, так что пострадавшие от неправомерных действий Англии могут быть уравновешены британскими прорывателями блокады. Он открывается преамбулой, которая вместо того, чтобы объявить о беспрецедентном вопросе между двумя странами, просто ссылается на частные претензии, возникшие после 1853 года — времени последнего урегулирования, — некоторые из которых все еще находятся на рассмотрении и остаются нерешенными. Кто бы мог поверить, что за этими словами общего характера скрывалось нерешенное разногласие, которое уже так глубоко взволновало американский народ и которому суждено, до окончательного разрешения, занимать внимание цивилизованного мира? Ничто здесь не указывает на реальный вопрос. Я цитирую преамбулу, поскольку она является ключевой нотой договора:

«Поскольку претензии в разное время после обмена ратификационными грамотами конвенции между Великобританией и Соединенными Штатами Америки, подписанной в Лондоне 8 февраля 1853 года, предъявлялись правительству ее Британского Величества со стороны граждан Соединенных Штатов, а правительству Соединенных Штатов — со стороны подданных ее Британского Величества; и поскольку некоторые из таких претензий все еще находятся на рассмотрении и остаются нерешенными; ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии и Президент Соединенных Штатов Америки, будучи того мнения, что скорейшее и справедливое урегулирование всех таких претензий будет в значительной степени способствовать поддержанию дружественных чувств, существующих между двумя странами, решили принять меры для этой цели посредством конвенции».

Положения договора касаются рассмотрения этих дел. Создается комиссия, уполномоченная выбрать арбитра; но в случае невозможности прийти к согласию арбитр определяется «по жребию» из двух лиц, по одному от каждой стороны. Даже если бы эта алеаторная процедура была подходящим механизмом для третейского разбирательства частных претензий, она странным образом не согласуется с торжественностью, присущей настоящему вопросу. Моральное чувство возмущается таким процессом на любой стадии разбирательства; оно также не удовлетворяется последующим положением о выборе суверена или главы дружественного государства в качестве арбитра.

Договор не только не содержит положений для разрешения великого вопроса, но, по-видимому, прямо предусматривает, что он никогда впредь не будет представлен. Мелкое положение о частных претензиях, подлежащих зачету частными претензиями Англии, так что в конечном итоге наша страна, возможно, ничего не получит, является встречным удовлетворением за эту странную капитуляцию. Я заимствую термин у одного английского государственного деятеля по другому поводу, если назову это «капитуляцией». Ради урегулирования нескольких частных претензий мы прощаем первоначальную, далеко идущую и разрушительную несправедливость. Вот ясные слова, которыми это делается:

«Высокие договаривающиеся стороны обязуются рассматривать результат разбирательства этой комиссии как полное и окончательное урегулирование каждой претензии к любому из Правительств, возникающей из любой сделки, датированной до обмена ратификационными грамотами настоящей конвенции; и далее обязуются, что каждая такая претензия, независимо от того, была ли она представлена на рассмотрение, заявлена, предъявлена или подана в указанную комиссию, должна после завершения разбирательства указанной комиссии считаться и рассматриваться как окончательно урегулированная и погашенная, и с того момента не подлежащая приему».

Все это я цитирую непосредственно из договора. Это Статья V. Национальное дело рассматривается не более чем как совокупность частных претензий, и результатом разбирательства по предложенному договору должно стать «полное и окончательное урегулирование», так что в дальнейшем все претензии «должны считаться и рассматриваться как окончательно урегулированные и погашенные, и с того момента не подлежащие приему». Здесь нет положения о реальном вопросе, который, хотя и оттеснен из поля зрения или объявлен «окончательно урегулированным и погашенным» согласно условиям договора, должен вернуться, чтобы терзать обе страны. Что бы ни говорил договор в своих формулировках, фактически урегулирования нет; и пока оно не будет достигнуто, будет существовать постоянная угроза раздора. Нельзя также забывать, что отсутствует признание нормы международного долга, применимой к таким случаям. Это также остается неурегулированным.

Делая так мало для нас, договор предусматривает широкие возможности для всех известных претензий с британской стороны. Поскольку они являются исключительно «частными», они полностью охватываются текстом, который не имеет ограничений или исключений. В Англии уже объявлено, что даже претензии «держателей облигаций Конфедерации» включены. У меня перед глазами английский журнал, который описывает последние претензии как основанные на «огромных количествах хлопка, стоивших во время их захвата почти два шиллинга за фунт, которые тогда находились в законном владении этих держателей облигаций»; и тот же источник добавляет: «Эти претензии будут представлены, наравне с другими, на рассмотрение намеченной совместной комиссии, когда бы она ни начала заседать». Из другого источника я узнаю, что эти держатели облигаций «очень уверены в успехе согласно формулировкам договора, и несомненно то, что курс займа поднялся с 0 до 10, как только стало известно, что договор подписан». Я сомневаюсь, что американский народ готов прямо сейчас удовлетворять какие-либо подобные претензии. Тот факт, что они выросли в цене на рынке, является аргументом против договора.

ДЕЛО ПРОТИВ АНГЛИИ.

Переходя от договора, я теперь приступлю к краткому, но с должной точностью рассмотрению истинного основания для жалобы; и здесь мы снова увидим постоянную неадекватность применяемого ныне средства. Я с неохотой приступаю к этому изложению и делаю это только во исполнение долга, который нельзя отложить.

Вскоре после начала наших бедствий, немногим более чем через месяц после бомбардировки форта Самтер, когда восстание было еще не развито, когда Национальное правительство начинало те гигантские усилия, которые завершились столь триумфально, страну потрясла новость о том, что британское правительство вмешалось посредством прокламации, которая предоставила права воюющей стороны мятежникам. На тот ранний момент, когда это было сделано, мятежники были, как и оставались до самого конца, без кораблей в океане, без призовых судов или иных трибуналов для отправления правосудия на океане, без каких-либо условий, которые являются существенными предпосылками для такой уступки; и все же уступка была общей, применимой к океану и суше, так что по британскому указу они стали воюющей стороной как на море, так и на суше. В поспешности этого предоставления было очень мало уважения к дружественной державе; также не похоже, чтобы проводилось какое-либо расследование тех предварительных условий, от которых оно должно зависеть. Военные действия на океане, будучи «фактом», а не «принципом», могут быть признаны только на основании доказательств, подтверждающих их фактическое существование, согласно правилу, впервые сформулированному мистером Каннингом и впоследствии признанному лордом Джоном Расселом. Но никаких подобных доказательств представлено не было; ибо их не существовало и никогда не существовало.

Нельзя переоценить правило, что состояние войны — это «факт», а не «принцип». Это, пожалуй, самый важный вклад в данную дискуссию; и его первоначальная формулировка по случаю греческой революции делает честь его автору, несомненно, самому яркому гению, когда-либо обращавшемуся к этой теме. Согласно этому правилу, состояние войны должно быть доказано; оно должно быть продемонстрировано. Его нельзя вообразить, угадать или выдумать; оно должно существовать как «факт», известный миру, или, по крайней мере, как «факт», поддающийся доказательству. Его также нельзя вывести на океане только из его существования на суше. С самого начала, когда «Бог назвал сушу Землей, а собрание вод назвал Морями», они были разделены, и власть над одним не обязательно подразумевала власть над другим. Существует господство на суше и господство на океане. Но какой бы властью мятежники ни обладали на суше, они всегда были лишены власти на океане. Признавая, что они были воюющей стороной на суше, они никогда не были воюющей стороной на океане.

“The oak leviathans, whose huge ribs make

Their clay creator the vain title take

Of lord of thee, and arbiter of war,”—

ими они никогда не обладали. Таков был «факт», который должен определять настоящий вопрос. Правило, столь простое, ясное и понятное, как его сформулировал мистер Каннинг, является решающим пробным камнем британской уступки, которая при проверке оказывается лишенной поддержки.

Недружественная по своей поспешности, с которой она была обнародована, эта уступка была еще более недружественной по существу. Это был первый этап грабежей нашей торговли. Если бы она не была сделана, ни один корабль мятежников не мог бы быть построен в Англии: каждый шаг в его строительстве был бы пиратством. Также не могли бы быть поставлены никакие военные припасы: ни один прорыватель блокады, груженный припасами, не мог бы покинуть английские берега, кроме как под угрозой аналогичного наказания. Прямым следствием этой уступки стало уравнивание мятежников с нами на всех британских рынках, будь то рынки кораблей или военных припасов. Поскольку они были открыты для Национального правительства, они были открыты и для мятежников. Утверждаемый нейтралитет между двумя сторонами начался с этой огромной уступки, когда мятежники одним махом превратились не только в воюющую сторону, но и в покупателей.

Приписывая этой дурной прокламации такое особое влияние, я следую авторитету лордов-судей Англии, которые, согласно достоверным сообщениям, объявили, что без нее оснащение корабля в Англии для крейсерства против Соединенных Штатов было бы актом пиратства. Этот вывод был ясно сформулирован лордом Челмсфордом, бывшим лордом-канцлером, выступавшим от своего имени и от имени других, когда он сказал: «Если бы Южная Конфедерация не была признана нами как воюющая держава, он соглашался со своим благородным и ученым другом [лордом Брумом], что любой англичанин, помогающий им путем оснащения капера против Федерального правительства, был бы виновен в пиратстве». Этот вывод соответствует лишь аналогиям права. Для британских подданных является преступлением изготовление бомб или ручных гранат для использования при покушении на жизнь иностранного суверена, находящегося в мире с Англией, как когда Бернар поставил из Англии снаряды, использованные Орсини против жизни французского императора, — все это проиллюстрировано лордом-главным судьей Кэмпбеллом в его обращении к присяжным на суде над Бернаром, а также современными мнениями лорда Линдхерста, лорда Брума, лорда Труро и в более раннее время лордом Элленборо в деле о клевете на Первого консула. Тот превосходный авторитет, сэр Джордж Корнуолл Льюис, дает резюме, составленное на основе всех этих мнений, когда говорит: «Обязательство, лежащее на государстве по предотвращению использования своей почвы в качестве арсенала, в котором могут быть собраны и подготовлены к использованию средства нападения на иностранное правительство, полностью не зависит от формы и характера этого правительства». Поскольку каждое правительство связано этим правилом, каждое правительство имеет право на его гарантии. Не может быть причин, по которым жизнь нашей Республики должна быть менее священной, чем жизнь императора, или должна пользоваться меньшей защитой со стороны британского права. Что Англия стала «арсеналом» для мятежников, мы знаем; но этого не могло бы произойти, если бы прокламация не подготовила путь.

Единственное оправдание, которое я слышал для этой чрезвычайной уступки, которая высвободила в нашей стране фурии войны, чтобы смешаться с фуриями восстания внутри страны, заключается в том, что президент Линкольн предпринял попытку объявить блокаду портов мятежников. Использованием этого слова «блокада» уступка оправдывается. Если бы президент Линкольн объявил о закрытии портов мятежников, такой уступки не могло бы быть. Это простая формальность; юристы могли бы назвать это apex juris; и все же на этой острой точке Англия подвешивает свою защиту. Достаточно того, что в таком важном деле, как настоящее, где на кону стоят коррелятивные обязанности дружественной державы, акт, чреватый столь пагубным злом, не может быть оправдан формальностью. В этих дебатах нет места формальностям ни с одной стороны. Мы должны смотреть на суть и находить причину не в чем ином, как в непреодолимой необходимости. Война не может быть оправдана лишь формальностью; как и уступка статуса воюющей стороны на океане мятежникам, не имеющим порта или призового суда. Такая уступка, подобно самой войне, должна быть на страх и риск нации, которая ее делает.

Британское предположение, помимо того, что оно оскорбительно из-за простой формальности, несовместимо с прокламацией Президента, взятой в целом, которая, назначая блокаду, тщательно сохраняет права суверенитета, тем самым предостерегая иностранные державы от любой преждевременной уступки. Объявив о существующем восстании в определенных штатах и препятствовании законам о сборе доходов в качестве мотива для действий, Президент ссылается не только на право наций, но и на «законы Соединенных Штатов» и, в дальнейшем утверждении национального суверенитета, объявляет крейсеры мятежников пиратами. Ясно, что прокламацию следует рассматривать в целом, а ее различные положения интерпретировать так, чтобы они гармонировали друг с другом. Если они не могут сосуществовать, то именно «блокада» должна быть модифицирована национальным суверенитетом, а не национальный суверенитет блокадой. Такой должна была быть интерпретация дружественной державы, особенно если учесть, что существует множество прецедентов того, что великий немецкий авторитет Хеффтер называет «мирной блокадой», или блокадой без уступки статуса воюющей стороны на океане, — как в случае Франции, Англии и России против Турции в 1827 году; Франции против Мексики в 1837-39 годах; Франции и Великобритании против Аргентинской Республики в 1838-48 годах; России против черкесов в 1831-36 годах, проиллюстрированной захватом судна «Виксен», столь знаменитого в дипломатической истории. Случаи, подобные этим, привели Хеффтера к установлению правила, что «блокада» не обязательно означает состояние регулярной войны, как предполагалось британской прокламацией, даже перед лицом позитивных слов президента Линкольна, утверждающих национальный суверенитет и апеллирующих к «законам Соединенных Штатов». Существование таких случаев было подобно предупреждению британскому правительству против столь опрометчиво сделанной уступки. Это было вполне достаточное предупреждение, которое эта держава проигнорировала.

Насколько сейчас известно, все дело Англии строится на использовании слова «блокада» президентом Линкольном. Если бы он использовал любое другое слово, уступка статуса воюющей стороны была бы лишена оправдания, даже такого, какое воображается сейчас. Именно это слово с магической силой открыло ворота для всех тех обильных поставок, с помощью которых враждебные экспедиции были оснащены против Соединенных Штатов: оно открыло ворота войны. Самое ужасное — думать, что одно маленькое слово, неосознанно использованное доверчивым президентом, могло быть подхвачено дружественной державой и заставлено играть такую роль.

Я могу добавить, что есть еще одно слово, часто призываемое для оправдания. Это «нейтралитет», который, как говорят, был провозглашен между двумя воюющими сторонами. Ничто не могло бы быть справедливее, при условии, что провозглашенный «нейтралитет» не начинался с уступки одной стороне, без которой эта сторона была бы бессильна. Между двумя состоявшимися нациями, обеими независимыми, как между Россией и Францией, может быть нейтралитет; ибо обе уже равны в правах, и прокламация была бы в точности равной по своему действию. Но когда одна сторона — состоявшаяся нация, а другая — не что иное, как гнусная комбинация мятежников, прокламация крайне неравна по своему действию; ибо она начинается с торжественного наделения мятежников всеми правами войны, говоря им, как однажды было сказано юному рыцарю: «Встань; вот меч; используй его». Называть такое наделение провозглашением нейтралитета — значит называть вещи не своими именами. Это было провозглашение равенства между Национальным правительством с одной стороны и мятежниками с другой, и никакое правдоподобное слово не может скрыть этот отличительный характер.

Затем началось строительство пиратских кораблей, один за другим. Пока «Алабама» еще находилась на верфи, стало очевидно, что она предназначена для мятежников. Наш посланник в Лондоне и наш консул в Ливерпуле приложили усилия для ее ареста и задержания. Их откладывали изо дня в день. 24 июля 1862 года мистер Адамс «завершил сбор доказательств», подкрепленных мнением выдающегося барристера мистера Кольера, впоследствии генерального солиситора, заявлявшего о прямом долге британского правительства остановить ее. Вместо того чтобы действовать оперативно по телеграфу, дали пройти пяти дням, когда наконец, слишком запоздало, был отправлен необходимый приказ. Тем временем пиратский корабль ускользнул из порта Ливерпуля посредством хитрости, и его плавание началось с музыкой и весельем. Здесь, вне всякого сомнения, была небрежность или, согласно выражению лорда Брума по другому поводу, «грубая небрежность», делающая Англию справедливо ответственной за все, что последовало.

Пиратский корабль нашел убежище в укромной гавани Уэльса, известной как залив Моэлфра, где он находился в британских водах с половины восьмого вечера 29 июля до примерно трех часов утра 31 июля, то есть более тридцати одного часа, и в течение этого времени он был снабжен людьми с британского парового буксира «Геркулес», который последовал за ним из Ливерпуля. Эти тридцать один час позволили пройти без какой-либо попытки остановить его. Это был еще один этап «грубой небрежности».

Таким образом, была небрежность в допущении продолжения строительства, небрежность в допущении побега из Ливерпуля и небрежность в допущении окончательного ухода от британского побережья.

Лорд Рассел, пытаясь оправдать свое правительство и отвергая жалобы Соединенных Штатов, не раз признавал, что побег «Алабамы» был «скандалом и позором», что, на мой взгляд, очень похоже на признание. Язык не мог быть сильнее. Конечно, такой акт не может быть безупречным. Если когда-либо присуждаются убытки дружественной державе за полученный ущерб, трудно увидеть, где их можно было бы требовать более настойчиво, чем в случае, который первый министр страны-правонарушителя не постеснялся охарактеризовать столь резко.

Вербовка экипажа была не менее заслуживающей порицания, чем строительство корабля и его побег. Это была часть сделки. Доказательства ясны. Чтобы не занимать слишком много времени, я ссылаюсь только на показания Уильяма Пассмора, который клянется, что он был нанят с четким пониманием того, что «судно отправляется к правительству Конфедеративных Штатов Америки», «сражаться за Южное правительство»; что он присоединился к нему на верфи Лэрда в Биркенхеде, недалеко от Ливерпуля, оставаясь там несколько недель; что на борту было около тридцати человек, большинство из которых были старыми военными моряками, среди которых было «хорошо известно, что судно отправляется как капер для правительства Конфедерации, чтобы действовать против Соединенных Штатов, по поручению мистера Джефферсона Дэвиса». В списке экипажа, который сейчас передо мной, есть большое количество лиц, как говорят, из «Королевского военно-морского резерва». Я мог бы добавить к этому свидетельству. Чем больше изучается дело, тем яснее мы видим характер сделки.

Посвящение корабля службе мятежников, с самой закладки киля и организации его плавания, с Англией в качестве его военно-морской базы, из которой он черпал военные припасы и людей, сделало его отход такой же враждебной экспедицией, как если бы он вышел из доков ее Величества. В момент глубокого мира между Соединенными Штатами и Англией произошла враждебная экспедиция против Соединенных Штатов. Это не было в справедливом смысле коммерческой сделкой, а было актом войны.

Дело еще не завершено. «Алабама», чье строительство было вызовом закону, международному и муниципальному, чей побег был «скандалом и позором» и чья вербовка экипажа была подходящим продолжением остального, после того как была снабжена вооружением и командиром-мятежником, начала свою карьеру пиратства. Заметьте теперь новый этап соучастия. Пиратский корабль постоянно находился в пределах досягаемости британских крейсеров и время от времени под защитой британских портов. В течение пяти дней, не встречая препятствий, он наслаждался приятным гостеприимством Кингстона на Ямайке, свободно получая уголь и другие припасы, столь необходимые для его призвания. Но ни один британский крейсер, ни один британский магистрат никогда не арестовывал корабль-правонарушитель, чье плавание было постоянным «скандалом и позором» для британского правительства.

Оправданием для этой странной лицензии является любопытная формальность — как будто формальность могла помочь в этом деле на любой стадии. Заимствуя фразу у того мастера адмиралтейской юриспруденции, сэра Уильяма Скотта, говорят, что корабль «депонировал» свой первородный грех по завершении своего плавания, так что впоследствии он был безупречен. Но «Алабама» никогда не завершала свое плавание, пока не затонула под пушками «Кирсарджа», потому что у нее никогда не было собственного порта. Она была не лучше «Летучего голландца», и пока она плавала, она несла ответственность за тот первородный грех, который пропитал каждую доску несмываемой краской. Ни один британский крейсер не мог позволить ей продолжать путь, ни один британский порт не мог дать ей убежище, не возобновляя соучастия Англии.

Дело «Алабамы» начинается с роковой уступки, благодаря которой мятежники смогли строить корабли в Англии, а затем плавать на них, не неся ответственности как пираты; затем оно проявляется в строительстве корабля, в вооружении и в побеге, с такой долей небрежности со стороны британского правительства, которая составляет попустительство, если не соучастие; а затем, снова, дело проявляется в приеме и гостеприимстве, оказанных британскими крейсерами и магистратами британских портов пиратскому кораблю, когда его уклонение от британской юрисдикции было хорошо известно. Таким образом, на трех разных этапах британское правительство скомпрометировано: во-первых, в уступке статуса воюющей стороны на океане, от которой зависело все; во-вторых, в небрежности, которая позволила уклонение корабля, чтобы начать враждебную экспедицию, для которой он был построен, укомплектован, вооружен и оснащен; и, в-третьих, в открытом соучастии, которое после этого уклонения дало ему прием, гостеприимство и припасы в британских портах. Таким образом, его грабежи и поджоги, заставляющие океан пылать, все исходили из Англии, которая тремя разными актами зажгла факел. К Англии должны быть прослежены также все широко распространенные последствия, которые последовали.

Я беру дело «Алабамы», потому что оно лучше всего известно и потому что строительство, оснащение и побег этого корабля происходили при обстоятельствах, наиболее предосудительных для суждения; но не будет забыто, что были корабли-консорты, построенные под защитой той роковой прокламации, изданной в таком затмении справедливых принципов, и, подобно кораблям, которые она высвободила, «оснащенные темными проклятиями». Один за другим строились корабли; один за другим они ускользали по своим делам; и один за другим они пользовались иммунитетами британских портов. Дерзость достигла своего пика, когда были построены броненосные тараны, и извращенность британского правительства стала еще более заметной из-за его долгого отказа арестовать эти разрушительные машины войны, предназначенные для использования против Соединенных Штатов. Это затянувшееся колебание, когда последствия были столь угрожающими, является частью дела.

Ясно, что корабли, которые были построены под защитой этой зловещей прокламации, которые украдкой вышли с британских берегов и впоследствии пользовались иммунитетами британских портов, были не только британскими по происхождению, но британскими по оснащению, британскими по вооружению и британскими по экипажам. Они были британскими во всех отношениях, кроме своих командиров, которые были мятежниками; и один из них, когда его корабль тонул, обязан своим спасением британской яхте, символизирующей вездесущую поддержку Англии. Британские симпатии были активны в их пользу. Приветствия британского пассажирского судна, пересекающего путь «Алабамы», поощряли работу пиратства; и приветствия Палаты общин поощряли строителя «Алабамы», в то время как он защищал то, что сделал, и восклицал, в насмешку тому, кто сейчас является выдающимся членом британского кабинета, Джону Брайту, что он «предпочел бы остаться в потомстве как строитель дюжины Алабам», чем быть автором речей того джентльмена, «превозносящих» институты Соединенных Штатов, которые строитель «Алабамы», воодушевляясь своей темой, осудил как «не имеющие никакой ценности» и как «низводящие само имя Свободы до полного абсурда», в то время как приветствия Палаты общин вторили его словам. Таким образом, от начала до конца, от роковой прокламации до ликования случайного корабля и ликования Палаты общин, эта враждебная экспедиция была защищена и поощрена Англией. Тот же дух, который продиктовал быструю уступку статуса воюющей стороны со всеми ее смертоносными инцидентами, правил часом, входя и овладевая каждым пиратским кораблем.

Есть два обстоятельства, которыми все дело усугубляется. Одно заключается в дате прокламации, которая подняла мятежников до равенства с Национальным правительством, открыв им все, что было открыто нам, будь то верфи, литейные заводы или мануфактуры, и дав им флаг на океане, равный флагу Союза. Этот чрезвычайный манифест был подписан в самый день прибытия нашего посланника в Англию — так что, когда после океанского плавания он достиг британского правительства, к которому был аккредитован, он обнаружил это великое и ужасное оскорбление своей стране уже совершенным, а шлюзы открытыми для бесконечных бедствий. О прибытии посланника было объявлено; его ждали ежедневно; британское правительство знало о его приезде, — но в величайшей спешке они сделали это.

Другое отягчающее обстоятельство заключается в вопиющем, неестественном отступлении от того правила борьбы с рабством, которое, согласно многочисленным декларациям, законодательным, политическим и дипломатическим, было провозглашенным кредо Англии. Часто это правило провозглашалось, но, если исключить великий Акт об эмансипации, никогда более остро, чем в знаменитом циркуляре лорда Палмерстона, когда он был министром иностранных дел, объявлявшем всем нациям, что Англия обязалась содействовать всеобщей отмене рабства. И теперь, когда рабовладельцы, в самом безумии варварства, порвали с Национальным правительством и попытались основать новую империю с рабством в качестве объявленного краеугольного камня, Англия, борющаяся с рабством, без дня промедления, даже не дожидаясь прибытия нашего посланника в резиденцию правительства, хотя было известно, что он в пути, поспешила издать указ, чтобы эта постыдная и невозможная претензия пользовалась равными правами с Национальным правительством на ее верфях, литейных заводах и мануфактурах, и равными правами на океане. Таков был указ. Мятежные рабовладельцы, занятые в отвратительной попытке, были взяты за руку, и таким образом, с официальной защитой и благословением Англии, борющейся с рабством, начали свою проклятую работу.

Я завершаю эту часть аргументации свидетельством мистера Брайта, который в речи в Рочдейле, среди своих соседей, 3 февраля 1863 года, так показывает преступное соучастие Англии:

«Я сожалею, больше чем могу выразить словами, об этом болезненном факте, что из всех стран Европы эта страна — единственная, в которой есть люди, желающие предпринять активные шаги в пользу этого задуманного рабовладельческого правительства. Мы поставляем корабли; мы поставляем оружие, военные припасы; мы оказываем помощь и поддержку этому самому гнусному из всех преступлений. Только англичане делают это».

В дальнейшей иллюстрации и в поддержку утверждения мистера Брайта я снова ссылаюсь на многочисленных прорывателей блокады из Англии. Без манифеста о статусе воюющей стороны они не могли бы выйти в море. Весь этот скрытный флот, заряженный враждебностью к Соединенным Штатам, был частью великого преступления. Прорыватели блокады были сродни пиратским кораблям. Они были из одной плохой семьи, имея свое происхождение и дом в Англии. С самого начала они выходили со своими грузами смерти; — ибо припасы, которые они поставляли, способствовали делу смерти. Когда после долгой и мучительной осады наши победоносные войска вошли в Виксберг, они обнаружили на позициях пушки Армстронга из Англии; и так на каждом поле, где наши сограждане-патриоты испускали последний вздох, было английское оружие и военные припасы, все свидетельствующие против Англии. Мертвые также говорили — и раненые все еще говорят.

РЕПАРАЦИИ ОТ АНГЛИИ.

Наконец восстание пало. Британские корабли и британские припасы сделали свое дело, но они потерпели неудачу. И теперь пришел день расплаты — но с малым видимым чувством того, что причитается со стороны Англии. Без единого утешительного слова для глубоко оскорбленной дружественной державы, без единого сожаления о том, что мистер Кобден в Палате общин назвал «жестокими потерями», нанесенными нам, или о том, что мистер Брайт назвал «помощью и поддержкой самому гнусному из всех преступлений», или о том, что великодушный голос из Оксфордского университета осудил как «вопиющую и сводящую с ума несправедливость», Англия просто предлагает передать вопрос об ответственности за частные убытки аномальному трибуналу, где случай играет свою роль. Это все. Ничего не признается, даже в этом вопросе; не установлено никаких правил на будущее; в то время как ничего не говорится об оскорблении нации, ни об ущербе нации. В более раннем случае было иначе.

Есть печальный инцидент в наших отношениях с Великобританией, который свидетельствует о том, как в другие времена частные убытки были лишь второстепенным элементом в репарации за несправедливость, полученную нацией. Вы все знаете из истории, как во время глубокого мира, всего в нескольких милях от мыса Виргиния, британский фрегат «Леопард» открыл огонь по национальному фрегату «Чесапик», обрушивая залп за залпом, убив трех человек и ранив восемнадцать, некоторых тяжело, а затем, взяв его на абордаж, увел четырех других как британских подданных. Это было летом 1807 года. Блестящий мистер Каннинг, британский министр иностранных дел, незамедлительно предложил инициативу для урегулирования, заявив о готовности его Величества принять во внимание все обстоятельства дела и «возместить любой предполагаемый ущерб суверенитету Соединенных Штатов, всякий раз, когда будет ясно показано, что такой ущерб был фактически нанесен и что такая репарация действительно причитается». Здесь было хорошее начало. Должна была быть репарация за ущерб национальному суверенитету. После лет мучительных переговоров британский министр в Вашингтоне, датированных 1 ноября 1811 года, предложил Соединенным Штатам три предложения: во-первых, дезавуирование несанкционированного акта; во-вторых, немедленное восстановление, насколько позволяют обстоятельства, людей, насильственно взятых с «Чесапика»; и, в-третьих, подходящее денежное обеспечение для пострадавших в результате нападения на «Чесапик»; завершая словами:

«Эти почетные предложения сделаны с искренним желанием, чтобы они оказались удовлетворительными для правительства Соединенных Штатов, и я верю, что они встретят тот дружественный прием, на который их примирительный характер дает им право. Мне едва ли нужно добавлять, как сердечно я присоединяюсь к вам в пожелании, чтобы они могли стать вступлением к устранению всех разногласий, зависящих между нашими двумя странами».

Я привожу этот исторический пример, чтобы частично проиллюстрировать различные формы репараций. Здесь, конечно, была репарация частным лицам; но была также репарация нации, чей суверенитет был оскорблен.

Есть другой пример, который не лишен авторитета. В 1837 году вооруженные силы из Верхней Канады пересекли реку чуть выше Ниагарского водопада и сожгли американское судно «Каролина», пока оно было пришвартовано к берегам Соединенных Штатов. Мистер Уэбстер в своих переговорах с лордом Эшбертоном охарактеризовал этот акт как «сам по себе несправедливость и оскорбление суверенитета и достоинства Соединенных Штатов... за что до сего дня не было сделано никакого искупления или даже извинения правительством ее Величества», — все эти слова строго применимы к настоящему делу. Лорд Эшбертон в ответ, после перечисления некоторых смягчающих обстоятельств и выражения сожаления «что некоторые объяснения и извинения за это происшествие не были немедленно сделаны», продолжает говорить:

«Правительство ее Величества искренне желает, чтобы взаимное уважение к независимой юрисдикции и власти соседних государств считалось одной из первых обязанностей всех правительств; и я должен повторить заверение в сожалении, которое они испытывают, что событие, о котором я веду речь, должно было нарушить гармонию, которую они так тревожно желают поддерживать с американским народом и правительством».

Здесь снова была репарация за несправедливость, причиненную нации.

Глядя на то, что причитается нам по настоящему случаю, мы снова приходим к выводу, что удовлетворение частных лиц, чьи корабли были сожжены или потоплены, — это лишь малая часть того, что мы можем справедливо ожидать. Как и в более ранних случаях, когда национальный суверенитет был оскорблен, должно быть признание несправедливости или, по крайней мере, ответственности, оставляя комиссарам только оценку убытков. Удар, нанесенный той роковой прокламацией, которая оскорбила наш национальный суверенитет и ударила по нашему единству как нации, сопровождаемый залпом за залпом, изгоняющим нашу торговлю с океана, был сродни по характеру тем более ранним ударам; и когда мы учитываем, что это было в помощь рабству, это был удар по самой цивилизации. Помимо унижения нас и разорения нашей торговли, его прямое и постоянное влияние заключалось в поощрении восстания и в затягивании войны, которую вели рабовладельцы с такой ценой сокровищ и крови. Это была ужасная ошибка, о которой, я не могу сомневаться, хорошие англичане должны сожалеть. И теперь, в интересах мира, долг обеих сторон — найти средство, полное, справедливое и примирительное, чтобы глубокое чувство несправедливости и ущерб Республике могли быть забыты в том надлежащем удовлетворении, которое нация, любящая справедливость, не может не предложить.

РАЗМЕР НАШИХ ПОТЕРЬ.

Частные убытки могут быть оценены с разумной точностью. Корабли, сожженные или потопленные вместе с их грузами, могут быть подсчитаны, а их стоимость определена; но это оставляет без признания более обширный ущерб торговле, изгнанной с океана, и тот другой ущерб, огромный и бесконечный, вызванный затягиванием войны, все из которых могут быть названы национальными в отличие от частных.

Наши национальные потери были откровенно признаны выдающимися англичанами. Я уже цитировал мистера Кобдена, который не постеснялся назвать их «жестокими потерями». Во время тех же дебатов, в которых он обронил это свидетельство, он использовал другие слова, которые показывают, как справедливо он понимал дело. «Вы вели военные действия с этих берегов против народа Соединенных Штатов», — сказал он, — «и наносили этой стране ущерб, больший, чем был бы произведен многими обычными войнами. Подсчитано, что убыток, понесенный от захвата и сожжения американских судов, составил около 15 000 000 долларов, или почти 3 000 000 фунтов стерлингов. Но это малая часть ущерба, который был нанесен американскому флоту. Мы сделали остальную часть ее огромной торговой собственности на данный момент бесполезной». Таким образом, по свидетельству мистера Кобдена, те частные убытки, которые единственно признаются ожидающим рассмотрения договором, были лишь «малой частью нанесенного ущерба». После признания своих опасений в отношении «нагромождения гигантской материальной претензии», такой как та, что тогда накапливалась, он добавляет памятными словами:

«Вы уже сделали худшее по отношению к американскому торговому флоту. С высокой ставкой страхования, с этими захватами и с быстрым переводом тоннажа к британским капиталистам, вы фактически сделали бесполезной эту огромную собственность. Ну, если бы вы пошли и помогли конфедератам, бомбардируя все доступные морские города Америки, несколько жизней могли бы быть потеряны, которые, как есть, не были принесены в жертву; но вы едва ли могли бы нанести больше ущерба в плане уничтожения собственности, чем вы сделали этими немногими крейсерами».

С той ясностью видения, которой он обладал в столь редкой степени, этот государственный деятель видел, что Англия «фактически сделала бесполезной огромную собственность», как если бы эта держава «бомбардировала все доступные морские города Америки».

Столь сильным и полным является это утверждение, что любое дальнейшее цитирование кажется излишним; но я не могу удержаться от приведения острого замечания в тех же дебатах того способного джентльмена, мистера Уильяма Э. Форстера:

«Не могло бы быть», — сказал он, — «более сильной иллюстрации ущерба, который был нанесен американской торговле этими крейсерами, чем тот факт, что настолько полностью американский флаг был изгнан с океана, что «Джорджия» в своем втором крейсерстве не встретила ни одного американского судна за шесть недель, хотя она видела не менее семидесяти судов за очень немногие дни».

Это весьма показательно. Настолько полностью наша торговля была изгнана с океана, что в течение шести недель не было видно ни одного американского судна!

Другой англичанин в обстоятельной брошюре дает аналогичное свидетельство. Я ссылаюсь на брошюру мистера Эджа, опубликованную в Лондоне Риджуэем в 1863 году и озаглавленную «Уничтожение американской торговой деятельности». После подробного изложения уничтожения нашей торговли британскими пиратами этот автор так предвосхищает убытки:

«Если бы мы», — говорит он, — «были пострадавшими, мы бы, конечно, потребовали компенсацию за потерю захваченной или уничтоженной собственности, за проценты на капитал, вложенный в суда и их грузы, и, может быть, справедливую компенсацию в дополнение за весь и любой ущерб, нанесенный нашим деловым интересам от грабежей нашего судоходства. Вознаграждение может достичь высокой цифры в настоящем случае; но это был бы простой акт справедливости и мог бы предотвратить несравненно больший ущерб в будущем».

Здесь у нас есть убытки, оцененные англичанином, который, размышляя о вознаграждении в высокой цифре, признает его «простым актом справедливости».

Таково откровенное и ясное свидетельство англичан, указывающее путь к надлежащему правилу убытков. Как подтвердить размер национального ущерба с разумной уверенностью — не без трудностей; но нельзя сомневаться, что такой ущерб произошел. Глупо ставить это под сомнение. Ущерб может быть виден в различных обстоятельствах: например, в росте страхования на все американские суда; судьбе торгового флота, который был одним из великих ресурсов нашей страны; уменьшении нашего тоннажа с соответствующим увеличением британского тоннажа; падении нашего экспорта и импорта, с должным учетом нашей ненормальной валюты и отвлечения войны. Это некоторые из элементов; и здесь снова у нас есть британское свидетельство. Мистер У. Э. Форстер в уже процитированной речи объявляет, что «торговый флот Соединенных Штатов был передан британским купцам»; и мистер Кобден с его характерным мастерством в деталях показывает, что согласно официальному документу, представленному на стол Парламента, американское судоходство было передано английским капиталистам следующим образом: в 1858 г. — 33 судна, 12 684 тонны; 1859 г. — 49 судов, 21 308 тонн; 1860 г. — 41 судно, 13 638 тонн; 1861 г. — 126 судов, 71 673 тонны; 1862 г. — 135 судов, 64 578 тонн; и 1863 г. — 348 судов, 252 579 тонн; и он добавляет: «Мне говорят, что эта операция сейчас идет так же быстро, как и всегда»; и это обстоятельство он объявляет «самым серьезным аспектом вопроса наших отношений с Америкой». Но этот «самый серьезный аспект» оставлен нетронутым ожидающим рассмотрения договором.

Наши собственные официальные документы находятся в гармонии с этими английскими авторитетами. Например, у меня сейчас перед глазами Отчет Министра финансов за 1868 год с приложением мистера Ниммо о судостроении в нашей стране. Из этого Отчета следует, что в штатах Новой Англии в течение 1855 года, самого процветающего года американского судостроения, было построено 305 кораблей и барков и 173 шхуны с совокупным тоннажем 326 429 тонн, в то время как в течение последнего года было построено только 58 кораблей и барков и 213 шхун с совокупным тоннажем 98 697 тонн. Я добавляю дальнейшее утверждение из того же Отчета:

«В течение десяти лет с 1852 по 1862 год совокупный тоннаж американских судов, вошедших в морские порты Соединенных Штатов из иностранных государств, составлял 30 225 475 тонн, а совокупный тоннаж иностранных судов, вошедших в порты, составлял 14 699 192 тонны, в то время как в течение пяти лет с 1863 по 1868 год совокупный тоннаж американских судов, вошедших в порты, составлял 9 299 877 тонн, а совокупный тоннаж иностранных судов, вошедших в порты, составлял 14 116 427 тонн, — показывая, что американский тоннаж в нашей внешней торговле упал с двухсот пяти до шестидесяти шести процентов от иностранного тоннажа в той же торговле. Выражаясь другими словами, в течение десятилетия с 1852 по 1862 год шестьдесят семь процентов общего тоннажа, вошедшего из иностранных государств, приходилось на американские суда, а в течение пяти лет с 1863 по 1868 год только тридцать девять процентов совокупного тоннажа, вошедшего из иностранных государств, приходилось на американские суда, — относительное падение почти наполовину».

Нелегко сказать, какая часть этого изменения, которое стало хроническим, может быть отнесена на счет британских пиратов; но нельзя сомневаться, что они внесли большой вклад в его создание. Они начали влияния, при которых это изменение продолжалось.

Есть другой документ, который имеет прямое отношение к настоящему вопросу. Я ссылаюсь на интересный Отчет мистера Морса, нашего консула в Лондоне, сделанный в течение последнего года и опубликованный Государственным секретарем. После тщательного расследования Отчет показывает, что при начале восстания в 1861 году весь тоннаж Соединенных Штатов, каботажный и зарегистрированный, составлял 5 539 813 тонн, из которых 2 642 628 тонн были зарегистрированы и заняты во внешней торговле, и что к концу восстания в 1865 году, несмотря на увеличение каботажного тоннажа, наш зарегистрированный тоннаж упал до 1 602 528 тонн, что составляет потерю за четыре года более миллиона тонн, составляющую около сорока процентов нашей внешней торговли. В течение тех же четырех лет общий тоннаж Британской империи вырос с 5 895 369 тонн до 7 322 604 тонн, причем увеличение произошло особенно во внешней торговле. Отчет продолжает говорить, что относительно причины уменьшения в Америке и соответствующего увеличения в Британской империи «не может быть места для вопроса или сомнения». Вот точное свидетельство от того, кто на своем официальном посту в Лондоне наблюдал эту беспрецедентную драму, с раскинувшимся океаном в качестве театра и британскими пиратами в качестве исполнителей:

«Предоставление мятежникам прав воюющей стороны на море, когда у них не было ни одного военного корабля на плаву, в доке или в процессе постройки, и когда у них не было возможности защищать или распоряжаться захваченными призами, превратило их морских разбойников, как только те появились, в орудия террора и разрушения нашей торговли. С момента появления первого корсара, охотившегося за их судами, американские купцы были вынуждены оплачивать не только морской, но и военный риск при страховании своих кораблей. После сожжения одного или двух судов вместе с их нейтральными грузами судовладельцу приходилось оплачивать военный риск как на груз, который его судно перевозило, так и на само судно. Даже тогда, ради безопасности, предпочтение, разумеется, всегда отдавалось нейтральным судам, и американские корабли редко могли найти работу на этих тяжелых условиях, пока на фрахтовых рынках были хорошие нейтральные суда. В таких обстоятельствах у наших судовладельцев не оставалось иного выбора, кроме как браться за такую убыточную работу, какая им изредка предлагалась, позволить своим судам простаивать у причалов или в доках, неся при этом огромные расходы и постоянный износ, продавать их сразу же, когда это можно было сделать без разорительных потерь, или переводить их под иностранные флаги ради защиты».

Помимо фактической потери национального тоннажа, произошла дальнейшая потеря из-за остановки нашего естественного роста в этой отрасли промышленности, что один компетентный статистик оценивает в пять процентов ежегодно, что в 1866 году составило общую потерю по этой статье в 1 384 953 тонны, которую необходимо прибавить к 1 229 035 тоннам, потерянным фактически. Тот же статистик, оценив стоимость тонны в сорок долларов золотом и сделав поправку на старые и новые суда, оценивает общую сумму национального ущерба по этой статье в 110 000 000 долларов. Конечно, это лишь один пункт в нашем счете.

К этим авторитетным источникам я добавляю мнение Национальной торговой палаты, которая в недавнем отчете об американском судоходстве, изложив данные об уменьшении нашего парусного тоннажа, утверждает, что почти всё это можно отнести на счет войны на океане; и результат подытоживается словами о том, что «в то время как тоннаж нации стремительно исчезал из-за опустошений, чинимых мятежными крейсерами, и из-за продаж за границу, в дополнение к обычным потерям от морских опасностей, не велось никакого строительства новых судов, чтобы хотя бы частично компенсировать этот спад». Таковы различные свидетельства, все они ведут к одному выводу.

Это то, что я могу сказать в настоящее время о национальных потерях вследствие разрушения торговли. Они достаточно велики; но есть и другая глава, где они гораздо значительнее: я имею в виду, конечно, национальные потери, вызванные затягиванием войны и напрямую связанные с Англией. Простите меня, если я признаюсь в том сожалении, с которым я касаюсь этого колоссального пункта; ибо я хорошо знаю, какую глубину чувств он призван вызвать. Но я не могу колебаться. Это относится к делу. Ни один беспристрастный человек, изучающий этот знаменательный период, не может сомневаться в том, что мятеж изначально поощрялся надеждой на поддержку со стороны Англии — что он был немедленно укреплен предоставлением прав воюющей стороны на океане — что он подпитывался до самого конца британскими поставками — что он поощрялся каждым хорошо снаряженным британским кораблем, которому удавалось прорвать нашу блокаду — что он оживлялся до исступления каждым сообщением о британских пиратах, вспыхивая с новой силой при каждом сожженном корабле; не может быть сомнений и в том, что без британского вмешательства мятеж вскоре был бы подавлен благодаря целенаправленным усилиям Национального правительства. Не недели или месяцы, а годы были добавлены таким образом к нашей войне, столь полной дорогостоящих жертв. Субсидии, которые в другие времена Англия вносила в континентальные войны, были менее эффективны, чем та помощь и поддержка, которую она оказывала мятежу. Нельзя слишком часто повторять, что военно-морская база мятежа находилась не в Америке, а в Англии. Блокадопрорыватели и пиратские корабли — все они были английскими. Англия была плодотворной матерью, а они были «адскими псами», изображенными Мильтоном в его описании Греха, которые, «когда им угодно, вползали в ее утробу и там устраивали свое логово». Г-н Кобден смело заявил в Палате общин, что Англия вела войну со своих берегов против Соединенных Штатов, причинив этой стране «ущерб, больший, чем тот, который был бы нанесен многими обычными войнами». Согласно этому свидетельству, поведение Англии было войной; но нельзя забывать, что эта война велась исключительно за наш счет. Соединенные Штаты заплатили за войну, которую Англия вела против национального единства.

Существовала одна форма, которую приняла эта война: она была непрерывной, крайне досадной и дорогостоящей, помимо того, что сама по себе являлась прямым союзом с мятежом. Это была деятельность блокадопрорывателей, открыто снаряжаемых и снабжаемых Англией под прикрытием той зловещей Прокламации. Постоянно покидая английские порты, они пробирались через океан, а затем прорывали блокаду. Этим активным агентам мятежа можно было противостоять только с помощью сети судов, растянувшейся вдоль побережья, что стоило стране огромных средств. Вот еще один отдельный пункт, сумма которого может быть определена в Военно-морском министерстве.

Жертвы драгоценными жизнями не подлежат человеческой компенсации; но можно сделать приблизительную оценку национальных потерь в денежном выражении. Каждый может произвести этот расчет. Я ограничиваюсь тем, что обращаю внимание на элементы, которые входят в него. Помимо блокады, было затягивание войны. Мятеж был подавлен ценой более чем четырех тысяч миллионов долларов, значительная часть которых уже выплачена, оставив двадцать пятьсот миллионов в качестве национального долга, обременяющего народ. Если из-за британского вмешательства продолжительность войны удвоилась или каким-либо образом увеличилась, в чем нельзя сомневаться, то Англия справедливо несет ответственность за дополнительные расходы, на которые был обречен наш народ; и каким бы ни был окончательный расчет по этим великим счетам, таковым должно быть решение любого суда, который руководствуется простой справедливостью дела.

Это ясное изложение, без единого слова преувеличения или усугубления, достаточно, чтобы показать масштаб национальных потерь, будь то от разрушения нашей торговли, затягивания войны или расходов на блокаду. Они стоят перед нами, высотой с гору, с основанием, широким, как сама нация, и массой, столь же грандиозной, как и сам мятеж. Мудрому государственному деятелю предстоит определить, как это страшное накопление, подобное Оссе на Пелионе, должно быть убрано с глаз долой, чтобы оно больше не омрачало две страны.

ПРАВИЛО О ВОЗМЕЩЕНИИ УБЫТКОВ.

Возможно, мне следует предвосхитить возражение с другой стороны о том, что эти национальные потери, будь то от разрушения нашей торговли, затягивания войны или расходов на блокаду, являются косвенными и отдаленными, а потому не могут служить справедливым основанием для иска. В общем праве это выражается правилом, согласно которому «убытки должны быть естественным и непосредственным следствием действия». На это оправдание ответ ясен. Убытки, понесенные Соединенными Штатами, носят двоякий характер: индивидуальный и национальный, будучи в каждом случае прямыми и непосредственными, хотя в одном случае пострадали отдельные лица, а в другом — нация. Легко увидеть, что могут быть случаи, когда ущерб, понесенный нацией, перевешивает все индивидуальные убытки, так что возмещения отдельным лицам было бы недостаточно. И нельзя ставить под сомнение иск нации только потому, что он велик или потому, что доказательства по нему отличаются от доказательств по делу отдельного лица. В каждом случае ущерб должен быть доказан наилучшими возможными доказательствами, и это все, чего могут требовать закон или разум. В случае с нацией доказательства носят исторический характер; и этого достаточно. Беспристрастная история зафиксирует национальные потери от британского вмешательства, и вполне разумно, чтобы доказательства этих потерь не исключались из рассмотрения. То, что дело не имеет прецедента, то, что ни одна нация прежде не получала такого ущерба от дружественной державы, не может быть причиной, по которой вопрос не должен рассматриваться на основе доказательств.

Даже правило общего права не создает препятствий; ибо наши убытки являются естественным следствием того, что было сделано. Но правило римского права, которое является правилом международного права, шире, чем правило общего права. Мера убытков, согласно Дигестам, такова: «Все, что было потеряно или могло быть приобретено» — Quantum mihi abest, quantumque lucrari potui; и это же правило, по-видимому, преобладает во французском праве, заимствованном из римского права. Это правило открывает путь к полному возмещению всех убытков, будь то индивидуальных или национальных.

Существует еще одно правило общего права, согласующееся со строгой справедливостью, которое применимо в данном случае. Я нахожу его в законе, касающемся «общественных правонарушений» (nuisances), который предусматривает, что могут быть два отдельных разбирательства — во-первых, от имени отдельных лиц, и, во-вторых, от имени общества. Очевидно, что возмещение отдельным лицам не отменяет возмещение обществу. Разбирательство в первом случае осуществляется путем иска по закону, а во втором — путем обвинительного акта. Причина, указанная Блэкстоном для последнего, заключается в том, что «поскольку ущерб является общим для всех подданных короля, никто не может определить свою конкретную долю в нем». Но именно таков случай с ущербом, понесенным нацией.

Общеизвестный авторитет дает дополнительную иллюстрацию, которая в точности относится к делу:

«Ни одно лицо, физическое или юридическое, не может подать иск за общественное правонарушение или наказать за него — это может сделать только король в своем публичном качестве верховного правителя и paterfamilias королевства. Однако это правило допускает одно исключение: когда частное лицо несет какой-то чрезвычайный ущерб сверх того, что выпало на долю остальных подданных короля».

Применяя это правило к настоящему делу, путь становится ясен. Каждый британский пират был общественным правонарушением, вовлекающим британское правительство, которое должно отвечать за убытки не только перед лицами, которые пострадали, но и перед Национальным правительством, действующим как paterfamilias на общее благо всего народа.

Таким образом, благодаря аналогии общего права в случае общественного правонарушения, а также строгому правилу римского права, которое в такой значительной степени входит в международное право, и даже правилу общего права, касающемуся убытков, все потери, будь то индивидуальные или национальные, являются законным предметом иска. Это говорю не я; это говорит Закон. Колоссальную общую сумму можно увидеть не только в потерях отдельных лиц, но и в тех национальных потерях, вызванных разрушением нашей торговли, затягиванием войны и расходами на блокаду, все из которых могут быть отнесены непосредственно на счет Англии:

“illud ab uno

Corpore, et ex una pendebat origine bellum.”[91]

Трижды эта ответственность закрепляется: во-первых, предоставлением прав воюющей стороны на океане, открывшим мятежникам верфи, литейные и мануфактурные заводы и давшим им флаг на океане; во-вторых, организацией враждебных экспедиций, которые, согласно признаниям в Парламенте, были не чем иным, как пиратской войной против Соединенных Штатов с Англией в качестве военно-морской базы; и, в-третьих, приемом, гостеприимством и снабжением, предоставленными этим пиратским кораблям в портах Британской империи. Укажите на любое из этих обстоятельств, и ответственность Англии будет полной; укажите на все три, и эта держава окажется связанной тройным узлом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Г-н Президент, завершая эти замечания, я хочу сказать, что я не доброволец. В течение нескольких лет я тщательно избегал говорить что-либо по этому крайне раздражающему вопросу, стремясь к тому, чтобы переговоры оставались нетронутыми для достижения урегулирования, которое могло бы быть принято глубоко оскорбленной нацией. Представление ожидающего рассмотрения договора на суд Сената не оставило мне выбора. В мои обязанности входило тщательно рассмотреть его в комитете и пересмотреть весь предмет. Если я не нашел того, на что мы имели право рассчитывать, и если справедливые требования нашей страны приняли неожиданные пропорции, то это не потому, что я хотел бы давить на Англию, а потому, что я искренне желаю устранить всякую возможность раздора между нашими двумя странами; и очевидно, что это можно сделать, только сначала установив характер и степень разногласий. В этом духе я говорил сегодня. Если дело против Англии сильно, и если наши требования беспрецедентны по своему масштабу, то это лишь потому, что поведение этой державы в трудный период было крайне недружественным, а пагубные последствия этого поведения были в масштабе, соответствующем театру действий. Жизнь и собственность были поглощены, оставив после себя глубокое чувство огромной несправедливости, до сих пор не искупленной и даже не признанной, что является одним из главных факторов в проблеме, представленной сейчас государственным деятелям обеих стран. Попытка завершить эти великие международные дебаты без полного урегулирования — это почти по-детски.

С течением времени и при более детальном рассмотрении дело против Англии становится более серьезным не только из-за вопросов международной ответственности, которые оно влечет за собой, но и из-за лучшего понимания убытков, которые теперь видны в их истинных пропорциях. Во время войны и некоторое время после нее их было невозможно оценить. Массу горы нельзя измерить у ее подножия; наблюдатель должен находиться на определенном расстоянии; и это правило перспективы справедливо применимо к убыткам, которые огромны сверх всякого прецедента.

Несколько дат покажут ход спора и то, как дело расширялось. Возвращаясь к 20 ноября 1862 года, мы находим нашего посланника в Лондоне, г-на Адамса, требующего возмещения от британского правительства в связи с «Алабамой». Это было мягкое начало. 23 октября 1863 года в другом сообщении тот же посланник предложил британскому правительству любую «справедливую и равноправную форму условного арбитража или обращения». Это предложение дремало в британском Министерстве иностранных дел почти два года, в течение которых «Алабама» продолжала свою пиратскую карьеру, когда 30 августа 1865 года оно было пробуждено лордом Расселом лишь для того, чтобы быть отвергнутым следующими словами:

«В вашем письме от 23 октября 1863 года вы изволили сказать, что правительство Соединенных Штатов готово согласиться на любую форму арбитража... Правительство Ее Величества должно, следовательно, отказаться как от возмещения и компенсации за захваты, совершенные «Алабамой», так и от передачи этого вопроса на рассмотрение любому иностранному государству».

Таков был наш отпор со стороны Англии, имевший, по крайней мере, достоинство откровенности, если не что иное. 17 октября 1865 года наш посланник сообщил лорду Расселу, что Соединенные Штаты окончательно решили не предпринимать усилий для арбитража. Снова весь вопрос дремал до 27 августа 1866 года, когда г-н Сьюард представил список индивидуальных претензий в связи с пиратской «Алабамой» и другими мятежными крейсерами. С того времени переговоры продолжались, с переменным успехом, пока наконец не был подписан ожидающий рассмотрения договор. Если бы ранние предложения нашего правительства были приняты незамедлительно, или если бы в любое время было справедливое признание совершенной несправедливости, я не сомневаюсь, что этот великий вопрос был бы решен; но отклонение наших весьма умеренных предложений и затяжная отсрочка, которая дала возможность пересмотреть дело в различных аспектах, пробудили народ к масштабу вовлеченных интересов. Если наши требования сейчас больше, чем при нашем первом обращении, то это не единственный случай в истории, когда происходил такой рост. История о Сивилле повторяется, и Англия — это римский царь.

Должны ли эти претензии быть ликвидированы и аннулированы незамедлительно, или им позволить дремать, пока они не будут вызваны к жизни какой-то будущей необходимостью? Среди нас есть много тех, кто, руководствуясь чувством национальной несправедливости, оставил бы их без урегулирования, чтобы создать прецедент для ответных мер, если бы Англия оказалась в состоянии войны. В Англии есть много тех, кто, руководствуясь извращенной политической нетерпимостью, отверг их полностью; и есть другие, кто, взывая к чувству чести, утверждают, что Англия не может принять их, не скомпрометировав свою честь. Таким образом, существует опасность с обеих сторон. Нетрудно представить себе одного из наших соотечественников, говорящего словами еврея из Шекспира: «Зло, которому вы меня учите, я исполню, и пусть будет трудно, но я превзойду наставление»; и нетрудно представить себе англичанина, твердого в своем самомнении, что никакие извинения не могут быть принесены и ничего не может быть выплачено. Я не могу сочувствовать ни одной из сторон. Будь претензии больше или меньше, они представлены честно, с убеждением, что они справедливы; и их следует рассмотреть беспристрастно, чтобы они больше не нависали, как туча, готовая разразиться, над двумя нациями, которые, в зависимости от своих склонностей, могут причинить друг другу такой бесконечный вред или принести такое бесконечное благо. Я знаю, иногда говорят, что война между нами должна произойти рано или поздно. Я в это не верю. Но если она должна произойти, пусть это будет позже, и тогда, я уверен, она никогда не произойдет. Тем временем добрые люди должны объединиться, чтобы сделать ее невозможной.

Еще раз говорю, эти дебаты — не моя инициатива. Это не заманчиво; ибо это вынуждает критиковать иностранную державу, с которой я хотел бы иметь больше, чем мир, даже больше, чем согласие. Но этого нельзя избежать. Правда должна быть сказана — не в гневе, а с печалью. Англия нанесла Соединенным Штатам ущерб, который крайне трудно измерить. Учитывая, когда это было сделано и в каком соучастии, это поистине необъяснимо. В великую эпоху истории, не менее важную, чем эпоха Французской революции или Реформации, когда Цивилизация вела последнюю битву с Рабством, Англия отдала свое имя, свое влияние, свои материальные ресурсы злому делу и бросила меч на чашу весов с Рабством. Это была зловещая ошибка. Странно, что страна Уилберфорса, потратив миллионы на Эмансипацию, провозглашая повсюду истины Свободы и поднявшись к славному первенству в возвышенном движении за Всеобщую Отмену Рабства, могла сделать это! Как и любой отход от правила справедливости и добрососедства, ее поведение было пагубным пропорционально масштабу операций, затрагивая отдельных лиц, корпорации, общины и саму нацию. И все же до сего дня нет признания этой несправедливости — ни единого слова. Такое великодушное выражение было бы началом справедливого урегулирования и лучшей гарантией той гармонии между двумя великими и родственными нациями, которой все должны желать.

МЕСТНИЧЕСТВО ПРИ НАЗНАЧЕНИИ НА ДОЛЖНОСТИ.

Замечания в Сенате, 21 апреля 1869 года.

Сенат рассматривал резолюцию, запрашивающую у глав департаментов «информацию об именах, возрасте и вознаграждении всех младших должностных лиц, клерков и служащих в их соответствующих департаментах в Вашингтоне, с указанием того, от каких штатов они были соответственно назначены» и т. д., г-н Эбботт из Северной Каролины внес следующее дополнение:

«Решено далее, что, по мнению Сената, распределение официального патронажа правительства, не охваченного местными должностями в штатах, должно быть произведено как можно более равномерно между всеми штатами, в соответствии с их представительством и населением, насколько это практически возможно; и что ограничение такого патронажа отдельными штатами или секциями, полностью или частично, является одновременно несправедливым и неразумным».

По поводу последней резолюции г-н Самнер высказался следующим образом:

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, — Если я правильно читал историю своей страны, то перед Виксбергом была армия, которой командовали три генерала из Огайо — генерал Грант, генерал Шерман и генерал Макферсон. Теперь, если я правильно понимаю предложение сенатора от Северной Каролины, он потребовал бы, чтобы генералы, командующие нашей армией, подбирались географически — не в соответствии с их заслугами, не в соответствии с их способностью защищать эту Республику и с честью поддерживать ее флаг, а просто в соответствии с местом их проживания — и никакие три генерала не должны командовать из одного штата. Правильно ли я понимаю сенатора?

Г-н Эбботт. Моя поправка гласит: «насколько это практически возможно».

Г-н Самнер. Очень хорошо — «насколько это практически возможно». Я хотел бы спросить моего друга, не зависит ли пригодность к должности или службе в других департаментах правительства от способностей, таланта, подготовки так же, как и в армии? Я спрашиваю сенатора, не так ли это?

Г-н Эбботт. Цель этой поправки состояла не в том, чтобы отменить все такие соображения; она заключалась в том, чтобы выразить мнение Сената о том, что штаты не должны игнорироваться при распределении такого рода патронажа. Ничто в ней не мешает трем генералам из Огайо командовать одной армией или назначению трех членов кабинета из Огайо; но это просто выражение мнения Сената о том, что эти вещи должны делаться с чем-то вроде справедливости и беспристрастности между различными штатами.

Г-н Самнер. Я полагаю, нет такого сенатора, который не принял бы общую идею сенатора от Северной Каролины о том, что все должно делаться справедливо и что все части страны, каждая часть этой великой Республики, должны рассматриваться с равным уважением и честью. Это ясно. Но прежде всего — государственная служба: она должна поддерживаться; она не должна приноситься в жертву; и как она может поддерживаться, если вы не выдвигаете на видные посты на этой службе тех, кто наиболее достоин и кто может лучше всего выполнять обязанности по этой должности?

Я просто высказываю это замечание и обращаю внимание на этот момент, чтобы сенаторы могли видеть, к чему ведет это предложение. Если бы оно было полностью осуществлено, оно свело бы государственную службу этой страны к одному мертвому уровню. Люди шли бы на нее только потому, что они жили в определенных местах, а не потому, что они имели пригодность к должностям, на которые их продвигали. Возможно, я ошибаюсь, но я не вижу причин, почему перед Виксбергом должны были быть три генерала из Огайо, а не три гражданина Огайо на видной гражданской службе. На мой взгляд, достижения и таланты, требуемые на гражданской службе, так же достойны признания, как и те, что требуются на военной службе, и я не вижу причин для правила, которое должно позволять брать таланты без какой-либо ссылки на географические ограничения на военной службе, которое не было бы в равной степени применимо к гражданской службе.

Теперь, что касается наших друзей, которые недавно пришли в эту Палату, я прошу их понять, что, насколько это касается меня, нет никакого желания отрицать или жалеть им что-либо, на что, согласно географическим пропорциям, они могут иметь право; но я прошу их учесть, что время является существенным элементом этого перехода, через который мы проходим.

Г-н Фессенден. Позволит ли мой друг мне сделать ему предложение?

Г-н Самнер. Конечно.

Г-н Фессенден. Я просто хочу упомянуть общеизвестный факт, что в течение полувека до мятежа доля лиц на гражданских должностях в департаментах в Вашингтоне из южных штатов была очень близка, если не совсем равна, двум к одному по отношению к тем, кто был из всех остальных штатов. Они имели контроль и имели почти все должности в течение многих лет.

Г-н Самнер. Мы сейчас находимся в процессе перехода, и я отмечал, что время является существенным элементом в этом процессе. То, к чему стремится сенатор от Северной Каролины, не может быть достигнуто сразу. Изменение не может быть сделано мгновенно. Люди из штатов, недавно находившихся в состоянии мятежа, не представлены в достаточном количестве, в достаточной пропорции, с компетентностью для этих постов. Я знаю, что там есть джентльмены, достойные украсить многие из этих постов, но я знаю также, что относительно нет такой же пропорции лиц, пригодных для гражданской службы, как в других частях страны; и наши друзья с Юга, как мне кажется, должны принять это во внимание по-доброму и подождать еще немного.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ДЕЛА ДОМА И ЗА ГРАНИЦЕЙ.

Речь на Республиканском съезде штата в Вустере, Массачусетс, 22 сентября 1869 года.

Г-н Самнер был выбран председателем съезда. Занимая кресло, он выступил со следующей речью:

Сограждане Массачусетса:

Благодаря вас за оказанную мне честь, я спешу сказать, что, по моему суждению, у Массачусетса на предстоящих выборах есть одна обязанность, которой должны быть подчинены все местные интересы и местные вопросы, поскольку от ее справедливого выполнения зависит все остальное; и эта повелительная обязанность — сохранить Содружество, как и прежде, примером для нашей страны и оплотом Прав Человека. Таким был Массачусетс в те ранние дни, когда на континенте Европы имя «бостонцев» было дано нашим соотечественникам, взявшимся за оружие против метрополии, делая это обозначение всеобъемлющим, — и когда в британском Парламенте великий оратор Эдмунд Берк воскликнул: «Дело Бостона стало делом всей Америки; каждая часть Америки объединилась в поддержке Бостона; ... вы сделали Бостон лорд-мэром Америки». Я цитирую эти слова из Парламентских дебатов. Но Бостон в то время был Массачусетсом, и именно его позиция в пользу Свободы сделала его имя синонимом всего. И позвольте мне добавить, что, выбирая председательствующего, полностью удаленного от местных проблем, я нахожу подтверждение вашей готовности объединиться со мной в том Национальном Деле, которое касается не только Массачусетса, но и каждой части Америки, а также касается нашего места и имени как нации.

Враг здесь, в Массачусетсе, был бы рад отвлечь внимание от неоспоримых принципов Республиканской партии; они были бы рады заставить вас забыть ту поддержку, которую мы обязаны оказывать Республиканской Администрации, — а также ту поддержку, которую мы обязаны оказывать мерам Реконструкции, и нашу постоянную неизменную настойчивость в отношении всех существенных гарантий, которые еще не полностью установлены. Их они хотели бы предать забвению, надеясь на какой-то местный призыв дезорганизовать наши силы или, возможно, получить власть, которая будет направлена против Национального Дела. Массачусетс не может позволить себе занимать неопределенную позицию. Поэтому я начинаю с того, что прошу вас подумать о нашей стране, о всей нашей стране, — другими словами, о Национальных Делах дома и за границей.

Прошло четыре года с тех пор, как я имел честь председательствовать на нашем ежегодном съезде, и я не забыл, как в то время я пытался напомнить вам об этом же Национальном Деле, тогда находившемся в страшной опасности. Война армий закончилась; больше согражданин не был ополчен против согражданина; с обеих сторон труба умолкла, знамя было свернуто. Но отступничество Эндрю Джонсона тогда уже началось, и из этого отступничества мятеж обрел новую жизнь, с новыми целями и новыми надеждами. Если он не возник вновь полностью вооруженным, то он возник, наполненный ненавистью и дьявольщиной ко всем, кто любил Союз, будь то белые или черные. Были исключения, я знаю; но их было недостаточно, чтобы изменить правило. И сразу же новое явление, действуя в союзе с Северной Демократией, исконными союзниками мятежа, спланировало захват Национального правительства. Его представители прибыли в Вашингтон. Тогда было время для нескольких решительных слов от имени Республики, против которой в течение четырех лет они вели кровавую войну. Великий драматург, у которого есть слова для любого случая, предвидел это, когда сказал:

“Return thee, therefore, with a flood of tears,

And wash away thy country’s stained spots.”

Такое настроение было бы началом мира. Как легко увидеть, что этих людей следовало откровенно и по-доброму увещевать вернуться домой, чтобы там сажать, пахать, сеять, жать, покупать, продавать и процветать, но не ожидать никакого места в товариществе правительства, пока не будет полной безопасности для всех! Вместо этого их отправили обратно планировать, как получить господство дома в качестве ступеньки к господству в нации. Таково было положение вещей осенью 1865 года, когда, подавая сигнал тревоги с этой самой трибуны, я настаивал на необратимых гарантиях против мятежа и особенно на безопасности для национального вольноотпущенника и национального кредитора. Именно на безопасности я тогда настаивал, полагая, что, хотя война армий закончилась, это было справедливым объектом национальной заботы, все содержащееся в знаменитом, освященном временем постулате войны: Безопасность для Будущего, без которой мир не лучше, чем перемирие.

Для этой безопасности нужна одна вещь — просто это: все люди должны быть в безопасности в своих правах, чтобы дела, будь то правительственные или деловые, имели свободный и естественный ход. Но есть два особых класса, все еще находящихся в опасности, как и осенью 1865 года, — Национальный Вольноотпущенник и Национальный Кредитор, — каждый из которых является кредитором нации и имеет право на защиту, каждый находится под опекой общественного доверия; а за ними стоят верные Юнионисты, ныне страдающие от растущей реакции.

Для защиты национального вольноотпущенника представлена на ратификацию Конституционная поправка, помещающая его право голоса под вечную защиту нации; но я обязан напомнить вам, что эта Поправка еще не получила необходимого числа штатов, и я не могу сказать наверняка, когда это произойдет. Демократическая партия ополчилась против нее, и мятежный интерес объединяется с Демократией. Естественно, они идут вместе. Они старые приятели. Здесь позвольте мне сказать откровенно, что я никогда не переставал сожалеть — я сейчас глубоко сожалею — о том, что Конгресс, в своих полных полномочиях по Конституции, особенно в своем великом неоспоримом праве гарантировать республиканское правительство в штатах, не урегулировал этот вопрос в ускоренном порядке, чтобы он больше не беспокоил страну. Конгрессу следовало определить понятие республиканского правительства; и ему не нужно было идти дальше нашей собственной Декларации Независимости, где есть определение, против которого нет апелляции. Оно там, как оно пришло от наших отцов, в высокой, самоочевидной истине; и Конгресс должен был применить его. Или он мог бы обратиться к речи Авраама Линкольна в Геттисберге, где снова есть то же великое определение. Был также решительный прецедент. Как Конгресс принял Закон о гражданских правах, так он должен был принять Закон о политических правах. В каждом случае полномочия идентичны. Если это можно сделать в одном, это можно сделать и в другом. На мой взгляд, нет ничего яснее. До сих пор Конгресс думал иначе. Остается, таким образом, медленный процесс Конституционной поправки, к которому страна должна быть призвана.

Но этого недостаточно. Никакого простого текста Конституции или Закона недостаточно. За ними должно стоять преобладающее Общественное Мнение и сочувствующая Администрация. Нужны оба. Администрация должна подкреплять Общественное Мнение, а Общественное Мнение должно подкреплять Администрацию. Таков весь опыт. Без этого самый сильный текст и самый хитрый в своих требованиях — это лишь призрак, он может быть призраком ужаса, как это было в случае с Биллем о беглых рабах, — но не живая буква. Он практически не соблюдается; иногда его обходят, иногда открыто сводят на нет. И теперь мой долг — предупредить вас, что национальный вольноотпущенник все еще нуждается в вашей заботе. Его бывший хозяин уже в поле, замышляя против него. Тот традиционный опыт, та бесконечная дерзость, та нечувствительность к Правам Человека, которые так долго поддерживали Рабство, пробудились вновь. Больше не имея возможности держать его как раба, бывший хозяин намерен держать его как зависимого и удерживать его на своей службе, личной и политической, — тем самым заменяя старую кабалу новой. К несчастью, он находит на Севере политическую партию, которую мятеж не отлучил от той неестественной южной груди, откуда она черпала свое первобытное питание; и эта политическая партия теперь братается в мрачном деле, которым откладывается мир: ибо пока национальный вольноотпущенник не будет в безопасности в Равных Правах, мира быть не может. Вы можете называть это миром, но я говорю вам, что это не мир. Это мир только по названию. Кто не чувствует, что он все еще ступает по тлеющим огням? Кто не чувствует, как горят его ноги, когда он движется по предательскому пеплу? Если бы я хотел какого-либо нового мотива для оппозиции Демократии, я нашел бы его в этом враждебном союзе. Потому что я за мир, чтобы весь этот народ мог работать, потому что я желаю спокойствия, чтобы все могли быть счастливы, потому что я ищу примирения, чтобы была полнейшая гармония, поэтому я противостою Демократии и теперь осуждаю ее как Нарушителя Национального Мира.

Информация с Юга крайне болезненна. Старые мятежники выползают из укрытий, чтобы возобновить свое прежнее правление; и что за правление! Такое, какого можно ожидать от представителей Рабства. Это правление беззакония, где «Ку-клукс-клан» занимает место миссионера и школьного учителя. Убийство развязано. Национальный вольноотпущенник — жертва; как и Юнионист. Нет ни одного из этих штатов, где запугивание, несущее смерть, не играло бы свою роль. Возьмите весь этот Южный ярус от Джорджии до Техаса и добавьте к нему Теннесси, и, боюсь, Северную Каролину и Виргинию тоже — ибо преступление заразительно — и там мало справедливости для тех, кому вы так многим обязаны. То, что эти вещи происходили при Эндрю Джонсоне, было естественно; то, что Реконструкция столкнулась с трудностями после его отступничества, было естественно. Эндрю Джонсон теперь устранен, а на его месте Президент-патриот. Общественное Мнение должно прийти ему на помощь в этой необходимой работе. Есть только одна вещь, которую чувствуют эти нарушители; это сила; и эту силу они должны почувствовать: я имею в виду силу пробужденного народа, направляемую Республиканской Администрацией, энергично, постоянно, верно, чтобы не было покоя нечестивым.

Если бы я мог забыть курс Демократии по этим вопросам — а я не могу — есть еще одна глава для разоблачения; и чем больше ее видишь, тем хуже она кажется. Это та постоянная угроза Репудиации, из-за которой национальный кредит дома и за границей так сильно страдает, а наши налоги так сильно увеличиваются. Не годится говорить, что ни один Национальный съезд еще не объявил об этой нечестности. Я обвиняю в этом Партию. Партия, которая отвергает фундаментальные принципы Декларации Независимости, которая отвергает Равенство перед Законом, которая отвергает самоочевидную истину о том, что правительство основывается только на согласии управляемых, которая отвергает то, что является самым драгоценным и хорошим в нашей недавней истории, и чьи вожди сейчас заняты хитрым нападением на национального кредитора, — это партия Репудиации. Это ее справедливое обозначение. Демократ — это Репудиатор. Что такое само Рабство, как не огромная оптовая репудиация всех прав, всех истин и всех приличий? Как легко партии, принимающей эту деградацию, отвергнуть денежные обязательства! Они малы по сравнению с другими. Естественно, Демократия снова в союзе со старыми Рабовладельцами. Евангелие Репудиации по г-ну Пендлтону сейчас проповедуется в Огайо; и нет ничего более верного, чем то, что триумф Демократии стал бы роковым ударом не только по национальному вольноотпущеннику, но и по национальному кредитору. Для каждого из них была бы репудиация.

Слово «Репудиация» в его нынешнем смысле не старо. Оно впервые появилось в Миссисипи, демократическом штате, глубоко преданном Рабству. Если это явление было известно раньше, никогда прежде оно не принимало такой дерзости в названии. Именно в 1841 году губернатор Миссисипи в послании к Законодательному собранию использовал это слово в отношении определенных облигаций штата и тем самым начал ту политику, благодаря которой Миссисипи была сначала обесчещена, а затем осталась бедной: ибо капитал был естественно пуглив по отношению к такому штату. Постоянно, с того времени, Миссисипи имела эту «дурную славу»; и штат известен не столько как родина Джефферсона Дэвиса, сколько как родина Репудиации. К несчастью, пострадала и нация; и даже сейчас, как я понимаю, в Европе в наш ущерб утверждается, что, поскольку Миссисипи прибегла к репудиации, нация тоже может прибегнуть к ней. Если я ссылаюсь на этот пример, то потому, что я хочу проиллюстрировать вред демократической политики и призвать Миссисипи к запоздалой справедливости. Возрожденный штат не может позволить себе нести бремя Репудиации; не могут нация и содружество штатов забыть проступок, столь вредный для всех.

Я имею удовольствие в этом месте сослаться на раннюю работу в «Североамериканском обозрении» способного юриста, одно время украшения Верховного суда Соединенных Штатов, достопочтенного Б. Р. Кертиса, который, рассмотрев проступок Миссисипи, весьма убедительно доказывает, что, когда штат отвергает свои обязательства в ущерб иностранцам, существует средство правовой защиты через Национальное правительство. Это предложение важно для Миссисипи сейчас. Но статья содержит еще одно предупреждение, применимое к нации в настоящий час, которое я цитирую:

«Поведение нескольких штатов не только разрушило их собственный кредит и оставило их сестрам-штатам очень мало поводов для гордости, но и настолько существенно повлияло на кредит всего Союза, что оказалось невозможным договориться в Европе о какой-либо части займа, разрешенного Конгрессом в 1842 году. Он предлагался на условиях, наиболее выгодных для кредитора, условиях, которые в прежние времена были бы охотно приняты; и после того, как агент ходил с протянутой рукой по всем биржам Европы, он в отчаянии оставил попытку получить деньги».

Как падший пьяница иллюстрирует зло невоздержанности, так и Миссисипи иллюстрирует зло Репудиации. Посмотрите на нее! Но есть люди, которые унизили бы нашу Республику до этого жалкого состояния. Забывая о том, что причитается нашему доброму имени как нации дома и за границей, — забывая, что общественные интересы связаны с Общественным Доверием, вовлекая всю экономику, национальную и индивидуальную, — забывая, что наше выдающееся положение имеет соответствующие обязательства, и что, как Дворянство когда-то обязывало к великому долгу («Noblesse oblige»), так и Республиканство сейчас, — есть люди, которые, забывая все эти вещи, завели бы нашу Республику в эту ужасную бездну, столь полную позора и жертв. Они начинают с тонких уловок; но уже слышны ропот открытой Репудиации. Я осуждаю их всех, будь то уловка или ропот; и я осуждаю ту политическую партию, которая предоставляет себя для этого возмутительного акта.

Репудиация означает Конфискацию, а в данном случае — конфискацию собственности лояльных граждан. С беспримерным великодушием нация отказалась конфисковать собственность мятежников; и теперь предлагается конфисковать Лояльную собственность. Когда я разоблачаю Репудиацию как Конфискацию, я имею в виду быть точным. Между двумя актами, один из которых требует сдачи собственности без компенсации, а другой объявляет, что нация не должна и не будет платить равную сумму согласно торжественному обещанию, не может быть справедливого различия. Они одинаковы. Первый мог бы встревожить большее число людей, потому что на первый взгляд он более демонстративен. Но проанализируйте оба, и вы увидите, что в каждом частная собственность забирается нацией без компенсации и присваивается для собственного использования. Поэтому я и говорю: Репудиация — это Конфискация.

Любимая уловка Репудиации — платить национальный долг «гринбеками», — другими словами, платить по облигациям, приносящим проценты, простыми обещаниями, не приносящими процентов, — нарушая, во-первых, правило честности, которое запрещает такой трюк, и, во-вторых, правило закона, которое отказывается признавать низшее обязательство в качестве оплаты высшего. Здесь, простыми словами, репудиация процентов и неопределенная отсрочка основной суммы. Эта позиция, когда она была впервые выдвинута, предполагала не что иное, как бесконечный выпуск гринбеков, наводняющих страну, как Франция была наводнена ассигнатами, и полностью уничтожающих ценности всех видов. Хотя в своей нынешней более умеренной форме она ограничена оплатой существующими гринбеками, тем не менее она имеет ту же радикальную несправедливость. Облигации, приносящие проценты, должны быть оплачены бумажками, не приносящими процентов. Изложения дела достаточно. Его автор никогда не сделал бы этого в своих собственных делах; но как он может просить свою страну делать то, что честность запрещает в частной жизни?

Другая уловка — облагать налогом облигации, когда деньги были одолжены на положительном условии, что облигации не должны облагаться налогом. Это, конечно, нарушение контракта другим способом. Это Репудиация в другой форме.

Аргументировать эти вопросы, к счастью, не нужно, и я упоминаю о них только потому, что хочу показать убыток для страны от таких попыток. Это можно сделать ясным, как церковная дверь.

Общий долг нашей страны на 1 сентября, помимо шестидесяти миллионов облигаций, выпущенных для Тихоокеанской железной дороги, составлял 2 475 962 501 доллар; и здесь я с большим удовлетворением отмечаю, что с 1 марта прошлого года долг был сокращен на 49 500 758 долларов. Избыточный доход, который сейчас накапливается, составляет не менее 100 000 000 долларов в год и будет, вероятно, не менее 125 000 000 долларов в год, из которой большой суммы не менее 75 000 000 долларов должно быть отнесено на счет лучшего обеспечения соблюдения законов и экономии, ныне преобладающей при Республиканской Администрации. И здесь возникает практический момент. Как ни велик наш избыточный доход, он должен был быть больше, и был бы больше, если бы не Репудиация, которой угрожает Демократия.

Если мы посмотрим на наш облигационный долг, мы обнаружим, что он сейчас составляет 2 107 936 300 долларов, по которым мы платим не менее 124 000 000 долларов ежегодных процентов, большая часть — по шесть процентов, меньшая — по пять процентов, золотом. Разница между этими процентами и теми, которые платят другие державы, является мерой нашего ежегодного убытка. Английские трехпроцентные и французские четырехпроцентные облигации тверды на рынке; но у Англии и Франции нет тех неизмеримых ресурсов, которые есть у нас, и ни одна из них не является столь же безопасной в своем правительстве. Легко увидеть, что наш долг мог быть профинансирован без выплаты более четырех процентов, если бы не сомнения, брошенные на наш кредит нечестными схемами Репудиации. «Оплата гринбеками» и «Налогообложение облигаций» — это дорогостоящие крики. Без них ежегодно было бы 40 000 000 долларов, чтобы увеличить наш избыточный доход. Но эта сумма, если бы она была инвестирована в амортизационный фонд под четыре процента годовых, погасила бы весь облигационный долг менее чем за тридцать лет. Таков наш ежегодный убыток.

Общая сумма этого убытка, непосредственно относимая на счет Репудиаторов, составляет более ста миллионов, уже выплаченных в виде налогов; и я очень боюсь, сограждане, что до того, как нация сможет оправиться от дискредитации, нанесенной ей, еще сто миллионов будут выплачены таким же образом. Тяжело видеть это огромное сокровище, вырванное налогообложением из труда народа для оплаты этих уловок нечестной Демократии. Не забывайте, что стоимость этого эксперимента не ограничивается никаким конкретным классом. Куда бы ни пришел сборщик налогов, там он и платится. Каждый рабочий платит его в своей еде и одежде; каждый механик и ремесленник — в своих инструментах; каждая домохозяйка — в своей кухонной плите и утюге; каждый купец — в марке на своем векселе; каждый человек, получающий жалованье, — в подоходном налоге; да, каждый труженик — в своих дровах, угле, картофеле и соли. Многие из этих налогов, введенных под принуждением войны, скоро будут отменены, я надеюсь; но все же огромная сумма в сорок миллионов ежегодно должна вноситься трудом страны, пока мир не будет убежден, что, несмотря на демократическую угрозу, Республика будет поддерживать свою данную веру до конца.

Люди хотят снизить налогообложение. Я скажу вам как. Пусть никакие сомнения не лежат на Общественном Доверии. Тогда нынешнее обременительное налогообложение станет «постепенно прекрасным и уменьшающимся». Именно сомнение стоит денег. Это с нашей страной, как и с отдельным человеком, — сомнение обязывает к выплате дополнительных процентов. Чтобы остановить эти дополнительные проценты, мы должны хранить веру.

Взглянув на происхождение гринбека, мы найдем новый мотив для верности. Я говорю не о том патриотическом характере, который рекомендует национальный долг, а о финансовом принципе, на котором гринбек был впервые выпущен. Он возник из непреодолимых требований самообороны. Национальное существование зависело от денег, которые можно было получить только через принудительный заем. Гринбек был средством, с помощью которого он был собран. Нелояльная партия сопротивлялась принятию первоначального Акта, предрекая опасность и трудности; но безопасность нации требовала риска, и Республиканская партия взяла его на себя. И теперь эта же нелояльная партия, когда-то против гринбека, настаивает на продолжении в мирное время того, что было оправдано только на войне, — настаивает на принудительном займе, когда непреодолимые требования самообороны прекратились и нация спасена. К такому абсурду эта партия сейчас приведена.

Положение усугубляется, если принять во внимание безграничные ресурсы страны, благодаря которым даже этот огромный долг будет в скором времени облегчен, если заставить замолчать тех, кто болтает об аннулировании долгов. Нам необходим мир — как финансовый, так и политический. Да будет мир. Нигде это не почувствуют сильнее, чем на Юге, который пробуждается к осознанию ресурсов, остававшихся неизвестными, пока господствовало рабство. С этими значительными приращениями к национальному капиталу не пройдет и пяти лет, как бремя наших долгов ощутимо уменьшится. Уровень налогообложения на душу населения, равный лишь половине уровня 1866 года, позволит выплатить даже наши текущие проценты, покрыть все текущие расходы и всю основную сумму долга менее чем за двадцать лет. Но для этого мы должны хранить верность своему слову.

Попытка [аннулирования] выглядит еще более предосудительной, если учесть, что аннулирование долга невозможно. Как бы вы ни старались, у вас ничего не выйдет. Вы можете вызвать неисчислимые бедствия и отсрочить великий день мира, но вы не сможете совершить это деяние. Государственный долг никогда не может быть аннулирован. Он будет выплачен, доллар за долларом, звонкой монетой, с процентами до самого конца.

Как мало знают эти сторонники аннулирования о той могучей силе сопротивления, с которой они сталкиваются! Как мало они знают о том сокрушительном крахе, который они навлекают! С таким же успехом можно попытаться сдвинуть гору Вашингтон с ее вечного основания или преградить путь вечно присутствующему океану у наших берегов. Нет нужды говорить, что масштаб краха был бы пропорционален затронутой массе, ведь речь идет ни много ни мало о всей деловой активности страны. Сейчас из исследований, проводимых в данный момент комиссаром Уэллсом, чьи труды проливают такой свет на финансовые вопросы, следует, что наш годовой продукт достигает суммы в семь тысяч миллионов долларов. Но ценность этой колоссальной суммы зависит от обмена, который, в свою очередь, зависит от кредита. Уничтожьте обмен, и даже эти несметные ресурсы превратятся в бесконечный хаос, безвидный и пустой. Прекратится занятость, капитал обесценится, заводы остановятся, богатые станут бедными, а бедные, боюсь, будут голодать. Исчезнут сберегательные банки, трастовые компании, страховые компании. Таков будет этот могучий крах; но здесь вы видите и могучую силу сопротивления. Поэтому я повторяю: аннулирование долга невозможно.

Мистера Баутвелла критикуют демократы за то, что он скупает облигации по текущим рыночным ценам, тогда как должен был бы выплачивать номинал гринбеками. Я упоминаю эту критику демократов, потому что хочу показать, как мало их авторы задумываются о последствиях, забывая о требованиях общественного доверия. Предположим, министр финансов, уступив этим мудрым советам, объявит о своем намерении выкупить первые десять миллионов облигаций «пять-двадцать», выплачивая номинал гринбеками. Что тогда? «После нас хоть потоп», — говорил французский король; и так, после подобного заявления нашего министра, начался бы наш потоп. В одночасье весь облигационный долг обесценился бы до уровня гринбеков. Гринбек не поднялся бы в цене; облигация была бы низведена до его уровня. И все это сразу — в явное нарушение торжественной декларации обеих палат Конгресса, гарантировавших выплату в звонкой монете. Но кто может измерить последствия? Облигации были бы выброшены на рынок. Они хлынули бы со всех сторон, как изнутри страны, так и из-за рубежа. Дела были бы дезорганизованы. Цены изменились бы. Труд был бы раздавлен. Источники великой бездны разверзлись бы, и потоп обрушился бы на нас.

Среди практических инструментов, которым страна уже многим обязана, — национальные банки. Какими бы ни были разногласия во мнениях относительно них, их невозможно не учитывать в любых финансовых дискуссиях. Поскольку они принесли пользу там, где сейчас учреждены, я был бы рад видеть их распространение, особенно на Юге и Западе, где они крайне необходимы и где обильные урожаи уже обеспечивают капитал. Сомнительно, что это может быть достигнуто без снятия ограничений на денежную эмиссию в действующем Законе о банках. В этом случае мне бы хотелось, чтобы было поставлено условие: на каждую новую выпущенную банкноту должен аннулироваться один гринбек, тем самым заменяя гринбек банкнотой. Таким образом, объем гринбеков сократился бы, в то время как банки обеспечивали бы денежное обращение. Такое уменьшение объема национальных бумажных денег стало бы важным этапом на пути к выплатам в звонкой монете, в то время как национальные банки на Юге и Западе, основанные на облигациях Соединенных Штатов, стали бы новой гарантией национального кредита.

Выдвигая это предложение, я не забываю о необходимости перехода к выплатам в звонкой монете в кратчайшие сроки; я также не могу не заявить о своем непоколебимом убеждении, что при надлежащих усилиях эта важнейшая цель может быть достигнута незамедлительно — при условии, что национальный кредит будет поддерживаться вне подозрений, или, подобно доброму рыцарю, «без страха и упрека».

Таким образом, сограждане, на каждом шагу мы возвращаемся к одному-единственному пункту — общественному доверию, которое невозможно опорочить без бесконечных бедствий. Ребенку говорят не лгать; но это предписание остается тем же самым и для взрослого человека, и для нации. Мы не можем лгать национально освобожденным или национальным кредиторам; мы не можем лгать никому. Это слово позора не может быть нашим. Но ложь национально освобожденным и национальным кредиторам — это национальная ложь. Нарушая обещание, данное любому из них, вы покрываете себя позором, и клеймо «лжец» должно быть выжжено на челе нации. Помимо позора, который придется нести всем нам, будет влияние такого преступления, дискредитирующее республиканское правительство и саму идею республики. К добру или к худу, мы являемся примером. Человечество сейчас смотрит на нас, и в той же пропорции, в какой мы возвысились, возвышается и наш пример. Мы уже показали, как республика может побеждать в войне, призывая миллионы граждан и несметные сокровища. Нам остается показать, как республика может побеждать на поприще более славном, чем битва, где все эти миллионы граждан и все эти несметные сокровища поддерживают общественное доверие. Такой пример возвысит республиканское правительство и сделает идею республики более великой и великолепной, чем когда-либо. Помогая здесь, вы помогаете не только своей стране, но и человечеству — помогаете либеральным институтам во всех странах, помогаете угнетенным повсюду и всем, кто борется против зла и тирании на земле.

Блестящий француз Монтескье в той замечательной работе, которая привлекала столько внимания в прошлом столетии, «О духе законов», провозглашает честь движущей силой монархии, а добродетель — движущей силой республики. Нам предстоит показать, что он был прав; мы не можем отступить от этого правила добродетели, не нарушив мирового порядка. Вера — это не что иное, как часть той возвышенной гармонии, благодаря которой планеты уверенно движутся по своим предначертанным орбитам, а народы призываются к справедливости. Нет ничего слишком высокого для ее силы, нет ничего слишком низкого для ее защиты. Это важнейший принцип божественного космоса, без которого царит хаос. Все зависит от веры. Почему вы строите? Потому что у вас есть вера в те законы, которые защищают вашу личность и собственность. Почему вы сажаете? Почему вы сеете? Потому что у вас есть вера в смену времен года, вера в щедрые небеса, вера в солнце. Но вера в эту республику должна быть непоколебимой, как солнце, которое освещает все. Я не могу довольствоваться меньшим. Я прекрасно вижу, что любое отступление от этого великого закона ведет лишь к нашей гибели, и с той высоты, которой мы достигли, падение будет подобно падению греческого бога с небесных высот:

“From morn

To noon he fell, from noon to dewy eve,

A summer’s day, and with the setting sun

Dropped from the zenith like a falling star.”[104]

Нам остается лишь, что бы ни случилось, во что бы то ни стало сохранить это общественное доверие, никогда не забывая, что честность — это не только лучшая политика, но и «золотое правило». Что касается меня, то в данный момент я не вижу ничего более практичного, чем, во-первых, противостоять демократам по всем пунктам, а во-вторых, настаивать на том, чтобы бывшим мятежникам еще некоторое время не позволялось участвовать в управлении государством. Не считайте меня суровым; не считайте меня строгим. Это не так. Я никому не уступлю в милосердии; и в надлежащее время я не отстану ни от кого в открытии всех дверей для службы и доверия. Но надлежащее время еще не пришло. Должна быть обеспечена безопасность на будущее, несомненная и полная, прежде чем я буду готов; и этого я требую не только ради национально освобожденных и национальных кредиторов, но и ради страны, содержащей интересы всех, а также ради самого бывшего мятежника, чье истинное благополучие заключается в том мире, где все споры будут погашены навсегда. В этом нет ничего, кроме справедливости и благоразумия в соответствии с принятыми прецедентами. Древний историк заявляет, что предки римлян, самые религиозные из людей, не отнимали у побежденных ничего, кроме права творить зло: «Nostri majores, religiosissimi mortales, … neque victis quicquam præter injuriæ licentiam eripiebant». Это слова Саллюстия. Я не знаю лучшего примера для нашего нынешнего руководства. Кто может возразить, если людям, недавно выступившим против своей страны, скажут подождать еще немного, пока все не будут уверены в своих правах? Здесь нет никакого окончательного исключения — ничего, на что можно было бы справедливо жаловаться, — ничего, что не было бы практичным, мудрым, гуманным, — ничего, что не было бы рождено справедливостью, а не победой. В установлении равных прав завоевание теряет свой характер и перестает быть завоеванием;

“For then both parties nobly are subdued,

And neither party loser.”[106]

Даже в неопределенности будущего легко увидеть, что национально освобожденные и национальные кредиторы имеют общую судьбу. В страшном горниле войны они были объединены, и их нельзя разделить, пока права обоих не будут закреплены окончательно. Поэтому, если бы мой голос мог достичь их, я бы сказал: «Освобожденные, поддержите кредиторов! Кредиторы, поддержите освобожденных!» А народу я бы сказал: «Поддержите и тех, и других!»

От внутренних дел я перехожу к внешним, и здесь я хочу говорить осторожно. Высказываясь вообще, я нарушаю данный самому себе обет не открывать рта по этим вопросам, кроме как в Сенате. Я уступаю дружескому давлению. И все же я не вижу причин, почему я не должен говорить. Именно Талейран, отвечая кому-то, извинявшемуся за то, что могло показаться нескромным вопросом, ответил, что нескромным может быть ответ, но не вопрос. Мой ответ, по крайней мере, будет откровенным.

В наших международных отношениях для меня существуют два кардинальных принципа, которые я без колебаний провозглашаю во все времена: во-первых, мир со всем миром; и, во-вторых, сочувствие всем, кто борется за права человека. Ни в одном из них я не хотел бы потерпеть неудачу; ибо каждый из них необходим. Мир — наш всепобеждающий союзник. Через мир весь мир будет нашим. «Всегда держи в правой руке кроткий мир», и нет ничего, чего бы мы не смогли сделать. Наполненное силой мира, сочувствие, которое мы проявляем, будет обладать убедительной силой. Следуя этим ясным принципам, мы должны быть открыты, чтобы иностранные государства знали наши настроения, и таким образом, чтобы даже там, где есть разногласия, не было справедливого повода для обиды.

В этом духе я хотел бы теперь обратиться к Испании. Кто может забыть ту великую историческую монархию, над чьей империей, опоясывающей земной шар, никогда не заходило солнце? Покровительница того прославленного мореплавателя, благодаря которому она стала первооткрывательницей этого полушария, ее первоначальное господство в нем превосходило господство любой другой державы. Наконец, ее обширные владения на материке, завоеванные Кортесом и Писарро, освободились из-под ее власти, чтобы занять свое законное место в семье народов. Куба и Пуэрто-Рико, богатые острова в заливе, остались. И теперь кубинские повстанцы также требуют независимости. В течение многих месяцев они ведут смертельную борьбу с испанской властью. Разоренные провинции и кровопролитие — тому свидетели. Прекрасный остров, где покоится Христофор Колумб с эпитафией о том, что он подарил Кастилии и Леону новый мир, быстро превращается в пустыню, в то время как нация, которой он подарил новый мир, борется за свое последнее владение там. В связи с этим простым утверждением возникают два вопроса: во-первых, о долге Испании; и, во-вторых, о долге Соединенных Штатов.

Как бы это ни было неприятно той знаменитой кастильской гордости, которая играла столь возвышенную роль в современной Европе, Испания не должна отказываться видеть положение дел в истинном свете; она также не может закрывать глаза на уроки истории. Она должна вспомнить, как тринадцать американских колоний добились независимости вопреки всей мощи Англии, как все ее собственные колонии на американском материке добились независимости вопреки ее самым упорным усилиям, как в этот самый момент Англия готовится освободить свои северные колонии от состояния зависимости; и, вспоминая эти примеры, ей было бы уместно рассмотреть, не иллюстрируют ли они тенденцию всех колоний, которую отметил прославленный француз еще до обретения независимости Соединенными Штатами. Никогда не было ничего более пророческого в политике, чем когда Тюрго в 1750 году, говоря о финикийских колониях в Греции и Малой Азии, сказал: «Колонии подобны плодам, которые держатся на дереве только до своего созревания: когда они становятся самодостаточными, они делают то, что впоследствии сделала Карфаген, — то, что когда-нибудь сделает Америка». Эти замечательнейшие слова философа-государственного деятеля можно найти в его «Рассуждении в Сорбонне»; а теперь об их применении. Разве Куба не достигла состояния зрелости? Разве он не самодостаточен? Во всяком случае, стоит ли победа над колонией, борющейся за независимость, крови и сокровищ, которых она будет стоить? Это серьезные вопросы, на которые можно ответить должным образом, только отбросив все страсти и предрассудки империи и спокойно взглянув на реальное положение вещей. И нельзя ни на минуту путать случай Кубы с нашим порочным мятежом, целью которого было расчленение республики, чтобы основать новую власть с рабством в качестве ее хвастливого краеугольного камня. Что касается меня, я не могу сомневаться, что в интересах обеих сторон, Кубы и Испании, а также в интересах человечества, конфликт должен быть прекращен. Таково мое суждение по фактам, насколько они мне известны. Кубу нужно спасти от ее кровавого бреда, иначе мало что останется для окончательного победителя. Просвещенный ум не может не видеть, что испанская власть на этом острове — анахронизм. День европейских колоний прошел — по крайней мере, в этом полушарии, где впервые были провозглашены права человека и впервые организовано самоуправление. Губернатор из Европы, назначенный короной, является постоянным свидетелем против этих фундаментальных принципов.

Как ясен истинный путь Испании, так же, на мой взгляд, ясен и истинный путь Соединенных Штатов. Он заключается в том, чтобы избегать любого вовлечения. Достаточно мы навоевались, чтобы безрассудно ввязываться в новую войну; достаточно наша торговля была изгнана с океана, чтобы безрассудно наживать еще одного врага; достаточно налогов мы вынуждены нести, чтобы добавлять еще одну гору. В начале восстания перед нами открывались две политики. Одна заключалась в том, чтобы объединить наши судьбы с повстанцами, взяв на себя ответственность такого союза, с риском получения каперских свидетельств от Испании и открытой войны. Я ничего не говорю о верных последствиях в виде расходов и ущерба. Испанское каперское свидетельство было бы не менее разрушительным, чем английская «Алабама». Другая политика заключалась в том, чтобы дать Испании почувствовать, что мы не желаем ей ничего, кроме добра, и что, особенно после изгнания ее королевской династии, мы питаем к ней сердечное и доброе сочувствие. Говорят, что республики неблагодарны; но я не хотел бы забывать, что в начале нашей борьбы за независимость наши отцы получали помощь ее деньгами, как впоследствии ее оружием, и что ее великий государственный деятель Флорида Бланка своими замечательными усилиями определил организацию того Вооруженного нейтралитета в Северной Европе, который склонил чашу весов против Англии, — так что Джон Адамс заявил: «Мы обязаны благами мира Вооруженному нейтралитету». Я ничего не говорю о мотивах, которыми тогда руководствовалась Испания. Важно то, что в наш час нужды она протянула нам руку помощи.

Очевидно, что, приняв первую политику, мы были бы бессильны, кроме как в качестве врага. Вторая политика может позволить нам оказать важное влияние.

Чем больше я размышляю о реальном состоянии Испании, тем больше убеждаюсь, что истинное правило для нас — невмешательство, за исключением добрых услуг. Это древнее королевство сейчас занято комедией и трагедией. Вы слышали об игре «Охота за туфелькой». Испанская комедия — это «Охота за королем». Испанская трагедия — это отправка армий против Кубы. Я не хочу участвовать ни в комедии, ни в трагедии. Если Испания мудра, она откажется от того и другого. Тем временем у нас есть долг, который определяется международным правом. К этому почтенному авторитету я и обращаюсь. То, что он предписывает, я и выполняю.

Согласно этому закону, как я его понимаю, нации не предоставлены простому капризу. Существует правило поведения, которому они должны следовать, всегда подлежащее справедливой ответственности, если они от него отступают. В обычных случаях вопросов не возникает; ибо с нациями так же, как с индивидами. Только там, где правило неясно или прецеденты неопределенны, возникают сомнения, как у некоторых лиц сейчас. Здесь я хочу быть точным. Состояние войны — это «факт», подтвержденный доказательствами. Если «факт» не существует, признавать нечего. Факт нельзя выдумать или вообразить; его нужно доказать. Неважно, каково наше сочувствие, каков масштаб наших желаний, мы должны смотреть на факт. Может быть восстание, не достигающее этого состояния, которое является, по крайней мере, промежуточным этапом к независимости. Венгры, когда они восстали против Австрии, не получили такого признания, хотя у них были большие армии в поле, а Кошут был их правителем; поляки в неоднократных восстаниях против России не получили такого признания, хотя конфликт заставил Европу содрогнуться; сипаи и раджи Индии также потерпели неудачу, хотя одно время Британская империя висела на волоске; и, по моему мнению, наши рабовладельческие мятежники никогда не имели права на такое признание — ибо, какова бы ни была сила мятежа на суше, он оставался, как в случае с Венгрией, Польшей, Индией, без тех призовых судов, которые абсолютно необходимы для признания иностранными державами. Крейсер без подотчетности призовым судам — это беззаконный монстр, которого цивилизованные нации не могут санкционировать. Поэтому призовой суд является предварительным условием; но и это не все. Если кубинские повстанцы и выполнили какие-либо из привычных требований, я никогда не видел доказательств. Они в оружии, я знаю. Но где их города, поселки, провинции? Где их правительство? Где их порты? Где их суды правосудия? И где их призовые суды? Задать эти вопросы — значит ответить на них. Как же тогда обстоит дело с «фактом» состояния войны?

Есть еще один момент в этом деле, который для меня является окончательным. Даже если они соответствуют предварительным условиям международного права, я не желаю признавать их до тех пор, пока они продолжают удерживать людей в рабстве, что, как я понимаю, они делают сейчас. Мне говорят, что в мае прошлого года был декрет, якобы подписанный Сеспедесом, об отмене рабства; затем мне говорят о другом декрете в июле, сохраняющем рабство. Есть также история о конституции в пользу рабства, которую нужно читать дома, и конституции против рабства, которую нужно читать за границей. Нет также никаких доказательств того, что какой-либо декрет или конституция имели какой-либо практический эффект. В этой неопределенности я буду ждать, даже если все остальное благоприятствует. В любом случае должно быть освобождение.

По вопросу о признании состояния войны существует большая широта мнений — некоторые утверждают, что нация может сделать этот шаг, когда ей заблагорассудится; но эта претензия исключает идею о том, что состояние войны — это всегда вопрос факта, основанный на доказательствах. Несомненно, независимая нация может делать все, что в ее силах, когда ей заблагорассудится, — но всегда при условии справедливой ответственности, если кто-то другой страдает от того, что она делает. Это можно проиллюстрировать на трех разных случаях: войны, независимости и состояния войны. В каждом случае декларация является осуществлением высокой прерогативы, присущей каждой нации и сродни праву верховной власти; но нация, объявляющая войну без справедливой причины, становится правонарушителем; нация, признающая независимость там, где ее нет на самом деле, становится правонарушителем; и так же нация, признающая состояние войны там, где его нет на самом деле, также становится правонарушителем. Любую нынешнюю неопределенность по этому последнему пункту я приписываю отсутствию прецедентов, достаточно ясных и авторитетных; но для меня в таком случае есть одно правило, которое я не могу нарушить. В отсутствие какого-либо точного предписания я без колебаний принимаю ту интерпретацию международного права, которая наиболее ограничивает войну и все, что ведет к войне, — полагая, что таким образом я лучше всего буду способствовать цивилизации и получу новую гарантию международного мира.

От дела Испании я перехожу к делу Англии, ограничиваясь кратким объяснением. На эту тему я никогда не говорил без боли, так как был вынужден разоблачить великое преступление. Я надеюсь не сказать сейчас ничего, что усугубило бы трудности, — хотя, когда я думаю о том, как британский гнев был вызван усилием в другом месте, судимым всеми, кто его слышал, как в высшей степени мирным по характеру, я не знаю, не будут ли истолкованы превратно даже эти несколько слов.

Нет сомнений, что мы получили от Англии неисчислимый ущерб — больший, как я часто говорил, чем когда-либо прежде получала одна цивилизованная держава от другой, не считая несправедливой войны. Я говорю это не с горечью, а с печалью. Нет сомнений, что из-за английского соучастия наша торговля на судах была переведена на английские суда — наша внешняя торговля принесена в жертву, в то время как наш убыток стал прибылью Англии — наша блокада стала более дорогостоящей — и, в целом, что наша война со всеми ее страшными затратами крови и сокровищ была продлена на неопределенный срок. Это ужасное соучастие началось с неправомерного признания состояния войны мятежников, под прикрытием которого строились пиратские корабли и отправлялись припасы. Все это происходило в самый момент нашей смертельной агонии, в разгар борьбы за национальную жизнь; и это было сделано в поддержку мятежников, чьей единственной заявленной целью отдельного существования как нации было рабство, будучи в этом отношении четко отличимыми от установленной власти, где рабство терпится, не будучи сделанным хвастливым краеугольным камнем. Таково дело. Кто определит меру этой великой ответственности? На данный момент достаточно разоблачить ее. Я не предъявляю никаких требований — ни доллара денег, ни слова извинения. Я просто показываю, что Англия сделала с нами. Ей предстоит, тщательно рассмотрев дело, определить, какую репарацию предложить; американскому народу предстоит, тщательно рассмотрев дело, определить, какую репарацию потребовать. В этом отношении я довольствуюсь стремлением к тому, чтобы из этого превосходящего зла и спора, который оно породило, вышло какое-то прочное предохранение на будущее, какой-то ориентир человечества. Тогда наши потери закончатся выгодой для всех, в то время как право наций будет возвышено. Но у меня мало надежды на какое-либо адекватное урегулирование, пока наше дело в полном объеме не будет услышано. Во всех спорах первый этап справедливости — понять дело; и рано или поздно Англия должна понять наше.

Английские аргументы, насколько аргументы можно найти в недавних спорах, никоим образом не умалили справедливости нашей жалобы. Громко говорится, что не может быть никаких сентиментальных убытков или убытков за уязвленные чувства; и тогда наше дело отклоняется как не имеющее под собой ничего, кроме этого основания. Теперь, не берясь утверждать, что в предполагаемом случае нет средства правовой защиты, я хочу, чтобы было понятно, что наша жалоба касается убытков, прослеженных непосредственно к Англии. Если сумма беспрецедентна, то беспрецедентен и ущерб. Масштаб убытков естественно пропорционален масштабу операций. Кто из нас сомневается, что эти убытки были получены? Называйте их как хотите, в этой степени нация потеряла. Записи показывают, как пострадала наша торговля, и бесчисленные свидетели подтверждают, как была прорвана блокада и продлена война. Спросите любого из наших великих генералов — спросите Шермана, Шеридана, Томаса, Мида, Бернсайда — спросите Гранта. Ввиду этого трансцендентного зла пренебрежением к международному праву было бы сказать, что нет никакого средства правовой защиты. Выдающийся английский судья однажды заявил с судейского кресла, что «закон проницателен в поиске средства правовой защиты»; но в этом деле не требуется никакой проницательности — ничего, кроме простой справедливости, которая всегда является целью истинной дипломатии. Как пострадала нация? В какой степени? Это практические вопросы. Никакая формальность не может быть выдвинута ни с одной стороны. Убытки есть убытки, независимо от того, каким искусственным термином они могут быть охарактеризованы. Противопоставление их как косвенных показывает склонность уйти от ответственности с помощью формальностей, даже признавая справедливую ответственность — поскольку Англия обязана за все последствия своего поведения, обязана по международному праву, которое всегда является правом справедливости, и обязана, независимо от того, как произошли убытки, при условии, что они произошли от нее. Поскольку убытки являются национальными, поскольку пострадали все, а не один, это не причина для иммунитета с ее стороны.

Затем говорят: «Почему бы не принять во внимание наших добрых друзей в Англии, и особенно тех благородных рабочих, которые так храбро поддерживали нас?» Мы всегда принимаем их во внимание и выражаем им благодарность за их щедрый союз. Они принадлежат к тому, что наш собственный поэт назвал «благородством труда». Но они — не Англия. Мы не приписываем убытки им или какому-либо классу, высокому или низкому, но Англии, корпоративной Англии, через чье правительство мы пострадали.

Затем, опять же, говорят: «Почему бы не выставить счет Франции?» По той простой причине, что, хотя Франция ошибалась вместе с Англией в признании состояния войны мятежников, никакие пиратские корабли или прорыватели блокады не строились под прикрытием этого признания, чтобы грабить нашу торговлю. Эти два случая далеки друг от друга, и они различаются двумя разными фразами общего права. Признание состояния войны мятежников во Франции было ошибкой без ущерба; но то же самое признание в Англии было ошибкой с ущербом, и именно на этот несомненный ущерб мы жалуемся.

Сограждане, нельзя сомневаться, что этот великий вопрос, пока он остается нерешенным, всегда будет облаком в отношениях двух дружественных держав, когда должно быть солнце. Добрые люди с обеих сторон должны желать его урегулирования, и таким образом, чтобы максимально способствовать доброй воле и создать лучший прецедент для цивилизации. Но не может быть доброй воли без справедливости, и никакое «поспешное суждение» не может установить какое-либо правило на будущее. Сейчас ничего не поможет, кроме полного расследования, без ограничений или формальностей, и искреннего принятия результата. Должна быть справедливость, которая есть правосудие без формальностей.

Иногда слышны шепотки о территориальной компенсации, и Канада называется в качестве возмещения. Но тот мало знает Англию, и мало также ту великую английскую свободу от Великой хартии вольностей до дела Сомерсета, кто предполагает, что эта нация могла бы предпринять какую-либо подобную передачу. И он мало знает нашу страну, и мало также ту великую свободу, которая принадлежит нам, кто предполагает, что мы могли бы принять такую передачу. С обеих сторон есть невозможность. Территория может быть передана, но не народ. Я упоминаю это предложение только потому, что, появившись в прессе, оно получило ответ из Англии.

Но Соединенные Штаты никогда не могут быть безразличны к Канаде или другим британским провинциям, близким соседям и сородичам. Исторически хорошо известно, что еще до Декларации независимости наши отцы надеялись, что Канада примет участие вместе с ними. Вашингтон был тверд в этой надежде; так же был и Франклин. Континентальный конгресс торжественной резолюцией пригласил Канаду, а затем назначил комиссию во главе с Бенджамином Франклином «сформировать союз между Соединенными колониями и народом Канады». В тщательных инструкциях Конгресса, подписанных от их имени президентом Джоном Хэнкоком, комиссарам, среди прочего, предписывается «самыми решительными словами заверить народ Канады, что наше искреннее желание — принять их в наш Союз как сестринскую колонию и обеспечить ту же общую систему мягких и равных законов для них и для нас, с лишь такими местными различиями, которые могут быть приемлемы для каждой колонии соответственно»; и далее, что, по мнению Конгресса, «их интересы и наши неразрывно связаны».

Давно ушел в прошлое Континентальный конгресс, живя только в своих делах. Давно великий комиссар отдохнул от своих трудов, чтобы стать звездой на нашем небосводе. Но приглашение живет не только в архивах нашей истории, но и во всех американских сердцах, постоянное и продолжающееся, как и тогда, когда оно было впервые выпущено, веря, как мы верим, что такой союз в полноте времени, с доброй волей метрополии и согласием обеих сторон, должен стать предвестником бесконечного блага. И я не сомневаюсь, что это будет достигнуто. Такой союз был ясно предвиден покойным Ричардом Кобденом, который в письме ко мне от 7 ноября 1849 года из Лондона писал:

«Я согласен с вами, что природа решила, что Канада и Соединенные Штаты должны стать единым целым для всех целей общения. Будут ли они также объединены в одном федеральном правительстве, должно зависеть от двух сторон союза. Я могу заверить вас, что с нашей стороны не будет повторения политики 1776 года, чтобы помешать нашим североамериканским колониям преследовать свои интересы своим собственным путем. Если народ Канады достаточно единодушен в желании разорвать ту очень тонкую нить, которая сейчас связывает их с этой страной, я не вижу причин, почему, если соблюдаются добрая вера и обычный характер, это не могло бы быть сделано полюбовно».

Прошло почти двадцать лет с тех пор, как были произнесены эти пророческие слова, и уже произошло достаточно, чтобы дать уверенность в остальном. «Взаимность», однажды установленная договором и теперь так часто желаемая с обеих сторон, преобразится в союзе, в то время как наша множественная единица будет укреплена и расширена.

Конец предопределен; и мы не будем долго ждать его могучего исполнения. Его начало — установление мира внутри страны, благодаря чему национальное единство станет очевидным. Это первый шаг. Остальное последует. В череде событий это уже близко, и слеп тот, кто этого не видит. От Ледовитого океана до теплых вод Мексиканского залива, от Атлантики до Тихого океана, весь огромный континент, улыбающийся раскинувшимися прериями, где угольные пласты внизу соперничают с бесконечными кукурузными полями вверху, — изобилующий железом, медью, серебром и золотом, быстро заполняющийся свободным народом, для которого телеграф и пар являются постоянными слугами, — уже дышащий школами, колледжами и библиотеками, переплетенный реками, которые являются великими магистралями, — усеянный внутренними морями, где плавают флоты, и «омываемый со всех сторон постоянными приливами старого океана», с притоком торговли и постоянно расширяющимися владениями — такой будет Великая Республика, Единая и Неделимая, с общей конституцией, общей свободой и общей славой.

ВОПРОС О КАСТАХ.

Лекция, прочитанная в Музыкальном зале, Бостон, 21 октября 1869 года.

Man is a name of honor for a king;

Additions take away from each chief thing.

Чепмен, «Бусси д’Амбуаз», акт IV, сц. 1.

Все люди обладают одной и той же разумной природой и одними и теми же силами совести, и все они в равной степени созданы для бесконечного совершенствования этих божественных способностей и для счастья, которое можно найти в их добродетельном использовании. Кто, понимая эти дары, не видит, что различия расы исчезают перед ними? — Чаннинг, «Рабство»: Сочинения, том II, стр. 21.

Христианский философ видит в каждом человеке причастника своей собственной природы и брата своего собственного вида. — Чалмерс, «Полезность миссий»: Сочинения, том XI, стр. 244.

ЛЕКЦИЯ.

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Прося вас рассмотреть вопрос о кастах, я открываю великую тему непосредственного практического интереса. К счастью, рабство больше не существует, чтобы нарушать мир нашей республики; но оно еще не мертво в других странах, в то время как среди нас нечестивая претензия этого великого зла все еще сохраняется против африканца, потому что он черный, и против китайца, потому что он желтый. Здесь нет ничего, кроме притязания на наследственную власть, основанную на цвете кожи; и оно предполагает, что человеческие существа, отлитые в ту же форму, что и мы, и во всех отношениях люди, с тем же правом на человечность, что и у нас, могут быть исключены из равных прав из-за кожи. Такова претензия, ясно изложенная.

В других случаях моим долгом было показать, насколько эта претензия несовместима с нашим характером республики и с обещаниями наших отцов, — все из которых, как я считаю, никогда не бывает неуместным произносить и отстаивать. Но моя нынешняя цель скорее показать, насколько она несовместима с той возвышенной истиной, являющейся частью Божьего закона для управления миром, которая учит единству человеческой семьи и ее окончательной гармонии на земле. В этом законе, который является одновременно заповедью и обещанием, я нахожу обязанности и надежды — вечные обязанности, которые никогда не должны быть отложены, и вечные надежды, которые никогда не должны быть оставлены, пока человек остается человеком.

Веря в этот закон и глубоко убежденный в том, что по благословению Божьему все это исполнится на земле, легко увидеть, насколько необоснованно притязание на власть, основанное на любом неизменном физическом признаке, полученном от рождения. Потому что человек черный, потому что человек желтый, он не перестает быть человеком; потому что человек белый, он не становится более человеком. Этим великим титулом он является универсальным наследником всего, на что может претендовать человек. Потому что он человек, а не из-за цвета кожи, он вступает во владение обещанным господством над животным миром — «над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле». Но это равное партнерство без различия цвета кожи символизирует равное партнерство во всех правах человека.

Приступая к этой важной теме, я признаю нежелательное препятствие, отчасти из-за преобладающего предрассудка цвета кожи, который стал для многих тем, что иногда называют второй натурой, и отчасти из-за слабой веры среди людей в будущее развитие расы. Крик «правительство белого человека», который является таким оскорблением человеческой природы, оказывает влияние на дело деградации. Привыкнув к этой наглости, люди не видят ее невыразимого абсурда, который становится очевидным, если они просто подумают о том, как выглядели бы наши отцы, если бы они провозгласили равные права белых людей, а не равные права людей. Великая Декларация была аксиоматичной и самоочевидной, потому что была универсальной; ограниченная классом, она не была бы ни тем, ни другим. Прислушиваясь к этому отвратительному крику, люди закрывают душу для всех живительных голосов, будь то пророка, поэта или философа, которыми нас призывают к упорству; они также не прислушиваются к лучшим урокам науки.

Я начинаю с провозглашения непоколебимой веры в будущее, которую ничто не может уменьшить или ослабить. От других вещей я могу отказаться, но от этого — нет. На протяжении жизни, полной споров и оппозиции, часто в небольшом меньшинстве, иногда почти в одиночестве, я ни на минуту не сомневался в окончательном исполнении великих обещаний для человечества, без которых этот мир был бы постоянным хаосом. Для меня с самого начала было ясно, даже в ранней тьме, а затем в кровавых туманах войны, что рабство должно уступить хорошо направленным усилиям против него; и теперь столь же ясно, что всякая родственная претензия должна уступить точно так же, пока все не окажутся в полном обладании теми равными правами, которые являются венцом жизни на земле. И этот великий триумф не может быть ограничен нашей республикой. Где бы люди ни собирались в нации, где бы цивилизация ни распространяла свое благотворное влияние, там он будет проявлен. Против этой возвышенной истины нападки противника не лучше, чем стрелы варваров, тщетно пущенные в солнце. Все же оно движется, и оно будет двигаться, пока все не возрадуются его лучам. «Приветствие будущему», в котором поэт рисует личный успех, — слабое выражение для того трансцендентного будущего, где человек будет победителем не только над нациями, но и над самим собой, покоряя гордость рождения, предрассудки класса, претензии касты.

Уверенность в будущем укрепляется, когда я смотрю на правительство и вижу, как его характер постоянно улучшается по мере того, как оно входит в сферу знаний. Люди должны знать, прежде чем они смогут действовать мудро; и это простое правило применимо как к индивидам, так и к сообществам. «Иди, сын мой, — сказал шведский канцлер, — и посмотри, с какой малой мудростью управляется мир». До его дня правительство было немногим больше, чем уловкой, устройством, трюком для возвеличивания класса, немногих или, может быть, одного. Называя себя содружеством, оно было таковым только по названию. Всегда существовали классы, и эгоизм был преобладающим законом. Макиавелли, часто цитируемый глашатай современной политики, настаивал на том, что все правительства, будь то монархические или республиканские, обязаны своим происхождением или реформацией одному законодателю, такому как Ликург или Солон. Если это было верно в его дни, то не в наши. В присутствии просвещенного народа один законодатель или аристократия законодателей невозможны, в то время как правительство становится правлением всех для блага всех — не власть одного человека, столь постоянная в истории, — не триумвират, иногда случающийся, — не олигархия, которая есть правление немногих, — не аристократия, которая есть правление класса, — не любая комбинация, как бы она ни принималась, санкционирующая исключения, — но весь народ, без исключения любого рода, или, великими словами Авраама Линкольна в Геттисберге, «правительство народа, народом и для народа».

До сих пор правительство было в лучшем случае искусством, подобным алхимии или астрологии, где министры осуществляли тонкую власть, или спекулянты пробовали творческие эксперименты, ища какой-то философский камень за счет народа. Хотя во многих отношениях оно все еще остается только искусством, оно быстро становится наукой, основанной на принципах и законах, от которых не может быть справедливого отступления. Как наука, оно определяется знанием, как и любая другая наука, при помощи той универсальной служанки — философии индукции. Из последовательности частностей выводится общее правило; и это так же верно для правительства, как для химии или астрономии. Я не вижу причин сомневаться, что в эволюции событий настало время, когда правительство будет подчинено несомненной истине, делая разнообразие мнений таким же невозможным в этой возвышенной науке, каким оно сейчас невозможно в других науках, уже освоенных человеком. Наука выполняет лишь часть своей благотворной работы, когда она вводит физическую природу в свою область. Та другая природа, найденная в человеке, должна быть введена в ту же область. И правда ли, что человек может смотреть в непостижимую Вселенную, чтобы измерять там солнца и звезды, что он может проникать в бесчисленные века существования земли, читая повсюду надписи на ее скалах, но что он не может заглянуть в себя или проникнуть в свою собственную природу, чтобы измерить человеческие способности и прочитать надписи на человеческой душе? Я в это не верю. То, что уже достигнуто в такой большой мере для мира материи, еще будет достигнуто для того другого мира человечества; и тогда окажется, по закону столь же точному, как любой в химии или астрономии, что истинное правительство стоит только на согласии управляемых, что все люди должны быть равны перед законом человека, как они равны перед законом Божьим, и что любая дискриминация, основанная на случайности рождения, несовместима с той истинной наукой управления, которая есть просто наука справедливости на земле.

Один из наших учителей, который пролил много света на науку управления, — я имею в виду профессора Либера из Нью-Йорка, — показывает, что государство — это то, что он называет «правовым обществом», точно так же, как церковь — это религиозное общество, а страховая компания — финансовое общество. Термин столь же удачен, сколь и наводящ на размышления. Над государством возвышается образ правосудия, высокий, с завязанными глазами, с весами в руках. Там он стоит в колоссальной форме с постоянным уроком равных прав для всех, в то время как под его вдохновением правительство действует в соответствии с законами, которые нельзя нарушать безнаказанно, а провидение стоит позади, чтобы поддержать праведную руку. По мере того как люди становятся мудрее, они признают эти законы и исповедуют возвышенную науку.

«Познай самого себя» — это ниспосланное с небес предписание, которое древнее благочестие начертало золотыми буквами в храме в Дельфах. Знаменитый оракул безмолвствует, но божественное предписание живет; и оно не одиноко. Святой Августин впечатляет им по-своему красноречиво, когда говорит: «Люди идут восхищаться высотами гор, и великими волнами моря, и широчайшим течением рек, и компасом океана, и кругами звезд, и оставляют самих себя позади». Следуя раннему мандату, таким образом поддержанному самым убедительным из христианских отцов, человек рассмотрит свое место во вселенной и свои отношения к своему брату-человеку. Заглянув в свою душу, он найдет там великий необратимый закон права, универсальный для нации, как и для него самого, повелевающий поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы они поступали с нами; и под защитой этого универсального закона я теперь помещаю права всего человечества. Это немногое, что я могу сделать; но, советуясь со своими желаниями, я не лишен надежды внести что-то в то справедливое суждение, которое разрушит наглость касты как вдвойне оскорбительную, не только для идеи республики, но и для самой человеческой природы.

Вы уже готовы осудить касту, когда поймете ее истинный характер. Для этого позвольте мне перенести вас в ту древнюю Индию с ее населением более чем в сто восемьдесят миллионов человек, где эта искусственная дискриминация, рожденная невозможной басней, веками была доминирующим институтом общества — будучи, по сути, тем, чем было рабство в нашем мятеже, краеугольным камнем всей структуры.

Португальцы были первыми из европейских наций, кто сформировал поселения в Индии, и поэтому через них цивилизованный мир впервые познакомился с ее своеобразными институтами. Но я не знаю памятника их присутствия там и никакого вклада с их стороны в наши знания о стране, столь же прочного, как слово «каста», или, на португальском языке, «casta», которым они обозначали те жесткие порядки или ранги, на которые был разделен народ Индии. Термин, первоначально примененный ими, был принят в других языках Европы, где он означает прежде всего порядки или ранги Индии, но по естественному расширению — любой отдельный и фиксированный порядок общества. В последнем смысле каста теперь постоянно используется. Слово, однако, слишком современно для нашей классической английской литературы или для той самой аутентичной записи нашего языка, словаря доктора Джонсона, когда он впервые увидел свет в 1755 году.

Хотя слово было неизвестно в более ранние времена, наследственная дискриминация, которую оно описывает, вошла в политическую систему современной Европы, где люди распределялись по классам, и сын наследовал положение своего отца, будь то привилегия или инвалидность — сын дворянина был дворянином с большими привилегиями, сын механика был механиком с большими ограничениями. И это унаследованное состояние было применимо даже к специальному труду отца; и не было никакого бизнеса вне его тиранического контроля. Согласно Маколею, «лудильщики сформировали наследственную касту». Отец Джона Баньяна был лудильщиком, и сын унаследовал эту должность. Французская революция сделала многое, чтобы поколебать эту иррациональную систему; все же во многих частях Европы до сего дня сын с трудом освобождает себя от класса, в котором он рожден. Но именно в той пропорции, в какой торжествует равенство, каста исчезает.

Этот институт по сути варварский и поэтому появляется в варварские века или в странах, еще не освобожденных от раннего инкуба. Он процветал бок о бок со скульптурными быками и клинописными знаками Ассирии, бок о бок с пирамидами и иероглифами Египта. Он проявился под амбициозным господством Персии и даже в столь восхваляемую цекропийскую эру Аттики. Во всех этих странах каста была организована, несколько отличаясь в делениях, но наследственной по характеру. И то же самое явление привлекло внимание завоевывающих испанцев в Перу. Система имела два различных элемента: во-первых, разделение с рангом и привилегией или их противоположностью с деградацией и инвалидностью; во-вторых, происхождение от отца к сыну, так что это было постоянное разделение из поколения в поколение.

В Индостане эта ужасающая система, которая под именем Порядка является организацией беспорядка, сохранялась вплоть до наших дней, служа живым предостережением для человечества. Чтобы мы могли избежать зла, которое она влечет за собой в любой форме, я теперь попытаюсь раскрыть ее истинный характер.

Регулярных каст в Индии четыре, на санскрите они называются «варны», или «цвета», хотя не похоже, чтобы от природы они были разных цветов. Их происхождение можно найти в священной книге законов индусов, «Законах Ману», где записано, что Творец заставил брахмана, кшатрия, вайшью и шудру, названных так от «Писания», «Защиты», «Богатства» и «Труда», выйти из своих уст, руки, бедра и стопы, назначив отдельные обязанности для каждого класса. Брахману, вышедшему из уст, была отведена обязанность читать Веды и преподавать их; кшатрию, вышедшему из руки, — обязанность воина; вайшье, вышедшему из бедра, — обязанность возделывать землю и пасти скот; а шудре, вышедшему из стопы, была назначена главная обязанность — служить другим классам, не умаляя их достоинства. Таково было первоначальное распределение ролей; но под действием естественных законов те, кто уже был возвышен, увеличили свою значимость, в то время как те, кто уже был унижен, опустились еще ниже. Подъем из низшего класса был абсолютно невозможен: с таким же успехом овощ мог бы стать человеком. Это различие увековечивалось предписанием, что каждый должен вступать в брак только внутри своего класса, при этом за любую попытку смешения полагались суровые наказания.

Брахман был дитя ранга и привилегий; шудра — дитя деградации и бесправия. Опустив два промежуточных класса, воинов и земледельцев, взгляните на мгновение на две крайности, как они описаны в священном томе.

Брахмана постоянно приветствуют как перворожденного и, по праву, главу всего творения. Это превосходство провозглашается в различных выражениях. Так, говорится: «Когда брахман появляется на свет, он рождается выше мира»; и далее: «Все, что существует во вселенной, по сути, является богатством брахмана». Поскольку он пользуется благосклонностью Божества, он имеет право на почитание смертных; и таким образом, «независимо от того, образован он или невежествен, он является могущественным божеством, точно так же, как огонь является могущественным божеством, будь он освященным или обычным». Иммунитеты всех видов окружают его. Даже за самое невыносимое преступление его нельзя коснуться ни лично, ни в отношении его имущества; он также не может быть призван к уплате налогов, в то время как все остальные классы должны отдавать ему свое богатство. Таков брахман, чьи привилегии кристаллизовались в его крови из поколения в поколение.

С другой стороны — шудра, который является полной противоположностью во всех отношениях. Насколько брахман является объектом постоянного почитания, настолько шудра является объектом постоянного презрения. Как один возвышен над Человечеством, так другой унижен ниже него. Жизнь шудры рабская, но, согласно священному тому, он был создан Самосущим специально для служения брахману. Повсюду его деградация очевидна. Он не владеет никакой собственностью, которую брахман не мог бы отобрать. Совершенное им преступление карается самым суровым наказанием, превосходящим то, что отведено другим классам, подлежащим наказанию. Малейшее неуважение к брахману ужасно мстится. За дерзость сесть на ковер брахмана наказанием является клеймение и изгнание или увечье; за оскорбительные слова в адрес брахмана — раскаленный железный стержень длиной в десять пальцев, втыкаемый в рот; а за попытку обучения брахмана — не что иное, как горячее масло, вливаемое в рот и уши. Таков шудра; и эта страшная деградация со всеми ее ограничениями кристаллизована в его крови из поколения в поколение.

Ниже них находится другой, еще более униженный, чем шудра, — это отверженный, не имеющий места ни в одной из четырех регулярных каст, известный обычно как пария. Вот еще один термин, вошедший в привычное употребление для обозначения в целом тех, на кого общество наложило свой запрет. Никто из регулярных каст не поддерживает общения с парией. Его присутствие оскверняет. Молоко и даже вода оскверняются его проходящей тенью и не могут быть использованы до тех пор, пока не будут очищены. Брахман иногда убивает его на месте. Говоря известными словами нашей страны, однажды примененными к другому народу, у него нет прав, которые брахман обязан уважать.

Такая система, столь шокирующая естественное чувство, была осуждена всеми, кто рассматривал ее, будь то на месте или на расстоянии, — если не считать выдающегося историка Робертсона, который, кажется, находит для нее оправдания, подобно тому как люди среди нас находят оправдания для касты, отбрасывающей свою удлиняющуюся тень на нашу Республику. Я мог бы занять ваше время до позднего вечера, раскрывая ее очевидное зло, как это было показано теми, кто был свидетелем ее действия. Это свидетельство собрано в работе под названием «Каста против христианства», написанной преподобным Джозефом Робертсом и опубликованной в Лондоне в 1847 году. Я приведу лишь краткие примеры. Индус, обращенный в христианство, разоблачает ее деморализующее влияние, говоря: «Каста — это оплот гордыни, который заставляет человека думать о себе выше, чем он должен думать»; так же и другой обращенный индус говорит: «Каста заставляет человека думать, что он святее другого и что он обладает некой присущей ему добродетелью, которой нет у другого»; и еще один обращенный индус говорит: «Каста — это неотъемлемая часть идолопоклонства и всех языческих мерзостей». Но ни одно свидетельство не превосходит свидетельство выдающегося Реджинальда Хебера, епископа Калькутты, когда он заявляет, что это «система, которая стремится, больше, чем что-либо другое, изобретенное Дьяволом, разрушить чувства всеобщей доброжелательности и сделать девять десятых человечества безнадежными рабами оставшейся части». Под этими протестами и растущим влиянием христианства система смягчилась настолько, что, по словам способного писателя, чья душа восстает против нее, «различия ощущаются лишь в определенных ограниченных случаях». Это слова Джеймса Милля, всегда интересного как автора лучшей работы об Индии и отца Джона Стюарта Милля. Теперь признано, что под давлением необходимости член высшей касты может опуститься до занятий низшей касты. Высокомерный брахман занимается торговлей, но он не может прикасаться к «коже»; ибо контакт с этим предметом торговли является оскверняющим. Но я вынужден добавить, что никакая модификация, оставляющая «различия» передаваемыми с кровью, не может быть адекватной. Пока они продолжаются, естественная гармония общества нарушается, а человек деградирует. Система в своей мягчайшей форме не может нести ничего, кроме зла; ибо она является постоянным нарушением первородной истины и постоянным препятствием на пути к прогрессу, который является назначенным предназначением человека.

Измените теперь сцену — от древней Индии и тени неизвестных веков к нашей Республике, рожденной вчера. Как непохоже в почтенной древности! Как похоже в претензии на Касту! Здесь каста, претендующая на наследственный ранг и привилегии, — белая, каста, обреченная на наследственную деградацию и бесправие, — черная или желтая; и серьезно утверждается, что это различие в цвете знаменует различие в расе, что само по себе оправдывает дискриминацию. Чтобы спасти эту чудовищную претензию от негодующего порицания, настаивают на том, что разновидности людей не происходят из общего корня, — что они различны по происхождению, — что это различие увековечено в их соответствующих способностях; и оправдание завершается практическим допущением, что белый человек — это высшая каста, не похожая на брахмана, в то время как черный человек — это низшая каста, не похожая на шудру, иногда даже на парию; и желтый человек не освобожден от этого же оскорбительного проскрипционного списка. Когда я думаю о том, как долго африканцу было запрещено давать показания в суде, даже когда он искал возмещения за грубейшее оскорбление, и как в настоящее время в некоторых местах китайцу также запрещено давать показания в суде, каждый из них кажется немногим лучше парии. Излагая это допущение о превосходстве, которое я не преувеличиваю, я открываю вопрос исключительного интереса, будь то в науке, правительстве или религии.

Здесь я не должен забывать, что некоторые, кто признает общее происхождение всех людей, настаивают на том, что африканец происходит от Хама, сына Ноя, через Ханаана, проклятого Ноем быть слугой своих братьев, и что поэтому он может быть унижен даже до рабства. Но это оправдание не является оригинальным для нас. Дворяне в Польше ухватились за него, чтобы оправдать свои господские претензии, называя своих крепостных, хотя и белых, потомками Хама. Но используется ли оно поляком или американцем, оно достойно лишь насмешки. Я не знаю, чтобы это оправдание призывалось для жестокого обращения с китайцем, хотя он происходит от Хама не меньше, чем поляк.

Два отрывка из Писания, один в Ветхом Завете, а другой в Новом, оба регулирующие этот вопрос, свидетельствуют о Единстве Человеческой Семьи. Первый находится в той возвышенной главе Бытия, где среди чудес Творения сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». Другой отрывок — из той великой проповеди святого Павла, когда, стоя посреди Ареопага, он провозгласил людям Афин, а через них и всему человечеству, что Бог «от одной крови произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли». Если, как иногда утверждается, в описании Творения есть двусмысленность, или если каким-либо образом его авторитет был подорван научной критикой, нет ничего подобного, что могло бы умалить проповедь святого Павла, которая должна оставаться вечно почтенной и прекрасной.

Апеллируя от этих текстов, апологеты спешат к Науке; и там я следую за ними. Но я должен сжать в абзацы то, что могло бы заполнить тома.

Этнология, к которой мы обращаемся, — это наука недавнего происхождения, демонстрирующая различные расы или разновидности Человека в их отношениях друг с другом, подобно тому как другая наука, Антропология, демонстрирует Человека в его отношении к животному миру. Природа и История — наши авторитеты, но вся наука и все знание являются данью уважения. Пожалуй, нет другой темы более грандиозной; ибо это самое начало человеческой истории, в которой все народы и люди имеют общий интерес. Ее необъятность возрастает, когда мы рассматриваем, что она охватывает должным образом не только происхождение, распределение и способности Человека, но и его судьбу на земле, — простираясь в бесконечное прошлое, простираясь также в бесконечное будущее и, таким образом, охватывая Человечество.

Предмет совершенно современный. Гиппократ, один из наших древних учителей, оставил трактат «О воздухе, водах и местностях», где признаются климатические влияния; но никто в Античности не изучал разновидности нашей расы или не рассматривал ее происхождение иначе как мифически. Открытие Америки и более позднее кругосветное плавание, за которыми последовало развитие наук в целом, подготовили путь для этой новой науки.

Самым поверхностным наблюдателем очевидно, что в Человеческой Семье существуют деления или разновидности, обычно называемые Расами; но самые тщательные исследования Науки оставляют их число неопределенным. Эти различия заключаются в Цвете и Черепе, а также в Языке. Из них наиболее очевидным является Цвет; но здесь, опять же, разновидности умножаются по мере того, как мы рассматриваем переходные или промежуточные оттенки. Два великих учителя в прошлом столетии — Линней, о котором говорили: «Бог создал, Линней классифицировал» (Deus creavit, Linnæus disposuit), и Кант, искренний и проницательный искатель истины, — довольствовались четырьмя: белым, медным, желтоватым или оливковым и черным, соответствующими географически европейскому, американскому, азиатскому и африканскому. Бюффон в своем красноречивом портрете признает пять, с географическими обозначениями. За ним последовал Блуменбах, который также признает пять, с именами, ставшими с тех пор столь знаменитыми: кавказская, монгольская, эфиопская, американская и малайская. Здесь впервые появляется популярный, но обманчивый термин «кавказская»; ибо никто сейчас не предполагает, что белая колыбель была на Кавказе, который лучше всего известен англоговорящим людям по стихам Шекспира, делающим его чем угодно, только не Эдемом.

“Oh, who can hold a fire in his hand

By thinking on the frosty Caucasus?”[128]

Блуменбах был способным и честным исследователем; и если его номенклатура несовершенна, это лишь еще одна иллюстрация поговорки, что ничто не может быть одновременно изобретено и доведено до совершенства.

Если я упоминаю другие попытки, то только для того, чтобы показать, как Наука колеблется перед этой великой проблемой. Кювье сводит Семью к трем, с ветвями или подразделениями, и придает свой большой авторитет термину «кавказская», который он заимствует у Блуменбаха. Лессон начал с трех, согласно цвету — белому, желтому и черному, — но впоследствии признал шесть: белый, бистр, оранжевый, желтый, красный, черный, представленные соответственно европейцем, индусом, малайцем, монголом, американцем и негром, африканцем и азиатом. Демулен делает одиннадцать. Бори де Сен-Венсан добавляет к Демулену. Брок добавляет к Сен-Венсану. Лондонский «Этнологический журнал» насчитывает не менее шестидесяти трех, из которых двадцать восемь разновидностей являются интеллектуальными, а тридцать пять — физическими; и нам говорят, что тридцать разновидностей только кавказской расы признаны на памятниках древнего Египта, как они представлены в великолепных работах Розеллини и Лепсиуса. Наш соотечественник Пикеринг, чей опыт был получен в Экспедиции капитана Уилкса, в своей работе «Расы человека и их географическое распределение» перечисляет одиннадцать разновидностей Человека, разделенных на четыре группы, согласно цвету: белый, коричневый, черно-коричневый и черный. По его мнению, «нет среднего пути между признанием одиннадцати различных видов в Человеческой Семье и сведением к одному».

Голландский анатом Кампер различает Человеческую Семью по лицевому углу, варьирующемуся от восьмидесяти градусов у европейца до семидесяти градусов у негра. Эта попытка была продолжена Виреем, который делит Человека на два вида: первый с лицевым углом от 85° до 90°, включая кавказскую, монгольскую и меднокожую американскую расы; и второй с лицевым углом от 75° до 82°, включая темно-коричневого малайца, черноватого готтентота и папуаса, а также негра. Причард, чьи объемные труды составляют этнологический клад, находит, главным образом по черепу, семь разновидностей, которые он называет: (1) иранская, от Ирана, первобытного места в Персии арийской расы, охватывающая кавказскую расу Блуменбаха с некоторыми азиатскими и африканскими народами; (2) туранская или монгольская; (3) американская, включая эскимосов; (4) готтентотская и бушменская; (5) негритянская; (6) папуасская, или полинезийская с шерстистыми волосами; (7) австралийская. Тот же трудолюбивый наблюдатель находит три основные разновидности в строении головы, соответствующие соответственно Дикому, Кочевому и Цивилизованному Человеку. У дикого африканца и австралийца челюсть выдвинута вперед, составляя то, что он называет выразительным термином «прогнатизм». У кочевого монгола череп пирамидальный, а лицо широкое. У Цивилизованного Человека череп овальный или эллиптический. Но натуралист отмечает, что существуют формы перехода, по мере того как народы приближаются к цивилизации или впадают в варварство.

Таким образом, Человеческий Череп отказывается дать какой-либо окончательный ответ. Существуют разновидности черепа, как и цвета; но вопрос остается: в какой степени они свидетельствуют об изначальном разнообразии. Столь же тщетна попытка получить руководство по форме человеческого таза. Но каждая такая попытка и ее неудача имеют свой урок.

Остается один критерий: я имею в виду Язык. И здесь свидетельство таково, что оно разрушает все деления, основанные на Цвете или Черепе; ибо установлено, что люди, различающиеся в этих отношениях, говорят на языках, имеющих общее происхождение. Древний санскрит, иногда называемый самым сложным из человеческих диалектов, раскрыл свою тайну филологическим исследованиям и теперь предстает как материнский язык европейских народов. Трудно измерить важность этого откровения; ибо, хотя оно не является решающим по главному вопросу, оно увеличивает нашу трудность в принятии любого постулата об изначальном разнообразии.

И теперь возникает вопрос: как следует рассматривать эти разновидности в свете науки? Являются ли они первобытными и с самого начала — или они вызваны вторичными причинами, запись о которых потеряна в растянутой ночи, предшествующей нашему историческому дню? Здесь авторитеты разделены. С одной стороны, нам напоминают, что в течение периода признанной хронологии не произошло заметных изменений ни в одной из этих разновидностей — что на самых ранних памятниках Египта африканец изображен точно таким, каким мы видим его сейчас, вплоть до того рабства, от которого среди нас он счастливо освобожден, — и настаивают на том, что никакие известные влияния климата или места не достаточны для объяснения таких трансформаций из первобытного типа, в то время как множественные типы соответствуют аналогиям животного и растительного мира. С другой стороны, нам напоминают, что, каковы бы ни были трудности от предположения общего центра Творения, существуют еще большие трудности в предположении множественных центров — что легче понять одно творение, чем многие, — что географическая наука знакомит нас с промежуточными градациями цвета и строения, в которых великие контрасты исчезают, — что даже в течение последнего полувека и в Европе люди имели тенденцию терять свою национальную физиономию и сливаться в общий тип, тем самым свидетельствуя о подчинении трансформирующим влияниям, — что после принятия уже описанных рас существуют другие разновидности, национальные, семейные и индивидуальные, не менее трудные для объяснения, — и настаивают на том, что, каковы бы ни были эти разновидности, будь их мало или много, среди них всех есть господствующее Единство, посредством которого они составляют один и тот же космополитический вид, наделенный речью, разумом, совестью и надеждой на бессмертие, связывающий всех вместе в общее Человечество и, среди всех кажущихся различий, делающий всех столь же близкими друг к другу, сколь далекими они являются от всего остального сотворенного, в то время как каждому дан тот великий первый инструмент цивилизации, человеческая рука, которой возделывается земля, строятся города, пишется история и измеряются звезды; — и это неоспоримое Единство провозглашается вполне достаточным доказательством общего происхождения.

Рассматривая этот великий вопрос, достаточно ли все исследователи признают элемент Времени? Очевидно, сфера действия расширяется пропорционально затраченному времени. Все возможно со временем. Ограничиваясь признанной хронологией, существующие разновидности не могут быть примирены с тем единством, которое найдено в общем происхождении. Что такое шесть тысяч лет еврейского времени, что такое двадцать две тысячи лет человеческой летописи, санкционированные знаниями и благочестием Бунзена, для завершения этих трансформаций? И этот самый длинный период, как он краток для завершения тех двух чудесных языков, санскрита и греческого, которые на самой заре достоверной истории были уже столь совершенны! Учитывая бесконечности астрономии и те другие бесконечности геологии, не является необоснованным требовать древности для Первобытного Человека, по сравнению с которой все годы достоверной истории — лишь мгновение. При такой неисчислимой возможности, среди неизвестных изменений Природы, где жара и холод боролись за господство, никакая трансформация, совместимая с сохранением характерного вида, не была невозможной. Египет не одинок в своем Сфинксе, озадачивающем смертных вечной загадкой. Наука — наш Сфинкс, и ее загадка — Человек и его разновидности на земле: на что я отвечаю: «Время».

Не является также необоснованным предполагать, что при Творении на человека были наложены условия, делающие трансформации естественными. Поскольку они неестественны согласно наблюдениям в течение короткого периода исторического времени, из этого не следует, что они не строго соответствуют закону. Знаменитая Вычислительная машина Чарльза Бэббиджа, выдающегося математика, как описано в его замечательном «Бриджуотерском трактате», где Наука заново оправдывает пути Провидения перед человеком, предоставляет иллюстрацию, которая не лишена поучительности. Эта машина, с почти чудесной силой, была настроена так, чтобы производить ряд натуральных чисел в регулярном порядке от единицы до числа, выраженного ста миллионами и одним — 100 000 001, — когда начинался другой ряд, регулируемый другим законом, который продолжался до тех пор, пока на определенном числе ряд снова не менялся; и все эти изменения в огромной прогрессии происходили от импульса в начале. Любой простой наблюдатель, обнаружив, что ряд тянется вперед через последовательные миллионы, не колеблясь заключил бы из обширной индукции, что он должен всегда следовать по тому же закону; и все же это было не так. Но Вычислительная машина — это лишь изобретение человеческого мастерства. И разве Творец не может сделать столько же? Это очень неадекватное представление о Всемогущей Силе, создающей вселенную и помещающей в нее человека, которое предполагает, согласно языку сэра Джона Гершеля, выдающегося астронома, что «Его комбинации исчерпаны на любом из театров их прежнего упражнения». Таким образом, до сих пор мы не знаем закона ряда, который управлял Первобытным Человеком. Кто может сказать, что после истечения времени изменения не происходили, всегда в соответствии с условиями, наложенными на него при Творении?

Более простая иллюстрация приводит нас к тому же результату. Зубчатое колесо, столь обычное в механизмах, работает обычно зубьями на своем ободе; но колесо может быть сконструировано так, что после определенной серии вращений представляется другой набор зубьев, вызывающий другое движение. Все могут видеть, как в соответствии с ранее существовавшим законом может произойти изменение в операциях машины. Но не менее легко было Творцу установить Свой закон в начале, согласно которому происходят эволюции этого мира. И таким образом мы возвращаемся к выводу, столь часто провозглашаемому, что единство происхождения не должно быть отброшено просто потому, что существующие разновидности Человека не могут быть достаточно объяснены известными законами, действующими в течение того короткого периода, который мы называем Историей.

При рассмотрении этого великого вопроса существуют авторитеты, которыми нельзя пренебрегать. Считайте их или взвешивайте, это одно и то же. Я приведу лишь несколько, начиная с Лэтэма, этнолога, который настаивает:

«(1.) Что, как факт, языки земной поверхности сводимы к одному общему происхождению; (2.) что, как вопрос логики, это общее происхождение языка является prima facie доказательством общего происхождения для тех, кто на нем говорит».

Великий французский географ и кругосветный путешественник Дюмон-Дюрвиль свидетельствует так:

«Я вижу на всей поверхности земного шара только три типа или деления человечества, которые, как мне кажется, заслуживают названия отдельных рас: белый, более или менее окрашенный красным; желтый, склоняющийся к различным оттенкам меди или бронзы; и черный. — Я разделяю мнение, которое относит эти три расы к одному и тому же примитивному корню и которое помещает их общую колыбель на центральном плато Азии».

Бюффон, блестящий натуралист, чья работа является одной из французских классик, так записывает свое суждение:

«Все сходится к тому, чтобы доказать, что человеческий род не состоит из видов, существенно различающихся между собой, — что, напротив, первоначально существовал только один вид людей, которые, размножаясь и распространяясь по всей поверхности земного шара, претерпели различные изменения под влиянием климата, разницы в пище, разницы в образе жизни, эпидемических болезней и бесконечно разнообразного смешения индивидов, более или менее похожих».

Другой авторитет, избегая вопроса о происхождении, дал резюме, полное поучительности и красоты. Я имею в виду Александра фон Гумбольдта, спутника всей науки на протяжении всей жизни, которому была открыта вся наука, — который изучал Человека в обоих полушариях и всегда впоследствии, на протяжении своей долгой и славной карьеры, продолжал эти поиски. Принимая слова великого немецкого анатома Иоганнеса Мюллера о том, что «различные расы человечества являются формами одного единственного вида, путем соединения двух индивидов которого распространяются потомки», и критикуя популярные классификации Блуменбаха и Причарда как лишенные «типичной остроты» или «хорошо установленного принципа», автор «Космоса» настаивает на том, что «распределение человечества — это лишь распределение на разновидности, которые обычно обозначаются несколько неопределенным термином расы», а затем объявляет великий вывод:

«В то время как мы поддерживаем единство человеческого вида, мы в то же время отвергаем удручающее допущение о высших и низших расах людей. Есть народы, более восприимчивые к культуре, более высокоцивилизованные, более облагороженные умственным развитием, чем другие, но ни один из них сам по себе не благороднее других».

Таково свидетельство Науки одним из ее величайших мастеров. Редко произносились лучшие слова. И не следует больше говорить, что Наука молчит. Гумбольдт высказался. И то, что он сказал, — это многое в малом, — самое простое, но самое всеобъемлющее; ибо, утверждая Единство Человеческой Семьи, он отвергает ту обескураживающую претензию на Касту, которая, я настаиваю, не должна найти места в нашей политической системе. Через него Наука призвана на службу Равным Правам Всех.

Каково бы ни было суждение о единстве происхождения, где, по самой природе дела, не может быть окончательного человеческого свидетельства, источником бесконечного утешения является то, что мы можем опереться на то другое единство, найденное в общей организации, общей природе и общей судьбе, будучи одновременно физическими, моральными и пророческими. Это истинное Единство Человеческой Семьи. Во всем существенном, составляющем Человечество, во всем, что делает Человека, все разновидности человеческого вида — одно и то же. Между ними нет реальной разницы. Различие, будь то цвет лица, конфигурация или язык, является внешним и поверхностным, подобно одежде, которую мы носим. Здесь все знания и каждая наука сходятся. Анатомия, физиология, психология, история, равные обещания всем людям свидетельствуют. Посмотрите на Человека на столе для вскрытия, и он всегда один и тот же, независимо от того, в какой цвет он одет, — те же конечности, те же кости, те же пропорции, та же структура, тот же прямой рост. Посмотрите на Человека в мире, и вы найдете его в природе всегда тем же самым, измененным лишь цивилизацией вокруг него. Нет ни одного человека, черного или желтого, который не мог бы применить к себе слова еврея из Шекспира:

«Разве у еврея нет глаз? Разве у еврея нет рук, органов, размеров, чувств, привязанностей, страстей? — питается той же пищей, ранится тем же оружием, подвержен тем же болезням, исцеляется теми же средствами, согревается и охлаждается той же зимой и летом, что и христианин? Если вы уколете нас, разве мы не истекаем кровью? Если вы пощекочете нас, разве мы не смеемся? Если вы отравите нас, разве мы не умираем?»

Посмотрите на Человека в его судьбе здесь или там, насколько это может быть проницаемо смертным зрением, и кто осмелится требовать для какой-либо разновидности или класса исключительных прерогатив на земле или на небесах? Где этот нелепый претендент? Бог дал всем одинаковое долголетие, отмечающее общую смертность, — тот же космополитический характер, отмечающий гражданство повсюду, — и ту же способность к совершенствованию, отмечающую ту тенденцию, иногда называемую совершенствуемостью расы; и Он дал всем одинаково то же обещание бессмертной жизни. По этим признакам Человек повсюду известен как Человек, и по этим признакам он повсюду имеет право на Права Человека.

Есть урок в Собаке, не так ли? Кто не восхищается той верностью, которая делает это животное союзником и другом человека, следуя за ним по всей земле, в любом климате, под всеми влияниями неба, космополитичным, как он сам, в процветании и невзгодах всегда верным, — а затем, по красивой басне, перенесенным в другой мир, где ассоциация жизни продлевается для человека, в то время как «его верная собака будет сопровождать его»? Собака Улисса, умирающая от радости при возвращении своего хозяина, когда вся Итака забыла давно отсутствующего господина, — не единственный пример. Но кто слышал, чтобы этот удивительный инстинкт делал какую-либо дискриминацию человечности? Именно Человеку собака верна; и не имеет значения, в каком состоянии, будь то дитя богатства или грубый пастух, пасущий свои стада; и не имеет значения, какого цвета лица, будь то белый кавказец, или черный эфиоп, или желтый монгол. Достаточно того, что хозяин — Человек; и таким образом, даже через инстинкты животного, Природа свидетельствует об этом Единстве Человеческой Семьи, в силу которого все равны в правах.

Эксперты в Этнологии искренне признают это другое Единство, на котором я теперь настаиваю. Наш собственный Агассис, который является самым выдающимся из мастеров, не принимающих единство происхождения, осторожно добавляет, «что моральный вопрос Братства между людьми» не затрагивается этим несогласием; и он объявляет, «что Единство не только совместимо с разнообразием происхождения, но что это универсальный закон Природы». Это другое Единство нашло красноречивого представителя в Вильгельме фон Гумбольдте, не менее выдающемся как филолог, чем его брат как натуралист, который провозглашает наше Общее Человечество доминирующей идеей истории, все более расширяющей свою империю, «стремящейся устранить барьеры, которые предрассудки и ограниченные взгляды любого рода воздвигли между людьми, и относиться ко всему человечеству, без ссылки на религию, нацию или цвет, как к одному Братству, одному великому сообществу»; и он заключает, объявляя «признание узы Человечества» как «один из самых благородных руководящих принципов в истории человечества». И эти великие слова приняты Александром фон Гумбольдтом, так что филолог и натуралист объединяются в этом деле. Таким образом, во всех направлениях мы находим новое свидетельство против претензии на Касту.

Нам говорят, что «малое знание — опасная вещь». Если это когда-либо верно, это не может быть лучше проиллюстрировано, чем тем сциолизмом, который из разновидностей человеческого вида низверг бы то возвышенное Единство, которое является первым законом Творения. С таким же успехом можно низвергнуть само Творение. Нет великого интеллекта, который не свидетельствовал бы об этом законе. Бэкон, Ньютон, Лейбниц, Декарт — все свидетельствуют. Лаплас, с высоты своих знаний, учит, что кривая, описываемая простой частицей воздуха или пара, регулируется законом, столь же верным, как орбиты планет; и разве Человек не является равным субъектом верного закона? Бог радуется Единству. Это для Него универсальный закон, применимый ко всему выше и ниже, от солнца на небесах до души человека. Не один закон для одной группы звезд и один закон для одной группы людей, — но один закон для всех звезд и один закон для всех людей. Высказывание Платона о том, что «Бог занимается геометрией», — лишь другое выражение для верности и универсальности этого закона. Аристотель следует за Платоном, когда, заимствуя иллюстрацию из хорошо известных требований греческой драмы, он объявляет, что «в Природе ничто не является несвязанным или не на своем месте, как в плохой трагедии». Но Каста несвязанна и не на своем месте. Это постоянный раздор, затянувшийся скрежет, — вопреки первому принципу Вселенной.

Только когда мы рассматриваем универсальность Морального Закона, мы можем полностью оценить величие этого Единства. Великий философ Германии Кант объявил, что есть две вещи, наполняющие его всегда восхищением, — звездное небо над головой и моральный закон внутри. Хорошо, что эти две вещи были соединены вместе; ибо в этом моральном законе, имеющем дом в каждой груди, есть необъятность и красота, соразмерные Вселенной. Каждый человек несет вселенную в себе; но здесь, как и в той другой вселенной, действует тот же преобладающий закон Единства, в гармонии с которым звездное небо движется в своих сферах, а люди принуждены к обязанностям жизни. Звезды должны подчиняться; так должны и люди. Это послушание приводит всю Человеческую Семью в гармонию друг с другом, а также с Творцом. И здесь, опять же, мы созерцаем величие системы, в то время как раскрываются новые гармонии. Религия подхватывает урок, и ежедневная молитва «Отче наш, сущий на небесах» — ежедневный свидетель Братства Человека. Бог — Всеобщий Отец; значит, мы все братья. Если не все дети Адама, мы все дети Божьи, — если не все от одного отца на земле, мы все от одного Отца на Небесах; и это трогательное родство, которое не знает различия расы или цвета, более жизненно и облагораживающе, чем любая монополия. Здесь, еще раз, тот универсальный закон, который запрещает Касту, говорящий не только голосом Науки, но и Религии, — молящийся, умоляющий, протестующий во имя Общего Отца против такой несправедливости и оскорбления нашего брата-человека. В прекрасной гармонии звучат те слова обещания: «Сделаю человека дороже чистого золота, и человека — дороже золота Офирского». Против этого возвышенного признания общего человечества, как ничтожна претензия на Касту!

Принимая это общее человечество, трудно понять, как разум может сопротивляться выводу, что с течением времени должна существовать общая, универсальная цивилизация, которую будет разделять каждый народ и каждый человек. Никто не слишком низок, никто не слишком недоступен для ее родственного объятия. Среди различий, которые существуют сейчас, и в созерцании народов и людей, бесконечно различных по состоянию, когда варвар все еще претендует на обширную империю, когда дикарь все еще претендует на целый континент и острова моря, я не могу сомневаться в верном триумфе этого великого закона. Веря в Бога, я верю также в Человека, через чьи данные Богом энергии все это будет достигнуто. Разве не было сказано ему в начале, с благословением Божьим на нем: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею»? Все это, я уверен, будет сделано. Зачем это общее человечество, зачем это общее братство, если наследство только для брахманов? Зачем предписание размножаться и обладать землей, если всегда должны быть шудры и парии? Зачем этот возвышенный закон Единства, удерживающий вселенную в своем захвате, если Человек один оставлен вне его досягаемости?

Я уже обосновал Единство Человеческой Семьи частично на общей судьбе, и теперь я настаиваю на том, что эта общая судьба подтверждается неоспоримым Единством Человеческой Семьи. Они — части одной системы, дополнения друг друга. Зачем это единство, если нет общей судьбы? Как эта общая судьба, если нет единства? Принимая единство, тогда общая судьба является необходимым следствием, согласно закону, назначенному для человека.

Скептик обеспокоен, потому что до сих пор в нашей краткой хронологии эта общая цивилизация не была развита; но для моего ума ясно, что многое было сделано, делая остальное верным, через те же непрестанные влияния, согласно великому закону Человеческого Прогресса.

Та европейская цивилизация, которая уже продвинула свои завоевания в каждую часть земного шара, — урок для человечества. Начав с малых общин, она продвигалась шаг за шагом, распространяясь на большие, пока не охватила народы и отдаленные места, — и теперь неизгладимо запечатлевает себя на растущих множествах, делая их, с Божьей помощью, пионерами в великом марше Человечества.

У Европы были свои темные века, когда была ночь с «видимой тьмой», и был более ранний период в истории каждого народа, когда Человек был не менее диким, чем сейчас в самом сердце Африки; но европеец вышел из этого и наконец стоит в мире света. Возьмите любой из народов, чье развитие принадлежит современным временам, и первоначальную деградацию можно показать в достоверных красках. Вот Англия, чья нынешняя цивилизация во многих отношениях столь завершена; но когда завоеватель Цезарь, всего за пятьдесят пять лет до рождения Христа, высадился на этом неизвестном острове, ее народ был раскрашенными дикарями, с жестокой религией и супружеской системой, которая была инцестуозным сожительством. Его достоверный отчет ставит это состояние вне сомнения; и таким образом, зная ее первоначальную деградацию и ее нынешнюю трансформацию спустя восемнадцать веков, у нас есть условия для вопроса в Правиле Трех. Даны первоначальная деградация и нынешняя трансформация Англии, сколько времени потребуется для деградации других земель, чтобы испытать подобную трансформацию? Добавьте также нынешние агентства цивилизации, к которым Англия веками была чужда.

Этот пример столь важен, что оправдывает детали. Когда Британия была впервые открыта для коммерческого предприятия Тира, ее народ, согласно Маколею, «был немногим лучше туземцев Сандвичевых островов». Историк, должно быть, имеет в виду, когда те острова были впервые открыты капитаном Куком. Причард, наш лучший авторитет, предполагает их «почти на уровне с новозеландцами или таитянами нынешнего дня, или, возможно, не очень превосходящими австралийцев», что действительно очень низко. Было мало изменений, если они вообще были, когда они стали известны римлянам. Они изображены как крупные и высокие, превосходящие галлов в росте, но менее крепкие, и, согласно географу Страбону, с кривыми ногами и бесформенными фигурами. К северу были каледонцы — также бритты, — татуирующие свои тела, живущие в палатках, дикие в манерах и с моральной деградацией, родственной деградации южных бриттов. Через пролив были ирландцы, чье сообщаемое состояние было даже более ужасным. Согласно Цезарю, большинство во внутренних районах Британии никогда не сеяли зерно, а жили молоком и мясом и были одеты в шкуры; но он отмечает, что все окрашивали свои тела лазурной краской, «делая их более ужасными для вида в битве»; и затем он рассказывает, что общества из десяти или двенадцати, братья и братья, родители и дети, имели жен сообща. Их религиозные обряды были такими, как подобает этой дикой жизни. Здесь было святилище друидов, чья абсолютная и своеобразная власть поддерживалась бесчеловечными обрядами. На грубых, но ужасных алтарях, в мраке леса, приносились в жертву человеческие жертвы, — в то время как по крови, когда она текла под ножом жреца, происходило гадание о будущих событиях. Не было никакой промышленности и никакого производства, кроме рабов, слишком неграмотных для римского рынка. Воображение рисовало странные вещи. Сообщалось об одной провинции, где «земля была покрыта змеями, а воздух был таким, что ни один человек не мог вдохнуть его и остаться в живых». В вежливых кругах Империи весь регион вызывал страшный ужас, который был метко уподоблен ужасу ранних ионийцев перед «проливами Сциллы и городом лестригонских каннибалов». Историк записывает со вздохом, что «никаких великолепных остатков латинских портиков и акведуков не найти» здесь, — что «ни один писатель британского происхождения не числится среди мастеров латинской поэзии и красноречия».

И это была Англия в начале. Долгое время спустя, когда прошли века, дикарь был улучшен до варвара. Но на одном достоверном примере узнайте остальное. Торговля рабами была активной, и английские коробейники скупали детей по всей стране, в то время как народ, жадный до цены, продавал своих родственников, иногда свое собственное потомство. В подобном варварстве все евреи и их доходы были абсолютной собственностью короля; и этот закон, начиная с Эдуарда Исповедника, исполнялся при последующих монархах, один из которых заложил всех евреев своему брату в качестве обеспечения долга. Ничего худшего сейчас не говорят об Африке.

Прогресс был медленным. Когда в 1435 году итальянец Эней Сильвий, впоследствии Папа Пий Второй, посетил этот остров, он был в его глазах самым заброшенным. Дома в городах были в значительной части построены без извести. Коттеджи не имели другой двери, кроме бычьей шкуры. Пища была грубой, — иногда вместо хлеба кора деревьев; и белый хлеб был такой редкостью среди народа, что был диковинкой. Когда впоследствии, при Генрихе Восьмом, цивилизация началась, состояние народа было плачевным. У них не было ничего подобного комфорту, в то время как свирепствовали чума и потница. Ученый и изобретательный Эразм, который был почетным гостем в Англии в это время, много ссылается на нечистоплотность домов. Полы, описывает он, обычно были из глины, устланной тростником, при обновлении которого те, что были внизу, иногда оставались нетронутыми в течение двадцати лет, сохраняя невыразимую грязь — «sputa, vomitus, mictum canum et hominum, projectam cervisiam et piscium reliquias, aliasque sordes non nominandas». Я цитирую слова этого выдающегося наблюдателя. Путешественник из внутренних районов Африки вряд ли сделал бы худший отчет.

Такова была Англия. Но эта история дикости и варварства не является особенностью этой страны. Я мог бы взять другие страны, одну за другой, и показать первоначальную деградацию и нынешнее возвышение. Я мог бы взять Францию. Я довольствуюсь лишь одним примером. Достоверный инцидент французской истории, записанный современным свидетелем и связанный со знаменитыми именами в прошлом столетии, показывает малое признание в то время общего человечества. И эта история касается леди, замечательной среди своего пола различными талантами, и особенно как математика, и французского переводчика Ньютона, — мадам Дюшателе. Эта великая леди, друг Вольтера, не находила трудностей в том, чтобы раздеваться перед слугами-мужчинами своего дома, не считая хорошо доказанным, что такие лица принадлежат к Человеческой Семье. Это любопытное откровение нравов, которое привлекло внимание Де Токвиля в его замечательных исследованиях о происхождении Французской революции, если бы было сообщено из Африки, было бы признано как знаменующее самое извращенное варварство.

Это лишь иллюстрации, которые можно было бы умножить и расширить бесконечно, но их достаточно. Здесь, в ограниченной сфере, очевидной для всех, действует тот закон, который управляет Универсальным Человеком. Прогресс здесь предвосхищает прогресс повсюду; более того, прогресс здесь — первая стадия в прогрессе мира. Никто не сомневается в прогрессе Англии; никто не сомневается в прогрессе Франции; никто не сомневается в прогрессе Европейской Семьи, где бы она ни была распределена, во всех частях земного шара. Но разве тот же закон, под которым они были возвышены, не должен оказывать свое равное влияние на всю Семью Человека? Разве это не так с народами, как с индивидами? Некоторые прибывают рано, другие с опозданием. Кто не замечал, что, независимо от первоначального дарования, прогресс индивида зависит от влияний вокруг него? Окруженный возможностями и обученный с заботой, он вырастает в тип Цивилизованного Человека; но, с другой стороны, отрезанный от возможностей и пренебрегаемый миром, он остается неподвижным, всегда человеком, имеющим право по своей человечности на Равные Права, но примером неполноценности, если не деградации. Несомненно, то же самое с народом. Здесь, опять же, нужны возможность и обучающая рука.

На вопрос: как эта судьба должна быть достигнута? Я отвечаю: просто признанием закона Единства и действием соответственно. Закон ясен; подчиняйтесь ему. Пусть каждый народ подчиняется закону дома; его распространение за рубежом последует. Стандарт дома станет стандартом повсюду. Гармония дома станет гармонией человечества. Изгоните Касту из этой Республики, и она будет, как Каин, «изгнанником и скитальцем на земле».

Поэтому я теперь вступаюсь за наше Общее Человечество во всех землях. Особенно я вступаюсь за африканца, не только среди нас, но и в его собственном обширном, таинственном доме, где на протяжении неизвестных веков он был добычей грабителя. Он может быть варварским, возможно, диким; но такими были и другие, которые сейчас находятся в полном наслаждении цивилизацией. Если вы выше его в каком-либо отношении, то своей превосходностью вы обязаны быть его помощником. Где много дано, много требуется; и это закон для нации, как и для индивида.

Печальное положение Африки, чуждой цивилизации, часто приводят в качестве аргумента против идеи единого человечества. И здесь вновь проявляется то невежество, которое является неотъемлемым союзником любого низменного притязания. Это состояние легко объяснить, не прибегая к теории, противоречащей Божественному провидению. Ключ к разгадке кроется в географических особенностях этого континента, которые создают мало условий для общения как внутри страны, так и за ее пределами. Океан и реки — естественные союзники цивилизации, что может подтвердить Англия; ведь именно их влияние в древности было столь велико, что Цезарь, высадившись на берег, отметил более высокий уровень развития народов, населявших побережье. Европа, изрезанная морями на юге и севере и прорезанная значительными реками, также может это подтвердить. Великий географ Карл Риттер, осветивший весь земной шар светом географической науки, показывает, что соотношение внутренних пространств и протяженности побережья оказывает измеримое влияние на цивилизацию: в этом и заключается секрет Африки. В то время как вся Азия в пять раз больше Европы, а Африка более чем в три раза, прибрежные полосы имеют иную пропорцию. Азия имеет 30 800 миль побережья, Европа — 17 200, а Африка — всего 14 000. На каждые 156 квадратных миль европейского континента приходится одна миля побережья, тогда как в Африке одна миля побережья соответствует 623 квадратным милям континента. Относительная протяженность побережья в Европе в четыре раза больше, чем в Африке. Азия находится посередине между этими двумя крайностями, имея одну милю побережья на каждые 459 квадратных миль; и точно так же Азия занимает промежуточное положение между ними по уровню цивилизации. Существует еще одно различие, дающее преимущество Европе. Одна треть Европы представляет собой разветвленную сеть, предоставляющую дополнительные возможности, тогда как Африка — это сплошной, непроницаемый континент без разветвлений, без открытых заливов или судоходных рек, за исключением Нила, который некогда был свидетелем знаменитой египетской цивилизации. И теперь, в дополнение ко всем этим возможностям, предоставляемым водой, Европа обладает другими, не менее важными, благодаря сети железных дорог, объединяющих все части, в то время как Африка лишена этих новорожденных цивилизаторов. Все это очевидно и не подлежит сомнению; и влияние этих факторов нельзя отрицать. Таким образом, состояние Африки объясняется без оскорбления ее народов и без поиска новых оправданий для кастовой системы.

Попытка принизить африканца как существо низшее по сравнению с другими людьми, за исключением его нынешнего положения, демонстрирует все то же вездесущее невежество. Разве Гумбольдт не отвергает предположение о превосходстве и не настаивает с прекрасной убежденностью, что ни один народ не является «сам по себе благороднее других»? Значит, все они — люди, все — братья, члены одной человеческой семьи, различающиеся лишь поверхностными и преходящими чертами. Очевидно, что никакие различия не могут сделать один цвет кожи выше другого. И, внимательно присмотревшись к африканцу в уединении и изоляции его родного дома, мы увидим достаточную причину для того состояния, которое служит главным аргументом против него. Сомнительно, чтобы какой-либо народ стал цивилизованным без посторонней помощи. Британия была дикой, когда вмешалась римская цивилизация; такой же была Галлия. Кадм принес письменность в Грецию; а что такое история Прометея, укравшего огонь с небес, если не иллюстрация этого закона? Африканец не крал огня; никакой Кадм не принес ему письменности; никакая римская цивилизация не распространилась на его континент. Тем временем, будучи предоставленным самому себе в дикой жизни, он стал вечной жертвой, на которую охотились у себя дома, чтобы насытить кровавую пасть рабства, а затем перевозили в другое полушарие, где он всегда оставался рабом. В таких условиях у природы было мало возможностей для развития. Никакие добрые влияния не окружали его дом; ни один голос ободрения не подбадривал его на пути; никакая перспектива доверия или почестей не пробуждала его честолюбия. Его жизнь была Мертвым морем, где плавали плоды Содома. И все же в его истории есть страницы, вызывающие восхищение и дающие уверенность в будущем — порой трогательные до нежности, а порой вдохновляющие на гнев от того, что эти дети Божьи, обладающие столь многими Его лучшими дарами, подвергаются таким несправедливостям со стороны своих братьев-людей.

Древний поэт говорит нам, что были герои и до Агамемнона — то есть до того, как появился поэт, чтобы воспеть их. Кто знает героев тех обширных, не посещаемых мест, где нет истории, а есть лишь недолговечные предания? Но среди тех, кто был перевезен в это полушарие, герои не перевелись. Нигде в истории героический характер не проявлялся более ярко, чем у наших беглых рабов. Их история, перенесенная в Грецию или Рим, стала бы весьма почитаемой главой, из которой молодежь черпала бы новую страсть к свободе. История африканца в нашей недавней войне стала бы еще одной главой, пробуждающей схожие чувства. Но именно в рабе с Вест-Индии, чьи родители были украдены из Африки, мы находим пример гениальности и мудрости, мужества и характера, со всеми задатками полководца и правителя. Имя, которое этот замечательный человек носил в рабстве, было Туссен, но его успех в том, чтобы повсюду пробивать себе путь, обеспечил ему добавление «Лувертюр», сделав его имя Туссен Лувертюр, Туссен Открывающий, под которым он и вошел в историю. Он был открывателем для своего народа, который он провел из рабства к свободе, а затем пал под властью Наполеона, пославшего армию и флот, чтобы покорить его. Более чем Агамемнон или любой вождь до Трои — более чем Спартак, прославленный предводитель восстания рабов, заставившего Рим дрожать, — он был героем, наделенным высшей природой и лучшими способностями; но он был африканцем, угольно-черным по цвету кожи. Высота, которой он достиг, — это мерило его народа. Назовите это высшей точкой, если хотите; но это истинная линия для суждения, а не низшая точка рабства, которую всегда принимают апологеты кастовой системы. Туссен Лувертюр — это реальный стандарт, по которому следует судить об африканце.

При изучении африканца там, где его видят чаще всего — не в государственных делах, а в повседневной жизни, — он вызывает привязанность и уважение. Завещание г-на Апшера, государственного секретаря при президенте Тайлере, описывает типичный характер. Вот эти замечательные слова:

«Я освобождаю своего слугу Дэвида Рича и предписываю своим душеприказчикам выдать ему сто долларов. Я самым настоятельным образом рекомендую его уважению, почтению и доверию любого сообщества, в котором ему доведется жить. Он был моим рабом в течение двадцати четырех лет, в течение которых ему доверяли во всем и во всех отношениях. Мое доверие к нему было безграничным; его отношения со мной и моей семьей всегда были таковы, что у него была ежедневная возможность обмануть или навредить нам, и все же он никогда не был уличен в серьезном проступке или даже в намеренном нарушении приличий своего положения. Его интеллект высокого уровня, его честность выше всяких подозрений, а его чувство долга и приличия всегда правильное и даже тонкое и изысканное. Я чувствую, что он по праву заслуживает того, чтобы нести эту характеристику от меня в новые отношения, которые он теперь должен сформировать. Это дань его долгой и самой верной службе, а также искренней и постоянной дружбе, которую я питаю к нему. За двадцать четыре года непрерывного и доверительного общения я никогда не сказал ему и не имел повода сказать неприятного слова. Я не знаю человека, у которого было бы меньше недостатков или больше достоинств, чем у него».

Человек, описанный таким образом, был африканцем, чьей единственной школой было рабство. И здесь снова мы видим стандарт этого народа.

Нет недостатка и в возвышенности характера. С героизмом, более прекрасным, чем героизм Муция Сцеволы, раб в Луизиане еще в 1753 году, будучи принужденным стать палачом, отрубил себе правую руку топором, чтобы избежать лишения жизни своего брата-раба.

Апологет кастовой системы будет удивлен, узнав, но это не менее верно, что способности африканца в науке и образовании засвидетельствованы лучше, чем способности любого, кто претендует на роль его хозяина. Какой современный рабовладелец преподавал латынь так, как Хуан Латино в Севилье, в Испании, — писал на ней так, как Капитейн в Гааге или Уильямс на Ямайке, — получил академические почести, подобные тем, что были оказаны Амо Виттенбергским университетом? Какой современный рабовладелец сравнился в науке с Баннекером из Мэриленда, который в своем замечательном письме к Джефферсону признает себя «представителем африканской расы, и в том цвете, который естественен для них, самого глубокого оттенка»? Все эти примеры взяты из замечательной работы доброго епископа Грегуара «О литературе негров». Недавний опыт подтверждает исключительную склонность африканца к знаниям и его радость от их приобретения. Нет сомнений и в его стремлении творить добро. Благотворительная система воскресных школ в Нью-Йорке восходит к африканской женщине, которая первой предприняла эту работу, и ее школа была для всех одинаково, без различия цвета кожи.

К несомненным способностям африканца следует добавить простоту, любезность, добродушие, щедрость, верность. Магометане, которые хорошо его знают, признают его превосходную верность. Таковы же и отчеты путешественников, не одурманенных рабством, от Мунго Парка до Ливингстона, которые также свидетельствуют о нежности к родителям, уважении к старшим, гостеприимстве и патриархальных добродетелях, возрождающих традиции первобытной жизни. «Бей меня, но не проклинай мою мать», — сказал африканский раб своему хозяину. А Лео Африканский, ранний путешественник, описывает вождя в Тимбукту: «очень черный по цвету кожи, но самый светлый в мыслях и нраве». Другие останавливаются на его христианском характере и особенно на его восприимчивости к тем влияниям, которые являются сугубо христианскими, так что святой Бернар мог сказать о нем: «Felix Nigredo, quæ mentis candorem parit» (Счастлива чернота, порождающая белизну ума). Из всех людей он самый мягкий и сочувствующий. Ненависть — это растение, которое с трудом растет в его груди. Как часто он отвечал на суровость своего хозяина заботой и защитой! Африканец, более чем европеец, создан природой для христианских добродетелей.

Легко представить себе другую эпоху, когда добродетели, облагораживающие африканца, вернутся, чтобы благословить людей, которые сейчас его не ценят, и христианство получит новое развитие. По Божественному провидению более раннее и суровое естество Севера призвано сделать первый шаг. Цивилизация начинается со знаний. Активный интеллект выполняет роль прокладывания пути. Но, возможно, согласно тому же провидению, более кроткие люди, возвышенные в знаниях, научат своих учителей тому, чего одни знания дать не могут, и африканец с лихвой воздаст за все, что он получает. Пионерский интеллект Европы, сливающийся с кротостью Африки, будет благословенным зрелищем, но не более благословенным, чем кротость Африки, возвращающаяся, чтобы слиться с тем же интеллектом на родине. Под таким объединенным влиянием люди будут не только знать и делать, но и чувствовать; так что знания во всех их проявлениях и жизнь во всей ее деятельности обретут триумфальное вдохновение человеческого братства.

В этой работе нет места предрассудкам, робости или отчаянию. Разум, мужество и надежда — наши союзники, в то время как щедрые силы цивилизации открывают путь. Время и пространство, древние тираны, разделяющие людей, теперь преодолены. Нет такого стремления всеобщего человека, которое было бы недостижимо при хорошо направленных усилиях, — неважно, в каком неизвестном уголке континента, неважно, на каком далеком острове в море. Везде, где существует человек, есть способности человечности, с величайшей из всех — способностью к совершенствованию; и цивилизация, которой мы достигли, предоставляет средства.

Как и при определении функции правительства, так и здесь необходимы знания. Человек должен познать себя и тот закон единства, назначенный для человеческой семьи. Таков истинный свет для наших шагов. Здесь — руководство и безопасность. Кто может измерить ценность знаний? Какое воображение может охватить их бесконечную силу? С таким же успехом можно измерить солнце в его славе. Дружелюбный фонарь на наших улицах важнее полиции. Свет в мире важнее армий или флотов. Где проникают его лучи, там началась цивилизация. Не земля, а солнце является центром нашей системы; и полуденное сияние, в котором мы живем и движемся, символизирует то другое сияние, которое обретается в знаниях.

Великие силы под рукой, служители человеческого прогресса. Я назову только две: во-первых, печатный станок; и, во-вторых, средства общения, будь то навигация или железные дороги, представленные паровым двигателем. Благодаря им цивилизация расширяется и закрепляется. Она не только движется вперед, но и фиксируется так, что возврата быть не может, — подобно колесу альпийской железной дороги, которое не может откатиться назад. Каждый поворот — это верный шаг вперед. Вот то, чего никогда не знали Греция и Рим, и больше того, что Греция и Рим дали человеку. Рядом с этими двумя простыми средствами как мало все то, что пришло к нам от этих двух самых вежливых наций древности! Мы можем легче обойтись без Греции и Рима, чем без печатного станка и парового двигателя. Ни один триумф в литературе, искусстве или юриспруденции, от истории Гомера и од Горация до статуи Аполлона и бюста Августа, от красноречия Демосфена и Цицерона до того римского права, которое стало законом мира, не должен уступать в ценности этим двум неизмеримым достояниям. К печатному станку и паровому двигателю добавьте теперь их юную помощницу, электрический телеграф, чьи быстрые и тонкие пальцы ткут нить, с помощью которой нации мгновенно вступают в общение, в то время как великие города, такие как Лондон и Париж, Нью-Йорк и Сан-Франциско, становятся пригородами друг друга, и все человечество вместе чувствует пульс радости или печали. Благодаря этим несравненным средствам знания становятся соразмерными пространству и времени на земле. Нет расстояния места или эпохи, которое они не пронижут. Таким образом, каждое достижение в мысли или науке, каждое открытие, с помощью которого человек возвышается, становится общим достоянием всей человеческой семьи. Не может быть никакой монополии. Рано или поздно все наслаждаются триумфом. Стоя на плечах прошлого, человек стоит также на плечах каждой открытой науки, каждого продвинутого искусства, каждой провозглашенной истины. Нет такой высоты культуры или добродетели — если сама добродетель не является высшей культурой, — которая не могла бы быть достигнута. Нет такого совершенства правительства или общества, которое не могло бы быть схвачено. Где место остановки? Где цель? Одно препятствие преодолевается только для того, чтобы найти другое, которое преодолевается, а затем и еще одно, в восходящей шкале человеческого совершенствования.

И тогда исполнятся великие слова пророчества, которые люди так долго читали с надеждой, омраченной отчаянием: «Земля будет полна ведения Господня, как воды наполняют море»; «придет время, что Я соберу все народы и языки, и они придут и увидят славу Мою». Обещания христианства, в гармонии с обещаниями науки, и еще более прекрасные, станут реальностью земли; и тот драгоценный пример, в котором заключается путь жизни, будет еще одним полуденным солнцем для руководства и безопасности.

За вопросом «Как?» следует другой вопрос: «Когда?». Ответ прост. Не сразу; не путем внезапного завоевания; не в течение жизни любого отдельного человека; не каким-либо способом, который не признает природу как соработника. Именно постоянной, непрерывной, неустанной деятельностью в соответствии с законом работает природа; и так в этих покоряющих мир операциях человек может быть успешным только в гармонии с природой. Поскольку в нашем коротком паломничестве нам не дано стать свидетелями трансцендентной славы, она от этого не становится менее верной. Мирное завоевание будет продолжаться, и каждый день должен приносить свои плоды.

В начале прошлого века Россия была варварской страной, отрезанной от возможностей совершенствования. Достоверные отчеты подтверждают ее состояние. Благодаря контакту с Европой она была оживлена. Жизнетворный принцип начал циркулировать, и эта огромная империя почувствовала перемены. Будучи подверженной европейскому влиянию только в одной точке, здесь оно и началось; но природная энергия народа под руководством могущественного правителя откликнулась на это влияние, и Россия вошла в расширяющийся круг европейской цивилизации. Почему этот опыт не может быть повторен в других местах, и отдаленные уголки не могут почувствовать ту же благотворную силу?

Чтобы помочь в этой работе, не обязательно быть императором или королем. Каждый может что-то сделать, ибо каждому дано что-то делать; и именно этим накоплением деятельности, этой последовательностью атомов достигается результат. Я использую тривиальные иллюстрации, когда напоминаю вам, что коралловый риф, о который разбиваются военные корабли, — это работа бесчисленных насекомых, что неподатливый камень стачивается каплями; но это закон природы, при котором ни одно влияние не теряется. Вода и воздух свидетельствуют о малейшем движении. Нет ни одной ряби, вызванной проходящим бризом или груженым кораблем, рассекающим море, которая не продлилась бы до тысячи берегов, оставляя после себя бесконечное потомство, пока существует океан. Нет ни одной волны воздуха, приведенной в движение человеческим голосом, которая не продлилась бы таким же образом в неизвестное пространство. Но эти водные и воздушные импульсы типизируют действия человека. Нет ничего сделанного, нет ни одного сказанного слова, которое не помогало бы или не мешало бы великому, прекрасному, святому завершению. И влияние пропорционально человеку или нации, от которых оно исходит. Боже упаси, чтобы наша нация посылала сквозь все времена тот вызов человеческой природе, который заключается в кастовой системе!

Есть два отрывка из Нового Завета, которые для меня имеют бесконечное значение. Мы читаем их часто, возможно, не понимая их ценности. Первый касается закваски, когда Спаситель сказал: «Царство Небесное подобно закваске»; а затем святой Павел, подхватывая этот образ, в двух разных случаях повторяет: «Малая закваска квасит все тесто». В этой простой иллюстрации мы видим, что достигается малым влиянием. Малое меняет все. Здесь снова типизированы действия человека. Все, что мы делаем, — это закваска; все, что делает наша страна, — это закваска. Каждый в своей сфере вносит закваску и помогает своей стране внести ту могучую закваску, которая заквасит все могучее тесто. Другой отрывок — трудный для детства, хотя впоследствии признанный верной записью человеческого опыта, — это тот, где нам говорят: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится». Здесь для меня новый стимул к долгу. Поскольку мир склоняется к тем, кто имеет, поэтому мы должны учиться служить тем, кто не имеет, чтобы мы могли противодействовать мирской тенденции. Давайте бедным и низким, давайте отверженным, давайте тем, кто унижен своими ближними, чтобы они могли быть возвышены в шкале человечности, — будучи уверенными, что то, что мы даем, не только ценно само по себе, но и является началом других приобретений, — что знания, которые мы передаем, делают другие знания легкими, — что право, которое мы признаем, помогает обеспечить все права человека. Дайте африканцу только то, что ему причитается, и сразу же последует обещанное изобилие.

Оставляя этот вопрос, который я открыл перед вами так несовершенно, я вновь поражен его величием. Лучшие интересы нашей страны и лучшие интересы человечества вовлечены в ответ. Пусть восторжествует кастовая система, и цивилизация будет сорвана. Пусть кастовая система будет растоптана, и будет триумф, который сделает эту Республику более чем когда-либо примером. Доброе влияние распространится в продолжительных пульсациях, достигая самых отдаленных берегов. Нет такой земли, которая не почувствует распространения, как раз пропорционально своим потребностям. Прежде всего, Африка почувствует это; и выдающийся долг, который цивилизация должна всему этому континенту, где человек так долго унижал своего ближнего, начнет исполняться, в то время как голос Великого Пастыря будет услышан среди его народа.

В больших интересах, лежащих за пределами, я не хотел бы упускать из виду практические интересы дома. Важно для нашего внутреннего мира, не говоря уже о нашем добром имени как Республики, чтобы этот вопрос был решен. Достаточно долго его тень лежала на нас, и теперь она опускается с противоположной стороны. Как часто я говорил в других местах, что ничто не может быть решено, что не является правильным! И теперь я говорю, что здесь не может быть никакого решения, кроме как в гармонии с нашими провозглашенными принципами и с универсальной истиной. Для этой цели кастовая система должна быть запрещена. «Возможно, потому что я черный», — сказал Отелло; «Возможно, потому что я желтый», — повторяет китаец: все это может быть основанием для личной симпатии или антипатии, но не для какого-либо отказа в правах или какого-либо исключения из того равного партнерства, которое является обещанием Республики всем людям.

Здесь, как всегда, высшая безопасность — в том, чтобы поступать правильно. Справедливость всегда практична, всегда политична; это лучшая практика, лучшая политика. Все, что разум показывает справедливым, не может, будучи сведенным к практике, произвести ничего, кроме добра. И теперь я просто прошу вас быть справедливыми. Тем, кто находит опасность в растущих множествах, допущенных к гражданству, я отвечаю, что наша Республика взяла на себя эти обязанности, когда провозгласила равные права всех людей, и что справедливое правительство стоит только на согласии управляемых. Гостеприимство гражданства — это закон ее бытия. Это ее великий первый принцип; это талисман ее империи. Хотите ли вы покорить природу, следуйте природе; и здесь, хотите ли вы покорить физические различия, следуйте тому моральному закону, провозглашенному нашими отцами, который является высшим законом природы и верховным над всеми людьми. Добро пожаловать, тогда, страннику, спешащему с противоположных берегов, через два великих океана, — с Востока, с Запада, — с солнцем, против солнца! Здесь он не может быть странником. Если китайцы приходят только ради труда, мы имеем преимущество их удивительного и послушного трудолюбия. Если они приходят ради гражданства, то они предлагают залог включения в нашу Республику, наполняя ее ростом. И нет опасности в дарах, которые они приносят. Как все реки теряются в море, которое не показывает признаков их присутствия, так и все народы будут потеряны в расширяющихся пределах нашей Республики, с океанским континентом для ее беспрецедентного простора, и одним гармоничным гражданством, где все равны в правах, для ее мягкого и беспристрастного правления.

ВАЛЮТА.

Замечания в Сенате при представлении законопроекта о внесении поправок в Закон о банковской деятельности и о содействии возврату к выплатам в звонкой монете, 7 декабря 1869 года.

После того как законопроект был дважды зачитан по названию, г-н Самнер сказал:

В надлежащее время я попрошу передать этот законопроект в Комитет по финансам; и если я могу получить внимание моего достопочтенного друга, председателя этого Комитета [г-на Шермана], я хотел бы сейчас, поскольку я рискнул представить законопроект, указать для его рассмотрения семь различных причин в пользу него. Это займет у меня всего одну минуту.

Г-н Шерман. Я хотел бы, чтобы законопроект был зачитан, если сенатор не возражает.

Секретарь соответственно зачитал законопроект полностью, как следует:

Постановлено и т. д., что та часть Закона о банковской деятельности, которая ограничивает выпуск банкнот суммой 300 000 000 долларов, настоящим отменяется, и существующие банки могут быть расширены, а новые банки могут быть организованы по усмотрению Министра финансов; но впредь не должно выпускаться больше банкнот, чем разрешено Законом о банковской деятельности, если только Министр финансов в момент их выпуска не может и не аннулирует и не уничтожит равную сумму законных платежных средств; и увеличение банковских билетов, разрешенное настоящим, не должно превышать 50 000 000 долларов в год, каковая сумма должна быть распределена Министром финансов таким образом, чтобы уравнять, насколько это возможно, банковские интересы различных штатов.

Г-н Самнер. Теперь, г-н Президент, я хочу в этот момент лишь указать причины в пользу этого предложения.

1. Это создаст спрос на национальные облигации и в этой степени укрепит национальный кредит.

2. Это будет способствовать удовлетворению тех частей страны, особенно на Юге и Западе, где не хватает валюты и банков, и тем самым разрешит трудный вопрос.

3. Это не приведет к расширению или сокращению валюты; так что противоположные стороны по этим вопросам могут поддержать его.

4. В соответствии с ним банки будут постепенно укрепляться и готовиться к возобновлению выплат в звонкой монете.

5. Это даст Югу и Западу возможность организовать банки и будет интересовать эти части страны в этой степени в национальных ценных бумагах и национальной банковской системе, благодаря чему оба будут укреплены.

6. Это в разумные сроки избавит страну от всей системы гринбеков и тем самым решит важный вопрос.

7. Это ускорит возврат к выплатам в звонкой монете.

Теперь я верю, что каждая из этих причин является обоснованной, и я рекомендую их моему отличному другу из Огайо.

Законопроект был затем отложен на стол и заказан к печати.

ЦВЕТНЫЕ ВРАЧИ.

Резолюция и замечания в Сенате об исключении цветных врачей из Медицинского общества округа Колумбия, 9 декабря 1869 года.

Я предлагаю следующую резолюцию и прошу о ее немедленном рассмотрении:

Постановлено, что Комитету по округу Колумбия поручается рассмотреть целесообразность отмены устава Медицинского общества округа Колумбия и такого другого законодательства, которое может потребоваться для обеспечения медицинским работникам в округе Колумбия равных прав и возможностей без различия цвета кожи.

Я надеюсь, что не может быть никаких возражений против этого предложения, которое стало необходимым из-за недавнего инцидента. Медицинский работник в Вашингтоне, д-р Огаста, который служил хирургом в армии Соединенных Штатов и был удостоен звания подполковника, который пользовался должностью и почетом при национальном правительстве, был исключен из Медицинского общества округа Колумбия по той старой причине, столь часто и настойчиво выдвигаемой, — просто из-за цвета кожи. Это правда, что д-р Огаста виновен в цвете кожи, который на оттенок отличается от того, что преобладает в Медицинском обществе, но никто не может оспорить его характер или его профессиональное положение. Д-р Пурвис, другой практикующий врач, неприятный только из-за цвета кожи, был исключен в то же время. Нет сомнений, что это было достигнуто организованными усилиями, подстегнутыми фобией цвета кожи.

Это исключение, помимо клейма на расе, является практическим ущербом для этих джентльменов, а также для их пациентов, которые таким образом лишаются ценных возможностей и преимуществ. Согласно правилу Медицинского общества, «Ни один член этой ассоциации не должен консультироваться или встречаться в профессиональном плане с любым практикующим врачом округа, который не является его членом, после того как указанный практикующий врач прожил шесть месяцев в указанном округе». Таким образом, члены Общества создают из себя медицинскую олигархию. Когда их просят проконсультироваться с д-ром Огастой, некоторые из них отвечают: «Мы хотели бы проконсультироваться с д-ром Огастой; мы считаем его хорошим врачом; но он не принадлежит к нашему Обществу, и поэтому мы должны отказаться; но мы возьмем на себя ведение дела»: и это иногда делалось. Разве это не является несправедливостью? Должно ли это существовать?

Детали иллюстрируют еще больше характер этой несправедливости. Эти цветные практикующие врачи имеют лицензию, как и члены Общества; но эта лицензия не дает им привилегии посещать собрания Общества, где обсуждаются медицинские и хирургические темы, и где сообщаются особые и интересные случаи с их соответствующим лечением для пользы профессии; так что они исключены из этого интересного источника информации, который подобен постоянному образованию, а также из возможности представления случаев из их собственной практики.

Признаюсь, сэр, что я не могу думать о медицинской профессии в Национальной столице, участвующей в этой войне против своих цветных братьев, без чувств, которые трудно сдержать. Их поведение, по своему прямому воздействию, унижает многострадальную и глубоко оскорбленную расу; но оно также унижает их самих. Никто не может совершить такую подлость без деградации. По моему мнению, эти белые олигархи должны получить уведомление, и я даю им уведомление сейчас, что это возмущение не будет позволено продолжаться без исправления, если я смогу добиться этого через Конгресс. Время для таких претензий прошло.

Я надеюсь, сэр, что не может быть никаких возражений против резолюции. Она должна быть принята единогласно. Кто встанет на сторону этой несправедливости?

Резолюция была согласована, и Комитет приступил к полному расследованию, о котором они сделали расширенный отчет, сопровождаемый законопроектом об отмене устава Общества; но неблагоприятное влияние, продолжавшееся в течение двух сессий до истечения срока полномочий Конгресса, преуспело в предотвращении действий.

ПОКОЙНЫЙ ДОСТОПОЧТЕННЫЙ УИЛЬЯМ ПИТТ ФЕССЕНДЕН, СЕНАТОР ОТ МЭНА.

Замечания в Сенате о его смерти, 14 декабря 1869 года.

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, — Место в этой Палате вакантно. Но это очень неадекватное выражение для настоящего случая. Вакантно гораздо больше, чем место. Существует пустота, которую трудно измерить, как трудно будет ее заполнить. Всегда выдающийся с самого начала, г-н Фессенден в течение этих последних лет стал такой большой частью Сената, что без него он кажется другим органом. Его направляющее суждение, его готовая сила, его присутствие, столь заметное в дебатах, ушли, отнимая у этой Палаты ту идентичность, которую она получила в значительной степени от него.

Из всего нынешнего Сената только один, кроме меня, был свидетелем его вступления в эту Палату. Я не могу забыть этого. Он пришел в разгар тех ужасных дебатов по законопроекту о Канзасе и Небраске, которыми страна была потрясена до основания, и его прибытие имело эффект подкрепления на поле битвы. Те, кто выступал за свободу тогда, были немногочисленны, — не более четырнадцати, — в то время как тридцать семь сенаторов в сплоченной колонне проголосовали за нарушение веры, первоначально обещанной свободе, и за опрокидывание освященного временем ориентира, открывая тот обширный месопотамский регион проклятию рабства. Те тревожные дни с трудом понимаются Сенатом, где правит свобода. Еще один в нашем небольшом числе был ощутимым дополнением. Мы были уже не четырнадцать, а пятнадцать. Его репутация в адвокатуре и его слава в другой Палате дали уверенность, которая была быстро подтверждена. Он не стал ждать, а сразу же вступил в дебаты со всеми теми ресурсами, которые впоследствии стали столь знаменитыми. Сцена, которая последовала, продемонстрировала его готовность и мужество. Говоря, что народ Севера утомлен угрозой раскола, что они рассматривают ее как «просто шум и ничего больше», он был прерван г-ном Батлером из Южной Каролины, всегда готовым говорить за рабство, воскликнувшим: «Если такие настроения, как ваши, возобладают, я хочу роспуска прямо сейчас», — характерное вторжение, дважды не по правилам, — на что новичок ответил: «Не откладывайте его из-за меня; не откладывайте его из-за кого-либо на Севере». Эффект был электрическим; но этот случай был не единственным. Дуглас, Касс и Батлер прерывали только для того, чтобы быть побежденными тем, кто только что въехал на арену. Чувства другой стороны были выражены сенатором из Южной Каролины, который после одной из вспышек дебатов, которую он спровоцировал, воскликнул: «Очень хорошо, продолжайте; у меня нет надежды на вас». Все это будет найдено в «Глобусе», точно так, как я даю это; но «Глобус» не мог изобразить захватывающую сцену — сенатор от Мэна прямой, твердый, неподвижный, как выступающий мыс, о который волны океана бились и разбивались в растворяющиеся брызги. Там он стоял. Не было сенатора, любящего свободу, который не почувствовал бы в тот день, что пришел чемпион.

Эта сцена, столь блестящая по характеру, иллюстрирует долгую карьеру г-на Фессендена в Сенате. Все присутствующие были тронуты, в то время как те, кто находился на расстоянии, были менее затронуты. Его речь, которая была аргументированной, прямой и едкой, оказала большее влияние на тех, кто слышал ее, чем на тех, кто только читал ее, оправдывая его место как дебатера, а не оратора. Это место он удерживал до конца, без превосходства, — без равных. Никто не мог сравниться с ним в немедленном и резком ответе. Его слова были быстрыми и острыми, как ятаган, — или, заимствуя иллюстрацию из противоположной стороны, он «стрелял на лету» и с безошибочной точностью. Но хотя этот великий талант всегда обеспечивал ему первые почести в дебатах, он был менее важен для страны, которая, за редкими исключениями, больше впечатляется идеями и теми формами, в которых проявляется истина.

Сенат сильно изменился по сравнению со своим первоначальным характером, когда вскоре после формирования Национального правительства газета Новой Шотландии в отрывке, скопированном одним из наших собственных журналов, заявляя, что «привычки людей здесь очень благоприятны для ораторского искусства», могла сказать: «Есть только одно собрание во всем диапазоне Федерального Союза, в котором красноречие считается ненужным, и, я полагаю, даже абсурдным и навязчивым, — а именно, Сенат, или верхняя палата Конгресса. Они — просто совещательное собрание, в котором каждый человек высказывает свое краткое мнение, нога на ногу, как они делали в первом Конгрессе, где длинная речь была большой редкостью». Речь тогда была для дела и немедленного эффекта в Палате. С тех пор трансформация продолжалась, речь становилась все более важной, пока теперь, без пренебрежения делами, Сенат не стал центром, из которого можно обращаться к стране. Место здесь — это высокая кафедра с мощным звуковым щитом, а весь широко распространенный народ — это прихожане.

Поскольку г-н Фессенден редко говорил, если не по делу, то, что он говорил, было ограничено в своем влиянии, но оно было наиболее эффективным в этой Палате. Здесь была его империя и его бесспорный трон. Обладая совершенной честностью и строжайшей добродетелью, он был недоступен для тех искушений, которые в различных формах осаждают пути общественной жизни. Самым верным и постоянным образом он следил за интересами, вверенными ему. Здесь он был моделью. Занимая должность председателя Финансового комитета, пока он еще имел те двойные обязанности, которые теперь разделены между двумя важными комитетами, он стал стражем Национального казначейства, как в его поступлениях, так и в его расходах, так что ничего не добавлялось к нему или не забиралось из него без его ведома; и как верно он исполнял это огромное доверие, все засвидетельствуют. Ничто не могло покинуть Казначейство, не показав паспорт. Эта служба была тем более важной из-за масштаба вовлеченных транзакций; ибо это было в течение всего периода войны, когда ассигнования отвечали займам и налогам, — все это было в масштабе, не имеющем прецедентов в мировой истории. По этим вопросам, иногда столь чувствительным и трудным и всегда столь серьезным, его влияние было выше, чем у любого другого сенатора, и постоянно склоняло Сенат. Всем тем, чем наши лучшие генералы были в армии, он был в финансовой сфере.

Поглощенный своими великими обязанностями и слишком ограниченный обучением профессии, которая слишком часто делает своего последователя рабом там, где он не хозяин, он иногда забывал о том чемпионстве, которое так ярко сияло, когда он впервые вошел в Сенат. Плохое здоровье пришло со своим тревожным влиянием, и, не имея ничего от природы Гамлета, его поведение временами напоминало те слова, которыми Гамлет описывает недостатки жизни. Слишком часто в его случае «природный оттенок решимости был болезненно покрыт бледным цветом мысли»; и, возможно, я мог бы последовать словам Шекспира дальше и изобразить «предприятия великой важности», которые «с этим вниманием свои течения повернули в сторону и потеряли имя действия».

Люди искушаются талантом, которым они обладают; и он не мог устоять перед импульсом использовать, иногда не к месту, те необычайные силы, которыми он командовал так легко. Более проницательный, чем хваткий, он легко пронзал аргумент своего оппонента и, однажды вовлеченный, поддавался волнению момента и радости конфликта. Его слова согревались, как олимпийское колесо загоралось в быстроте гонки. Если в этих случаях были искры, которые падали туда, куда они не должны были падать, их нельзя помнить сейчас. Если бы он все еще был среди нас, лицом к лицу, было бы лучше сказать, словами того самого раннего записанного примирения —

“Let us no more contend nor blame

Each other, blamed enough elsewhere, but strive

In offices of love how we may lighten

Each other’s burden in our share of woe.”[187]

Ошибка и слабость проверяют жизнь человека. Если бы это было не так, земля была бы раем; ибо что могло бы добавить к счастью жизни, свободной от ошибки и слабости? Сенатор, которого мы оплакиваем, был человеком; но ошибка и слабость, которые принадлежали ему, часто принимали свой цвет от самой добродетели. На них ему не нужно молчание, даже если могила, которая сейчас закрывается над ним, не отказывалась от своих эхо, кроме как на то, что хорошо.

КУБИНСКАЯ ВОЮЮЩАЯ СТОРОНА.

Замечания в Сенате, 15 декабря 1869 года.

Г-н Карпентер из Висконсина, внеся предложение приступить к рассмотрению резолюции, ранее представленной им, излагающей —

«Что, по мнению Сената, тридцать канонерских лодок, купленных или законтрактованных в Соединенных Штатах правительством Испании или от его имени, чтобы быть использованными против восставшего района Кубы, не должны быть допущены к отплытию из Соединенных Штатов во время продолжения этого восстания» —

Г-н Самнер сказал:

Я не буду возражать против этого; но я считаю своим долгом предположить, что мне действительно кажется, что обсуждение этого вопроса преждевременно, и по этой причине: нет никакой информации относительно этих канонерских лодок сейчас перед Сенатом, кроме той, которую мы получаем из газет. Я понимаю, что Государственный департамент через несколько дней, как только документы будут скопированы, сообщит Сенату все, что у него есть относительно наших отношений с Кубой, что, вероятно, охватит вопрос о канонерских лодках. Существует вопрос факта и права, и я, со своей стороны, не расположен подходить к его обсуждению, пока у меня не будет всей информации, находящейся сейчас в распоряжении правительства. В то же время мой друг из Висконсина поймет, что у меня нет желания вмешиваться в какие-либо его желания. Если он поэтому желает продолжать, я удовлетворюсь предложениями, которые я сделал.

Предложение г-на Карпентера возобладало, он продолжил аргументацию в поддержку рассматриваемой резолюции, на что г-н Самнер ответил следующим образом:

Г-н Президент, — Сенатор из Висконсина закончил, сказав, что он понимает, что восемнадцать канонерских лодок уйдут завтра. Мне в руки попала телеграмма, полученная вчера вечером из Нью-Йорка, которую я зачитаю, так как она относится к этому предмету:

«Суда, доставленные Деламатером представителям испанского флота, имеют своих офицеров и экипажи на борту и несут флаг Испании. Они теперь так же полностью являются собственностью этого правительства, как и «Писарро». Если не произойдет ничего непредвиденного, они будут в море завтра утром, если уже не ушли».

«Завтра утром» — это сегодняшнее утро.

Но есть восемь других лодок, которые все еще не закончены, на стапелях, к которым применима резолюция сенатора из Висконсина.

У меня нет желания сейчас обсуждать великий вопрос, затронутый в речи сенатора из Висконсина; но сенатор простит меня, если я рискну предположить, что он неправильно понял значение статута, на который он полагается. Конечно, он неправильно понял его или я. Он неправильно понял его или Администрация. Я не считаю, что вопрос, который он представил, может возникнуть в соответствии со статутом. Язык, на который он полагается, следующий:

«Если какое-либо лицо в пределах Соединенных Штатов снарядит и вооружит, или попытается снарядить и вооружить, или добудет снаряжение и вооружение, или будет сознательно вовлечено в снабжение, снаряжение или вооружение любого корабля или судна с намерением, чтобы такой корабль или судно были использованы на службе любого иностранного принца или государства, или любой колонии, района или народа, чтобы совершать набеги или совершать враждебные действия против подданных, граждан или собственности любого иностранного принца или государства, или любой колонии, района или народа, с которыми Соединенные Штаты находятся в мире» и т. д.

Оперативные слова, на которые полагается сенатор, будучи «любой колонией, районом или народом», я понимаю, что сенатор настаивает на том, что в соответствии с этими словами Испания не может покупать корабли в Соединенных Штатах для совершения набегов против своих кубинских подданных, находящихся сейчас в восстании. Это позиция сенатора. Он заявляет об этом откровенно. На это я конкретно отвечаю, что язык статута совершенно неприменим. Эти слова, если сенатор проконсультируется с их историей, были введены для конкретной цели. Это было для того, чтобы встретить случай восставших испанских колоний, уже восемь лет находящихся в оружии против родительского правительства, имеющих корабли в каждом море, в значительной степени владеющих территориями на испанском материке, и с независимостью, почти достигнутой.

Не было вопроса о воюющей стороне. Это было признано всем цивилизованным миром. Нация за нацией практически признавали это. Наше правительство, наши суды, каждый департамент правительства признавали воюющую сторону тех испанских колоний. Их независимость была признана более медленно, после обширных дискуссий в этих двух Палатах еще в 1820 году; но их воюющая сторона была фактом, идеально установленным и признанным каждой ветвью правительства. Чтобы встретить их случай, и ни для какой другой цели, как я понимаю, г-н Миллер, представитель Южной Каролины, 30 декабря 1817 года представил следующую резолюцию:

«Постановлено, что комитет должен быть назначен для расследования целесообразности внесения поправок в четвертый раздел Закона, принятого 3 марта 1817 года, озаглавленного «Закон более эффективно сохранять нейтральные отношения Соединенных Штатов», чтобы включить в его положения вооруженные суда правительства, находящегося в мире с Соединенными Штатами и в состоянии войны с любой колонией, районом или народом, с которыми Соединенные Штаты находятся или могут находиться в мире».

Важные слова «любая колония, район или народ» были введены, чтобы покрыть точный случай восставших испанских колоний и их точное состояние в тот момент, когда не было вопроса о воюющей стороне. Теперь практический вопрос заключается в том, могут ли эти слова, введенные первоначально для конкретной цели, имеющие исторический характер вне сомнения, быть расширены так, чтобы применяться к повстанцам, которые еще не достигли корпоративного существования, — у которых нет провинций, нет городов, нет портов, нет призовых судов. Таков факт. Я не могу предоставить факт, если он не существует; как и сенатор, со своим красноречием и со своим пылом, вовлеченным в это дело. Мы должны искать истину. Истина находится в фактических фактах. Теперь оправдывают ли эти факты уступку, которую требует сенатор?

Кубинские повстанцы, независимо от вдохновения их действий, не достигли состояния воюющих сторон. Таков, повторяю, факт, и мы не можем изменить факт. Здесь мы должны полагаться на доказательства, которые, согласно всей информации в пределах моей досягаемости, являются неблагоприятными. Они не подпадают ни под одно из предварительных условий. У них нет провинций, нет городов, нет портов, нет призовых судов. Без них я в недоумении, как они могут рассматриваться как воюющие стороны иностранными державами. До этой великой уступки должна быть уверенность в их способности отправлять правосудие. Прежде всего, должен быть призовой суд. Но никто не притворяется, что есть какая-либо такая вещь.

Г-н Карпентер. Позволит ли сенатор теперь задать ему один вопрос?

Г-н Самнер. Конечно.

Г-н Карпентер. Мой вопрос в том, не является ли это наиболее благоприятной возможностью получить факты, чтобы наложить арест на те лодки и получить доказательства по вопросу?

Г-н Самнер. Сенатор простит меня, если я скажу, что я не думаю, что это так. Я думаю, что лучший способ установления фактов — это послать нашим уполномоченным агентам на Кубе — у нас есть консулы в каждом значительном месте — и направить их сообщить о фактах. Я понимаю, что такие отчеты были получены Государственным департаментом. Они будут сообщены Сенату. Их ожидают изо дня в день, и они явны, если я не был дезинформирован, по этому единственному пункту — что, каким бы ни было вдохновение этого восстания, оно еще не достигло того состояния зрелости, того корпоративного характера, который фактически делает его воюющим по характеру.

Г-н Говард. Я не желаю прерывать сенатора, но хотел бы задать вопрос в этот момент.

Г-н Самнер. Разумеется.

Г-н Говард. Я хочу получить информацию по этому вопросу, и думаю, что мы все в ней нуждаемся; и я был бы очень признателен сенатору от Массачусетса, если бы он смог предоставить нам сведения о численности вооруженных сил, фактически находящихся на Кубе, или о силах, которые доступны; а также о том, создали ли повстанцы для себя гражданское правительство — и действует ли оно как правительство. В этих вопросах я признаюсь в своем неведении.

Г-н Самнер. Сенатор признает, что мы находимся в неведении, и по этой причине я считаю данные дебаты преждевременными. Мы все нуждаемся в информации, и, насколько я понимаю, она будет предоставлена Государственным департаментом. Существует информация по конкретному пункту, на который обращает внимание сенатор, а именно о численности сил с обеих сторон. Насколько я понимаю, со стороны повстанцев она в последнее время значительно сократилась; мне говорили, что сейчас они немногим больше, чем партизаны (guerrilleros), и что война, которую они ведут, — это немногим больше, чем партизанская борьба, — что они не владеют ни одним городом или значительным населенным пунктом. Такова моя информация.

Г-н Говард. Есть ли у них какое-либо правительство?

Г-н Самнер. Я понимаю так, что у них есть правительство, которое находится в лагере. В отношении этого сенатор знает не меньше меня; но это вновь возвращает нас к необходимости получения информации.

Г-н Говард. Какое-либо гражданское правительство, какая-либо законодательная власть для фактического осуществления законодательных функций?

Г-н Самнер. Я думаю, нет никаких доказательств того, что существует законодательный орган; и я должен сказать, что с большим нетерпением ожидаю доказательств их действий по вопросу о самом рабстве. Какая у нас есть гарантия, что рабство будет прекращено этими повстанцами? Есть ли у них воля? Есть ли у них власть? Я знаю о сообщении, что они отменили рабство, но это сообщение оставляет желать много лучшего. Я хочу, чтобы оно было подтверждено и избавлено от всяких сомнений. Говорят, что существуют два декрета — один для чтения внутри страны, а другой для чтения за рубежом. Правда ли это? И даже если это неправда, есть ли какая-либо гарантия, что повстанцы способны исполнить этот декрет? Но в то время как я требую отмены рабства от повстанцев, я предъявляю то же требование к Испании. Почему эта держава медлит?

Г-н Мортон. Я спрашиваю сенатора, не подтвердила ли Испания недавно существование рабства на Кубе и в Пуэрто-Рико, особенно в Пуэрто-Рико, опубликовав новую конституцию, гарантирующую существование рабства?

Г-н Самнер. Я не могу точно проинформировать сенатора по этому пункту. Однако я знаю достаточно, чтобы убедиться, что Испания отстает в этом вопросе; и если бы мой голос мог достичь ее сейчас, он умолял бы ее поторопиться, поспешить отменить рабство не только на Кубе, но и в Пуэрто-Рико. Его продолжающееся существование — это позор, и оно должно быть прекращено.

У меня нет желания подробно останавливаться на этой теме. Однако есть еще одно замечание, сделанное сенатором от Висконсина, на которое я буду вправе ответить. Он упоминает дело «Хорнета» и разбирательство в отношении этого судна. Мне сейчас не пристало оправдывать те действия. Возможно, они были правильными согласно статуту, а возможно, и нет; но для меня совершенно ясно, что дела «Хорнета» и испанских канонерских лодок четко различимы, и, если Сенат позволит мне на мгновение, я сделаю это различие, думаю, совершенно очевидным. Мы все знаем, что два, три, четыре или дюжина человек могут начать войну против Правительства, могут начать войну против короля. Предатель начинает войну против короля. Король, когда он выступает против предателя, не начинает войну. Он просто действует в рамках осуществления своих исполнительных функций, чтобы утвердить свою власть. И в духе этой иллюстрации я склонен полагать, что Соединенные Штаты были вполне оправданы, даже согласно этому статуту, в задержании «Хорнета»; но они не были бы оправданы в задержании испанских канонерских лодок. «Хорнет» вел войну против Испании и поэтому подлежал аресту. Канонерские лодки не ведут никакой войны просто потому, что восстание, против которого они должны быть использованы, не достигло состояния войны.

Г-н Карпентер. Позволит ли сенатор задать мне еще один вопрос?

Г-н Самнер. Разумеется.

Г-н Карпентер. Я хочу знать следующее: не зависит ли состояние нейтралитета обязательно от того факта, что между двумя сторонами идет война? Может ли существовать какой-либо нейтралитет, если между кем-то не идет вооруженная борьба? Теперь, если для одной из этих сторон является нарушением нашего Закона о нейтралитете прийти и оснастить суда в Соединенных Штатах, не является ли это в равной степени нарушением для другой? Или наше притворство в нейтралитете — это ложь, обман и заблуждение?

Г-н Самнер. Г-н Президент, я не рассматриваю это как вопрос нейтралитета. Пока не признана воюющая сторона этих людей, они сами по себе не являются державой, они не являются народом. Поэтому не может быть никакого нейтралитета со стороны нашего Правительства между Испанией и ее восставшими подданными, пока они не достигнут состояния народа. Они не достигли этой точки; и поэтому я утверждаю, что в данный момент нет вопроса о нейтралитете и что аргумент сенатора в этом отношении был неприменим. Когда будет признана воюющая сторона повстанцев, тогда появится случай для нейтралитета, и не раньше.

ДОПУСК ВИРГИНИИ К ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВУ В КОНГРЕССЕ.

Речи в Сенате, 10, 11, 12, 13, 14, 19, 21 января 1870 г.

10 января 1870 года Сенат приступил к рассмотрению Совместной резолюции, представленной Юридическим комитетом, объявляющей: «Что штат Виргиния имеет право на представительство в Конгрессе Соединенных Штатов», — поскольку она, как было сказано, «во всех отношениях выполнила Акты о Реконструкции Юга».

Г-н Самнер, опасаясь, что это выполнение было лишь формальным и что мятежный дух по-прежнему является доминирующим влиянием в Виргинии, настоял на отсрочке меры на несколько дней, чтобы предоставить возможность для получения информации, отметив:

Меня заверяют, что существуют резолюции публичных собраний в разных частях Виргинии, что есть бумаги, письма, сообщения, все из которых направлены на то, чтобы пролить свет на фактическое положение вещей в этом штате, которые в течение короткого времени, самое большее нескольких дней, будут представлены в Сенат. В этих обстоятельствах я со всей почтительностью заявляю, не обращаясь с какой-либо просьбой относительно себя, что меру следует отложить на несколько дней, возможно, на неделю, до следующего понедельника, и что тогда ее следует взять в работу и довести до конца. Моя цель состоит в том, чтобы, когда Сенат будет действовать по этой важной мере, он действовал мудро, обладая адекватными знаниями, и чтобы впредь у него не было повода сожалеть о своем решении. Сколько сейчас, сэр, тех, кто, основываясь на информации в наших газетах сегодня, не отозвал бы голос, которым Теннесси была объявлена имеющей право на свое место в качестве штата! Вы, сэр, читали тот отчет, подписанный представителями Теннесси и ее уважаемым сенатором здесь, по правую руку от меня [г-ном Браунлоу]. Из него вы увидите положение вещей в этом штате в данный момент. Разве нет урока, сэр, в этом положении вещей? Не учит ли это нас быть осторожными, прежде чем мы вернем этот великий штат Виргиния в руки людей, которые направляли его на войну против Национального правительства? Сэр, это огромная ответственность. Я хочу, чтобы Сенат осуществлял ее только после адекватного знания и расследования. Я не верю, что у них есть средства в данный момент для принятия надлежащего решения.

После продолжительных дебатов предложение г-на Самнера окончательно оформилось в ходатайство его коллеги [г-на Уилсона] отложить дальнейшее рассмотрение резолюции на три дня. В ответ г-ну Стюарту из Невады, который курировал меру и который настаивал на том, что «никто не смог найти причину, достойную рассмотрения, почему они не должны действовать утвердительно немедленно», г-н Самнер сказал:

Г-н Президент, — мне кажется, что эта дискуссия сегодня неотвратимо ведет к одному выводу — что Сенат сейчас не готов действовать. Я не говорю, что он не будет готов через один, два или три дня, или через неделю; но сейчас он не готов действовать. Ни один сенатор не выступил, ни с одной, ни с другой стороны, который не выдвинул бы правовые аргументы, некоторые из которых были представлены впервые в этой Палате. Едва ли нашелся сенатор, который не представил бы вопросы факта. Как мы должны их определить? Время существенно. Мы должны иметь возможность заглянуть в бумаги, изучить доказательства и, если мой друг простит меня, изучить также закон, чтобы увидеть, является ли вывод, на котором он стоит так твердо, тем, на котором Сенат может утвердиться навеки. Сенатор должен помнить, что то, что мы делаем сейчас в отношении Виргинии, мы делаем постоянно и бесповоротно, и что мы затрагиваем интересы этого великого штата, и, я утверждаю, также безопасность большой части его населения. Сэр, я не желаю действовать в спешке и в невежестве, чтобы иметь дело с таким великим вопросом. Давайте рассмотрим его, давайте подойдем к нему осторожно и уделим ему нечто из того внимания, которого требует величие вовлеченного интереса.

Я думаю, поэтому, предложение моего коллеги, чтобы этот вопрос был отложен на несколько дней, является правильным; это соответствует обычному ходу дел Сената, и оно подкреплено очевидным доводом в данном конкретном случае. Я предпочел бы, чтобы отсрочка была до следующего понедельника, и я буду точен в изложении своей причины. Это не имеет личного отношения ко мне. Мой друг из Нью-Йорка сказал или намекнул, что если сенатор от Массачусетса желает, чтобы ему пошли навстречу, он будет готов, конечно, согласиться удовлетворить его. Теперь я бы не хотел, чтобы это ставилось на такую почву; я представляю это как деловой вопрос; и я, как сенатор, заинтересованный в решении этого дела, хочу иметь время, чтобы прочитать эти бумаги и получить те знания, которые позволят мне принять окончательное решение по делу. У меня сейчас нет знаний, которые я желаю, относительно фактического положения вещей в Виргинии. Меня заверяют те, кому я доверяю, что в течение нескольких дней эти доказательства будут представлены. Разве Сенат не примет их? Будет ли он спешно, бездумно, опрометчиво стремиться к выводу, о котором, достигнув его, он может впоследствии найти повод пожалеть? Давайте, сэр, действовать так, чтобы у нас впредь не было сожалений; давайте действовать так, чтобы народ Виргинии впредь был в безопасности и чтобы он мог выразить свою благодарность Конгрессу Соединенных Штатов, который помог защитить его.

Сенатор от Невады сказал, что если мы выступим против настоящего законопроекта, мы принесем в жертву Законодательное собрание штата. Я предлагаю этому сенатору, что если мы не выступим против этого законопроекта, мы принесем в жертву народ штата. Что, сэр, такое Законодательное собрание, избранное так, как это недавнее Законодательное собрание было избрано в Виргинии, состоящее из недавних мятежников, все еще наполненных и кипящих тем старым мятежным огнем, — что такое это Законодательное собрание на весах по сравнению с безопасностью этого великого народа? Сэр, я кладу на одну чашу весов благополучие штата Виргиния, будущую безопасность его многочисленного населения, исторического и памятного в наших анналах, а на другую чашу весов я кладу Законодательное собрание, состоящее из недавних мятежников. Чтобы спасти это Законодательное собрание, сенатор от Невады спешит принести в жертву народ штата.

Ходатайство об отсрочке было отклонено — 25 голосов «за», 26 «против» — и дебаты по Совместной резолюции продолжились: первым вопросом была поправка, предложенная г-ном Дрейком из Миссури, предусматривающая, что принятие Законодательным собранием Виргинии в любое время после этого любого акта или резолюции, отменяющей или аннулирующей его ратификацию Пятнадцатой статьи поправки к Конституции Соединенных Штатов, должно привести к исключению штата из представительства в Конгрессе и возвращению его к прежнему временному правительству.

11 января г-н Самнер, вслед за г-ном Мортоном из Индианы, в поддержку предложенной г-ном Дрейком поправки и, вместе с ним, отстаивая сохраняющуюся власть Конгресса над штатом после Реконструкции Юга, сказал:

Г-н Президент, — у меня есть только одно слово, и это слово благодарности сенатору от Индианы за полное присоединение, которое он сейчас выражает к принципу конституционного права, который, я не сомневаюсь, является неоспоримым. Конгресс Соединенных Штатов будет вечно обладать властью защищать Реконструкцию Юга. Ни один из этих штатов, чем бы он ни занимался впредь, не сможет избежать этой далеко идущей власти. Я называю ее далеко идущей: она достигнет так же далеко, как и попытка противодействовать ей; она совпадает по объему с самой Конституцией. Я не сомневаюсь в этом, и я восхищен тем, что выдающийся сенатор от Индианы оказал ей поддержку своим авторитетом.

Хотя я чувствую такую благодарность моему другу из Индианы за то, что он сказал по этому пункту, он позволит мне выразить свое несогласие с другим его положением. Он говорит, что мы сейчас обязаны по нашим Актам о Реконструкции Юга принять Виргинию. Я отрицаю это.

Г-н Мортон. Позволит ли сенатор мне одно мгновение?

Г-н Самнер. Разумеется.

Г-н Мортон. Я не претендую на то, что в Актах о Реконструкции Юга есть какая-либо статья, которая прямыми словами требует от нас принять Виргинию после выполнения определенных условий; но я хочу сказать, что вместе с этими законами стране было дано понимание, столь же ясное и отчетливое, как если бы оно было написано в статуте, что после полного и почетного их выполнения эти штаты должны быть приняты. Я спрошу моего друга из Массачусетса, не существовало ли этого понимания?

Г-н Самнер. Мой ответ сенатору содержится в последнем разделе Акта, разрешающего представление конституций этих штатов, следующим образом:

«Что разбирательство в любом из указанных штатов не должно считаться окончательным или действовать как полное их восстановление, пока их действия соответственно не будут одобрены Конгрессом».

Что это означает? Все дело выносится на рассмотрение Конгресса. Мы должны изучить его и рассмотреть обстоятельства, при которых прошли эти выборы, и увидеть, можем ли мы справедливо дать им наше одобрение. Разве это пустые слова? Разве они не были введены с целью? Было ли это просто для вида? Было ли это для обмана? Был ли это подвох? Нет, сэр; это было там с прицелом на практический результат, чтобы встретить именно тот случай, который сейчас перед Сенатом, — то есть кажущееся выполнение требований нашей политики Реконструкции Юга, но провал по существу.

Теперь я прочитаю то, что было в законопроекте от 2 марта 1867 года, озаглавленном «Акт об обеспечении более эффективного управления мятежными штатами». В преамбуле он объявляет, что «необходимо, чтобы мир и надлежащий порядок поддерживались в указанных штатах», — сильные слова! — «пока лояльные и республиканские правительства штатов не могут быть законно установлены». Это то, что Конгресс должен требовать. С этой целью Конгресс должен изучить обстоятельства дела; он должен рассмотреть, каково там положение народа, — является ли это новое правительство лояльным, находится ли оно в руках лояльных людей. К этой обязанности Конгресс призывается самим своим законодательством; обязанность изложена заранее.

И так вы можете пройти через все эти статуты о Реконструкции Юга, и вы обнаружите, что по всем ним весь вопрос в конечном итоге возвращается к усмотрению Конгресса. Весь этот вопрос сейчас находится на усмотрении Конгресса. Я верю, что Конгресс будет осуществлять его так, чтобы жизнь, свобода и собственность были в безопасности.

12 января г-н Самнер представил меморандум от граждан Виргинии, находившихся тогда в Вашингтоне, претендующих на то, чтобы представлять лояльный народ этого штата, в котором они объявляют себя «обеспокоенными скорейшим принятием штата к представительству на таких условиях, чтобы лояльное гражданское правительство могло поддерживаться, а права лояльных людей были обеспечены; что, — говорят они, — мы уверены, не может быть случаем, если Конгрессом будет наложено какое-либо условие, меньшее, чем применение тест-присяги к Законодательному собранию». В качестве оснований этого убеждения они указывают, среди прочих вопросов, на продолжающиеся проявления мятежного духа в обществе — преобладание мятежной партии в недавно избранном Законодательном собрании, полученное, как они настаивают, «путем запугивания, мошенничества, насилия и предотвращения свободы слова», — и особенно на доказательства нелояльности и преднамеренной недобросовестности в отношении новой Конституции штата, проявленные в речах и других высказываниях губернатора и членов Ассамблеи — высказываниях, со стороны некоторых из последних, сопровождавшихся грубым оскорблением выдающегося члена Конгресса от Массачусетса: все из чего, говорят меморандумисты, «если слушание может быть проведено сейчас, и которое мы почтительно просим предоставить, мы обязуемся показать присяжными свидетелями безупречного характера, проживающими в Виргинии».

Меморандум был встречен осуждением как «неуважительный», «несправедливый и оскорбительный», «просто плач тех, кто был побежден», «происходящий с целью не допустить Виргинию», «насмешка над нашей собственной данной верой и честью», — и его представление подверглось критике с соответствующей суровостью — сенаторы от Невады возглавили нападение. Г-н Самнер ответил:

Г-н Президент, — дошло ли до того, что лояльный народ Виргинии не может быть услышан в этой Палате? что петиция, представленная членом этого органа, исходящая от них, должна получить сначала осуждение сенатора от Невады по правую руку от меня [г-на Ная], а затем осуждение сенатора от Невады по левую руку от меня [г-на Стюарта]? Почему лояльный народ Виргинии должен быть так выставлен? Что они сделали? Сэр, в каком отношении эта петиция открыта для возражений? Сенатор говорит, что она неуважительна. К кому? К этому органу? К другой Палате? К Президенту Соединенных Штатов? К какой-либо ветви этого Правительства? Ни в малейшей степени. Она неуважительна, согласно сенатору от Невады, к нынешнему губернатору Виргинии, и он берется изложить свое дело.

Теперь, сэр, мне нечего сказать о нынешнем губернаторе Виргинии. Мне говорят, что он в этой Палате; но я не имею чести быть с ним знакомым, и я очень мало знаю о нем. Я не делаю никаких утверждений, никаких предположений относительно его прежнего курса. Возможно, он всегда был таким же здравым, как сам сенатор от Невады; но петиционеры из Виргинии говорят обратное. Они находятся в таких обстоятельствах, что знают о нем больше, чем сенатор от Невады или чем я; и они находятся в таких обстоятельствах, что имеют большую ставку в его будущем поведении. Находясь в таких обстоятельствах, они посылают свою уважительную петицию в эту Палату, прося о слушании; и каков ответ? Осуждение от одного сенатора Невады, подхваченное осуждением от другого сенатора Невады. Голос Невады по этому случаю един, он один, чтобы осудить лояльную петицию из Виргинии.

Разве я не был прав, представляя петицию? Должны ли эти люди остаться неуслышанными? Комитет, который представляет сенатор, возглавляемый сенатором от Иллинойса [г-ном Трамбуллом], а теперь возглавляемый им самим, проталкивает эту меру к поспешному выводу. Эти петиционеры, имея этот большой интерес в результате, просят о слушании. Несколько дней назад я осмелился, почтительно, с почтением, просить, чтобы эта мера была отложена на несколько дней, чтобы дать возможность для такого слушания. Мне было отказано. Сенатор от Невады не согласился, и с помощью демократов он проталкивает эту меру вперед. Сэр, естественно, позвольте мне сказать, что тот, кто действует в этом новом союзе, должен насмехаться над правом петиции. Когда кто-то начинает действовать с такими союзниками, я могу хорошо представить, что он теряет нечто из своей первоначальной преданности великим фундаментальным принципам нашего Правительства.

Кое-что было сказано моим другом, другим сенатором от Невады [г-ном Наем], по поводу другого отрывка петиции, ссылающегося на выдающегося коллегу моего собственного. Почему, сэр, этот самый отрывок предоставляет свидетельство против дела, представленного сенатором от Невады. Он показывает, насколько мало доверия заслуживают эти люди. Он показывает игру предательства, которую они предприняли. Он показывает, как они намерены протолкнуть эту меру через Конгресс, чтобы получить для Виргинии независимость штата. Готовы ли вы к этому выводу? Готовы ли вы расстаться с этим великим контролем, который все еще остается у Конгресса, посредством которого может поддерживаться безопасность для прав всех?

Кое-что было сказано разными сенаторами о данной вере. Сэр, есть вера, которая дана, и на ней я буду стоять, если Богу будет угодно, до конца. Это не что иное, как следующее: обеспечить права всех, без различия цвета кожи, в штате Виргиния. Когда я смогу обеспечить эти права, когда я смогу увидеть, что они твердо установлены вне досягаемости мошенничества, вне насилия оппозиции, тогда я согласен, чтобы этот штат снова принял свое независимое положение. Но до тех пор я говорю: Ждите! Во имя Справедливости, во имя Свободы, ради Прав Человека, я умоляю Сенат подождать.

13 января, в ответ на критику г-на Трамбулла из Иллинойса, г-н Самнер сказал:

Именно в продолжение усилий, которые я предпринял в первый день этой недели, вчера я представил меморандум от лояльных граждан Виргинии здесь, в Вашингтоне. Я представил его как меморандум и просил прочитать его. Сенатор от Невады [г-н Стюарт] в замечаниях, которые он так любезно сделал в отношении меня позже в тот же день, сказал, что, прося прочитать его, я принял его. Я могу простить это замечание сенатору от Невады, который менее опытен в этой Палате, чем сенатор от Иллинойса; но последний сенатор повторил по существу то же самое замечание. Сэр, это новая позиция, что при представлении меморандума человек принимает его, особенно когда он просит прочитать его. Почему, сэр, что такое право петиции? Сведено ли оно к тому, что никакая петиция не может быть представлена, если сенатор не одобряет ее, или что никакая петиция не может быть прочитана по просьбе сенатора, если он не одобряет ее? Такое ограничение права петиции зашло бы далеко, чтобы сократить его до того несчастного состояния в те прорабовладельческие дни, которые некоторые из нас помнят. Сэр, я был прав, представляя меморандум, и прав, прося прочитать его.

А теперь каков его характер? Он излагает положение вещей в Виргинии, которое вполне могло бы заставить Сенат остановиться. Я думаю, ни один беспристрастный человек не мог слушать этот меморандум, не видя, что он содержит утверждения, относительно которых Сенат должен быть проинструктирован, прежде чем он приступит к голосованию. Считаете ли вы, сэр, что, когда вы устанавливаете это Законодательное собрание, вы передаете народ Виргинии под его власть? Считаете ли вы, что этому органу принадлежит выбор судей? Вся судебная система штата должна быть организована им. Это может быть сделано в интересах Свободы и Человечности или в древних интересах Мятежа. Я хочу, чтобы эта судебная система была чистой и преданной Правам Человека. Но если будет проводиться политика, которая находит такую решительную поддержку, особенно со стороны сенатора от Иллинойса, прощай тогда такая судебная система! — та судебная система, которую часто называют Палладиумом Содружества, посредством которой обеспечивается справедливость, защищаются права и все люди находятся в безопасности. Вместо этого у вас будет судебная система, верная только тем, кто недавно был в мятеже. У вас будет судебная система, которая повернется лицом, как кремень, против тех лоялистов, которые находят так мало благосклонности у сенатора от Иллинойса. У вас будет судебная система, которая будет следовать духу, который сенатор проявил сегодня, и делать мало что другое, кроме как мстительно преследовать этих лоялистов.

Было упоминание о губернаторе Виргинии. Сенатор говорит, что я совершил нападение на него. О, нет! Как я напал на него? Я просто сказал, что понял, что он в Палате, как избранный член от Ричмонда был в Палате. Это все, что я сказал. Но теперь есть кое-что относительно этого губернатора, на что я хотел бы получить ответ: возможно, сенатор сможет ответить на него. У меня здесь речь, якобы произнесенная им на сельскохозяйственной ярмарке в юго-западной части Виргинии после выборов, из которой, с вашего разрешения, но, сэр, нисколько не принимая ее и не делая себя каким-либо образом ответственным за ее содержание, я прочитаю.

Г-н Уокер, обращаясь к аудитории, говорит:

«Немного разговоров иногда приносит много пользы; и те, что были потрачены в ходе недавней кампании, я услышал голосом грома 6 июля, когда народ вашего благородного старого Содружества объявил себя против вандализма, мошенничества и предательства. Виргиния освободила себя от тирании орды жадных бакланов и беспринципных карпетбеггеров, которые пришли, чтобы истощить ее самые жизненные силы. У меня нет другого чувства, кроме жалости к оппозиционной партии, которая была обманута и ведома авантюристами, имеющими в виду только свое личное возвеличивание и цели, без интереса, характера или самоуважения на кону; ибо этого большинство из них никогда не имело».

Теперь, сэр, каковы действующие слова этой замечательной речи? Что этот самый губернатор Уокер, который находит защитника — я могу сказать, принимая термин раннего права, соприсяжника — в сенаторе от Иллинойса, объявляет, что этими недавними выборами Виргиния «объявила против вандализма, мошенничества и предательства, — освободила себя от тирании орды жадных бакланов и беспринципных карпетбеггеров, которые пришли, чтобы истощить ее самые жизненные силы».

Таков язык, которым этот губернатор характеризует лояльных людей с Севера, с Запада, со всех частей страны, которые после свержения Мятежа отправились туда со своими домашними богами, со своей энергией, со своим характером, со своими средствами, чтобы внести вклад в ресурсы штата! Сэр, что все это предполагает? В моем представлении — несчастные дни в будущем; в моем представлении — что угодно, только не справедливость для преданных лояльных людей и юнионистов этого штата. И теперь, сэр, пока я выступаю с этой мольбой за них, позвольте мне снова сказать, что я не представляю исключительной претензии на то, чтобы представлять их; я говорю сейчас только потому, что другие не говорят; и как в другие дни, когда я сталкивался с оппозицией сенатора от Иллинойса, я часто был в небольшом меньшинстве, иногда почти один, я могу быть таким и сейчас; но у меня есть полное убеждение, что курс, который я сейчас принимаю, будет оправдан будущим. Достаточно печально, если это так! Я надеюсь, что может быть иначе.

Поправка г-на Дрейка была отклонена. Другая, предложенная вслед за этим г-ном Эдмундсом из Вермонта и впоследствии измененная, требующая от членов Законодательного собрания перед занятием или возобновлением своих мест, а от должностных лиц штата перед вступлением в должность принести присягу о прошлой лояльности или снятии ограничений, была принята. Другие положения, против исключения из гражданских прав по признаку расы или цвета кожи, либо путем будущих поправок к существующей Конституции штата, либо путем отмены ратификации штатом любой поправки к Национальной Конституции, были выдвинуты как «фундаментальные условия» принятия. В аргументе 14 января, отстаивающем законность таких условий, при том что на рассмотрении был вопрос о положении такого характера, предложенном г-ном Дрейком, г-н Самнер выступил следующим образом:

Г-н Президент, — кое-что было сказано о термине, которым должно быть обозначено это предложение. Один не назовет его «компактом», находя в этом термине большую опасность, но в то же время он отказывает несчастному народу в Виргинии, который сейчас смотрит на нас в поисках защиты, в такой гарантии, которая может быть найдена в этом предложении. Что касается меня, сэр, я не ставлю вопрос о терминах. Назовите это одним или другим, это одно и то же, ибо в нем есть защита. Назовите это компактом, я принимаю это. Назовите это законом, я принимаю это. Назовите это условием, я принимаю это. Это все три — условие, закон, компакт, — и, как все три, обязывающее. Старые юридические книги говорят о тройной веревке. Здесь она у вас.

Мой друг из Висконсина [г-н Карпентер] впадает в другую ошибку, — он простит меня, если я укажу на нее, — которую я отмечаю с сожалением. Он превозносит технический штат над реальным штатом. Он хорошо знает, что такое технический штат, который находится в форме, в техничности, в привилегии, если угодно, — ибо он сделал себя сегодня защитником привилегии. В моем представлении штат — это народ, и его высшая обязанность — их справедливая гарантия; и когда объявляется, что штат впредь не должен отнимать право у любого из своих людей, здесь нет нарушения чего-либо, что принадлежит штату. Я умоляю моего друга помнить об этом различии. Штат не может иметь права или привилегии совершать зло; равно как и отрицание этой претензии не может умалять штат или каким-либо образом нарушать его полное равенство с другими штатами. Штаты не имеют власти, кроме как творить справедливость. Любая власть сверх этого противоречит Гармониям Вселенной.

С тех пор как сенатор выступил, я послал в другую комнату за Декларацией независимости, чтобы прочитать предложение, которое вне всякого сомнения является пробным камнем наших институтов, к которому должны быть приведены все полномочия штата. Вот оно:

«Мы, поэтому, представители Соединенных Штатов Америки, собравшиеся на общий Конгресс, призывая Верховного Судью Мира в свидетели правоты наших намерений, именем и властью доброго народа этих Колоний, торжественно публикуем и объявляем, что эти Соединенные Колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами».

И затем она продолжает говорить, что —

«Они имеют полную власть вести войну, заключать мир, вступать в союзы, устанавливать торговлю и совершать все другие акты и вещи, которые независимые штаты могут по праву совершать».

Вот претензия с ее ограничением — великая претензия и ее великое ограничение. Претензией была Независимость; ограничением была Справедливость.

«Которые независимые штаты могут по праву совершать»: ничего другого, ничего, что штат не может по праву совершать. Теперь, сэр, помните, не забывайте, что нет ни одной вещи, запрещенной этими фундаментальными условиями, которую штат может по праву совершать. Поэтому, сэр, во имя Права, я настаиваю, что это является обязательным для штата. Это обязательно, даже если этого там нет; и это обязательно, будучи там. Его вставка подобна уведомлению или провозглашению вечного обязательства.

Г-н Карпентер. Позволит ли сенатор мне задать ему вопрос?

Г-н Самнер. Разумеется.

Г-н Карпентер. Говоря о штате этого Союза, не понимает ли сенатор этот термин как относящийся к корпорации, так сказать, — Правительству штата?

Г-н Самнер. Я не понимаю.

Г-н Карпентер. Я спрашиваю сенатора, тогда, каким образом штат Виргиния вышел из Союза, кроме как путем уничтожения Правительства штата, которое было членом Союза? Ее территория всегда была внутри; ее народ всегда был подчинен законам Соединенных Штатов.

Г-н Самнер. В этом я согласен с сенатором. Ее народ всегда был внутри; ее территория всегда была внутри.

Г-н Карпентер. Но ее Правительство — нет.

Г-н Самнер. Не вышло. Ее Правительство было уничтожено.

Г-н Карпентер. Да, и тем самым она перестала быть членом Союза.

Г-н Самнер. Скорее, чем сказать, что она перестала быть членом Союза, я бы сказал, что ее Правительство было уничтожено. Она никогда не была способна вывести ни одного фута своей земли или ни одного из своих людей за пределы юрисдикции Нации. Народ составляет штат в справедливом смысле, и всегда было нашей обязанностью защищать их, и это я сейчас предлагаю сделать.

Я возвращаюсь к пункту, что то, что предлагается запретить этими фундаментальными условиями, никакой штат не может по праву совершать. Поэтому требовать, чтобы Виргиния не совершала этих вещей, не является нарушением чего-либо, что принадлежит штату, ибо штат не может иметь такой привилегии. Мой друг сделал себя, я сказал, защитником привилегии. Он жаловался, что если мы наложим эти условия, мы умалим «привилегии» штата. Ничего подобного. Штат не может иметь такой вещи. Сенатор не стал бы урезать штат в его справедливых пропорциях. Когда станет очевидно, что лицензия на совершение зла — это только варварство?

Затем, опять же, сенатор говорит, если это уже запрещено, зачем повторять запрет в форме нового условия? Почему, сэр, мой друг слишком хорошо начитан в истории Свободы и ее борьбы, чтобы задавать этот вопрос серьезно. Разве он не помнит, как в английской истории Свобода была завоевана именно такими повторениями? Это началось с Великой хартии вольностей, за которой вскоре последовало повторение; затем снова, во времена Карла Первого, другое повторение; и затем снова, во время Революции 1688 года, еще одно повторение. Но разве кто-нибудь в любую из тех великих эпох говорил, что повторение было излишним, потому что все содержалось в Великой хартии вольностей? Верно, все было там; но повторение было необходимо, чтобы донести это до знания и совести народа.

Г-н Карпентер. Позволит ли сенатор мне?

Г-н Самнер. Разумеется.

Г-н Карпентер. Не является ли великим различием тот факт, что Англия не имеет писаной Конституции, — что Великая хартия — это просто Акт Парламента, который может быть отменен завтра? У нас есть писаная Конституция; и когда ее условия и положения однажды ясны, не ослабляем ли мы, не показываем ли мы наше отсутствие веры, то есть наше отсутствие уверенности в ценности положений, переиздавая ее в форме статута?

Г-н Самнер. Я должен сказать, что не могу следовать за моим другом к этому выводу, и я не вижу разницы, которую он делает между Великой хартией вольностей в Англии и нашей Конституцией. Я верю, что они очень похожи. И я верю, что время близко, когда другой документ нашей истории будет стоять бок о бок с Конституцией и пользоваться с ней равной властью, как он имеет больше, чем известность Конституции: я имею в виду Декларацию независимости. Это первая Конституция нашей истории. Это наша первая Великая хартия вольностей. Ни один штат не может отойти от нее; ни эта Нация не может отойти от нее. Всем обещаниям и обязательствам той великой Декларации мы все обязаны, будь то как Нация или как штат. Нация, когда она склоняется перед ними, возвышает себя; и когда она требует их исполнения от штата, снова возвышает себя и возвышает штат также.

Так я это вижу. Хорошо, сэр, я знаю, что в другие дни, когда рабство преобладало в этой Палате, было другое правило интерпретации; но я думал, что наша война изменила все это. Сэр, в моем представлении величайшей победой в том ужасном конфликте был не Аппоматтокс: о, нет, ни в коем случае! И не был он в триумфальном марше Шермана: о, нет, ни в коем случае! Эта величайшая победа была установлением нового правила интерпретации, посредством которого институты нашей страны посвящены навеки Правам Человека, а Декларация независимости сделана живым письмом вместо обещания. Ясно, несомненно, вне всякого сомнения, это, сэр, было величайшей победой нашей войны — большей, чем любая, найденная на любом поле крови: как победа идей выше любой победы меча; как установление Прав Человека есть цель и завершение правительства, без которого правительство трудно выносить, если не считать его обманом.

17 января Совместная резолюция с поправками была отложена, и Сенат взял в работу законопроект Палаты представителей, который допускал штат к представительству без всяких условий; немедленно после чего г-н Эдмундс внес оговорку относительно присяги, которую должны принести члены Законодательного собрания и должностные лица штата, которая была приложена к прежней мере.

Возобновление этой оговорки вызвало возобновленные и затянувшиеся дебаты, в ходе которых г-н Самнер в речах 18 и 19 числа, в ответ на обстоятельную защиту губернатора Уокера г-ном Стюартом против обвинений в нелояльности и преднамеренной недобросовестности, привел обильные выдержки из речей губернатора и других, вместе с многочисленными письмами из разных частей штата, все из которых служили для того, чтобы показать, как он полагал, что недавние выборы были «одним огромным, колоссальным мошенничеством».

Тем временем коллега г-на Самнера, г-н Уилсон, с целью «законопроекта, в котором все могли бы объединиться», внес предложение о передаче находящегося на рассмотрении законопроекта в Юридический комитет, «с целью тщательного изучения всего вопроса», — предложение, которое со стороны самого Комитета было решительно встречено оппозицией.

По этому положению дела, 19 января, г-н Мортон из Индианы заметил, что «по-видимому, существует упрямая решимость, что Виргиния должна войти согласно законопроекту, представленному Комитетом, или не войти вовсе», — что «сенатор от Невады [г-н Стюарт], со всем своим рвением и своими добрыми намерениями, стоит по существу на пути принятия Виргинии, как и сенатор от Массачусетса [г-н Самнер]»; и, повернувшись к последнему, он сказал: «Кажется, что выдающийся сенатор от Массачусетса не желает, чтобы Виргиния вошла сейчас на каких-либо условиях; и сенатор более ясно развил сегодня утром, чем он делал раньше, в чем заключается его желание. Оно в том, чтобы в Виргинии были новые выборы. Прав ли я в отношении этого?»

Г-н Самнер. Я этого не говорил.

Г-н Мортон. Тогда что означает аргумент сенатора, что последние выборы были чудовищным мошенничеством? Какова цель доказывать, что последние выборы были чудовищным мошенничеством, если сенатор не хочет новых выборов? Давайте придем к пониманию по этому поводу.

Г-н Самнер. Я хочу очистить Законодательное собрание от его мятежников. Я понимаю, что три четверти Законодательного собрания, если не больше, не могут принести тест-присягу. Это то, что я прежде всего предлагаю сделать.

После дальнейших замечаний г-на Мортона г-н Самнер выступил следующим образом:

Г-н Президент, — в том, что сенатор от Индианы сказал в ответ сенатору от Невады, я полностью сочувствую. Я объединяюсь с сенатором от Индианы в его поправках. Я объединяюсь с ним в его стремлениях к той безопасности в будущем, которая, я говорю, является первой великой целью сейчас нашего законодательства в вопросах Реконструкции Юга. Без безопасности в будущем Реконструкция Юга — это провал; и это сейчас должно быть нашей первой, главной целью. Но хотя я объединяюсь с сенатором по этим пунктам, он простит меня, если я предложу ему, что он не оказал мне справедливости в своей ссылке на то, что я сказал. И теперь, сэр, прежде чем я прокомментирую его замечания, я прошу прочитать находящееся на рассмотрении ходатайство.

Председательствующий. (Г-н Энтони из Род-Айленда в кресле.) Находящееся на рассмотрении ходатайство — это ходатайство сенатора от Массачусетса [г-на Уилсона] о передаче законопроекта в Юридический комитет.

Г-н Самнер. Так я и понял, сэр, и именно по этому ходатайству я говорил. Я утверждал, что законопроект и все находящиеся на рассмотрении вопросы должны быть переданы в Комитет, — и на каком основании? Что выборы были проведены путем колоссального мошенничества. Сенатор жалуется, потому что я не пошел дальше и не сказал, хочу ли я новых выборов или нет. Случай этого не требовал. Я не имею привычки, сенатор хорошо знает, колебаться в выражении своих мнений; но логически время не пришло для выражения какого-либо мнения по этому пункту. Мой аргумент был в том, что должно быть расследование. На этот пункт, Сенат хорошо знает, я направлял внимание с начала этих дебатов. Я сказал: «Зачем ускорять это дело? Зачем спешить к этому опрометчивому завершению? Зачем, без расследования, передавать лоялистов Виргинии, связанных по рукам и ногам, в качестве жертв?» Это то, что я сказал; и это не ответ для моего друга — говорить, что я не заявляю, хочу ли я новых выборов или нет.

Когда расследование было проведено, и мы знаем официально и в аутентичной форме точные факты, я буду готов удовлетворить все требования случая — так, по крайней мере, я верю. Мой друг, поэтому, был преждевременен в своем предложении ко мне. Могу ли я напомнить ему тот инцидент в истории нашей профессии, когда очень ученый и выдающийся главный судья Англии сказал советнику в суде: «Не прыгай, прежде чем дойдешь до перелаза», — другими словами, не говори по пункту, пока пункт не возник? Пункт, который сенатор представляет мне, еще не возник; вопрос не стоял перед Сенатом, должны ли быть новые выборы или нет. Не было такого ходатайства; равно как и случай не требовал его рассмотрения. Моей целью было со всей простотой показать причины для расследования. Теперь может быть, что, когда это расследование будет проведено, окажется, что я ошибаюсь, — что эти выборы не являются тем ужасным мошенничеством, в которое я верю, — что лояльный народ, черный и белый, будет впредь в безопасности в штате Виргиния при предложенной Конституции. Может быть, все это станет очевидным по отчету вашего Комитета. Это не очевидно сейчас. Напротив, очевидно как раз обратное. Очевидно, что лоялисты не будут в безопасности, что вольноотпущенники будут страдать от неизвестной опасности, если вы сейчас не набросите на них свою защищающую руку.

Это моя цель. Я хочу обеспечить безопасность. Я хочу окружить всех моих сограждан в этом штате непроницаемой эгидой. Разве это не честное желание? Разве это не справедливое стремление? Я знаю, что мой друг из Индианы разделяет его со мной; я не претендую на монополию на него, но я упоминаю его, чтобы объяснить аргумент, который я сделал.

В ходе этих дебатов было повторение утверждений по определенным пунктам. Я упоминаю два — одно факта, а другое права. Было сказано, что мы обязаны принять Виргинию, и это утверждение повторялось во всяком виде; и затем говорится, что с точки зрения права тест-присяга не требуется. Теперь на оба эти утверждения, будь то факта или права, я отвечаю: «Вы ошибаетесь». Обязательство принять Виргинию не может быть показано, а требование тест-присяги может быть показано.

Странно видеть забывчивость великих принципов, к которой сенаторы были приведены партийностью. Некоторые сенаторы забывают народ, забывают простых людей, только чтобы помнить мятежников. Они забывают, что наша постоянная обязанность — защищать наших сограждан в Виргинии любой ценой. Это наша первая обязанность, которая не может быть отложена. В реконструкции Виргинии это должен быть вечно присутствующий пробный камень.

Посмотрите на текст Актов о Реконструкции Юга или их дух, и это одно и то же. По их тексту первая и повелевающая обязанность — «чтобы мир и надлежащий порядок поддерживались в указанных штатах, пока лояльные и республиканские правительства штатов не могут быть законно установлены»; и до тех пор «любые гражданские правительства, которые могут существовать в них, должны считаться только временными и во всех отношениях подчиненными высшей власти Соединенных Штатов в любое время отменить, изменить, контролировать или заменить их». Таковы обязанности и полномочия, возложенные на Конгресс самими условиями первого Акта о Реконструкции Юга. Обязанность состоит в том, чтобы видеть, что «лояльные и республиканские правительства штатов» были установлены; и власть состоит в том, чтобы «отменить, изменить, контролировать или заменить» временные правительства.

Недостаточно сказать, что Виргиния выполнила определенные требования, предусмотренные законом. Этого недостаточно. Сенат должен быть уверен в том, что ее правительство является лояльным и республиканским. Это открывает вопрос о фактах. Лояльна ли Виргиния? Лояльно ли ее Законодательное собрание? Лояльно ли новое правительство? На эти вопросы должны быть даны ответы. Как обстоят дела на самом деле? Не говорите мне, что Виргиния выполнила определенные формальные требования. За всем этим стоит великое требование лояльности. Пусть сенаторы, настаивающие на ее скорейшем принятии, докажут эту лояльность. Нет такого данного Конгрессом слова, которое могло бы отменить этот долг. Нелояльность подобна мошенничеству; она порочит весь процесс. Таков прямой смысл текста в его формулировках.

Но если мы обратимся к духу этих актов, вывод становится еще более неоспоримым. Противоречит разуму и здравому смыслу предположение, что Конгресс намеревался закрыть глаза и связать себе руки, чтобы ничего не видеть и ничего не делать, в то время как штат остается нелояльным до мозга костей. И все же таков довод сенаторов, которые выдвигают претензию о данном слове. Вот Виргиния с Конституцией, запятнанной кровью, с Законодательным собранием, дышащим мятежом, и с губернатором, который на протяжении всей долгой предвыборной кампании рекомендовал себя мятежникам, обещая нанести удар по народным школам; а вот Конгресс с завязанными глазами и руками, связанными за спиной. Такова картина. Достаточно просто взглянуть на нее.

Сэр, дело ясное — слишком ясное для споров. Конгресс не с завязанными глазами, и руки у него не связаны. Конгресс должен видеть и должен действовать. Но лояльность штата должна быть подобна солнцу на небесах, чтобы все могли ее видеть. В настоящее время мы не видим ничего, кроме нелояльности.

Следующее утверждение касается присяги на верность (тест-присяги); и в этом пункте я хочу быть точным.

Генерал Кэнби, военный командующий в Виргинии, считал, что присяга на верность, или «железная» присяга, должна требоваться при организации Законодательного собрания Виргинии. Это мнение было высказано после тщательного изучения законов и неоднократно подтверждалось им впоследствии. По его словам, присяга на верность должна применяться до тех пор, пока Конституция не будет одобрена Конгрессом; и в одном из своих писем командующий отмечает: «Ее применение к отделившимся штатам до того, как они получили представительство в Конгрессе, представляется естественным результатом их политических отношений с Союзом, независимо от требований девятого раздела закона от 19 июля 1867 года». На мой взгляд, это мнение неопровержимо, и оно подкрепляется приведенным обоснованием. Ничто не может быть более естественным, чем то, что присяга на верность, которая прямо требовалась от регистрационных комиссий и других должностных лиц, должна требоваться и от Законодательного собрания, пока это находится в компетенции Конгресса. Причина для этого в одном случае была в равной степени применима и к другому; более того, она была даже весомее, если это возможно, в случае с Законодательным собранием, поскольку полномочия последнего являются наиболее жизненно важными. Именно это Законодательное собрание должно положить начало новому правительству штата. От него зависят две важнейшие части системы — суды, которые должны быть реорганизованы, и народные школы. На мой взгляд, противоречит разуму, чтобы создание и контроль над этими двумя великими институтами были доверены нелояльному Законодательному собранию — иными словами, Законодательному собранию, которое не может принести присягу на верность. Требование этой присяги — лишь естественная и разумная мера предосторожности, лишенная суровости или проскрипций. Это делается исключительно ради безопасности. Поэтому генерал Кэнби явно прав, исходя из соображений здравого смысла.

Если обратиться к тексту Актов о Реконструкции Юга, то вывод разума подтверждается прямым требованием. Девятым разделом Акта от 19 июля 1867 года предусмотрено:

«Что все члены указанных регистрационных комиссий и все лица, в дальнейшем избранные или назначенные на должности в указанных военных округах в соответствии с любой так называемой государственной или муниципальной властью, … должны быть обязаны принести и подписать присягу при вступлении в должность, предписанную законом для должностных лиц Соединенных Штатов».

Сенаторы находят двусмысленность в терминах «в соответствии с любой так называемой государственной или муниципальной властью»; но я утверждаю, сэр, что это происходит потому, что они недостаточно внимательно рассматривают всю серию Актов о Реконструкции Юга и не толкуют эти слова в их свете. Если и существует какая-либо двусмысленность, она устраняется другими словами, которые дают точное и неоспоримое определение термина «так называемая государственная власть». Актом о Реконструкции Юга от 2 марта 1867 года предусмотрено, «что до тех пор, пока народ указанных мятежных штатов не будет по закону допущен к представительству в Конгрессе Соединенных Штатов, любые гражданские правительства, которые могут существовать в них, должны считаться только временными и во всех отношениях подчиненными верховной власти Соединенных Штатов». Это ясно и точно. Пока народ не допущен к представительству, правительство штата является «только временным» — или, иными словами, это «так называемая государственная власть». Теперь, Законодательное собрание было избрано в соответствии с «так называемой государственной властью» — то есть в соответствии с конституцией штата, которая была «только временной». Следовательно, согласно самому тексту Актов о Реконструкции Юга, где один акт истолковывает другой, эта присяга на верность должна требоваться.

Если настаивают на том, что Законодательное собрание не было избрано в соответствии с «так называемой государственной властью», то позвольте спросить, в соответствии с какой властью оно было избрано? Возможно, скажут, что Соединенных Штатов. Тогда, безусловно, оно подпадало бы под общее требование Акта от 2 июля 1862 года, предписывающего присягу на верность всем должностным лицам Соединенных Штатов. Но я настаиваю на таком применении закона только в ответ тем, кто хотел бы исключить Законодательное собрание из требований Акта о Реконструкции Юга. Я не могу сомневаться, что оно подпадает именно и конкретно под это требование.

Этот вывод подкрепляется тремя дополнительными аргументами.

1. Резолюцией Конгресса от 6 февраля 1869 года «относительно временных правительств Виргинии и Техаса» объявлено, «что лица, в настоящее время занимающие гражданские должности во временных правительствах Виргинии и Техаса, которые не могут принести и подписать присягу, предписанную Актом под названием “Акт о предписании присяги при вступлении в должность и для других целей”, утвержденным 2 июля 1862 года, должны после принятия настоящей Резолюции быть отстранены от них». Этими ясными словами выражена цель Конгресса. Присяга на верность предписана для всех лиц, «занимающих гражданские должности во временном правительстве Виргинии». Но, согласно требованию первого Акта о Реконструкции Юга, временное правительство существует до тех пор, пока штат не будет допущен к представительству.

2. Затем следует хорошо известное правило толкования, требующее, чтобы слова толковались ut res magis valeat quam pereat — иными словами, так, чтобы цель превалировала, а не погибала. Но сама цель Акта о Реконструкции Юга, по которому возникает этот вопрос, состояла в том, чтобы не допустить мятежников к управлению штатом. Эта цель очевидна от начала и до конца. Но эта цель сводится на нет любым толкованием, отвергающим присягу на верность.

3. Затем следует другое правило толкования, которое имеет равную обязательную силу. Оно заключается в том, что мы всегда должны склоняться к защите свободы и права; и это правило, для двойной гарантии, воплощено в самом тексте закона, смысл которого сейчас рассматривается, а именно в последнем разделе, который гласит:

«Что все положения настоящего Акта и Актов, к которым он является дополнительным, должны толковаться либерально, с тем чтобы все намерения, содержащиеся в них, могли быть полностью и совершенно осуществлены».

Следуя этому правилу, мы находим еще одну причину для такого толкования закона, которое требует присяги на верность.

Таким образом, исходя из существа дела, из естественного значения текста, из света, проливаемого дополнительным законом, из правила толкования, согласно которому цель должна превалировать, а не погибать, и из того другого повелительного правила, которое требует либерального толкования в пользу свободы и прав человека — исходя из всех этих соображений, каждое из которых само по себе достаточно, а все вместе составляют комбинацию непреодолимой, бесконечной силы, мы обязаны требовать присяги на верность.

Есть одно замечание Эндрю Джонсона, справедливое, мудрое и патриотичное, ради которого я могу простить многие упущения по службе, когда он сказал: «Мятежникам — задние ряды». Я заимствую эти слова. Настанет время, когда мятежники будут желанными участниками полноценного партнерства в управлении; но это может произойти только тогда, когда все будут в безопасности в своих правах. До тех пор — «мятежникам — задние ряды».

21 января долгие дебаты завершились обвинением, выдвинутым мистером Трамбуллом в адрес курса мистера Самнера не только в отношении рассматриваемого законопроекта, но и в отношении прежних мер по Реконструкции Юга, и ответом аналогичного масштаба со стороны мистера Самнера, который в отношении Виргинии заключил следующее:

Следующим пунктом в обвинительном акте сенатора было то, что я назвал недавние выборы в Виргинии мошенничеством; и как он встретил это правдивое утверждение? Он принялся доказывать, что генерал Кэнби указал только пять округов, в которых имели место случаи мошенничества. Разве это ответ на мое совершенно иное утверждение? Сенатор неправильно понимает меня или это непреднамеренная подмена предмета спора? Мое заявление было совершенно иным, чем то, которое он мне приписывает. Я не делал заявлений о мошенничестве в отдельных округах, будь их мало или много.

Я сказал, что выборы во всем штате были проведены посредством заговора, охватившего штат от края до края, во главе которого стоял кандидат в губернаторы, с целью получить контроль над штатом и тем самым лишить лоялистов защищающей руки Конгресса. Таково было мое утверждение. Разве на него отвечают, говоря мне, что я не привожу доказательств мошенничества в округах или что было только пять округов, в отношении которых у нас есть такие доказательства? Откуда мне знать, что если бы вы начали расследование, вы не нашли бы таких доказательств во всех округах? Сенатор выступает против расследования, как мы все знаем. Но я не собирался открывать этот вопрос. Моя цель была совершенно иной: показать, что от начала и до конца вся предвыборная кампания была гигантским мошенничеством; что Уокер посредством мошеннического заговора навязал себя штату; что, взывая к мятежникам, он получил их голоса и таким образом установил свою власть с пониманием того, что, будучи установленным, он будет управлять штатом в их интересах.

Тогда, сэр, прощайте, равные права для всех! Прощай, равное правосудие, которое является оплотом справедливого правительства! Прощай, суд присяжных! Прощай, избирательное право для всех! Прощай, та система народных школ, которая необходима для благополучия общества! — все принесено в жертву этому заговору. Таково, сэр, мое утверждение; и, делая это утверждение, я бросил вызов ответу. Я бросаю его сейчас. Когда я впервые сделал его, я оглядел Сенат, я посмотрел на тех, кто наиболее рьяно выступает за эту жертву, и никто не ответил. Никто не может ответить. Доказательства перед Сенатом в речах губернатора и в самих выборах.

Сэр, должен ли я следовать за сенатором в других вещах? Я колеблюсь. Я начал с того, что сказал, что не буду следовать за ним в его выпадах против личностей. Я начал с того, что сказал, что буду отвечать на пункты его обвинения, один за другим, точно по фактам. Разве я не сделал этого, не сворачивая ни вправо, ни влево? У меня нет вкуса к полемике; гораздо охотнее я отдал бы те крохи сил, что остались у меня, прямой защите тех великих принципов, которым была посвящена моя жизнь в скромной мере, не забывая при этом о любых других моих обязанностях как сенатора. Если я в чем-то ошибся, я сожалею об этом. Позвольте мне сказать со всей простотой: я сделал гораздо меньше, чем хотел бы. Я часто терпел неудачи — о, как часто! — когда хотел добиться успеха. Никто не может сожалеть об этом больше, чем я. Но я всегда был постоянен и искренен. Таким, с Божьей помощью, я намерен оставаться до конца.

А теперь, сэр, стоя перед Сенатом, пытаясь последним усилием предотвратить принесение в жертву юнионистов, белых и черных, в Виргинии, я чувствую, что выполняю лишь простой долг. Сделать меньше было бы жалким провалом. Я должен упорствовать. Это дело у меня на сердце; этот народ я жажду спасти; этот великий штат Виргиния я жажду обеспечить как истинный и лояльный штат в Национальном Союзе. Покажите, что таков его характер, и никакой прием не превзойдет мой.

После того как предложение мистера Уилсона о передаче законопроекта в комитет было отозвано, Сенат приступил к голосованию по различным предложенным поправкам. Оговорка мистера Эдмундса была принята 45 голосами «за» при 16 «против». Другие поправки, устанавливающие «фундаментальные условия» для обеспечения равенства в избирательном праве, в праве занимать должности, а также в школьных правах и привилегиях, были приняты небольшим большинством голосов. Преамбула, предложенная мистером Мортоном, объявляющая «добрую волю» в разработке и принятии республиканской Конституции штата и в ратификации Четырнадцатой и Пятнадцатой поправок к Национальной Конституции «предварительным условием для представительства штата в Конгрессе», была принята 39 голосами «за» при 20 «против». Законопроект в таком исправленном виде был затем принят 47 голосами «за» при 10 «против». Мистер Самнер проголосовал за все поправки, но не голосовал по самому законопроекту — поскольку, как показывают его речи во время дебатов, он придерживался мнения, что принятие Виргинии в то время, с ее законодательными и исполнительными органами в их тогдашнем составе, поставило бы под угрозу права и безопасность ее лояльного народа.

ФИНАНСОВАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ И ВЫПЛАТЫ В ЗВОНКОЙ МОНЕТЕ.

Речи в Сенате, 12, 26 января, 1 февраля, 2, 10, 11 марта 1870 года.

12 января 1870 года мистер Самнер, в соответствии с предварительным уведомлением, попросил и получил разрешение внести следующий законопроект:

Законопроект об уполномочивании рефинансирования и консолидации национального долга, расширении банковских возможностей и установлении выплат в звонкой монете.

Раздел 1. Да будет постановлено Сенатом и Палатой представителей США, собравшимися в Конгрессе, что с целью рефинансирования долга Соединенных Штатов и снижения процентов по нему Министр финансов настоящим уполномочивается выпустить под кредит Соединенных Штатов купонные или именные облигации номиналом не менее пятидесяти долларов, как он сочтет нужным, на сумму, не превышающую 500 000 000 долларов, погашаемые в монете по усмотрению Правительства в любое время по истечении десяти лет и подлежащие оплате в монете через сорок лет с даты выпуска, с начислением процентов по ставке пять процентов годовых, выплачиваемых полугодовыми платежами в монете; и облигации, таким образом уполномоченные, могут быть реализованы по усмотрению Министра в соответствии с правилами, которые он установит, как в Соединенных Штатах, так и в других местах, по цене не ниже их номинальной стоимости, за монету; или они могут быть обменены на любые находящиеся в обращении облигации равной совокупной номинальной стоимости, ранее выпущенные в соответствии с Актом от 25 февраля 1862 года и известные как облигации «пять-двадцать» 1862 года, и ни для каких иных целей; а выручка от той части, которая может быть реализована за монету, должна быть помещена в Казначейство для использования на погашение таких шестипроцентных облигаций по номиналу, которые не будут предложены к обмену, или для замены такого количества монеты, которое могло быть использовано для этой цели.

Раздел 2. И да будет далее постановлено, что Министр финансов настоящим уполномочивается выпустить под кредит Соединенных Штатов купонные или именные облигации на сумму 500 000 000 долларов номиналом не менее пятидесяти долларов, как он сочтет нужным, погашаемые в монете по усмотрению Правительства в любое время по истечении пятнадцати лет и подлежащие оплате в монете через пятьдесят лет с даты выпуска, с начислением процентов не более четырех с половиной процентов годовых, выплачиваемых полугодовыми платежами в монете; и облигации, уполномоченные настоящим разделом, могут быть реализованы в соответствии с правилами, которые установит Министр, в Соединенных Штатах или в других местах, по цене не ниже номинала, за монету; или они могут быть обменены по номиналу на любые находящиеся в обращении обязательства Правительства, приносящие более высокую процентную ставку; а выручка от таких облигаций, которые могут быть проданы за монету, должна быть депонирована в Казначейство для использования на погашение таких обязательств, которые по условиям выпуска могут быть или станут погашаемыми или подлежащими оплате, или для замены такой монеты, которая могла быть использована для этой цели.

Раздел 3. И да будет далее постановлено, что Министр финансов настоящим уполномочивается время от времени выпускать под кредит Соединенных Штатов купонные или именные облигации номиналом не менее пятидесяти долларов, как он сочтет нужным, на сумму 500 000 000 долларов, погашаемые в монете по усмотрению Правительства в любое время по истечении двадцати лет и подлежащие оплате в монете через шестьдесят лет с даты выпуска, с начислением процентов по ставке четыре процента годовых, выплачиваемых полугодовыми платежами в монете; и такие облигации могут быть реализованы по усмотрению Министра как в Соединенных Штатах, так и в других местах, по цене не ниже их номинальной стоимости, за монету, или за банкноты Соединенных Штатов, банкноты национальных банков или разменную валюту; или могут быть обменены на любые обязательства Соединенных Штатов, любого характера, которые могут находиться в обращении на дату выпуска таких облигаций. И если, по мнению Министра финансов, будет сочтено целесообразным выпустить большую сумму четырехпроцентных облигаций для любых целей, изложенных здесь или ниже, чем это было бы иначе уполномочено настоящим разделом настоящего Акта, такие дальнейшие выпуски настоящим уполномочиваются: при условии, что не будет увеличения совокупного долга Соединенных Штатов вследствие любых выпусков, уполномоченных настоящим Актом.

Раздел 4. И да будет далее постановлено, что облигации, уполномоченные настоящим Актом, освобождаются от любого налогообложения национальной, государственной или муниципальной властью. Также не должно быть никакого налога или удержания из процентов или дохода по ним.

Раздел 5. И да будет далее постановлено, что существующий предел в 300 000 000 долларов как совокупная сумма выпусков циркуляционных банкнот национальными банками настоящим продлевается, так что совокупная сумма выпущенных и подлежащих выпуску банкнот может составлять, но не должна превышать 500 000 000 долларов; и дополнительный выпуск, настоящим уполномоченный, должен быть распределен, если потребуется, таким образом, чтобы дать каждому штату и территории их справедливую долю от общей суммы циркуляционных банкнот в соответствии с численностью населения, при условии соблюдения всех положений закона, уполномочивающего национальные банки, в той мере, в какой такие положения не изменены настоящим Актом: при условии, что на каждый доллар дополнительной валюты, выпущенной в соответствии с положениями настоящего Акта, должен быть изъят и аннулирован один доллар законных платежных средств.

Раздел 6. И да будет далее постановлено, что Министр финансов должен потребовать от национальных банков, которым может быть присуждена какая-либо часть или доля дополнительных циркуляционных банкнот, уполномоченных пятым разделом настоящего Акта, внести до доставки им любых таких банкнот Казначею Соединенных Штатов в качестве обеспечения такого обращения зарегистрированные облигации того описания, которое уполномочено третьим разделом настоящего Акта, в пропорции не менее ста долларов облигаций на каждые восемьдесят долларов банкнот, подлежащих доставке; и Министр финансов должен потребовать от существующих национальных банков, в замену облигаций, уже депонированных у Казначея Соединенных Штатов в качестве обеспечения их циркуляционных банкнот, внести зарегистрированные облигации, уполномоченные третьим разделом настоящего Акта, на сумму не менее ста долларов облигаций на каждые восемьдесят долларов банкнот, которые были или могут быть в дальнейшем доставлены таким банкам, за исключением таких сумм, которые были аннулированы. И если какой-либо национальный банк не предоставит Казначею Соединенных Штатов новые облигации, как того требует настоящий Акт, в течение трех месяцев после получения уведомления от Министра финансов о его готовности доставить такие облигации, обязанностью Казначея будет, пока существует такая задолженность, удерживать из процентов, по мере того как они становятся причитающимися и подлежащими выплате, по облигациям, принадлежащим таким банкам-должникам и находящимся у него на хранении в качестве обеспечения циркуляционных банкнот, такую часть этих процентов, которая превышает четыре процента годовых от суммы таких облигаций, каковой излишек должен быть зачислен в счет погашения государственного долга Соединенных Штатов; и все претензии на них со стороны таких банков-должников прекращаются с этой даты; и процент валюты, доставленной или подлежащей доставке любому банку, ни в коем случае не должен превышать восьмидесяти процентов от номинальной стоимости облигаций, депонированных у Казначея в качестве обеспечения для них.

Раздел 7. И да будет далее постановлено, что всякий раз, когда премия на золото упадет до пяти процентов или ниже, обязанностью Министра финансов будет дать публичное уведомление о том, что находящиеся в обращении банкноты Соединенных Штатов или другие законные платежные средства Правительства будут в дальнейшем приниматься по номиналу для уплаты таможенных пошлин; и проценты по выпускам, известным как трехпроцентные сертификаты законного платежного средства, прекращаются с даты такого уведомления; и все такие обязательства законного платежного средства, будучи полученными таким образом, не должны снова выпускаться в обращение, но должны быть немедленно аннулированы и уничтожены. И та часть Акта от 25 февраля 1862 года и всех последующих Актов, которая создает или объявляет любые выпуски Соединенных Штатов, кроме монеты, законным платежным средством, настоящим отменяется; такая отмена вступает в силу с первого дня января 1871 года.

Раздел 8. И да будет далее постановлено, что все положения существующих законов в отношении форм, надписей, устройств, штампов и бумаги, а также печати, заверения, скрепления печатью, подписания и подделки, в той мере, в какой они применимы, должны применяться к облигациям, выпущенным в соответствии с настоящим Актом; и сумма, не превышающая одного процента от суммы облигаций, выпущенных в соответствии с настоящим Актом, настоящим ассигнуется на покрытие расходов по подготовке и выпуску оных и их реализации.

Раздел 9. И да будет далее постановлено, что все Акты или части Актов, несовместимые с настоящим Актом, настоящим отменяются.

Мистер Самнер сказал:

Г-н ПРЕЗИДЕНТ, — Я уже в течение этой сессии внес законопроект, предусматривающий расширение системы национальных банков и изъятие гринбеков пропорционально новым выпущенным банковским билетам, тем самым подготавливая путь для выплат в звонкой монете. Чем больше я размышляю над этим простым предложением, тем больше убеждаюсь в его ценности. Оно обещает быть столь же эффективным, сколь и несомненно простым. Но оно не претендует на решение всей финансовой проблемы.

Законопроект, который я вношу сейчас, носит более всеобъемлющий характер. Воплощая первоначальное предложение о замене гринбеков банковскими билетами, он предусматривает рефинансирование и консолидацию национального долга таким образом, чтобы сделать его легким для несения, одновременно приводя существующую валюту к паритету с монетой. Делая эту попытку, я руководствуюсь желанием сделать что-то для деловых интересов страны, которые невообразимо страдают от расстройства валюты. Будь то дома или за рубежом, везде одно и то же. Дома ценности неопределенны; за рубежом торговля нарушена и разлажена. Политическая Реконструкция Юга — это еще не все; должна быть и Финансовая Реконструкция. Мир, которого мы жаждем, должен войти в наши финансы; примирение, к которому мы стремимся, должно охватить расстроенные дела страны.

В любой мере, имеющей эту цель, есть две вещи, о которых нельзя забывать: во-первых, сохранение национального кредита; и, во-вторых, снижение существующего налогообложения. К счастью, существует всеобщее преобладающее стремление к национальному кредиту, проявляющееся в твердой решимости поддерживать его любой ценой. Никто не может преувеличить значение этой решимости, которая является краеугольным камнем Финансовой Реконструкции. По вопросу о снижении налогообложения в настоящее время существует больше разногласий; но я не могу сомневаться, что и здесь скоро наступит гармония. Страна беспокоится под тяжелым бременем. Охотно, радостно, патриотично она подчинялась этому бремени, пока Республика была в опасности; но теперь есть стремление к облегчению. Военные налоги не должны быть мирными налогами; и пока продолжается нынешняя система, остается постоянное и болезненное напоминание о войне, в то время как бизнес скован цепями, а жизнь гнется под этой тяжестью.

Поскольку национальный кредит в безопасности, облегчение от давления существующего налогообложения является первой практической целью в наших финансах. Но настолько совершенно естественна и последовательна эта цель, что она гармонирует со всеми другими надлежащими целями, особенно с рефинансированием национального долга и с выплатами в звонкой монете. По мере того как люди будут чувствовать себя легче в своих делах, они будут готовы к работе по Реконструкции Юга. Поэтому я говорю, как об основном этапе в том, к чему мы все стремимся: Долой налоги!

Надлежащее снижение налогообложения влечет за собой две другие вещи: во-первых, снижение текущих ежегодных процентов по национальному долгу, что дает огромное облегчение; и, во-вторых, распределение или продление национального долга на будущие поколения, для которых, как и для нас самих, он был понесен. Практическая ценность первого очевидна из простого утверждения. Второе может быть менее очевидным, так как оно открывает вопрос политики, о котором с обеих сторон уже много сказано.

Никто не сомневается в блестящем характере движения за погашение национального долга — напоминая атаку шестисот под Балаклавой, скачущих в пасть смерти, так что наблюдатель воскликнул памятными словами: «Это великолепно, но это не война». Иными словами, это был подвиг отваги и самопожертвования, ненормальный, эксцентричный и выходящий даже за пределы ужасных требований битвы. В подобном духе наблюдатель, ставший свидетелем нынешней жертвы нашего народа в деле погашения долга, столь значительная часть которого по справедливости принадлежит потомкам, мог бы воскликнуть: «Это великолепно, но это не бизнес». Бесспорно, бизнес требует, чтобы мы выполняли существующие обязательства в соответствии с их буквой и духом; но он не требует оплаты авансом, ни оплаты обязательств, лежащих на других. Делать это — великолепно, но это выходит за рамки бизнеса.

Президент Линкольн в одном из своих самых ранних предложений об Эмансипации, прежде чем он решился на великую Прокламацию, рассматривал компенсацию рабовладельцам и, чтобы оправдать эти крупные расходы, пустился в сложные расчеты, чтобы показать, как легко это было бы, если бы бремя было распределено на гигантские плечи потомков. Отбросив идею оплаты нынешним поколением, он перешел к демонстрации растущих возможностей страны — как с самого начала наблюдался десятилетний прирост населения на 34,60 процента — как в течение периода в семьдесят лет коэффициент никогда не был на два процента ниже или на два процента выше этого среднего значения, тем самым подтверждая неизменность этого закона роста. Предполагая его продолжение, он перешел к показу того, что в 1870 году наше население составило бы 42 323 341 человек, в 1880 году — 56 967 216 человек, в 1890 году — 76 677 872 человека, а в 1900 году — 103 208 415 человек, в то время как в 1930 году оно достигло бы 251 680 914 человек. Никто не оспаривал эти оценки. Они стоят там, в том Президентском Послании, как колоссальные вехи Республики.

Рост материальных ресурсов превышает рост населения. Самый последний расчет, основанный на последней переписи, показывает, что за предыдущее десятилетие он составлял 80 процентов, хотя другие расчеты доводили его до 126 процентов. Будь то одно или другое, темп роста огромен, и, если он не будет остановлен каким-то не предвиденным сейчас образом, он должен довести наши национальные ресурсы до сказочных размеров. То, что сейчас является бременем, будет едва ли весить как перышко в первые десятилетия следующего века, когда население, исчисляемое сотнями миллионов, будет владеть ресурсами, исчисляемыми тысячами миллионов. По этому пункту детали излишни. Все должны сразу увидеть неоспоримый вывод.

Многое значит в этой дискуссии то, что мы установили, как легко потомкам будет нести эту ответственность. Но дело укрепляется, когда учитывается, что война велась за жизнь Республики, так что во все времена, пока существует Республика, все, кто пользуется ее выдающимся гражданством, будут разделять ее блага. Разве они не должны внести вклад в беспрецедентную стоимость? Последние оценки, считающиеся умеренными и разумными, показывают совокупное разрушение богатства или отвлечение богатствопроизводящей промышленности в Соединенных Штатах с 1861 года, приближающееся к девяти тысячам миллионов долларов, что является стоимостью войны, или, иными словами, стоимостью уничтожения рабства. Если из этой оценки исключить статью расходов и потерь имущества в мятежных штатах, составляющую 2 700 000 000 долларов, мы получим 6 300 000 000 долларов как общую сумму затрат для лояльного народа, из которых существующий национальный долг составляет менее половины. Таким образом, помимо драгоценной крови, не поддающейся никаким арифметическим расчетам, нынешнее поколение уже внесло огромный вклад в тот результат, в котором последующие поколения имеют долю даже большую, чем их собственная.

Предполагая, таким образом, что не будет значительного налогообложения для немедленного погашения долга, мы имеем одну экономию. Если к этому добавить другую экономию от снижения процентов, мы сможем существенно облегчить все деловые интересы страны. Две такие экономии будут иметь бесконечную ценность для народа, чьи богатства будут пропорционально увеличены. В развитии богатства, после зарабатывания денег, идет их сбережение.

Принимая это во внимание, Финансовая Реконструкция избавляется от своих трудностей. Остается только найти надлежащий механизм или процесс. И здесь мы сталкиваемся с предложениями Министра финансов в его Ежегодном отчете, которые являются тройственными:

1. Рефинансировать двенадцать сотен миллионов шестипроцентных облигаций «пять-двадцать» в четырех с половиной процентные «пятнадцать-двадцать», «двадцать-двадцать пять» и «двадцать пять-тридцать».

2. Сделать наш экспорт равным по стоимости нашему импорту и восстановить наш торговый флот.

3. Рассматривать это как существенные условия снижения налогообложения и выплат в звонкой монете.

Рассматривая эти предложения с тем лучшим вниманием, которое я мог им уделить, я был поражен их неадекватностью как системы в данный момент. Я не могу легко согласиться на отсрочку, которую они подразумевают. Они передают будущему то, что я хочу видеть осуществленным немедленно, и что, я не могу сомневаться, при твердой воле может быть осуществлено в ближайшее время. Но помимо этого капитального дефекта, очевидного на первый взгляд, я не нахожу в предложенной системе никакой гарантии успеха. Будет ли она работать? Я сомневаюсь. Здесь я хочу, чтобы меня поняли как выражающего себя с должной осторожностью; и я хочу далее заявить о своей тревоге получить замещенные займы по наименьшей процентной ставке, а также о своем убеждении, что в течение короткого времени, при некоторых незначительных текущих затратах, это может быть достигнуто.

Глядя на этот вопрос в свете бизнеса, я прихожу к выводу, что двенадцать сотен миллионов шестипроцентных облигаций не могут быть рефинансированы ни сейчас, ни в будущем в четырех или четырех с половиной процентные без предложения компенсации в виде дополнительного периода обращения облигаций, который не встречается в «пятнадцать-двадцать» или «двадцать пять-тридцать», предложенных Министром. С такими облигациями возникла бы практическая трудность на пути любого такого рефинансирования в сколько-нибудь значительной сумме из-за невозможности распоряжаться достаточным количеством монеты в рамках «опциона на монету», который должен сопровождать предложение; также нет фонда, применимого для покупки монеты на открытом рынке, если бы такой курс был желателен. Очевидно, чтобы побудить добровольный отказ от облигаций с высокой процентной ставкой в пользу других облигаций с меньшей ставкой, держателям должно быть предложено что-то предпочтительнее монеты, предлагаемой в качестве альтернативы.

Прошло время, когда держателям можно было угрожать оплатой гринбеками. Все, что мы делаем, должно быть в монете или в какой-то облигации, которая будет принята скорее, чем монета. Попытка установить слишком низкую процентную ставку привела бы к тому, что монета была бы принята скорее, чем облигация, если бы у нас был этот товар в распоряжении — и закончилась бы потоком монеты, сметающим премию на золото. Возврат к выплатам в звонкой монете, таким образом ускоренный, был бы сомнительной ценности, если не иллюзорным, без других и поддерживающих мер.

В предложении о том, что наш экспорт должен быть увеличен, а наш торговый флот восстановлен, я сочувствую сердечно; но я не вижу, как это может быть достигнуто, пока сохраняется нынешнее налогообложение, оказывающее такое подавляющее влияние на всю промышленность, делающее предметы первой необходимости дороже, увеличивающее стоимость сырья и в целом повышающее цену наших продуктов настолько, чтобы препятствовать им конкурировать на внешних рынках с продуктами других наций.

Предложение сделать проценты по новым облигациям выплачиваемыми в различных пунктах Европы, по выбору держателя, кажется ненужным, в то время как оно открыто для возражений. Такие агентства были бы обременительными и громоздкими. В Лондоне, Париже, Франкфурте и Берлине должен быть механизм, с постоянными осложнениями, продолжающийся в течение всего срока жизни облигаций, чтобы обеспечить переводы из пункта в пункт и обязательные денежные переводы в золоте; также я не уверен, что таким образом иностранные державы не могли бы получить определенную юрисдикцию над нашими денежными транзакциями. Но я признаю, что решающее возражение с моей стороны носит иной характер. Нью-Йорк — наш коммерческий центр, назначенный Провидением и подтвержденный человеком. Уже он сделал большой шаг вперед, но он еще не котируется за рубежом как один из расчетных пунктов мира. В Нью-Йорке котировки ежедневно получаются на Лондон и Париж; но в этих местах никакие такие признанные котировки не могут быть сейчас получены на Нью-Йорк. То, что предложенные агентства будут способствовать отсрочке этого состояния, является достаточным возражением.

Я сделал эти замечания с колебанием, но для того, чтобы подготовить путь для законопроекта, который я внес. Моим долгом было показать, почему предложения Министра были недостаточны для этого случая, и это я попытался сделать просто и откровенно. Давно я заявил о своем убеждении, что выплаты в звонкой монете должны быть возобновлены; и я сделал бы сейчас меньше своего долга, если бы не попытался хотя бы показать путь, который кажется мне столь естественным и легким. Пока продолжается нынешняя система, мы бедны. Погашение национального долга и накопление монеты в Казначействе являются признаками беспрецедентного национального богатства, но наше финансовое состояние не гармонирует с этими признаками. Последние цифры из Казначейства таковы, каких не может показать ни одна другая нация. Из них следует, что сумма облигаций, приобретенных с 1 марта 1869 года для фонда погашения, составила 22 000 000 долларов, а сумма, приобретенная в ведении Конгресса — 64 000 000 долларов, всего 86 000 000 долларов. Та же пропорция покупок за январь и февраль составила бы 23 000 000 долларов, что дает общую сумму 109 000 000 долларов за один год. И несмотря на эти расходы, мы находим в Казначействе на 1 января 1870 года в монете не менее 109 159 000 долларов, а в валюте — 12 773 000 долларов, что составляет общую сумму 121 932 000 долларов. И все же, при этих знаках национальных ресурсов, очевидных для мира, наши облигации ниже номинала, а наша валюта — неконвертируемая бумага. Это не должно быть позволено дольше. При всех этих ресурсах должен быть путь, даже если бы нас не учили, что воля всегда находит путь.

Рефинансирование существующего займа подразумевает две отдельные и независимые транзакции: во-первых, погашение, путем оплаты в какой-либо форме, существующего займа; и, во-вторых, ведение переговоров о новом займе на сумму, равную погашенной.

Законопроект, находящийся сейчас перед Сенатом, предусматривает быстрое погашение «пять-двадцать» 1862 года. Но я не хотел бы, чтобы эта важная работа была начата до тех пор, пока Правительство не будет полностью готово сказать, что после определенного периода уведомления, скажем, шесть месяцев, чтобы отдаленные держатели в Европе могли быть извещены, проценты по «пять-двадцать» 1862 года прекратятся, и облигации будут немедленно погашены в монете. Не должно быть никакого принуждения любого рода ни к какому держателю, дома или за рубежом, чтобы побудить принятие замещающей облигации. Я счастлив верить, что при разумном использовании пятипроцентных «десять-сорок» вся монета, необходимая для такого независимого действия, может быть обеспечена заранее. Полагая, что такие пятипроцентные облигации будут рассматриваться инвесторами как предпочтительнее монеты, я дал бы держателям старых облигаций первую возможность подписаться на новые. Те, кто выберет монету, освободят место для других, готовых дать монету в обмен на такие облигации.

Если мы посмотрим на практические последствия, мы будем воодушевлены этим курсом. Рефинансирование шестипроцентных 1862 года, составляющих более пятисот миллионов, в пятипроцентные, как уполномочено первым разделом законопроекта, предусматривает оплату из текущих средств немногим более четырнадцати миллионов, что является излишком «пять-двадцать» сверх пятисот миллионов, предусмотренных для этого. Ежегодное снижение процентов по этому займу составит 5 886 296 долларов. Замена трехсот миллионов четырехпроцентных на такую же сумму шестипроцентных, как предусмотрено в законопроекте, обеспечит дальнейшую экономию в 6 000 000 долларов, что составит общую сумму 11 886 296 долларов, или около двенадцати миллионов. Тогда останется лишь 129 443 800 долларов, подлежащих погашению, что является «пять-двадцать» 1864 года.

В течение 1870 года дальнейшая сумма в 536 326 200 долларов, являющаяся «пять-двадцать» 1865 года, перейдет под контроль Правительства, когда, как мне кажется, и согласно замыслу законопроекта, кредит Правительства будет на такой высоте, что пятьсот миллионов могут быть рефинансированы в четырех с половиной процентные, с добавлением тридцати шести миллионов, выплаченных из Казначейства — тем самым обеспечивая дальнейшее ежегодное снижение на 9 679 572 доллара, или общую ежегодную экономию в 21 565 868 долларов, из которых около двенадцати миллионов могут быть сэкономлены в течение текущего года.

Здесь пока мы остановимся. Наш приносящий проценты долг не может быть далее улучшен до 1872 года, когда триста семьдесят девять миллионов, являющиеся «пять-двадцать» 1867 года, станут погашаемыми, а затем в 1873 году, когда сорок два миллиона, являющиеся «пять-двадцать» 1868 года и составляющие остаток наших опциональных шестипроцентных, станут погашаемыми — все из которых, я с радостью верю, могут быть рефинансированы в четырехпроцентные, предусмотренные настоящим законопроектом, с последующим в 1874 году снижением первоначальных «десять-сорок» в аналогичные облигации.

Я хотел бы отметить здесь, что законопроект берется за весь располагаемый национальный долг. Суммы, которые я привел, будут найдены в таблицах Казначейства от 1 января и не зависят от фонда погашения и инвестированного излишка.

От этих деталей я перехожу к рассмотрению законопроекта в его целях и принципах.

Предложение, с которого я начинаю, состоит в том, чтобы рефинансировать наши шестипроцентные «пять-двадцать» 1862 года, составляющие более пятисот миллионов, в пятипроцентные «десять-сорок». Принимая термин «десять-сорок», я принимаю описание облигации, хорошо известной и популярной дома и за рубежом, чья оплата «в монете» прямо оговорена первоначальным Актом, уполномочивающим выпуск. Облигация начинается с хорошего имени, которое будет рекомендовать ее. Процент, который я предлагаю, больше, чем я предложил бы для любой поздней облигации. Это важно, если не необходимо, чтобы противодействовать подозрению, которое было позволено пасть на наш национальный кредит. Даже наши шестипроцентные сейчас ниже номинала в Европе. Но они, несомненно, разделят повышение новых пятипроцентных замещенных. Наша первая попытка должна быть с последними. Пусть они будут доведены до номинала, и мы будем иметь номинал везде.

В этом процессе первым этапом является убеждение, что все наши облигации будут оплачены в универсальной валюте мира. Все облигации, будь то пяти- или шестипроцентные, тогда вырастут. Я не знаю способа, которым это убеждение может быть создано столь быстро и легко, как путем погашения в золоте какого-либо одного из наших шестипроцентных займов; и наиболее естественно выбранным является первый, который уже столь отмечен дискуссией, которой он был подвергнут. Но это может быть сделано только путем предложения держателям опциона на монету или удовлетворительную замещающую облигацию. С новым выпуском пятипроцентных «десять-сорок», ограниченным по сумме примерно совокупностью шестипроцентных «пять-двадцать» 1862 года — скажем, пятьсот миллионов — я не могу сомневаться, что каждый иностранный держатель таких шестипроцентных примет пятипроцентные вместо монеты; и та часть этого займа, которая удерживается дома, может быть оплачена в монете, если это предпочтительнее для держателей, из выручки от равной суммы пятипроцентных, размещенных в Европе по номиналу за монету.

Затем последует преимущество этой позитивной политики. Национальный кредит будет вне вопроса. Никто не будет сомневаться в нем. Общественное доверие будет оправдано. Настанет время, которое является предварительным условием, названным Министром финансов, когда «недостаток веры в Правительство» будет устранен, и дверь будет открыта для дешевых займов. Это будет, конечно: иначе быть не может, если мы только исполним свой долг. Наши пятипроцентные, будучи ограниченными в сумме, после того как будут приняты по номиналу в предпочтение к монете, вырастут в стоимости, так что инвестиция станет популярной. Люди будут желать большего, но большего не будет; так что без трудностей или задержек мы можем надеяться рефинансировать пятьсот миллионов наших последующих шестипроцентных, или столько, сколько может быть желательно, в четырех с половиной процентные «пятнадцать-пятьдесят», если не в четырехпроцентные «двадцать-шестидесятые».

В этой операции исходной точкой является национальный кредит. С этой отправной точки все легко. Наши пятипроцентные сразу поднимутся выше номинала, в то время как открывается рынок для четырех с половиной или четырехпроцентных. Клеймо Репудиации, будь то прошептанное в сомнении или брошенное в насмешке, будет заглушено. Есть другие поля славы, чем на войне, и такой триумф будет среди самых важных в анналах финансов. Но к этой цели не должно быть никаких колебаний. Предложение должно быть ясным — «Облигации или монета» — давая миру заверение в нашей решимости. Ответ будет столь же быстрым, как предложение — «Облигации, а не монета».

В процессе Финансовой Реконструкции мы не можем забыть Национальные Банки, которые уже сделали так много. Единая валюта, которую они поставляют по всей стране, рекомендует их нашей заботе. Привыкнув к возможностям, которые предоставляет эта валюта, трудно понять, как велся бизнес при старой системе, когда каждый банк имел свою отдельную валюту, принимающую цвет, как хамелеон, от того, что было вокруг него, так что было столько валют, со столькими цветами, сколько было банков.

Две вещи должны быть сделаны для национальных банков: во-первых, облигации, депонированные ими в Правительстве, должны быть снижены в процентах; и, во-вторых, система должна быть расширена, чтобы обеспечить столь необходимые возможности, особенно на Западе и Юге.

Я сомневаюсь, что национальные банки могут ожидать получения в будущем более четырех процентов от облигаций, депонированных ими в Правительстве; и, учитывая прибыли, приписываемые их бизнесу, может быть, что будет неохотное согласие даже на это допущение. Здесь следует заметить, что вся система национальных банков основана на облигациях нации; так что при темпе ликвидации, принятом сейчас для национального долга, система останется без поддержки по прошествии двенадцати или пятнадцати лет. Стабильность банков, которая столь жизненно важна как для национальной валюты, так и для денежных интересов, вовлеченных в бизнес, может быть обеспечена только выпуском облигаций на более длительный срок. Конечно, чем дольше период, тем ценнее облигация. Снизить проценты произвольно по существующим краткосрочным облигациям банков, без предложения компенсации в какой-либо форме, было бы положительно несправедливо, помимо того, что это является нарушением гарантий, окружающих такие облигации, и, следовательно, нарушением доброй воли. Замещающая облигация «двадцать-шестьдесят» будет залогом стабильности на этот срок, в то время как дополнительная жизнь облигации будет компенсацией за снижение процентов. Поскольку не предлагается выпускать такие облигации немедленно, кроме как для банковских целей, они не упадут ниже номинала, и этот номинал будет монетой, которую, мне не нужно говорить, шестипроцентные, удерживаемые сейчас банками, не обеспечат. Если через банкротство или ликвидацию любого банка сумма замещенных облигаций будет освобождена, возникнет мгновенный спрос на них по номиналу со стороны новых банков, возникающих для обеспечения освобожденного обращения.

Предлагаемое мною увеличение объема банкнот с трехсот до пятисот миллионов позволит расширить банковскую систему там, где это сейчас необходимо. Одно это уже немало. Нельзя забывать, как долго Сенат США обсуждал этот вопрос на прошлой сессии, не придя к каким-либо практическим результатам. Эти дебаты свидетельствуют о необходимости такого расширения. Предложенный мною проект показывает, как это может быть осуществлено и сделано особенно благотворно. Требование ко всем банкам о приобретении новых четырехпроцентных облигаций из расчета сто долларов за каждые восемьдесят долларов выпущенных и подлежащих выпуску банкнот позволило бы поглотить шестьсот двадцать пять миллионов государственного долга в четырехпроцентные облигации, в то время как изъятие одного доллара гринбеков на каждый дополнительный доллар банкнот значительно сократило бы объем находящихся в обращении гринбеков, тем самым спокойно и без заметного сжатия денежной массы устранив препятствие для перехода к выплатам в звонкой монете. Естественно, как в процессе вынашивания плода, совершится это рождение: оно произойдет, и никто не сможет этому помешать.

Представляя этот комплекс мер, я преисполнен убежденности в том, что в случае их принятия они неминуемо приведут все государственные обязательства к паритету с монетой, и тогда выплаты в звонкой монете будут возобновлены без усилий. Наши облигации станут одними из самых популярных на рынке. Перестав быть ниже номинала, они продолжат расти в цене, а государственный кредит поднимет голову, безупречный и неоспоримый. Под этим влиянием остаток нашего непогашенного долга может быть рефинансирован в облигации «пятнадцать-пятьдесят» под четыре с половиной процента, если не в облигации «двадцать-шестьдесят» под четыре процента. Тогда шестнадцатьсот двадцать пять миллионов будут рефинансированы в среднем под менее чем четыре с половиной процента, а весь долг, включая невыкупаемые шестипроцентные облигации 1881 года, — в среднем под менее чем пять процентов, при этом все это будет под нашим контролем на пять лет раньше, чем в максимальный срок, предложенный министром финансов.

Одним из непосредственных последствий этих мер стало бы освобождение населения от налогов в размере от восьмидесяти до ста миллионов, при этом оставался бы профицит бюджета в два миллиона в месяц, пригодный для сокращения долга, чего более чем достаточно для полной ликвидации долга до наступления срока погашения новых обязательств, если бы было сочтено целесообразным завершить ликвидацию в столь ранний срок. Страна вздохнет свободнее, бизнес станет более гибким, жизнь — легче, поскольку будет дано заверение, что никакие тяжелые налоги не будут сохраняться ради погашения долга за одиннадцать лет, как предлагается сейчас, ни за пятнадцать лет, ни за двадцать. Благодаря нынешним мерам, сохраняя привилегию погасить долг в течение двадцати лет, мы обеспечим альтернативу в шестьдесят лет при значительно сниженной процентной ставке, оставляя возможность погасить его в любое промежуточное время, в зависимости от того, что будет наиболее выгодно для страны. При уменьшении налогообложения и неизмеримом росте ресурсов государственный долг перестанет быть бременем, постепенно становясь «все меньше и прекраснее», пока не исчезнет вовсе.

Делая это заявление, я вношу свой вклад в решение великого вопроса. Если я ошибаюсь, то, что я сказал, скоро будет забыто. Тем временем я прошу вашего искреннего внимания к нему, добавляя еще одно замечание, которым я и закончу. Я никогда не сомневался и не могу сомневаться в легкости, с которой может быть осуществлен переход к выплатам в звонкой монете, особенно по сравнению со зловещими опасениями, которые это простое предложение, по-видимому, вызывает в определенных кругах. Нас серьезно предостерегают от него как от периода кризиса. Я не верю, что будет что-либо, к чему этот термин можно было бы разумно применить. Как и любая мера существенной справедливости, она сразу же гармонизирует с жизнью общества, и люди будут удивлены тем, как долго откладывался акт, столь поистине благотворный во всех своих проявлениях, столь важный для национального характера и столь соответствующий деловым интересам страны.

Законопроект был направлен в печать и передан в Комитет по финансам.

25 января, когда рассматривался законопроект Комитета по финансам «об обеспечении национальной валюты монетарными банкнотами и о выравнивании распределения банкнот, находящихся в обращении», г-н Самнер внес поправку, включающую положения его законопроекта, за исключением первого, второго и седьмого разделов, в качестве замены, в поддержку которой он на следующий день высказался следующим образом:

Господин председатель, некоторые вещи, по-видимому, признаются в этих дебатах отправными точками — по крайней мере, если судить по замечаниям сенатора от Огайо [г-на Шермана]. Одна из них — неравномерное распределение банкнотной валюты, а другая — то, что изъятие из обращения у северных и восточных банков уже выделенных им средств нарушит торговлю. Рискну добавить, что лекарство будет хуже самой болезни.

Сенатор от Висконсина [г-н Хау] и сенатор от Кентукки [г-н Дэвис] справедливо требуют для Запада и Юга справедливой доли банковского обращения. Сенатор от Индианы [г-н Мортон] требует большего. Хотя никто из них не просит об экспансии, никто не готов и к сжатию. Последний из названных сенаторов утверждает, что в настоящее время объем валюты не является избыточным для данной территории страны и объема бизнеса, которые, в силу новых пространств, открытых для заселения, и роста торговли, требуют средств, превышающих те, что адекватны для густонаселенных и богатых сообществ. Его предпосылки могут быть в основном верными, но он мог бы сделать из них дальнейшее применение. Если в отсутствие местных банков и банковских учреждений требуется больший объем обращения — а я не намерен оспаривать это утверждение, — не следовало бы из этого, что создание таких местных банков и банковских учреждений с новыми банковскими кредитами, чеками вкладчиков и другими инструментами обмена, а также с увеличением обращения, более чем компенсировало бы любое незначительное сжатие от изъятия гринбеков, и что таким образом мы двигались бы к выплатам в звонкой монете?

Сенатор от Кентукки метко заметил, что если мы будем ждать, пока все будут готовы, мы никогда не возобновим выплаты. Если сенатор от Индианы прав, говоря, что цены уже установились в ожидании скорого возобновления, то, на мой взгляд, битва наполовину выиграна, и нам остается только всегда двигаться в правильном направлении.

Простое перераспределение существующей валюты невозможно осуществить без серьезных последствий для бизнеса страны, в то время как это ничего не даст для исправления пороков нашего нынешнего финансового состояния. Это ничего не даст для финансовой Реконструкции Юга, и эти последствия не ограничатся каким-либо географическим районом. Они затронут Юг и Запад так же, как Север и Восток. Мне остается лишь добавить, что потрясения в Нью-Йорке означают потрясения повсюду в нашей стране.

Также нелегко увидеть, как можно произвести любое перераспределение, которое, будучи справедливым сегодня, не окажется несправедливым завтра. По мере развития бизнеса и расширения населения будут возникать новые потребности, новые неравенства и новые потрясения.

Первоначальный Закон о банках разрешал обращение в размере 300 000 000 долларов, большая часть которого пришлась на северные и восточные штаты. Все это было вполне естественно, ибо в то время на Юге не было спроса, а на Западе он был сравнительно невелик. С наличием капитала на Востоке банки были быстро сформированы еще до того, как государственным банкам было разрешено войти в новую систему. Впоследствии государственным банкам было не только разрешено войти в новую систему, но и их обращение было обложено налогом, который привел к его исчезновению. Вот здесь-то банковский капитал и простаивал. Было разумно, чтобы обращение, которое не требовалось в других частях страны, было распределено между этими банками. Это я заявляю в качестве простой справедливости по отношению к этим банкам. Я мог бы также напомнить вам о патриотической службе, оказанной банками Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии, которые в 1861 году предоставили средства, с помощью которых наши силы были организованы против Мятежа. Сто пятьдесят миллионов в золоте были предоставлены этими банками, из которых менее пятидесяти миллионов были впоследствии подписаны населением; и это было в тот момент, когда государственные ценные бумаги получили страшный удар. Не с Юга, не с Запада пришла финансовая помощь в то время.

Кратко рассматривая вопросы, представленные в рассматриваемой мере, я буду брать их по порядку. Их два: во-первых, расширить валюту национальных банков; и, во-вторых, создать систему свободного банкинга, основанную на монетарных банкнотах. Это оставляет в стороне вопрос о рефинансировании и консолидации государственного долга; также это не затрагивает великий вопрос о выплатах в звонкой монете.

Я начну с предлагаемого расширения валюты. Цель отличная, что признают все; но практический вопрос возникает в том, как это должно быть сделано.

Если вы посмотрите на законопроект, находящийся сейчас на рассмотрении Сената, вы увидите, что он разрешает расширение в размере 45 000 000 долларов и изъятие на эту сумму так называемых трехпроцентных временных кредитных сертификатов, которых существует немногим более этой суммы. Погашение этого долга позволит достичь ежегодной экономии около 1 366 000 долларов. Пока что все хорошо. Эта сумма в 45 000 000 долларов распределяется между банками, организованными в штатах и территориях, имеющих менее своей доли согласно общему Закону о банках. Это правильно, и это в определенной степени снимает возражения, успешно выдвинутые на прошлой сессии Конгресса против меры по перераспределению валюты.

Но, ясно и очевидно, предложенная мера помощи недостаточна для удовлетворения справедливых требований Юга и Запада; также она недостаточна для того, чтобы предотвратить изъятие у Севера и Востока части валюты, которой они сейчас пользуются. Поэтому в одной части страны она будет неадекватной, в то время как в другой — несправедливой. Неадекватность и несправедливость — плохие рекомендации.

Когда в нашей власти полное средство, зачем предлагать частичное? Когда в нашей власти справедливое средство, зачем предлагать несправедливое? Есть еще один вопрос. Я хотел бы также спросить: зачем без необходимости нарушать существующие и хорошо налаженные каналы торговли? — ибо именно таким должен быть эффект нового распределения, как предлагается, согласно переписи этого года. Почему бы сразу не предусмотреть другой источник, из которого можно черпать новые поставки в рамках нового распределения? Я открываю эту тему этими вопросами, которые, на мой взгляд, отвечают сами за себя.

Предложение Комитета дополнительно затруднено положением о ежемесячном аннулировании трехпроцентных сертификатов на сумму, равную совокупности новых банкнот, выпущенных в течение предыдущего месяца. Чтобы судить о целесообразности этой меры, мы должны понять происхождение и характер этих сертификатов.

Министр финансов, желая избежать дальнейшего выпуска гринбеков, задумал идею банкноты, которая могла бы использоваться при оплате государственных обязательств, но в такой форме, чтобы не входить в обращение и не обесценивать валюту. Это привело к появлению процентной банкноты, подлежащей оплате через три года после даты выпуска, с шестью процентами годовых, начисляемыми каждые шесть месяцев и выплачиваемыми при наступлении срока погашения банкноты при ее выкупе. Эта аномальная банкнота была сделана законным платежным средством только по ее номинальной стоимости. Не было сомнений, что такие банкноты, по мере накопления процентов, будут изыматься как инвестиция. Будучи законным платежным средством, если бы им было позволено использоваться банками как часть их резервов, они стали бы, вопреки первоначальной цели, частью национального обращения, в то время как правительство платило бы проценты по банковским резервам, чего ни один банк не мог бы потребовать. Но ipse dixit министра не мог предотвратить их использование банками как части резервов. Потребовалось вмешательство Конгресса, который вторым разделом Закона о займе от 30 июня 1864 года постановил следующее:

«Также никакая казначейская банкнота, приносящая проценты, выпущенная в соответствии с настоящим Законом, не является законным платежным средством при оплате или погашении любых банкнот, выпущенных любым банком, банковской ассоциацией или банкиром, рассчитанных или предназначенных для обращения в качестве денег».

Из этого заявления кажется ясным, что ни министр, создавший эти процентные банкноты, являющиеся законным платежным средством, ни Закон Конгресса, разрешающий их, ни банки, получающие их, не предполагали их использование как части банковских резервов. Как они пришли к этому состоянию, еще предстоит рассказать.

Весь выпуск процентных банкнот, являющихся законным платежным средством, составил более двухсот семнадцати миллионов. Они были профинансированы в срок или до наступления срока погашения, за исключением примерно пятидесяти миллионов, которые по мере наступления срока погашения были обменены на сертификаты на эту сумму, приносящие три процента годовых, и составили часть банковских резервов. Здесь было нововведение столь же непредусмотрительное, сколь и новое, будучи не чем иным, как банковскими резервами под проценты. Эта непредусмотрительность была усилена способом распределения, который, вместо того чтобы быть пропорциональным, по-видимому, следовал правилу «кто первый успел?». Конечно, банки в пределах легкого доступа к Вашингтону имели особые возможности, благодаря которым они могли обеспечить эти банкноты и, таким образом, получать проценты на часть своих резервов, в то время как банки на расстоянии, и особенно в сельской местности, не были равны в возможностях. Помимо своей пристрастности, это положение действует как дар банкам, имеющим эти банкноты.

Очевидно, что эти трехпроцентные сертификаты должны быть изъяты; но мне не нравится видеть, что их изъятие обусловлено расширением банковских возможностей. Их случай специфичен, и с ними следует обращаться соответствующим образом. Также их случайная сумма не должна быть мерилом банковских возможностей. Они составляют часть государственного долга и должны рассматриваться при рефинансировании и консолидации этого долга, а не в законопроекте об обеспечении банковских возможностей.

Думаю, я не ошибусь, если приду к выводу, что первая часть рассматриваемой меры неадекватна, в то время как аннулирование трехпроцентных сертификатов предложенным способом нецелесообразно. Все это более заметно, если учесть, что существует другой путь, достаточный и естественный.

От первой части рассматриваемой меры я перехожу ко второй части, а именно к разделам третьему, четвертому и пятому, которые, если я не ошибаюсь, разрешают свободный банкинг с монетарными банкнотами как заявленной основой монеты. Это звучит правдоподобно, но, на мой взгляд, иллюзорно и непрактично. Механизм не будет работать; но если он заработает, его первой и самой очевидной операцией будет создание новой валюты, добавляющей третью к уже существующим гринбекам и банкнотам, помимо создания нового класса банков. Здесь я задаю практический вопрос: может ли какой-либо национальный банк выпустить и поддерживать обращение монетарных банкнот с резервом всего в двадцать пять процентов, пока золото имеет премию? Как долго продержался бы резерв? Легко увидеть, что до выплат в звонкой монете эта идея непрактична. Она не будет работать. Пропорционально премии на золото будет набег на банки, пока их банкноты в обращении не будут погашены или их хранилища не опустеют.

Но мера не только непрактична — она нецелесообразна, так как множит, вместо того чтобы упрощать, формы валюты. У нас сейчас две бумажные валюты, различные по форме и с разными атрибутами. Все чувствуют, что это прискорбно; и все же сейчас предлагается добавить еще одну. Безусловно, веление мудрости — вместо создания третьей бумажной валюты избавить страну от одной из существующих сейчас и сделать другую конвертируемой в монету, чтобы мы могли впредь наслаждаться одной единой валютой. Я признаюсь в своем постоянном желании мер по изъятию наших гринбеков и превращению наших нынешних банкнот в монетарные банкноты. Монетарные банкноты должны быть универсальными. При любых обстоятельствах вывод неотразим, что предложенный план, если не является совершенно непрактичным, представляет собой слишком частичный и робкий эксперимент, рассчитанный на то, чтобы оказать очень мало влияния на великий вопрос о выплатах в звонкой монете.

Если я прав в этом обзоре, законопроект Комитета не заслуживает нашей поддержки. Но я не ограничиваюсь критикой. Я предлагаю замену. Если бы я мог поступить по-своему, я бы рассматривал весь финансовый вопрос как единое целое, обеспечивая в то же время все пункты, включенные в то, что я назвал финансовой Реконструкцией Юга. Это я попытался сделать в законопроекте, который уже внес. Но по нынешнему случаю я довольствуюсь заменой для нынешней меры. Поправка, о которой я уведомил, имеет двойную цель рассматриваемого законопроекта: во-первых, расширить валюту; и, во-вторых, изменить существующую банковскую систему, чтобы практически обеспечить свободный банкинг и расширить банковские возможности.

Если вы посмотрите на мою поправку, вы увидите, что она расширяет лимит банкнот с 300 000 000 до 500 000 000 долларов. Это практически положение о свободном банкинге, по крайней мере на несколько лет. Практически оно оставляет объем валюты регулируемым законным спросом, с оговоркой об изъятии банкнот, являющихся законным платежным средством, на сумму, равную новым выпускам. Затем поправка предусматривает облигации, которые должны быть депонированы в правительстве в качестве основы для новых банков. И здесь есть справедливая и столь необходимая экономия — справедливая по отношению к правительству и не несправедливая по отношению к банкам. Предлагается в будущем разрешить только четыре процента годовых по облигациям, депонированным банками. До сих пор банки пользовались большими выгодами, и отчасти за счет правительства. В результате действия моей поправки эта прибыль была бы немного снижена, но не чрезмерно, в то время как Казначейство получало бы ежегодную выгоду в размере не менее шести миллионов долларов в монете. В этом отношении предложение гармонирует с идеей, которая постоянно присутствует в моем сознании, об уменьшении наших налогов.

Сэр, в замечаниях, представленных мною по другому случаю, я рискнул сказать, что первым великим долгом Конгресса является смягчение бремени, которое сейчас давит на энергию народа и на бизнес страны, и, как одно из средств достижения этого важного результата, распределить это бремя в уменьшающемся ежегодном соотношении на большое население, вступающее в пользование благами, которые нынешнее поколение с такими огромными затратами обеспечило Республике. Исходя из предположения, что государственные доходы и государственные расходы останутся относительно такими же, как сейчас, сумма от восьмидесяти до ста миллионов была бы мерой облегчения, которая могла бы быть предоставлена сразу, не останавливая непрерывное сокращение долга в размере 2 000 000 долларов в месяц.

Предлагая столь значительное сокращение налогообложения в это время, с надеждой на большие сокращения в ближайшем будущем, необходимо было иметь в виду возможность увеличения расходов или уменьшения доходов. Чтобы обезопасить себя от такой случайности, мы должны строго следить за расходами и, если возможно, уменьшить положительные ежегодные обязательства нации. И здесь ум естественно и неотразимо привлекается к колоссальной статье процентов. Нельзя ли уменьшить ее в скором времени на большую сумму, а затем впоследствии, хотя и условно, на гораздо большую сумму? И не должен ли этот результат быть одним из наших первых стремлений? Не является ли это первым значительным этапом в сокращении налогообложения?

Кредит страны страдает по двум причинам: во-первых, отказ от погашения просроченных обязательств, являющихся по сути «несостоятельными бумагами», каковое состояние неизбежно будет продолжаться до тех пор, пока мы сознательно санкционируем неконвертируемую валюту; и, во-вторых, угроза Репудиации, с оскорблениями в адрес честности народа, высказанными в важных кругах. Эти две причины являются препятствиями для национального кредита. Как долго они будут продолжаться? Лояльно и решительно Конгресс заявил, что все обязательства нации должны быть оплачены в соответствии с их духом, а также буквой. Но этого недостаточно. Нужно сделать больше. И здесь Конгресс должен действовать не частично, не робко и не в интересах только немногих, а беспристрастно, всесторонне, твердо и в интересах многих. Он должен помочь признанной способности нации, устранив ее инвалидность.

Прошло почти пять лет с тех пор, как Мятеж вложил свой меч в ножны. Но государственные расходы не прекратились сразу, когда меч перестал вершить свою кровавую работу. Они все еще продолжались, иногда по существующим контрактам, которые нельзя было расторгнуть, иногда при охране перехода от войны к миру. Тем временем национальная вера сохранялась, в то время как народ нес беспримерное бремя охотно, если не радостно. Большой непогашенный долг, обломки войны, был выплачен или приведен к форме, удовлетворительной для кредитора, и мир был заверен, что народ готов к любым жертвам в соответствии с необходимостью. Нужно ли больше? Должны ли эти жертвы продолжаться, когда необходимость отпала?

Эти жертвы двояки: прямые и косвенные. Прямые измеряются известной суммой налогообложения. Косвенные также прослеживаются до существующего налогообложения, и их свидетели — искалеченная торговля, неустойчивые ценности, гнетущие цены и неконвертируемая валюта, которая сама по себе является постоянной жертвой. Поэтому я говорю снова: Долой налоги!

Законопроекты, касающиеся налогообложения, не исходят из Сената; но сенаторы не лишены возможности свободно высказываться о надлежащей политике, которая требуется в это время. По финансам и банкам Сенат обладает теми же полномочиями, что и другая Палата. Здесь он может взять инициативу, как показывает настоящий законопроект. Но то, что он делает, должно соответствовать случаю; оно должно быть масштабным, а не мелочным — далеко идущим, а не ограниченным в своей сфере. Нынешний законопроект, боюсь, не обладает ни одним из этих качеств, которые мы желаем в это время. Это лишь заплатка или пластырь, когда нам нужно всестороннее исцеление.

На мой взгляд, легко увидеть, что должно быть сделано. Страна должна быть освобождена от своего тяжелого бремени. Налогообложение должно быть сделано легче, а также менее сложным и инквизиторским. Упрощение будет формой облегчения. Наша банковская система готова адаптироваться к потребностям страны, если вы только скажете слово. Говорите, сэр, и она сделает то, что вы желаете. Но вместо этого Комитет просит нас начать с того, чтобы сделать систему более сложной, не добавляя к ее эффективности; нас просят создать третью валюту, которая, пока она существует, должна быть камнем преткновения; нас просят установить раздор вместо согласия.

Теперь, сэр, чтобы привести Сенат к точному голосованию по тому, что я считаю фундаментальным предложением моей поправки, я отзову поправку в целом и внесу предложение исключить первые два раздела законопроекта Комитета и вставить в качестве замены то, что я посылаю Председателю.

Предложенная замена, являющаяся Разделом 5 законопроекта г-на Самнера, была зачитана, после чего он продолжил:

По этому предложению у меня есть одно слово. Оно краткое: это вы признаете. Оно простое: это вы признаете. Оно расширяет существующее обращение национальных банков на 200 000 000 долларов: это достаточно, как я полагаю, вы признаете. Практически это система свободного банкинга: то есть она такова, пока расширенное обращение не будет поглощено — то есть на некоторое время вперед. Но свободный банкинг — это то, что, как я понимаю, желают сенаторы.

Затем, опять же, в нем нет элемента несправедливости. Нет несправедливости по отношению к Северу или Востоку. Все части страны одинаково обеспечены и одинаково защищены. Но этого нельзя сказать о рассматриваемой мере.

Затем, опять же, она эластична, адаптируясь повсюду к потребностям места. Если банковские возможности необходимы и капитал готов, по этой поправке ими можно воспользоваться. В отличие от предложения Комитета, она не из чугуна, а такова, чтобы адаптироваться ко всем условиям бизнеса в любой части страны.

Затем, опять же, в окончательном положении, что на каждую выпущенную банкноту должен быть изъят гринбек, вы находите великую магистраль к выплатам в звонкой монете. Все ваши гринбеки будут быстро изъяты. У вас тогда будут только банкноты, составляющие одну бумажную валюту; и тогда быстро, в течение короткого периода, у вас будут выплаты в звонкой монете. Банки должны иметь свои резервы; для них не будет гринбеков; они должны найти их в монете. Банки, таким образом, и каждый акционер найдут мотив настаивать на выплатах в звонкой монете, и вы получите этот великий результат, спокойно достигнутый, абсолютно без потрясений, в то время как деловые интересы страны будут ликовать.

1 февраля, в дальнейшую поддержку этой поправки, г-н Самнер сказал:

Господин председатель, поскольку понимается, что Сенат должен проголосовать сегодня по законопроекту и всем рассматриваемым предложениям, я пользуюсь этим моментом, чтобы сказать последнее слово за предложение, которое я имел честь внести и которое сейчас находится на рассмотрении. Но прежде чем я продолжу обсуждение, позвольте мне сказать, что, сидя здесь за своим столом, я получил выражения мнений из разных частей страны, одно или два из которых я зачитаю. Например, вот телеграфная депеша от ведущего финансового деятеля в Чикаго:

«Ваши взгляды на валютный вопрос здесь очень одобряются. Разрешите новое банковское обращение в названном объеме, изымая гринбеки pari passu».

Это именно то правило, которое я стремлюсь установить.

В то же время я получил сообщение из Серклвилла, Огайо, датированное 25 января, первые предложения которого я зачитаю:

«Пожалуйста, простите меня за это вторжение. Я желаю спросить, готовы ли вы указать, каков, вероятно, будет результат вашего финансового законопроекта. Я думаю, что выражаю мнение трех четвертей всех коммерческих людей на нашем великом и растущем Западе, когда говорю, что он должен стать законом и тем самым обеспечить нам нашу равную долю национального банковского капитала, в котором мы сейчас так нуждаемся».

Это, опять же, то, чего я стремлюсь достичь.

На этом этапе, надеюсь, я могу получить снисхождение Сената, если попрошу минутку внимания к законопроекту Комитета. По другому случаю я рискнул сказать, что он неадекватен. Чем больше я размышляю над ним, чем дольше продолжаются эти дебаты, тем больше я впечатлен его неадекватностью. Он не делает того, что должно быть сделано первой мерой законодательства по нашим финансам, принятой нынешним Конгрессом. Он неполный. Я хотел бы остановиться на этом; но я вынужден пойти дальше и сказать, что он не только неполный, но и, безусловно, в одной из своих особенностей, на которую я обращу внимание, вредный. Я пользуюсь этим моментом, чтобы представить этот пункт, потому что он не упоминался ранее, и потому что на более позднем этапе у меня может не быть возможности сделать это. Это положение в конце первого раздела:

«Но новое распределение должно быть произведено как можно скорее, основываясь на переписи 1870 года».

В надлежащее время я внесу предложение исключить эти слова, и сейчас я очень кратко изложу свои причины.

Предложение является возразительным, во-первых, потому что оно вредное, — и, во-вторых, потому что оно трудное, если не непрактичное, в своей операции; и если я могу получить внимание Сената, если цифры меня не обманывают и если факты не ошибочны, я думаю, что Сенат должен согласиться с моим выводом.

Нам говорят контролеры валюты, что 45 000 000 долларов — это большое допущение валюты в данный момент для Юга и Запада; действительно, я полагаю, он устанавливает предел в 40 000 000 долларов. Теперь предположим, что только 40 000 000 долларов будут взяты в течение предстоящего года — то есть до завершения переписи; это оставило бы 5 000 000 все еще невыплаченными, которые могли бы быть использованы на благо Юга и Запада. Это обстоятельство указывает в определенной степени на финансовое состояние тех частей страны. Нуждаются ли они в больших возможностях, и если да, то в какой степени? Можете ли вы определить заранее? Я сомневаюсь. Но, сэр, перед лицом этой неопределенности этот законопроект вступает и заявляет положительно, что «новое распределение должно быть произведено как можно скорее, основываясь на переписи 1870 года». Каков будет эффект такого нового распределения? Даже согласно переписи 1860 года такое новое распределение перевело бы около шестидесяти миллионов долларов из банков, которые пользуются им, в другие части страны; оно отняло бы у этих банков то, что им нужно, и перевело бы туда, где это не нужно. Язык императивен. Но, сэр, это должно быть не по переписи 1860 года, а по переписи 1870 года; и если цифры не обманывают, по этой переписи империя великого Запада будет более чем когда-либо очевидна. И если перевод будет сделан соответственно, он возьмет около девяноста или ста миллионов долларов оттуда, где он сейчас находится и где он нужен, и перенесет его в другие места, где, безусловно, он не будет нужен в той же степени. Каков будет эффект такого перевода?

Заметьте, сэр, статут является обязательным и безусловным. Нет шанса для усмотрения; это должно быть сделано; перевод должен быть сделан. И теперь, каково должно быть последствие? Расстройство бизнеса, которое трудно вообразить, сжатие валюты мгновенное и спазматическое на сумму этих больших сумм, которые я указал.

Я не уклоняюсь от сжатия. Я готов сказать народу Массачусетса: «Если Сенат примет любую политику сжатия, которая является здоровой, хорошо продуманной и с надлежащими условиями, я бы рекомендовал ее принятие». Но сжатие, подобное тому, что предложено этим законопроектом, который произвольно берет у Севера и Востока эту огромную сумму и переводит ее в другую часть страны, где она может не понадобиться, — такое сжатие я противопоставляю как вредное. Я не вижу в нем добра. Я вижу нарушение всех каналов бизнеса; и я вижу сжатие, которое само по себе должно быть бесконечно пагубным для финансовых интересов Республики.

Но тогда, сэр, вы рассмотрели, можете ли вы это сделать? Это практично? Я показал, что это вредно: это практично? Можете ли вы взять эту большую сумму валюты из одной части страны и перевести ее в другую? Вы когда-нибудь размышляли об истории банкноты после того, как она начала свои путешествия, когда она однажды покинула материнский банк? Она идет, вы не знаете куда. Я был проинформирован банковскими чиновниками и теми, кто наиболее знаком с такими вещами, что банкнота, однажды выпущенная, очень редко возвращается домой. Меня уверяли, что ее почти никогда больше не видят. Банки, действительно, могут войти в ликвидацию, но их банкноты все еще в обращении. Материнский банк может гнить в земле; но эти его дети движутся, выполняя работу обращения. Почему? Кредит нации стоит за ними; и каждый знает, когда он берет одну из них, что он в безопасности. Поэтому я спрашиваю, как может быть приведено в исполнение предложенное требование? как вы можете вернуть этих беглецов, когда они однажды в обращении в своих вечных путешествиях?

Есть только один путь, и это возвращение к выплатам в звонкой монете. Поднимите перед ними монету, и они все прибегут обратно в оригинальный банк; но до тех пор они будут продолжать быть за границей. Предложенное требование, кажется, исходит из идеи, что банкноты, как коровы, возвращаются с пастбища ночью; тогда как мы все знаем, что до выплат в звонкой монете они больше похожи на дикий скот прерий и пампасов; вы не можете их найти; они повсюду. Безусловно, я не ошибаюсь, когда предполагаю, что предложенное требование непрактично, а также вредно; и в надлежащее время я внесу предложение исключить его.

Поправка, которую я внес, обсуждалась несколько дней. Она имела ценную поддержку сенатора от Мичигана [г-на Чендлера], который привносит в финансовые вопросы практический опыт. Ей противостояли другие сенаторы, и с значительным пылом мой отличный друг от Индианы [г-н Мортон].

В прошлый четверг сенатор от Индианы, обращаясь ко мне и приглашая к ответу, который мне тогда было помешано сделать, вступил со мной в спор прямо по позиции, которую я занял, что изъятие банкнот, являющихся законным платежным средством, существенно поможет усилию для выплат в звонкой монете; и он далее заявил, что две валюты банкнот и банкнот Соединенных Штатов держались вместе, потому что одна была конвертируема в другую. Я не цитирую его точные слова, но я даю суть.

Согласно политике, которую мы сейчас проводим, мне кажется, что с 356 000 000 долларов банкнот, являющихся законным платежным средством, в обращении, правительство не будет в течение многих лет, если когда-либо снова, платить звонкой монетой. С этим объемом банкнот Соединенных Штатов, согласно фактической политике, банковская валюта навсегда останется неконвертируемой. И правильность этих позиций я постараюсь кратко продемонстрировать.

Конвертируемая валюта — это не что иное, как слуга монеты. Если нет монеты, она не может быть ни слугой, ни представителем, хотя она может пытаться выполнять функции монеты. Представляясь под ложными предлогами, она лишь частично преуспевает в этой попытке; и дискредитация, прикрепляющаяся к ней, заставляет ее платить больше за любую собственность, чем была бы цена такой собственности в монете, или признанный представитель монеты — так же, как сомнительные люди должны подчиняться десяти, пятнадцати или двадцатипроцентной скидке, когда то, что известно как «золотой» коммерческий документ, дисконтируется под пять, шесть или семь процентов. До сих пор у нас не было монеты в Казначействе, выделенной на стабильность банкнот Соединенных Штатов — и согласно нашей нынешней политике, продиктованной ограничительными законами, которые окружают министра финансов и ограничивают его свободу действий, у нас никогда не будет, пока весь облигационный долг страны не будет погашен — в то время как в то же время банки освобождены по закону от всех попыток укрепить свои банкноты монетой.

И что же это, что успешно отговаривает нас от прямых шагов к выплатам в звонкой монете?

Во-первых, это недоверие народа к нашей способности возобновить и поддерживать возобновление. Во-вторых, ежемесячная публикация Казначейства раскрывает точно нашу слабость, а также нашу силу; и великий элемент нашей слабости — это объем наших просроченных и востребованных обязательств. В обычные времена — то есть, когда у народа есть доверие к способности банков погасить свои востребованные обязательства в монете — резерв от двадцати до двадцати пяти процентов в монете более чем достаточен, чтобы встретить любое вероятное требование, которое может быть сделано. Пусть возникнет недоверие в отношении платежеспособности любого банка или системы банков, и резерв в двадцать пять процентов исчезнет, как роса перед солнцем, и отдельный банк или все банки должны закрыть свои двери для всех требований о звонкой монете.

В нашем нынешнем законодательстве мы сталкиваемся с этим недоверием, широко распространенным среди народа; и до тех пор, пока мы сами проявляем столь большую робость в наших попытках законодательства по этому предмету, ровно до тех пор мы способствуем и укрепляем это недоверие.

Сумма востребованных обязательств, которые Казначейство должно быть готово встретить по первому требованию, включая трехпроцентные сертификаты и дробную валюту, составляет более четырехсот сорока миллионов долларов. При существующем недоверии, измеряемом премией на золото, резерв в двадцать пять процентов монеты в Казначействе, выделенный на эти требования, был бы совершенно недостаточен. Этот резерв должен иметь пропорцию к совокупности обязательств столь большую, чтобы устранить недоверие, и это может быть достигнуто только представлением в хранилищах Казначейства суммы монеты, почти равной сумме обязательств.

Если бы в течение последних трех лет мы сохранили излишек монеты, который достиг Казначейства, у нас сейчас было бы достаточно; но, как следствие такого накопления, спекуляция разгулялась бы — и я боюсь, если бы мы сейчас законодательным актом постановили этот курс на будущее, мы бы усугубили ситуацию.

Что же тогда остается нам делать? Что, кроме как уменьшить наши обязательства? — которые, как законы сейчас стоят, должны оставаться такими же завтра, как сегодня, и через один, два или пять лет неизменно, как сейчас.

Трудности преследуют сжатие этих обязательств, так как есть трудности, которые препятствуют накоплению монеты в достаточном количестве, чтобы встретить нашу цель; но первые могут быть нейтрализованы, если не устранены, разумными компенсациями, которые не будут в какой-либо серьезной степени замедлять цель, ради которой я бы законодательствовал.

Звуковые финансовые авторитеты объединяются в заявлении, что если правительство возобновит выплаты в звонкой монете, банки Нью-Йорка могут возобновить; и когда банки Нью-Йорка возобновят, вся страна может возобновить. Очевидно, тогда наша забота — правительство.

И каков первый шаг? На мой взгляд, мы должны уменьшить востребованные обязательства правительства, в то время как министр финансов в то же время укрепляет резервы в национальных хранилищах. Ни то, ни другое не должно быть сделано внезапно или насильственно, но постепенно, разумно и мудро. Как статуты сейчас стоят, обязательства не могут быть уменьшены. С нынешним объемом обязательств законы торговли предотвращают министра финансов от достаточного укрепления своих резервов. Поэтому на Национальное Законодательное собрание возлагается инициатива в усилии возобновить выплаты в звонкой монете.

Трудности, которые препятствуют сокращению национальных обязательств, лежат в том факте, что такие обязательства являются частью, и большой частью, валюты страны. Изъять эту валюту без предоставления замены — значит создать напряженность, обременять торговлю и приглашать хаос: по крайней мере, так кажется. Эти обязательства, насколько они относятся к валюте, больше по сумме, чем обязательства национальных банков вместе взятых; и, кроме того, они являются головой и фронтом всего. Они настолько велики, что находятся за точкой управляемости, и я поэтому уменьшил бы их в пределах контроля. Именно их объем ставит их вне контроля, и именно наше отсутствие контроля заставляет их быть обесцененными. Таким образом, сэр, я предложил бы стимулы для их финансирования, или части их, в облигации, которые были бы востребованы из-за их ценного использования помимо простой инвестиции, и нейтрализовать пороки сжатия обязательств Казначейства, разрешив их принятие, с согласия народа, различными сторонами в разных частях страны, каждая из которых была бы полностью равна задаче, таким образом добровольно принятой. Я выпустил бы банкноту за каждый доллар аннулированного обязательства Казначейства; но я не выпустил бы банкноту, которая не поглощала бы равное обязательство Казначейства. Этим распределением части востребованных обязательств вы восстанавливаете правительству полную способность встретить остаток; и в то же время народ знает, что, насколько валюта идет — а это только то, о чем мы лечим — каждое обещание любого банка имеет свой окончательный регресс в Казначействе Соединенных Штатов.

Поглощение ста пятидесяти или двухсот миллионов не может не повысить оставшееся законное платежное средство почти, если не совсем, до паритета с золотом. Объем валюты в каналах торговли и в руках народа будет примерно таким же, как сейчас. Совокупность банкнот Соединенных Штатов и банкнот национальных банков в обращении будет точно такой же. Поэтому косвенное сжатие, о котором так много говорят, едва ли будет ощущаться. Объем гринбеков будет достаточным для резервов банков, и их растущая нехватка заставит их стать все более и более ценными; и по мере того, как они приближаются к стандарту золота, так они будут поддерживать золотой поддержкой банкноты, в которые они конвертируемы.

Спрос народа на законное платежное средство не будет заметно увеличен, так как банкнота принимается правительством для всех платежей, кроме таможенных, и эти требования обязательно локализованы. В то время как растущая нехватка гринбеков из-за их замены банкнотами, выполняющими все требования общей торговли, не будет замечена народом, банки будут остерегаться, чтобы не упасть, и в скором времени начнут укреплять себя. Резервы законного платежного средства они должны иметь, и с честными глазами нашего министра финансов, чтобы обнаружить любой дефицит, они начнут свою политику укрепления сразу. Вместо того чтобы выставлять золото, полученное как проценты, немедленно на рынок для продажи, они будут класть его уютно в свои хранилища. Золото, которое приходит к ним в ходе банковских операций, будет добавлено к этому; и почти незаметно сельские банки придут к состоянию городских банков, чьи резервы в монете и банкнотах законного платежного средства сейчас далеко за пределами требований закона. В то же время, и без расстройства бизнеса, Казначейство может укрепить свой резерв — в то время как, с другой стороны, тихое сокращение его обязательств продвигает процент резерва к общей сумме обязательств почти в сложном соотношении. С этим укреплением состояния Казначейства, сделанным явным для всего мира его ежемесячными публикациями, недоверие народа будет постепенно, но верно развеяно, и так же верно заменено доверием, что все востребованные обязательства будут погашены в скором времени — доверие столь же широко распространенное и глубоко укоренившееся, как то, что сейчас преобладает в отношении нашего облигационного долга, что он будет оплачен в соответствии с духом, а также буквой закона.

Таким образом будет видно, что ровно пропорционально укреплению законного платежного средства мы укрепляем банкноту. Вычеркните из существования в один день банкноты законного платежного средства, и я боюсь, что банкнота на время упала бы в сравнительной стоимости: так упало бы все остальное. Но я не защищаю такую насильственную меру.

Сенатор от Индианы в своих замечаниях, казалось, забыл, что у нас в стране есть две или три сотни миллионов другого законного платежного средства — будучи монетой, сейчас вытесненной, которой не делается законного использования в связи с валютой — которая должна возобновить свою надлежащую позицию в бумажном обращении страны. Вот две или три сотни миллионов денег, сейчас силой закона демонетизированных, которые я бы освободил от их инвалидности. Я изменил бы отношение хозяина, которое она сейчас занимает, на отношение слуги, где она надлежащим образом принадлежит; и я бы надул валюту ею до той степени, в которой мы обладаем ею. Инфляция монетой — это просто выплата в звонкой монете, или очень близко к ней.

Я попытался, господин председатель, таким образом кратко ответить на вопросы, предложенные мне. Я не знаю, достаточно ли я вошел в детали, чтобы объяснить ясно мои убеждения относительно необходимости сокращения объема обязательств законного платежного средства, и доказать, как я желаю доказать, что их постепенное изъятие повысит не только стоимость остатка, но также стоимость банкноты. Оба поднимутся в шкале. Это повышение всей бумажной валюты будет стремиться вытянуть монету страны из ее уединения. Как в ранний период войны, до того как была создана нынешняя валюта, мы были удивлены положительными, но скрытыми денежными ресурсами народа, так и отток скрытой монеты смутит расчеты тех, кто предполагает, что ее объем должен измеряться суммой в Казначействе и в банках Нью-Йорка.

Господин председатель, я не одинок в просьбе о реформации нашей валюты как первого этапа наших финансовых усилий. Я читаю из «Коммерческой и финансовой хроники» Нью-Йорка, авторитетной газеты по этому предмету, следующее:

«В любой практической схеме по улучшению государственных финансов и кредита, или по восстановлению процветающих видов деятельности, или и то и другое сразу, первым делом должно быть восстановление здоровой валюты. Это сделано или предусмотрено, все остальное будет легко; лучший кредит и самые низкие процентные ставки последуют».

Для этой цели наши гринбеки должны быть поглощены или оплачены, и мое предложение предоставляет путь. По мере того как гринбеки изымаются, монета будет появляться снова, чтобы занять их место в банках и бизнесе страны. Это будут выплаты в звонкой монете.

Здесь я хочу заметить, что я не вижу заявленной зависимости наших востребованных банкнот от наших облигаций. Облигации могут быть по номиналу, не доводя банкноты до номинала, и так банкноты могут быть по номиналу, не доводя облигации до номинала. Согласно опыту других стран, облигации и банкноты не влияют существенно друг на друга. Две линии идут по параллельным путям, не касаясь. Каждая должна быть обеспечена; и моя нынешняя цель — обеспечить востребованные банкноты.

Существуют веские причины, почему именно сейчас настал момент для этих усилий. Согласно статистическим таблицам, которые сейчас передо мной, наш экспорт стремится к равенству с импортом. За пять месяцев — июль, август, сентябрь, октябрь и ноябрь 1869 года — номинальное сальдо в нашу пользу составило 1 752 416 долларов, тогда как за те же месяцы прошлого года наблюдалось отрицательное сальдо в размере 32 163 339 долларов. Движение звонкой монеты столь же благоприятно. За вышеупомянутые пять месяцев импорт звонкой монеты составил 10 056 316 долларов против 5 273 116 долларов за те же месяцы прошлого года, а экспорт звонкой монеты — 19 031 875 долларов против 21 599 758 долларов за те же месяцы прошлого года. Согласно этим несомненным цифрам, прилив звонкой монеты, как и деловой активности, начинает поворачивать вспять. Нам остается лишь воспользоваться этим благоприятным моментом посредством мудрого законодательства. Предпримите надлежащие шаги, и вы получите выплаты в звонкой монете — а когда они будут, за ними последует все остальное. Поскольку я стремлюсь обеспечить это великое благо для своей страны, я и предпринимаю сейчас эти усилия.

Поправка была отклонена.

2 марта, после того как законопроект г-на Самнера был возвращен Комитетом по финансам с поправкой в виде замены, он выступил с обзором их соответствующих положений следующим образом:

Господин Президент, мера, находящаяся сейчас на рассмотрении Сената США, затрагивает интересы, огромные по своему объему и влиянию. Сомневаюсь, чтобы когда-либо прежде какая-либо нация пыталась одновременно иметь дело с такой массой финансовых обязательств, представляющих собой не что иное, как весь государственный долг Соединенных Штатов. Но помимо надлежащего распоряжения этой массой существует вопрос налогообложения, а также вопрос о том, в какой степени выплата государственного долга должна быть возложена на нынешнее поколение, и, превыше всего, вопрос о выплатах в звонкой монете. По всем этим пунктам мои собственные выводы тверды. Масса финансовых обязательств должна быть оперативно урегулирована в какой-либо новой форме с меньшим процентом; налоги должны быть снижены; выплата государственного долга должна быть частично оставлена потомкам; должны быть предусмотрены выплаты в звонкой монете.

Непосредственный вопрос, стоящий перед Сенатом США, касается замены, предложенной Комитетом для законопроекта, который я имел честь представить несколько недель назад. Учитывая мою связь с этой мерой, надеюсь, что не буду слишком назойлив, если вернусь к первоначальному законопроекту и объясню его положения.

Существуют определенные общие цели, о которых нельзя забывать в наших нынешних усилиях. Я уже говорил, что налоги должны быть снижены. Здесь я счастлив отметить, что народная палата Конгресса, осуществляя свою конституционную прерогативу, проявила инициативу и совершенствует меры для достижения этой цели. Я верю, что они будут действовать осмотрительно, но решительно.

В гармонии с этими усилиями расходы Правительства должны быть пересмотрены и сокращены до самого низкого уровня, совместимого с эффективностью. Экономия станет важным союзником. Даже в малых делах она будет свидетельством наших намерений. Благодаря этим инструментам наша валюта будет улучшена, и мы придем к выплатам в звонкой монете, в то время как государственный кредит будет укреплен. Не все это можно осуществить сразу, но я уверен, что мы можем сделать многое уже сейчас.

Всякий раз, когда я возвращаюсь к этой теме, меня поражает ущерб, который страна уже понесла из-за угрожающих предложений, затрагивающих государственный кредит. Я не могу сомневаться, что таким образом государственное бремя ощутимо возросло. Встречными предложениями от имени Конгресса мы пытались противодействовать этим пагубным влияниям. Мы отвечали словами на слова. Но этого недостаточно.

Есть еще одно замечание, которое я хочу сделать, хотя я сделаю не более чем повторю то, что сказал по другому поводу. А именно: государственный долг, будучи однажды профинансированным, по-видимому, не оказывает существенного влияния на состояние валюты. Стоимость первого поддерживается или снижается обстоятельствами, не зависящими от валюты. Но, с другой стороны, состояние валюты напрямую влияет на все усилия по увеличению займов; и это имеет практическое значение в данном случае. Правила ведения бизнеса одинаковы как для нации, так и для частного лица; и нация, став заемщиком, не может надеяться избежать той проверки, которой подвергается частное лицо при схожих обстоятельствах. Применяя эту проверку к нашему случаю, оказывается, что по нашему существующему облигационному долгу мы до сих пор выполняли все существующие обязательства — не без дискуссий, должен с сожалением добавить, которые оставили в некоторых кругах затяжное сомнение относительно будущего, и не без оппозиции, которая все еще жива, если не грозна. Но дело обстоит хуже с той другой частью государственного долга, известной как законные платежные средства, по которой мы ежедневно не выполняем существующие обязательства, так что эти банкноты — не что иное, как просто обесцененная бумага. В отношении этой части государственного долга существует открытое признание неплатежеспособности, и каждый день возобновляет это признание. Теперь, согласно неизменным законам кредита, которым законодательные акты не в силах противостоять или их отменить, нация должна страдать, когда выходит на рынок в качестве заемщика. Не выплачивая эти обязательства, срок которых уже наступил, она должна платить больше за то, что занимает. И мы не можем надеяться на более чем частичный успех, пока этот позор не будет смыт.

С этими предварительными замечаниями, которые являются скорее намеками, чем аргументами, я перехожу непосредственно к мере, находящейся на рассмотрении Сената США; и здесь я начну с первого раздела.

Я хотел бы, чтобы Сенат США отметил разницу между этим разделом в моем законопроекте и в замене Комитета. Я предложил санкционировать выпуск 500 000 000 долларов облигаций «десять-сорок» под пять процентов и предписать использование, на которое должны быть направлены доходы от таких облигаций. Комитет предлагает 400 000 000 долларов облигаций «десять-двадцать» под пять процентов и оставляет применение доходов на усмотрение. Между двумя предложениями есть несколько различий: во-первых, в сумме; во-вторых, в сроке действия облигации; и, в-третьих, в применении доходов.

Здесь я позволю себе заметить, что первоначальная сумма в 500 000 000 долларов была вставлена не случайно или потому, что это была круглая и благозвучная сумма. Ничего подобного. Это был результат тщательного изучения государственного долга в деталях, особенно в свете государственного кредита. Она была принята, потому что это была именно та сумма, которая требовалась по существу дела. По крайней мере, так мне казалось. Краткое объяснение покажет, не был ли я прав.

1862 год, который знаменует собой дату появления наших законных платежных средств, знаменует также дату новой системы в отношении наших займов. Сенаторы едва ли осознают это изменение. Ранее нашим стандартом для шестипроцентных облигаций был неизменный заем на двадцать лет. Согласно новой системе эта неизменность сохранялась в отношении права требования со стороны держателя облигаций, но право погашения было зарезервировано за нацией в любое время после пяти лет. Это изменение, как мы видим сейчас, дало нации положительные преимущества. Его недостатки для держателя облигаций были настолько очевидны, что оно встретило сопротивление, которое было преодолено только после неустрашимой настойчивости и окончательного обращения к народу. Теперь, обратившись к графику государственного долга, вы обнаружите, что первым займом в рамках этой дискреционной системы являются облигации «пять-двадцать» 1862 года, которые на 1 февраля прошлого года, после вычета выкупленных облигаций, составляли 500 000 000 долларов. Это, следовательно, первый заем, подпадающий под наше усмотрение, первый заем, который мы имеем привилегию погасить до наступления срока, и первый заем, представляющийся к погашению. В этих обстоятельствах заем 1862 года имеет приоритет — он стоит первым.

Но есть причина, которая, на мой взгляд, имеет особую силу, почему этот первый заем должен быть погашен в монете в кратчайшие сроки. Мне кажется, что я не обманываю себя, когда считаю его решающим в этом вопросе. Заем 1862 года — это конкретный заем, который был сделан объектом всех движений под знаменем Репудиации. Это заем, к которому эта идея привязалась в первую очередь. Это заем, которому угрожали в первую очередь. Поэтому, на мой взгляд, это заем, который должен быть обеспечен в первую очередь. Я не знаю способа, кроме всеобщих выплат в звонкой монете, с помощью которого государственный кредит мог бы быть столь эффективно повышен.

Почему в поправке Комитета сумма предлагаемого выпуска установлена на уровне 400 000 000 долларов, я не могу понять. Здесь нет эквивалента ни одного займа, ни двух или более займов. Это случайная сумма, и она могла бы быть больше или меньше по той же причине, по которой она такова, какова есть. Срок «десять-двадцать» также кажется случайным, поскольку он, несомненно, нов. Конечно, предполагается, что предложенная сумма облигаций «десять-двадцать» под пять процентов поглотит равную сумму облигаций «пять-двадцать» под шесть процентов, независимо от какого-либо конкретного займа; но я не могу понять, на каких основаниях держатели шестипроцентных облигаций могут быть побуждены к обмену. Будут ли облигации замены считаться равноценными? Я утверждаю, что нет. Но если предположить, что они приемлемы, как они должны быть приемлемо распределены? Должен ли первый пришедший обслуживаться первым? Если бы все были на одной стартовой позиции, пальма первенства могла бы быть справедливо отдана самому быстрому. В широте, предоставленной для всех облигаций «пять-двадцать», была бы возможность для фаворитизма; и с этой возможностью возникли бы искушение и подозрение.

Изменение облигации «десять-сорок» на облигацию «десять-двадцать», как предложено Комитетом, — это изменение, насколько я могу судить, состоящее из недостатков. Для нации сохраняется та же процентная ставка и тот же фиксированный период, в течение которого должны выплачиваться эти проценты; в то время как, с другой стороны, период факультативного погашения сокращается с тридцати лет до десяти лет. Если в этом сокращении есть преимущество, я его не вижу. Если по истечении десяти лет мы будем в состоянии платить, мы можем сделать это так же легко по облигации «десять-сорок», как и по предложенной «десять-двадцать». Если в течение последующих десяти лет опциона наш растущий кредит позволит нам установить более низкую процентную ставку, мы, безусловно, можем сделать это так же благоприятно по одной, как и по другой. Нет никакой выгоды в пределах воображения, по крайней мере, насколько я могу разглядеть, которая не принесла бы нации столько же пользы от «десять-сорок», сколько от «десять-двадцать». С другой стороны, в пределах возможностей, из-за потрясений на мировых денежных рынках или из-за других непредвиденных обстоятельств, может оказаться неудобным в течение короткого периода опциона Комитета получить необходимую монету без жертв. Большая широта погашения оставляет нацию хозяином ситуации: платить или не платить, как будет наиболее выгодно для нации.

Более того, заем, предложенный Комитетом, не имеет, на мой взгляд, элементов успеха, обещанных другим займом. В обоих случаях предполагается, что монета для погашения существующих обязательств будет получена в Европе. Тогда мы должны смотреть на европейский рынок при определении формы нового займа. Теперь у меня есть основания полагать, что заем в монете на сумму 500 000 000 долларов может быть получен в Европе по облигациям «десять-сорок» по номиналу, при условии, что новые облигации имеют ту же форму и содержание, что и «десять-сорок», которые уже так популярны, и при условии, что доходы от займа будут направлены на выплату в монете по номиналу облигаций «пять-двадцать» 1862 года. Причины очевидны. «Десять-сорок» имеют хорошую репутацию, с чего многое начинается. Это похоже на кредит или деловую репутацию солидного торгового дома, что часто заменяет капитал; и затем тот факт, что доходы должны быть поглощены выкупом первых «пять-двадцать», столь часто подвергавшихся нападкам, самым решительным образом подтвердит решимость страны поддерживать свой кредит. Эти преимущества ничего не стоят, и трудно понять, почему от них следует отказываться.

Мы не должны предпринимать усилия и терпеть неудачу. Наш курс должен направляться такой осмотрительностью, чтобы успех был, по крайней мере, разумно обеспечен. Для нации предложить заем и получить отказ на рынке — не годится. Здесь, как и везде, мы должны организовать победу. Теперь, на мой взгляд, сомнительно, согласно информации, доступной мне, можно ли успешно договориться о займе, предложенном Комитетом, по номиналу. Могут найтись банкиры, которые с радостью увидели бы себя объявленными финансовыми агентами великой Республики; но еще предстоит увидеть, найдутся ли компетентные лица, способные справиться с займом в 500 000 000 долларов, которые взялись бы за него на условиях Комитета. Я ясно вижу, что неразумно проводить эксперимент, когда легко предложить другой заем с положительными преимуществами, достаточными, чтобы склонить чашу весов. Вашингтон в своем Прощальном послании сказал: «Зачем отказываться от преимуществ столь своеобразного положения? Зачем покидать свое, чтобы стоять на чужой почве?» В том же духе я бы сказал: зачем отказываться от преимуществ хорошо известного и своеобразного обеспечения? Зачем покидать наши «десять-сорок», чтобы стоять на обеспечении, которое неизвестно и практически чуждо, будь то дома или за рубежом?

В займе, предложенном первоначальным законопроектом, мы находим гарантию успеха, с обещанием снижения налогов, заставленной замолчать Репудиацией и укрепленными запасами монеты в банках за счет продаж в Европе, возможно, на 150 000 000 долларов. Если поправка Комитета возобладает, я вижу мало шансов на скорое достижение этих целей, и тем временем наш финансовый вопрос передается в руки затянувшейся неопределенности.

Я перехожу теперь к замене Комитета для второго и третьего разделов первоначального законопроекта. Здесь снова сумма изменена с 500 000 000 долларов на 400 000 000 долларов. Я не осведомлен о какой-либо причине для этого изменения; и, действительно, нет никакой особой причины, как в случае с «пять-двадцать» 1862 года, для суммы в 500 000 000 долларов. Вопрос между двумя суммами может быть должным образом решен соображениями целесообразности, среди которых будет единообразие с непогашенными займами. Более важное изменение касается срока действия облигаций, который составляет пятнадцать-тридцать лет для облигаций под четыре с половиной процента и двадцать-сорок лет для облигаций под четыре процента. Здесь снова возникает аргумент относительно неполноценности «десять-двадцать» по сравнению с «десять-сорок». По той же причине «пятнадцать-тридцать» будут уступать «пятнадцать-пятьдесят», а «двадцать-сорок» будут уступать «двадцать-шестьдесят» первоначального законопроекта.

Продление срока облигации носит характер компенсации за снижение процента. Мы уже установили коэффициент компенсации за такое снижение — уже для займа под шесть процентов мы предложили «пять-двадцать», но для займа под пять процентов мы предложили «десять-сорок» — и я не вижу причин, почему путем пробного процесса мы должны так существенно изменять этот стандарт, как предлагается сейчас. Эксперимент не может принести пользы, в то время как он может принести вред. Это носит характер ограничения нашего усмотрения и ограничения срока действия облигации, что, я опасаюсь, должно существенно помешать ее рыночному характеру. В то время как продление времени расширяет опцион нации, оно увеличивает стоимость облигации на рынке. То, что наиболее благоприятно для нации, наиболее благоприятно для рыночной стоимости облигации; и то, что неблагоприятно для нации, неблагоприятно также для рыночной стоимости облигации, делая ее переговоры и продажу более трудными и затяжными. Таким образом, на каждом повороте мы возвращаемся к первоначальному предложению.

Против этого вывода выступает аргумент, основанный на идее английских консолей. Иногда говорят: если короткий срок в пять-двадцать лет является стандартом для шестипроцентной облигации с переходом к двадцати-шестидесяти для четырехпроцентной облигации, почему бы нам не пойти дальше и не установить консоли под три процента, действующие, если хотите, до скончания века? Технический термин «консоли» является сокращением от консолидированного долга Великобритании и в глазах британского подданного имеет свое собственное значение. Это означает долг, который никогда не будет выплачен, или, по крайней мере, это инскрибированный долг, не несущий обещания выплаты. Я бы не хотел, чтобы какой-либо долг Соединенных Штатов принимал форму или название консолей. Я бы жестко придерживался определенных периодов выплаты. Это американская система, в отличие от британской системы. Я бы не только избегал идеи о том, что наш долг является постоянным, но я бы придерживался формы положительной выплаты в какой-то фиксированный период и держал бы эту идею всегда присутствующей в умах людей. Без требования закона я сомневаюсь, что долг был бы выплачен. Политические партии искали бы популярности за счет снижения налогов. Казначейство Соединенных Штатов, подобно британскому Казначейству, всегда было бы без излишка, и государственный долг признавался бы бременем, которое нужно нести вечно. Поэтому я говорю: никаких консолей.

Есть еще одно соображение, имеющее широкое влияние, но особенно важное на Западе и Юге, которое должно побудить нас настаивать на снижении процентов по нашим облигациям; и здесь я представляю аргумент, который, если не был выдвинут ранее, тем не менее применим.

Рассматривают ли сенаторы, до какой степени Правительство определяет процентные ставки в денежных центрах страны? Оно определяет их не только для себя, но и для других. Государственные облигации пользуются преимуществом как инвестиция — и если процент высок, они привлекают свободные деньги страны. Государственные шестипроцентные облигации стоят больше, чем шестипроцентная облигация любой частной корпорации или частного лица, независимо от того, насколько хорошо она обеспечена. Поэтому легко увидеть, что до тех пор, пока мы сохраняем наш стандарт на уровне шести процентов, до тех пор, пока у нас есть шестипроцентные облигации, капитал страны будет искать эти облигации для инвестиций, постоянных или временных, в ущерб многочисленным предприятиям, важным для национального развития, которые вынуждены быть на содержании иностранного капитала. Железные дороги, особенно на Западе и Юге, являются пострадавшими, иногда задерживаясь из-за трудности заимствования денег, а иногда становясь банкротами из-за разорительных процентных ставок, всегда в конкуренции с Правительством. Но то, что верно для железных дорог, верно и для других предприятий, которые прижаты и даже убиты этими требованиями, в которых Правительство играет такую роль. Все знакомы с повторяющимися призывами о деньгах под облигации даже под восемь процентов, что больше, чем может быть выплачено постоянно без убытка; и даже при такой разорительной ставке трудно получить требуемую сумму.

Несомненно, чрезмерный процент, требуемый сейчас, частично обусловлен нашей фиктивной валютой, где обесцененная бумага навязывается рынку; но помимо этого влияния есть влияние наших шестипроцентных облигаций, поглощающих свободный капитал. Я осмелюсь утверждать, что если бы мы могли в скором времени снизить эти шестипроцентные облигации до пятипроцентных, миллионы были бы высвобождены для поиска инвестиций в другие ценные бумаги под шесть процентов, особенно для облегчения положения Запада и Юга. Снижение процента до четырех с половиной и четырех процентов высвободило бы еще миллионы. Недавний инцидент в финансовой истории Массачусетса иллюстрирует тревожное влияние наших шестипроцентных облигаций. Попытка получить заем в Европе под пять процентов была безуспешной, главным образом потому, что Национальное Правительство предлагало шесть процентов.

Поэтому, ради общественного предпринимательства в его многообразных формах, ради того процветания, которое зависит от человеческого труда, ради мануфактур, ради торговли и особенно ради железных дорог, которыми все это ускоряется, мы должны сделать все, что можем, чтобы снизить общую процентную ставку, которая сейчас является таким тормозом для предпринимательства; и здесь мы должны начать с наших собственных облигаций. Без какого-либо враждебного намерения Национальное Правительство является побеждающим конкурентом, а побежденными сторонами являются те самые предприятия, чей успех так важен для страны. Столь разрушительная конкуренция должна прекратиться. Держа это перед собой в новом займе, мы примем ту форму облигации, при которой процент будет наиболее надежно снижен. Таким образом, рефинансируя государственный долг, мы откроем путь к улучшениям всех видов.

Это то, что я должен сказать в настоящее время о предложениях Комитета по рефинансированию. Их цель такая же, как и моя. Если я расхожусь с ними в деталях, то это потому, что после тщательного рассмотрения мне кажется, что в некоторых частностях их система может быть улучшена.

Переходя от этих ключевых предложений, я нахожу другие вещи, в которых я должен снова разойтись. Когда я впервые обратился к Сенату США по этому вопросу, я воспользовался случаем, чтобы заявить о своем возражении против идеи агентств или офисов в коммерческих центрах Европы, где должны выплачиваться проценты. Я не готов отозвать это возражение — хотя, если бы я мог поддаться искушению, то это было бы под влиянием сенатора от Огайо [г-на Шермана], когда он обрисовал перспективу общей валюты среди наций. Это одно из желаний моего сердца, как и одна из потребностей цивилизации; но я не вижу, как это стремление будет продвигаться предложенной системой, которую нужно судить по ее собственным достоинствам, без какой-либо такой рекомендации. Легко увидеть, что такая система, помимо того, что является началом новой политики со стороны Правительства, может повлечь за собой серьезные затруднения. Субказначейства должны быть созданы в иностранных столицах, которые должны продолжать существовать до тех пор, пока существуют облигации. Переводы монеты должны быть полугодовыми; и если такие переводы не удадутся в какое-либо время, должны быть авансы с немалыми издержками для Правительства. Я не могу представить себе никакого преимущества от этой новой системы, достаточного, чтобы побудить нас столкнуться с возможными затруднениями или запутанностями, которые она может вызвать.

Я не хотел бы отнимать слишком много времени у Сената США, и поэтому я перехожу сразу к предложению Комитета, являющемуся седьмым разделом, предусматривающему очень раннее погашение государственного долга.

Господин Президент, погашение государственного долга — это американская идея, и я не сказал бы ничего, чтобы ослабить ее среди народа. Все, что мы должны, должно быть выплачено; но часть осмотрительности заключается в том, чтобы произвести выплату таким образом, который, будучи совместимым с нашими обязательствами, будет способствовать национальному процветанию. В этом духе я подхожу к предложению Комитета, в котором так много хорошего, только чтобы изучить и измерить его, чтобы установить его вероятное влияние, особенно на вопрос налогообложения.

Здесь следует иметь в виду, что настоящая мера во всех своих частях, насколько это применимо, и особенно со своими гарантиями и обязательствами, должна быть принята как основа наших новых обязательств. Положение о том, что такая часть долга должна выплачиваться ежегодно, станет в некотором смысле частью контракта, хотя и не выраженной в облигации. Не менее 150 000 000 долларов выделяются ежегодно для применения «к выплате процентов и к сокращению основной суммы государственного долга». Это большая сумма, и мы должны тщательно рассмотреть, имеет ли такая гарантия или обязательство в себе обещание финансовой стабильности. Обещать слишком много иногда так же плохо, как обещать слишком мало. Наше обещание должно соответствовать нашим средствам, разумно используемым.

Если мы возьмем на себя обязательства настолько большие, чтобы тяжело давить на бизнес страны и принуждать к необоснованному налогообложению, будет мало шансов на финансовую стабильность. Они станут объектом нападок и войдут в конфликт партий — и если будут отменены, национальная вера может быть поставлена под сомнение. Мне не нужно говорить, что бизнес должен страдать. Менее амбициозное усилие с нашей стороны будет менее подвержено нападкам — таким образом, оставляя облигации в их естественном положении на денежном рынке и укрепляя все движения торговли.

Чтобы определить действие этого положения, мы должны вникнуть в детали. У меня перед глазами оценки, показывающие наши текущие и перспективные обязательства по процентам; но я довольствуюсь кратким представлением результата, чтобы определить вопрос налогообложения. Достаточно сказать, что в результате действия настоящей меры в 1871 году, после выплаты всех обязательств по процентам, будет излишек в 43 000 000 долларов, который будет направлен на выплату государственного долга. С каждым последующим годом сокращение процентов будет быстро увеличивать этот излишек; и когда мы введем в действие другие положения законопроекта и конвертируем 500 000 000 долларов шестипроцентных облигаций в такую же сумму четырех с половиной процентных, осуществляя дальнейшую экономию процентов, равную 7 500 000 долларов ежегодно, излишек доходов, по сравнению с необходимыми расходами, в короткий период приблизится к 100 000 000 долларов ежегодно.

Здесь возникает вопрос: не является ли это излишне большим? Не выходит ли это за рамки осмотрительности и мудрой экономии? Объявим ли мы в этой фундаментальной мере решимость погасить весь государственный долг в течение двадцати пяти лет? Могут ли отрасли страны выдержать такое налогообложение? Я задаю вопрос. Вы ответите на него. Будущее имеет свои великие претензии к нам; так же как и настоящее. Я утверждаю, что рассматриваемая мера жертвует настоящим. Я заключаю, следовательно, как и начал, еще одним призывом к снижению налогов. В надлежащее время я внесу поправку, чтобы помочь этому результату.

В ходе последовавших разбирательств законопроект Комитета претерпел важные поправки в соответствии с взглядами, выраженными г-ном Самнером — для предложенных в нем «десять-двадцать» и «пятнадцать-тридцать» было осуществлено продление до «десять-сорок» и «пятнадцать-сорок» — и положение о выплате процентов в денежных центрах и в валютах Европы было вычеркнуто. Некоторые из его более спорных черт были таким образом удалены, и он оказал ему квалифицированную поддержку.

10 марта, когда вопрос стоял об исключении положения в законопроекте Комитета, требующего от национальных банков обменять облигации Соединенных Штатов, депонированные ими в качестве обеспечения их обращения, на те, которые приносят более низкую процентную ставку, г-н Самнер сказал:

Господин Президент, есть слово, которое было введено в эти дебаты, с которым мы все были очень хорошо знакомы в другом отношении несколько лет назад. Это слово «Принуждение». Президент Соединенных Штатов объявил в самой формальной фразе, что мы не можем принудить штат; и теперь, заимствуя фразу у г-на Бьюкенена, нам говорят, что мы не можем принудить национальный банк. Что ж, сэр, применима ли эта фраза? Если она применима, то я настаиваю, что мы можем принудить национальный банк; но я не признаю ее применимости. То, на чем я настаиваю, уже было так искусно и ясно изложено Председателем Комитета [г-ном Шерманом], что, возможно, мне не нужно добавлять ни слова. Я не люблю занимать ваше время; однако я не могу удержаться от того, чтобы не напомнить вам, сэр, о полной власти, которую Конгресс зарезервировал над банковской системой в том самом Законе, которым она была установлена.

Сенатор от Калифорнии [г-н Кассерли] зачитал вам этот пункт. Нам сегодня напомнил сенатор на этом этаже, что это формальные слова, слова, которые часто появляются в статутах. Но разве это не значимые слова? Разве они не имеют смысла? Почему они там? Потому что они имеют смысл; потому что они резервируют за Конгрессом то, что я называю полной властью над всей системой. Эта система может быть перенастроена, изменена, сформирована заново, и банки не могут жаловаться. Они начали свое существование по этому закону; они знали условия своего бытия; и они не могут теперь роптать, если Конгресс решит воспользоваться прерогативой, которую он зарезервировал при самом зарождении всей системы.

Сэр, я подхожу к этому вопросу, следовательно, с убеждением, что все дело открыто для нашего усмотрения. Никто не может безопасно сказать, что то, что сейчас предлагается, не находится в пределах власти Конгресса. Конгресс может сделать это, если случай оправдывает, если по своему усмотрению он считает лучшим сделать это. Он может сделать это, если считает, что финансовая политика этой страны будет тем самым продвинута. Банки все являются участниками этой политики. Разве страна не может повернуться и попросить банки сделать свою часть в этой великой работе обновления? В определенной степени банки находятся в партнерстве с Правительством. Разве Правительство не может настаивать на том, чтобы они сделали свою часть в этом великом случае? Должно ли это наше усилие перенастроить наши финансы и сэкономить этот большой процент для нашей страны быть сорвано претензией со стороны банков, что у нас нет власти вмешиваться?

Но нам напоминают, что есть разница между властью и правом. Как часто, сэр, по другим поводам, я настаивал на этом в этой Палате! Великое, широкое, жизненно важное различие всегда существует между властью и правом. Нация или частное лицо может иметь власть без права. Теперь, разве здесь нет права, так же как и власти? Я не могу сомневаться в этом. Я не могу сомневаться, что Конгресс может по праву осуществлять то, что, я не могу сомневаться, является существующей властью. Почему бы ему не сделать это? Он мог бы осуществлять ее — кто может сомневаться? — со ссылкой на общественные интересы, чтобы продвигать государственный кредит. Он не будет осуществлять ее в каком-либо духе произвола, в каком-либо духе несправедливости — но чтобы продвигать государственный кредит. Разве это не законная цель? Никто не скажет обратного. Почему же тогда мы колеблемся?

Нам напоминают, что эти банки обеспечили определенные привилегии, и часто говорят, что они являются приобретенными, и старая фраза «приобретенные права» повторялась. Но как они могут иметь приобретенные права по статуту, который содержит только что прочитанный нам пункт, обеспечивающий Конгрессу полную власть изменить его во всех отношениях? В чем же тогда простой аспект этого вопроса? В том, что определенные ценные бумаги были внесены в Правительство этими банками, на которых они ведут свой бизнес, и теперь при перенастройке государственного долга считается целесообразным и отвечающим общественным интересам, чтобы ценные бумаги были под более низкий процент, чем когда они были первоначально депонированы. Разве не правильно для Конгресса требовать этого? Я не могу увидеть в этом ошибки. Я не могу увидеть никаких сомнений в этом вопросе. На мой взгляд, это ясно; это абсолютно в пределах компетенции Конгресса, в осуществлении усмотрения, которое он первоначально сохранил за собой по всему этому предмету.

Я надеюсь, поэтому, что в этих дебатах на нас не будут слишком сильно давить с предложением, что мы не можем принудить эти банки. Если случай требует, и если термин применим, то я говорю, что мы можем принудить эти банки до степени обязания их принять эти ценные бумаги под сниженную процентную ставку. Я не нахожу в этом Репудиации. Я не нахожу в этом ничего плохого. Я не нахожу в этом ничего, кроме простой меры в гармонии с этим великим процессом Финансовой Реконструкции, в котором мы сейчас заняты. Я называю это Финансовой Реконструкцией; и в этой работе разве не должны банки занять свое место и выполнить свою часть?

Теперь, сэр, у меня есть критика этого раздела. Он не заходит достаточно далеко. Комитет предлагает, чтобы банки взяли одну треть трех разных видов облигаций: пяти-, четырех с половиной- и четырехпроцентных. Я думаю, что их следует обязать взять все в четырехпроцентных, и я предлагаю дать Сенату США возможность выразить свое суждение по этому предложению. Я могу быть переголосован; возможно, я буду; но я внесу предложение, в честном стремлении сделать этот законопроект практической мерой, которая может лучше всего преуспеть. Я хочу созреть его; я хочу придать ему наилучшую возможную форму; и ради банков, и в интересах банков, я хочу такую меру, которая имела бы разумный шанс на стабильность в будущем. Если вы позволите банкам выгоды, которые слишком велики, неизбежно будет постоянная оппозиция, растущая и развивающаяся по мере того, как их выгоды становятся более заметными. Зачем подвергать систему какой-либо такой критике? Давайте теперь пересмотрим ее тщательно, поместим на верные, но умеренные основы, чтобы она имела в себе элементы будущей стабильности.

На мой взгляд, это более политически грамотный курс, и я уверен, что он не несправедлив. Вы и я, господин Президент, очень хорошо помним, что было сделано по другому поводу. Банки штатов были обложены налогами до исчезновения. Был крик: «Обложите их налогами до исчезновения! не давайте им жить! вытесните их из конкуренции с этими нашими новыми детьми, национальными банками!» Это было сделано. Разве это не было принуждением? Если использовать эту фразу, то был повод для нее. Но я не осведомлен, что аргументировалось, конечно, с никакой большой уверенностью не аргументировалось, что делать это было несправедливо. Это была мера политики, мудро принятая в то время, и которую мы все сейчас видим, хорошо ответила. Но если мы могли обложить банки штатов налогами до исчезновения, разве мы не можем, согласно очень специфическим условиям Акта Конгресса, которому эти национальные банки обязаны своим существованием, применить правило, не похожее на них? Мы не предлагаем обложить их налогами до исчезновения, но мы предлагаем потребовать, чтобы они внесли в Правительство ценные бумаги под более низкую процентную ставку.

Что-то было сказано, возможно, много, в этих дебатах, относительно бремени, которое это наложит на банки. Сенатор от Огайо [г-н Шерман] уже ответил на это возражение, и я не знаю, могу ли я добавить что-то к его ответу; и все же я не осведомлен, что он напомнил Сенату США, что в этом самом законопроекте есть новое и важное положение в пользу банков, или в пользу всех держателей облигаций — являющееся освобождением от всех налогов, не только штатных и муниципальных, но и национальных.

Есть только одно другое замечание, которое я сделаю, и это то, что мы все знаем, если я не сильно ошибаюсь, что банки в течение этих последних лет получили большую прибыль. Мне говорят, что прибыль национальных банков в два или три раза больше, чем у старых банков штатов, которые мы не колебались обложить налогами до исчезновения. Теперь, разве это не факт в этом случае? Разве это не существенный элемент? Разве это не должно быть принято во внимание в этом случае? Если эти национальные банки являются получателями такой большой прибыли, разве мы не должны осуществлять всю власть, которая принадлежит нам, чтобы принудить их к их полному вкладу в эту великую меру Финансовой Реконструкции? Я не могу колебаться в своем выводе.

11 марта г-н Самнер предложил добавление раздела, предусматривающего возобновление выплат в звонкой монете — являющегося седьмым разделом первоначального законопроекта — заметив:

Господин Президент, заинтересованный в этом законопроекте, желающий его принятия едва ли не меньше, чем сенатор от Огайо, я обязан сказать, что, по моему суждению, принятие этого единственного раздела стоило бы больше, чем весь законопроект. Это сделало бы больше для кредита страны; это сделало бы больше для ее бизнеса. Это помогло бы нам всем в завершении Финансовой Реконструкции. Как часто я настаивал, что все наши усилия по финансированию и рефинансированию в определенной степени тщетны и бессильны, если мы не начнем с выплат в звонкой монете! Это, сэр, есть Альфа всего этого предмета; и пока Конгресс не готов начать с этого, я боюсь, что все остальное будет малополезным. Это в свете целесообразного, а не средства правовой защиты. Там есть средство правовой защиты.

Предложение было отклонено — Конгресс еще не был готов к этому шагу.

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР НАТАНАЭЛЬ ГРИН, ВРЕМЕН РЕВОЛЮЦИИ.

Речь в Сенате США, по случаю представления его статуи, 20 января 1870 года.

В Сенате США, 20 января 1870 года, сенатор Энтони объявил о представлении штатом Род-Айленд статуи генерал-майора Натанаэля Грина, времен Революции, выполненной скульптором Брауном, для размещения в старом Зале Палаты представителей США. Г-н Самнер предложил ее принятие следующей Совместной Резолюцией:

Резолюция о принятии статуи генерал-майора Грина.

Решено Сенатом США, при согласии Палаты представителей США, что благодарность этого Конгресса должна быть выражена Губернатору, и через него народу, штата Род-Айленд и плантаций Провиденса, за статую генерал-майора Грина, чье имя так почетно отождествляется с нашей Революционной историей; что это произведение искусства принято от имени нации и назначено место в старом Зале Палаты представителей США, уже отведенном Актом Конгресса для статуй выдающихся граждан; и что копия этой Резолюции, подписанная Президентом Сената США и Спикером Палаты представителей США, должна быть передана Губернатору штата Род-Айленд и плантаций Провиденса.

По этому поводу он выступил следующим образом:

ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, — Как коротка жизнь! как долго искусство! Натанаэль Грин умер в возрасте сорока четырех лет, и теперь Конгресс получает его мраморную статую, предназначенную простоять до тех пор, пока этот Капитолий не рассыплется в прах. Но искусство придает свое долголетие только жизням, продленным делами. Поэтому настоящее является аттестацией славы, которая была завоевана.

Помимо своих собственных заслуг, Грин был удачлив при жизни в похвале Вашингтона, который писал о «исключительных способностях, которыми обладает этот офицер», — и затем снова удачлив после смерти в похвале Гамильтона, чья замечательная дань уважения не является обычной записью. Он был удачлив с тех пор в своем биографе, чья работа обещает стать классической в нашей литературе. И теперь он снова удачлив в статуе, которая, занимая почетное место в американском искусстве, является первой, принятой в наш Пантеон. Таковы почести патриотической службы.

Среди генералов Революции Грин был вторым после Вашингтона. Его кампания на Юге показала военный гений не обычного порядка. Он спас Юг. Если бы он дожил до участия в Национальном Правительстве, его характер и суждение должны были обеспечить ему выдающийся пост службы. В отличие от двух его великих соратников, Вашингтона и Гамильтона, его жизнь была ограничена войной; но способности, которые он проявил в командовании, дали уверенность, что он преуспел бы в гражданской жизни. Его ресурсы в поле были бы такими же в зале совета.

Квакерского происхождения, Грин был первоначально квакером. Квакер стал солдатом и командующим армиями. Таково было требование эпохи. Если бы солдат и командующий армиями в наши дни принял идеи, которые входят в жизнь квакера, изменение было бы только в гармонии с теми принципами, которые должны скоро возобладать, предписывая мир и добрую волю среди людей. Глядя на его статую, с военным мундиром и с мечом в руке, я, кажется, вижу его раннее одеяние под ним. Квакер-генерал никогда не мог быть иным, чем другом мира.

Стоя всегда в том прекрасном Зале, статуя будет вечным, хотя и молчаливым оратором. Мрамор будет говорить; и нетрудно угадать урок, который он должен преподать. Он жил для своей страны, и всей своей страны — ничего меньше. Рожденный на Севере, он умер на Юге, который он сделал своим домом. Благодарный Юг чтил его, как Север уже сделал это. Его жизнь демонстрирует красоту и награду патриотизма. Как может его мрамор говорить иначе, чем за страну во всех ее частях и во всех точках компаса? Именно для всей страны он обнажил свой меч «ледяного закала». Так же для всей страны был обнажен меч в эти последние дни. И все же была разница между двумя случаями, которую легко изложить.

Дело нашей страны, за которое боролся Грин, было Национальной Независимостью. Дело нашей страны, недавно торжествующее в самой кровавой войне, было Свободой и Равенством, объявленным наследием всего человечества. Первая война была за отделение от материнской страны, согласно условиям Декларации: «Что эти Соединенные Колонии являются и по праву должны быть Свободными и Независимыми Штатами» — цель была возвышена великими объявленными принципами. Вторая война была за установление этих великих принципов, без которых республиканское правительство — это имя и ничего более. Но обе были за страну. Большие массы, с большим масштабом военных операций, в последней могут затмить более раннюю; и невозможно не видеть, что война за Свободу и Равенство, делающая обещания Декларации реальностью и дающая человечеству неотразимый пример, более возвышенна по характеру, чем война за отделение. Если в будущем Грин найдет соперников рядом со своей статуей, они будут теми, кто представлял дело нашей страны в ее позднейшей опасности и ее большем триумфе. Ровно в той пропорции, в какой вовлечены идеи, конфликт возвышается, особенно если эти идеи касаются Равных Прав Всех.

Грин умер на Юге, и никто не знает места его захоронения. Он лежит без эпитафии или надгробия. Сегодня благодарная страна пишет его эпитафию и дает ему памятник в Капитолии.

ЛИЧНАЯ ЗАПИСЬ О РЕКОНСТРУКЦИИ ЮГА С ЦВЕТНЫМ ИЗБИРАТЕЛЬНЫМ ПРАВОМ.

Замечания в Сенате США, 21 января и 10 февраля 1870 года.

Разоблачение г-на Самнера г-ном Трамбуллом из Иллинойса в заключительных дебатах по Биллю о Виргинии 21 января включало, как было замечено в этой связи, ссылку на дела более ранней даты — конкретно среди них был Акт о Реконструкции Юга от 2 марта 1867 года, предоставляющий цветным людям Мятежных Штатов равенство избирательных прав с белыми. Обращая внимание на тот факт, что этот законопроект был поправкой в виде замены для одного из Палаты представителей США, а затем зачитывая имена сенаторов, которые голосовали за него, г-н Трамбулл спросил:

«Господин Президент, вы пропускаете имя какого-либо сенатора из этого списка „За“? — Это было голосование, которым эта поправка была принята. — „Отсутствующие“ были, среди прочих, „г-н Самнер“».

И на этом основании г-н Трамбулл заключил, что,

«К сожалению, цветные граждане Юга не имеют за что благодарить сенатора от Массачусетса за то, что право избирательного права было предоставлено им».

Г-н Трамбулл продолжил:

«Господин Президент, это было не единственное голосование. Голосование было проведено, после того как эта поправка была принята, по прохождению законопроекта, таким образом измененного; и голосование по прохождению законопроекта было 29 „За“, 10 „Против“, и среди этих „За“ не найдено имя сенатора от Массачусетса.

Но, сэр, иногда случается, что злоба и ненависть производят результаты, которых разум и добрая воля никогда не могут достичь; и когда мы приняли этот законопроект, дающий право избирательного права цветным людям на Юге без помощи сенатора от Массачусетса, и отправили его Президенту [г-ну Джонсону], он наложил на него вето, и по вопросу о прохождении его поверх его вето сенатор от Массачусетса голосовал с нами. Его привязанность к Президенту не была такой, чтобы позволить ему согласиться с ним в чем-либо. Так что мы получили его голос в конце концов, но у нас было две трети без него.

Это запись, господин Президент».

Г-н Самнер ответил:

Это нападение сегодня вынуждает меня сделать заявление сейчас, которое я никогда не предполагал, что буду призван сделать. Я делаю его сейчас с колебанием, но скорее чтобы показать курс сенатора, чем мой собственный. Сэр, я являюсь автором положения в этом Акте, предоставляющего избирательное право; и когда я выдвинул его, сенатор от Иллинойса был одним из моих оппонентов — тогда, как и сейчас. Сенаторы, которые были здесь в то время, хорошо помнят, что весь этот предмет был практически взят на время из юрисдикции Сената США в кокус Республиканской партии, где был создан комитет, которому были переданы все находящиеся на рассмотрении меры Реконструкции Юга. Я имел честь быть членом этого комитета. Так же был сенатор от Иллинойса. Так же был мой друг из Мичигана [г-н Говард]. Сенатор от Огайо [г-н Шерман] был нашим председателем. В этом комитете этот Билль о Реконструкции Юга был дебатирован и созрел предложение за предложением, слово за словом; и тогда и там, в этом комитете, я предложил, чтобы мы потребовали избирательного права всех лиц, без различия цвета кожи, в организации новых правительств и во всех конституциях, которые должны быть созданы.

Выдвигая это предложение в то время, я лишь следовал тому предложению, которое внес в Сенат двумя годами ранее, которое я настойчиво отстаивал перед народом в развернутом обращении на политическом съезде в Массачусетсе, которое я вновь защищал в ходе обстоятельного двухдневного выступления в этой Палате и которое с самого начала никогда не покидало ни моего ума, ни моего сердца. Было естественно, что я должен был продвигать его в комитете; но меня пересилили — сенатор, оппонировавший мне, проявил свою обычную решимость. Мое предложение было отклонено голосованием. Председатель заметил мое недовольство и сказал: «Вы можете возобновить свое ходатайство на партийном собрании». Я так и сделал, заявив, что в комитете мое предложение было отклонено, но я апеллирую от комитета к партийному собранию. Мой коллега [г-н Уилсон], сидящий передо мной, выкрикнул: «Сделайте это»; а затем, поднявшись, сказал слова, за цитирование которых он меня простит, но которые всегда будут делать ему честь: «Отчет комитета оставит великий вопрос открытым для дебатов на каждой квадратной миле Юга. Мы должны закрыть этот вопрос». Другой сенатор, которого сейчас здесь нет — поэтому я могу назвать его имя, — г-н Гратц Браун [от штата Миссури], самым решительным образом воскликнул: «Добивайтесь голосования; мы поддержим вас». Мне не нужно было подобное ободрение, ибо моя решимость была тверда. Там сидел сенатор от Иллинойса, угрюмый в своем привычном противодействии. Я добился голосования, и оно было принято большинством всего в два голоса, при этом сенаторы вставали, чтобы их посчитали. Мой коллега в своей радости по этому поводу воскликнул: «Это величайшее голосование, которое когда-либо проводилось на этом континенте!» Он чувствовал, я чувствовал, мы все чувствовали, что вопрос об избирательном праве был тогда и там решен. Этим голосованием комитету было предписано сделать его частью Реконструкции Юга. Это было исполнено, и мера, таким образом дополненная, была представлена сенатором от Огайо в качестве председателя комитета.

Я вынужден сделать это заявление из-за нападок сенатора. У меня не было желания делать его. Я не претендую ни на что для себя. Я не делал ничего, кроме своего долга. Если бы я сделал меньше, я был бы вероломен — я был бы там, где поставил себя сенатор от Иллинойса.

Сенатор зачитал из «Глоуб» результаты голосования по принятию законопроекта и ликовал, потому что моего имени там не было. Сэр, есть ли в этой Палате хоть один сенатор, чье имя встречается в списках голосующих «за» и «против» чаще, чем мое? Есть ли в этой Палате хоть один сенатор, который отсутствует на своем месте меньше, чем я? Была причина моего отсутствия в тот раз. Я покинул эту Палату в полночь, утомленный, нездоровый, зная, что великое дело обеспечено, несмотря на противодействие сенатора от Иллинойса, — зная, что, наконец, право цветного населения на избирательное право признано. Я видел, как оно было включено в законопроект, представленный комитетом. Оно было там по моему предложению, в безопасности от нападок сенатора от Иллинойса. Зачем мне, утомленному и нездоровому, оставаться до утра, чтобы увеличивать большое и уже установленное большинство, которое ему суждено было получить? У меня нет нужды составлять подобный послужной список. Вы знаете мою преданность этому делу. Вы знаете, имею ли я привычку избегать ответственности, связанной с моей должностью. Я также не могу скрыть, что на мой разум повлияло и другое обстоятельство. Реконструкция Юга, даже с избирательным правом, была несовершенной. Требовалось большее. Должна была существовать система государственных школ, большая защита для вольноотпущенников и большая безопасность от повстанцев, — все это я тщетно пытался получить в комитете, и я обнаружил, что все усилия в Сенате были пресечены нашими действиями на партийном собрании. Огорченный этой неудачей и чувствуя, что мне больше нечего делать, после полуночи я удалился. При возвращении Акта в Сенат после вето Президента я записал свой голос в его пользу.

То, что г-н Трамбулл называет «послужным списком» в данном случае и что г-н Самнер, будучи застигнутым врасплох, по-видимому, принимает, согласно очевидному смыслу термина, как по существу полный список, при проверке как «Конгрешнл Глоуб», так и Журнала Сената оказывается весьма далеким от полноты. Голосование после президентского вето отнюдь не было единственным, в котором фигурирует имя г-на Самнера: между ним и голосованием, которое, судя по представлению, должно было предшествовать ему и обозначено как «голосование по принятию законопроекта», произошло еще одно, в значительной степени затрагивающее характер и судьбу всей меры.

Законопроект в своей первоначальной форме, как он поступил из Палаты представителей, был чисто, как указано в его названии, «законопроектом об обеспечении более эффективного управления мятежными штатами», разделяющим их на военные округа и ставящим их под военное управление, — что считалось единственным действенным средством подавления бесчинств, постоянно совершаемых против лоялистов Юга, как черных, так и белых, — при этом его положения о Реконструкции Юга, которые включали положение о цветном избирательном праве, были привиты к нему Сенатом в сочетании со значительными изменениями в его военных деталях. Именно при голосовании на этом этапе, 16 февраля, имя г-на Самнера отсутствовало.

При возвращении законопроекта в Палату представителей для согласования этих поправок он сразу же встретил со стороны республиканцев суровое осуждение, метко выраженное в замечании: «Мы отправили в Сенат предложение, отвечающее потребностям момента, которое было защитой без Реконструкции Юга, а он присылает обратно другое, которое является Реконструкцией Юга без защиты». В согласии было отказано, и был запрошен согласительный комитет. Сенат, настаивая на своем и отклоняя предложенную конференцию, действовал самостоятельно, дополнив положения о Реконструкции Юга другими, защищающими от господства повстанцев, и увенчав свою работу решительным голосованием: 128 голосов «за» и 46 «против». Этому голосованию Сенат уступил, приняв совместным голосованием 35 голосов «за» и 7 «против» — с «эффектом», как было объявлено, «принятия законопроекта». Г-н Самнер, приветствуя эти поправки как то, чего он требовал, конечно, голосовал «за» — и его имя так и стоит в обоих официальных реестрах, в непосредственном сочетании с именем г-на Трамбулла. Это было 20 февраля. Голосование вследствие вето состоялось десять дней спустя, когда его имя снова было записано среди голосов «за». Эти два голосования были единственными в Сенате по Акту о Реконструкции Юга от 2 марта 1867 года в полноте его положений, как он представлен в Своде законов.

10 февраля 1870 года, когда законопроект о принятии Миссисипи поступил на рассмотрение в Сенат, г-н Стюарт из Невады воспользовался возможностью возобновить личную полемику с г-ном Самнером в язвительной речи, отрицая его притязания на авторство положения о цветном избирательном праве в Акте о Реконструкции Юга 1867 года и приписывая его г-ну Бингэму из Огайо, члену другой Палаты, — цитируя вступительное заявление г-на Самнера по этому пункту, но сопротивляясь чтению того, что последовало в качестве объяснения и поддержки этого заявления, под предлогом того, что «он не хочет, чтобы это было напечатано как часть его собственной речи».

По завершении речи г-на Стюарта г-н Самнер ответил следующим образом:

Г-н Президент, вы будете свидетелями того, что я сейчас не доброволец. Я не был добровольцем ни в одном из этих повторяющихся случаев, когда на меня нападали в этой Палате. Я не начинал никакого вопроса. Я не начинал никакого вопроса с сенатором от Невады. Я не начинал никакого вопроса с другим сенатором справа от меня [г-ном Трамбуллом]. Я не начинал никакого вопроса вчера с сенатором от Нью-Йорка [г-ном Конклингом]. Я также не начинал никакого вопроса с сенатором от Висконсина [г-ном Карпентером]. Но я здесь, чтобы ответить; и я начинаю с того, что прошу зачитать за столом то, что я действительно сказал и что сенатор от Невады не желал, как он заявил, включать в свою речь. Я могу понять, что он был очень не желал. Я передаю этот отрывок Председателю.

Упомянутый отрывок, включающий первые три абзаца заявления г-на Самнера в ответ г-ну Трамбуллу от 21 января, был зачитан, после чего он продолжил:

Это заявление сводится к тому, что по моему предложению это важное положение было внесено в законопроект. Кто-нибудь ставит это под сомнение? Ослабило ли сегодняшнее обвинение сенатора это заявление хоть на йоту? Он показывает, что в другой части этого Капитолия патриотически настроенные представители стремились в том же направлении. Вся честь им! Боже упаси, чтобы я когда-либо завидовал кому-либо из моих соратников в этом великом споре в той славе, которая им принадлежит! Ее хватит на всех, при условии, что мы были верны. Сэр, не в моей природе отнимать у кого-либо заслуги, характер, славу, на которые он по праву имеет право. Мир достаточно широк для всех. Пусть каждый наслаждается тем, что он заработал. Я ничего не прошу для себя. Я ничего не просил на днях; то, что я сказал, было лишь ответом на обвинение, назовем это допросом, со стороны сенатора от Иллинойса.

Тогда я просто сказал, что именно по моему предложению это идентичное требование вошло в законопроект. Сенатор в ответ пытается показать, что в другой Палате было выдвинуто аналогичное предложение; но оно не стало частью законопроекта. Он показывает, что оно было выдвинуто в этой Палате, но не стало частью законопроекта. Именно по моему предложению оно стало частью законопроекта. Возможно, было не неестественно, что я пошел дальше, как я и сделал, и сказал, что, делая это предложение, я лишь действовал в гармонии со своей жизнью и лучшими усилиями на протяжении многих лет. У меня здесь весь послужной список. Открыть его? Я колеблюсь. Делая это, я нарушаю обет, данный самому себе. И все же это не может быть необходимым. Вы знаете меня в этой Палате; вы знаете, как я с самого начала посвятил себя этой идее, как постоянно я поддерживал и продвигал ее с самой ранней даты.

Первый этап в этой серии — вы [г-н Энтони из Род-Айленда, в кресле председателя] помните его; вы были здесь; сенатора от Невады здесь не было — относится к 11 февраля 1862 года, когда

«Г-н Самнер представил резолюции, объявляющие об отношениях между Соединенными Штатами и территорией, некогда занятой определенными штатами, а ныне узурпированной притворными правительствами без конституционного или законного права».

В этих резолюциях объявляется, что после акта сецессии, за которым последовала война,

«Территория попадает под исключительную юрисдикцию Конгресса, как и другая территория, а штат становится, согласно языку закона, felo de se».

Резолюции заключаются следующим образом:

«И что, во исполнение этого долга, возложенного на Конгресс и далее предписанного Конституцией, Конгресс примет на себя полную юрисдикцию над такой освободившейся территорией, где были предприняты такие неконституционные и незаконные действия, и приступит к установлению в ней республиканских форм правления в соответствии с Конституцией, и, при исполнении этого доверия, будет тщательно заботиться о защите всех ее жителей, о безопасности семей, организации труда, поощрении промышленности и благосостоянии общества, и будет всячески выполнять обязанности справедливого, милосердного и отеческого правительства».

Сэр, это было начало Реконструкции Юга в этой Палате. Это было ее самое раннее выражение.

8 февраля 1864 года выясняется, что

«Г-н Самнер представил резолюции, определяющие характер национального конфликта и протестующие против любого преждевременного восстановления мятежных штатов без надлежащих гарантий и мер предосторожности против рабства и для защиты вольноотпущенников».

И в тот же день выясняется, что он представил следующую поправку к Конституции, которая, если бы она была принята тогда, устранила бы многие трудности, возникшие с тех пор, под названием —

«Поправка к Конституции, обеспечивающая равенство перед законом и отмену рабства».

Она гласит:

«Все лица равны перед законом, так что никто не может держать другого в качестве раба; и Конгресс имеет право принимать все законы, необходимые и надлежащие для приведения этой декларации в исполнение повсюду в Соединенных Штатах и в пределах их юрисдикции».

Там, сэр, было начало законопроектов о гражданских правах и законопроектов о политических правах. В тот же день выясняется, что г-н Самнер внес в Сенат «Законопроект об обеспечении равенства перед законом в судах Соединенных Штатов».

Дебаты продолжались. 25 февраля 1865 года на рассмотрении находилась резолюция Судебного комитета, признающая правительство штата Луизиана. Г-н Самнер в тот день внес резолюции под названием:

«Резолюции, объявляющие долг Соединенных Штатов гарантировать республиканские правительства в мятежных штатах на основе Декларации независимости, так что новые правительства» —

то есть реконструированные правительства —

«должны быть основаны на согласии управляемых и равенстве всех лиц перед законом».

Из этой серии резолюций я зачитаю две.

«Что путь справедливости — это также путь мира; и что ради мира лучше подчиняться Конституции и, в соответствии с ее требованиями, при выполнении гарантии, восстановить правительства штатов на основе согласия управляемых и равенства всех лиц перед законом, с тем чтобы их основы могли быть постоянными и чтобы никакие лояльные большинства не могли быть снова свергнуты или управляемы каким-либо олигархическим классом».

Затем идет другая резолюция:

«Что соображения целесообразности находятся в гармонии с требованиями Конституции и диктатом справедливости и разума, особенно сейчас, когда цветные солдаты показали свою военную ценность; что, поскольку их мушкеты нужны для национальной обороны против мятежников на поле боя, так же их избирательные бюллетени еще более нужны против тайных врагов Союза дома; и что без их поддержки у избирательной урны дело прав человека и самого Союза будет в постоянной опасности».

По резолюции, представленной сенатором от Иллинойса о принятии Луизианы без равных прав, я имел честь внести именно то предложение, о котором идет речь, от 25 февраля 1865 года:

«При условии, что это не вступит в силу, кроме как при фундаментальном условии, что внутри штата не будет отказа в избирательном праве или каких-либо других правах из-за цвета кожи или расы, но все лица будут равны перед законом».

Здесь было первое предложение в этой Палате о равенстве избирательных прав как мере Реконструкции Юга. Я назвал его в то время «краеугольным камнем Реконструкции Юга». Но здесь, сэр, мне выпало несчастье столкнуться с решительным противодействием сенатора от Иллинойса. Я упоминаю об этом с неохотой; я не открывал эти дебаты; и я цитирую то, что делаю сейчас, просто в ответ сенатору от Невады. Отвечая в том случае сенатору от Иллинойса, я сказал:

«Соединенные Штаты обязаны по Конституции «гарантировать каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления». Теперь, когда призвано выполнить эту гарантию, предлагается признать олигархию кожи. Притворное правительство штата в Луизиане совершенно не защитимо, смотрите ли вы на его происхождение или его характер. Чтобы описать его, я должен использовать простой язык. Это просто семимесячный выкидыш, порожденный штыком в преступной связи с духом касты, и рожденный раньше времени, рахитичный, несформированный, незаконченный, чье продолжающееся существование будет бременем, упреком и злом. Это все дело; и все же сенатор от Иллинойса сейчас настаивает на нем в Сенате в этот момент, исключая важные общественные дела страны».

Законопроект по Луизиане, хотя и продвигаемый сенатором от Иллинойса, был отклонен; и равные права цветной расы были счастливо оправданы. Его противодействие было решительным.

Но, сэр, я не ограничился действиями в этой Палате. Наш добрый Президент был убит. Вице-президент вступил на его место. Находясь здесь, в Вашингтоне, я сразу же вступил в отношения с ним — надеясь, если возможно, использовать его огромное влияние в пользу этой меры Реконструкции Юга; и вот запись, сделанная вскоре после этого, которую я зачитаю.

«В этот период я часто видел Президента — иногда в частном доме, который он тогда занимал, а иногда в его кабинете в Казначействе. В этих случаях постоянной темой была «Реконструкция Юга», которая рассматривалась во всех аспектах. Более чем однажды я осмелился настаивать перед ним на долге и славе выполнения принципов Декларации независимости и основания новых правительств в мятежных штатах на согласии управляемых, без какого-либо различия по цвету кожи. На этот искренний призыв он ответил однажды, когда я сидел с ним наедине, словами, которые я никогда не забуду: «По этому вопросу, г-н Самнер, между нами нет разницы: вы и я одинаковы». Нужно ли говорить, что я был тронут до глубины души этим заявлением, которое, казалось, обещало победу без битвы? Привыкший к спорам, я ясно видел, что если Президент объявит себя в пользу равных прав для всех, то правое дело должно победить без споров».

Затем последовал другой инцидент:

«В другом случае, в тот же период, обсуждался случай Теннесси. Я выразил надежду самым искренним образом, что Президент использует свое влияние непосредственно для установления беспристрастного избирательного права в этом штате — говоря, что таким образом Теннесси будет поставлен во главе возвращающейся колонны и станет примером — одним словом, что все другие штаты будут вынуждены равняться на Теннесси. Президент ответил, что если бы он был в Нэшвилле, он бы позаботился о том, чтобы это было выполнено. Я не мог не ответить быстро, что ему не нужно быть в Нэшвилле, ибо в Вашингтоне его рука была на длинном конце рычага, с помощью которого он мог легко сдвинуть весь Теннесси — имея в виду, конечно, мощное, но законное влияние, которое Президент мог оказать в своем собственном штате выражением своих желаний».

Затем, снова, когда я собирался уезжать домой в Массачусетс, в интервью с ним я осмелился выразить свои желания и стремления следующим образом: это было в мае 1865 года:

«Заметив, что мятежный регион все еще находится в военной оккупации и что прямой долг Президента — использовать свою временную власть для установления правильных принципов, я продолжил говорить: «Во-первых, позаботьтесь о том, чтобы не допускалась никакая газета, которая не является полностью лояльной и не отзывается хорошо о Национальном правительстве и о равных правах»; и здесь я напомнил ему высказывание герцога Веллингтона, что в месте, находящемся на военном положении, нелицензированная пресса так же невозможна, как на палубе военного корабля. «Во-вторых, пусть офицеры, которых вы посылаете в качестве военных губернаторов или иначе, будут известны своей преданностью равным правам, так что их имена одни будут прокламацией, в то время как их простое присутствие поможет просвещать людей»; и здесь я упомянул генерал-майора Карла Шурца, который все еще держал свою комиссию в армии, как такого человека. «В-третьих, поощряйте население возобновить прибыльные труды сельского хозяйства, торговли и мануфактур без промедления — но пока избегать политики. В-четвертых, держите весь мятежный регион под этим хорошим влиянием и в надлежащий момент передайте предмет Реконструкции Юга, вместе с великим вопросом равных прав, на суд Конгресса, где он и принадлежит». Все это Президент принял в то время с совершенной добротой; и я упоминаю об этом с большей готовностью, потому что помню, что видел в газетах очень другое заявление».

Перед тем как я покинул Вашингтон и в разгар моих интервью с Президентом, я был удостоен сообщения от цветных граждан Северной Каролины, просящих моего совета относительно их прав, особенно права голоса. Я не буду читать их письмо — оно было опубликовано в газетах того времени и много комментировалось — но я зачитаю свой ответ.

«Вашингтон, 13 мая 1865 года.

«Джентльмены, — я рад, что цветные граждане Северной Каролины готовы принять участие в организации правительства. Это, несомненно, их право и долг.

«Я вижу мало шансов на мир или спокойствие в любом мятежном штате, если права всех не будут признаны без различия по цвету кожи. На этом фундаменте мы должны строить.

«Статья о Реконструкции Юга, на которую вы обращаете мое внимание, исходит из идеи, рожденной рабством, что лица с белой кожей являются единственными «гражданами». Это ошибка.

«Поскольку вы оказываете мне честь, спрашивая меня о надлежащей позиции, которую вам следует занять, я без колебаний отвечаю, что вы должны настаивать на всех правах и привилегиях гражданина. Они принадлежат вам; они ваши; и всякий, кто берется ограбить вас их, является узурпатором и самозванцем.

«Конечно, вы будете принимать участие в любых первичных собраниях для политической организации, открытых для граждан в целом, и не упустите никакой возможности показать свою лояльность и преданность.

«Примите мои наилучшие пожелания и поверьте мне, джентльмены, преданный вам,

«Чарльз Самнер».

Такова была моя искренность в этой работе, что, когда я был приглашен муниципалитетом Бостона, где я родился и всегда жил, обратиться к моим согражданам в память о покойном Президенте, я счел своим долгом посвятить день главным образом оправданию равных прав, представленных им. Я держу в руках обращение по этому случаю, из которого я зачитаю один отрывок. Это было 1 июня 1865 года.

«Аргумент в пользу цветного избирательного права является подавляющим. Он проистекает из необходимости случая, а также из прав человека. Это избирательное право необходимо для безопасности цветного населения, для стабильности местного правительства и для силы Союза. Без него нет ничего, кроме небезопасности для цветного населения, нестабильности для местного правительства и слабости для Союза, что, конечно, влечет за собой национальный кредит».

За этим последовало письмо от 8 июля 1865 года, адресованное цветному населению Саванны, которое оказало мне честь, переслав мне петицию с просьбой о праве голоса, с просьбой, чтобы я представил ее Президенту. Сказав, что, если бы я был в Вашингтоне, я был бы очень рад представить петицию лично, но что я был вынужден довольствоваться другим методом, я продолжил так:

«Позвольте мне добавить, что вы не должны быть нетерпеливы. Вы несли более тяжелые бремена рабства; и поскольку они теперь сняты, верьте, что другие, несомненно, будут сняты также. Эта эмансипированная Республика, подающая пример человечеству, не может продолжать санкционировать отвратительную олигархию, чей единственный отличительный элемент — цвет кожи. Я не сомневаюсь, что вы будете допущены к привилегиям граждан.

«Невозможно предположить, что Конгресс санкционирует правительства в мятежных штатах, которые не основаны на «согласии управляемых». Это краеугольный камень республиканских институтов. Конечно, под «управляемыми» подразумеваются все лояльные граждане, без различия по цвету кожи. Все остальное — насмешка.

«Никогда не пренебрегайте своей работой; но тем временем готовьте себя к привилегиям граждан. Они ваши по праву, и я не сомневаюсь, что они скоро станут вашими на самом деле. Предрассудки касты и ложная интерпретация Конституции не могут преобладать над справедливостью и здравым смыслом, оба из которых на вашей стороне — и я могу добавить, Конституция также, которая при правильной интерпретации ясно на вашей стороне.

«Примите мои наилучшие пожелания и поверьте мне, сограждане, преданный вам,

«Чарльз Самнер».

За этим последовала обстоятельная речь перед Республиканским съездом штата в Вустере 14 сентября 1865 года под названием «Национальная безопасность и национальная вера: гарантии для национального вольноотпущенника и национального кредитора», — где я настаивал на том, что национальный мир и спокойствие могут быть достигнуты только благодаря беспристрастному избирательному праву; и я полагаю, что именно по этому случаю эта фраза, которая с тех пор стала формулой политики, была впервые публично использована. Мой язык был следующим:

«Поскольку национальный мир и спокойствие существенно зависят от свержения монополии и тирании, вот еще один случай для особой гарантии против всей претензии цвета кожи. Ни один мятежный штат не может быть принят обратно с этой полемикой, все еще бушующей и готовой разразиться».

Отметьте слова, если угодно.

«Пока она продолжается, земля будет бесплодной, сельское хозяйство и бизнес всех видов будут неопределенными, и страна будет передана страшной борьбе, с ужасами Сан-Доминго, омрачающими перспективу. Закрывая вольноотпущеннику доступ к его равным правам у избирательной урны, вы открываете двери недовольства и восстания. Кавеньяк, патриотичный Президент Французской Республики, встретил настоящий случай, когда, говоря от имени Франции, он сказал: «Я не верю в покой, возможный ни в настоящем, ни в будущем, кроме как в той мере, в какой вы основываете свое политическое состояние на всеобщем избирательном праве, лояльно, искренне, полностью принятом и соблюдаемом».

Затем я продолжил — не принимая термин «всеобщее избирательное право», использованный выдающимся французом — следующим образом:

«Именно беспристрастное избирательное право я требую, без различия по цвету кожи, так чтобы было одно равное правило для всех людей. И это тоже должно быть помещено под защиту конституционного права».

Я последовал за этим усилием сообщением в ту мощную и широко распространенную газету, нью-йоркскую «Индепендент», от 29 октября 1865 года, где я выразился следующим образом:

«Ради всей страны, которая страдает от слабости в любой части — ради штатов, недавно отвлеченных войной, которые прежде всего нуждаются в безопасности и покое — ради сельского хозяйства, которое там запущено — ради торговли, которая бежала — ради национального кредитора, чье щедрое доверие подвергается репудиации — и, наконец, ради примирения, которое может быть полным только тогда, когда преобладает справедливость, мы должны настаивать на равных правах как условии нового порядка вещей».

Отметьте, пожалуйста, сэр, «как условие нового порядка вещей» — или, как я называл это в других случаях, краеугольный камень Реконструкции Юга.

«Пока этот вопрос остается нерешенным, не может быть истинного мира. Поэтому я сказал бы купцу, который желает открыть торговлю с этим регионом, капиталисту, который послал бы туда свои деньги, эмигранту, который стремится найти там дом: начните с обеспечения справедливости для всех людей. Это одно существенное условие процветания, кредита и спокойствия. Без этого торговые дома, банки и эмиграционные общества, имеющие какое-либо дело с этим регионом, должны все потерпеть неудачу или, по крайней мере, пострадать в бизнесе и ресурсах. На Конгресс мы должны смотреть как на опекуна, согласно Конституции, национальной безопасности».

Тем временем Президент принял политику реакции. Я был дома в Массачусетсе, и из Бостона, от 12 ноября 1865 года, я направил ему телеграфную депешу следующего содержания:

«Президенту Соединенных Штатов, Вашингтон.

«Как верный друг и сторонник вашей администрации, я самым почтительным образом прошу вас приостановить на данный момент вашу политику в отношении мятежных штатов. Я не представил бы эту просьбу, если бы не был болезненно убежден, что до сих пор она не смогла получить никаких разумных гарантий для той безопасности в будущем, которая необходима для мира и примирения. На мой взгляд, она бросает вольноотпущенников под контроль их древних хозяев и оставляет национальный долг подверженным репудиации возвращающимися повстанцами. Декларация независимости утверждает равенство всех людей и то, что законное правительство может быть основано только на согласии управляемых. Я вижу мало шансов на мир, если эти великие принципы не будут практически установлены. Без этого дом будет продолжать разделяться против самого себя.

«Чарльз Самнер, сенатор Соединенных Штатов».

Не довольствуясь этими усилиями, в статье, более литературной, чем политической по своему характеру, которая нашла место в «Атлантик Мансли» за декабрь 1865 года под названием «Милосердие и здравый смысл: курьез литературы с моралью», я снова вернулся к этому же вопросу. Я процитирую лишь краткий отрывок.

«Снова нам важно говорят, что национальная власть, которая постановила эмансипацию, не может поддерживать ее, обеспечивая всеобщее избирательное право, потому что имперское правительство должно быть осуждено — как будто все предположение об «империализме» или «централизме» не было неуместным, пока не установлена национальная безопасность и наши долги, будь то национальному вольноотпущеннику или национальному кредитору, не помещены туда, где они не могут быть репудиированы. Создается призрак, и, чтобы избежать этого призрака, мы движемся к уступкам и компромиссам, как от Харибды к Сцилле».

Сессия Конгресса открылась 4 декабря 1865 года, и вы обнаружите, что в первый же день я внес две отдельные меры Реконструкции Юга, с равенством перед законом в качестве их краеугольного камня. Первым был законопроект в следующих выражениях:

«Законопроект в частичном исполнении гарантии республиканской формы правления в Конституции Соединенных Штатов.

«Поскольку в Конституции объявлено, что Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления; и поскольку определенные штаты позволили своим правительствам быть подорванными мятежом, так что долг теперь возложен на Конгресс по исполнению этой гарантии: Теперь, поэтому,

«Да будет постановлено и т.д., что во всех штатах, недавно объявленных находящимися в состоянии мятежа, не должно быть олигархии, наделенной особыми привилегиями и полномочиями, и не должно быть отказа в правах, гражданских или политических, из-за расы или цвета кожи; но все лица должны быть равны перед законом, будь то в зале суда или у избирательной урны. И этот статут, принятый в соответствии с Конституцией, должен быть высшим законом страны, несмотря на что-либо в Конституции или законах любого такого штата, противоречащее этому».

Вторым был «Законопроект об обеспечении гарантии республиканской формы правления в определенных штатах, чьи правительства были узурпированы или свергнуты». Прочитайте этот законопроект, если угодно, сэр. Я бросаю вызов критике его на эту дату, в свете всего нашего нынешнего опыта. Он состоит из двенадцати разделов, и вы найдете в нем именно то предложение, которое сейчас находится под вопросом — являющееся требованием равных прав для всех при реконструкции Юга мятежных штатов.

«Раздел 5. И да будет далее постановлено, что делегаты» —

то есть делегаты на Конвент по восстановлению правительства штата —

«должны быть избраны лояльными гражданами мужского пола Соединенных Штатов в возрасте двадцати одного года, проживающими в то время в округе, приходе или районе, в котором они предложат голосовать, и зарегистрированными, как указано выше, или отсутствующими на военной службе Соединенных Штатов».

А затем законопроект продолжает предусматривать —

«Раздел 8. … Что Конвент должен объявить от имени народа штата о своем подчинении Конституции и законам Соединенных Штатов и должен принять следующие положения, настоящим предписанные Соединенными Штатами во исполнение конституционного долга гарантировать республиканскую форму правления каждому штату, и включить их в Конституцию штата: то есть: —»

После одного — двух — трех — четырех положений раздел продолжается следующим образом:

«В-пятых, среди жителей этого штата не должно быть никаких различий, основанных на расе, прежнем положении или цвете кожи. Каждый такой житель имеет право на все привилегии перед законом, которыми пользуется наиболее привилегированный класс таких жителей».

И раздел завершается:

«В-шестых, эти положения являются постоянными и не подлежат отмене или изменению в будущем».

И это еще не все. В тот же день я внес «Законопроект, предусматривающий надлежащее законодательство для обеспечения соблюдения поправки к Конституции, запрещающей рабство», из которого я зачитаю третий раздел:

«В целях дальнейшего обеспечения соблюдения положения Конституции, запрещающего рабство, и для устранения всех пережитков этого зла в штатах, где вступает в силу этот конституционный запрет, настоящим объявляется, что все законы или обычаи в таких штатах, устанавливающие какие-либо олигархические привилегии и любые различия в правах по признаку расы или цвета кожи, настоящим аннулируются, и все лица в таких штатах признаются равными перед законом; а штрафы, предусмотренные в последнем разделе, настоящим применяются к любому нарушению этого положения, которое совершается в соответствии с Конституцией Соединенных Штатов».

Более того, в тот же день я внес «Резолюции, провозглашающие долг Конгресса в отношении гарантий национальной безопасности и национальной верности в мятежных штатах». Одной из таких гарантий, которую я предложил установить, была следующая:

«Полное подавление всех олигархических притязаний и полное предоставление избирательных прав всем гражданам, так чтобы не было отказа в правах по признаку цвета кожи или расы; но правосудие должно быть беспристрастным, и все должны быть равны перед законом».

Я также добавил положение, которое мне не удалось провести — оно было отклонено при равном количестве голосов — следующего содержания:

«Организация системы образования для равного блага всех, без различия цвета кожи или расы».

Таковы, сэр, были меры, которые я имел честь выдвинуть в самом начале сессии. В течение той же сессии, в ходе обстоятельного выступления, занявшего два дня, 5 и 6 февраля 1866 года, под названием «Равные права для всех: великая гарантия и насущная необходимость ради безопасности и поддержания республиканского правительства», я обосновал необходимость предоставления избирательных прав цветному населению для достижения мира и примирения и поставил это на фундамент конституционного права, а также естественной справедливости. Вот отрывок из этой речи:

«И здесь, после этого долгого обзора, я возвращаюсь к более общим соображениям и заканчиваю так же, как начал, показывая необходимость предоставления избирательных прав ради общественной безопасности и общественного доверия. Я выступаю сейчас за избирательный бюллетень как за великую гарантию и единственную достаточную гарантию — будучи сама по себе миротворцем, примирителем, учителем и защитником, — к которой мы обязаны стремиться в силу всякой необходимости и всякого довода; и я также говорю во благо штатов, недавно находившихся в состоянии мятежа, а также ради славы и безопасности Республики, чтобы она могла служить примером для человечества».

Речь завершалась следующими словами:

«Римский Катон, заявив о своей вере в бессмертие души, добавил, что если это ошибка, то это ошибка, которую он любит. И теперь, заявляя о своей вере в Свободу и Равенство как в дарованное Богом право всех людей, позвольте мне сказать в том же духе: если это ошибка, то это ошибка, которую я люблю; если это вина, то это вина, от которой я не скоро откажусь; если это иллюзия, то это иллюзия, которая, я молюсь, окутает мир своими ангельскими формами».

Дискуссия продолжалась, и всего месяц спустя, 7 марта 1866 года, я предпринял еще одно обстоятельное усилие с той же целью, из которого я зачитываю свое неизменное свидетельство:

«Я не останавливаюсь на том, чтобы представить избирательное право как необходимое для безопасности вольноотпущенника, без которого он станет жертвой рабства в какой-либо новой форме и не сможет подняться до человеческого достоинства. Открывая эти дебаты, я представил аргументы в полной мере. Достаточно сказать, что эмансипация не принесет пользы, если вы не обеспечите бывшему рабу все права гражданина. Пока вы не сделаете этого, ваша работа будет выполнена лишь наполовину, а вольноотпущенник останется лишь наполовину человеком».

Эта речь завершалась следующими словами:

«Вспомните драгоценные слова раннего английского писателя, который, описывая "Доброго морского капитана", говорит нам, что он "считает образ Божий, тем не менее, Его образом, вырезанным на черном дереве, как если бы он был сделан из слоновой кости". Хороший государственный деятель должен быть подобен хорошему морскому капитану. Его корабль — это государство, которое он ведет безопасным курсом. Он тоже должен видеть образ Божий во всех своих ближних и при исполнении своих ответственных обязанностей должен навсегда отвергнуть любое признание неравенства в правах человека. Другие вещи вы можете делать, но этого вы делать не должны».

Я не буду цитировать другие усилия, другие речи, а перейду к следующей сессии Конгресса, когда в самом начале, 5 декабря 1866 года, я внес резолюции под следующим названием:

«Резолюции, провозглашающие истинные принципы Реконструкции Юга, юрисдикцию Конгресса по всему этому вопросу, незаконность существующих правительств в мятежных штатах и исключение таких штатов с такими незаконными правительствами из представительства в Конгрессе и из голосования по конституционным поправкам».

Из этих резолюций четвертая гласит:

«Что при определении того, что является республиканской формой правления, Конгресс должен безоговорочно следовать определению, данному в Декларации независимости, и при практическом применении этого определения он должен, исключив всех нелояльных лиц, позаботиться о том, чтобы новые правительства основывались на двух фундаментальных истинах, содержащихся в ней: во-первых, что все люди равны в правах; и, во-вторых, что любое справедливое правительство основывается только на согласии управляемых».

Тем временем вопрос о Реконструкции Юга практически обсуждался в обеих палатах Конгресса. В этой палате сенатором от Орегона [г-ном Уильямсом] был внесен законопроект, предусматривающий военное управление. В Палате представителей был другой законопроект, и к этому законопроекту достойные представители — да воздастся им честь! — стремились привить требование о предоставлении избирательных прав цветному населению. Это усилие, к сожалению, не увенчалось успехом. Законопроект поступил в эту палату без него. В этой палате было предпринято то же самое усилие; но законопроект, пока он был еще не доработан, попал в наш кокус. Усилие, которое до сих пор терпело неудачу, было затем возобновлено мной в комитете, где оно снова потерпело неудачу. Затем оно было возобновлено мной в кокусе, где оно восторжествовало. Такова история этого предложения. Я не претендую ни на что для себя. Я упомянул об этом на днях только в качестве прямого ответа на обвинение сенатора от Иллинойса. Я упоминаю об этом сейчас неохотно и только в качестве прямого ответа на обвинение сенатора от Невады. Я сожалею, что вынужден делать какие-либо намеки на это. Я думаю, что для этого нет повода. Я, возможно, ошибся, потратив так много времени на это объяснение; но когда сенатор после дней и недель перерыва пришел сюда со своим вторым обвинительным актом, я почувствовал, что могу без неуместности обратиться к снисхождению этой палаты, чтобы дать простое объяснение, которое я сделал.

Я показал, что еще 25 февраля 1865 года я предложил в этой палате потребовать предоставления избирательных прав цветному населению в качестве краеугольного камня Реконструкции Юга. Я показал, что в обстоятельном законопроекте, внесенном 4 декабря 1865 года, который был законопроектом о Реконструкции Юга, я потребовал именно того, что впоследствии было введено в Закон о Реконструкции Юга 1867 года; и я также показал, что здесь, в этой палате, дома среди своих избирателей, в прямом общении с Президентом, а также в общении с цветными людьми на Юге, с самого начала я настаивал на предоставлении избирательных прав цветному населению как на необходимом условии Реконструкции Юга. Так случилось, что я был членом комитета, назначенного кокусом для рассмотрения этого вопроса, что дало мне возможность снова внести его там; а затем у меня была еще одна возможность в кокусе возобновить это усилие. Я возобновил его, и, слава Богу, оно увенчалось успехом.

Если бы г-н Бингем или г-н Блейн, которые предприняли аналогичное усилие в Палате представителей, были в нашем комитете, а затем в нашем кокусе, я не сомневаюсь, что они сделали бы то же самое. Мой коллега не использовал слишком сильных выражений, когда сказал, что тогда и там, в той маленькой комнате, в том кокусе, был решен величайший нерешенный вопрос на Североамериканском континенте. Я помню его восторг, его экстаз по поводу результата. Я помню другие слова, которые он использовал по тому случаю, которые я не буду цитировать. Я знаю, что он был воодушевлен триумфом; и все же это было принято только двумя голосами. Есть сенаторы, которые присутствовали на том кокусе, по чьим воспоминаниям это было принято только одним голосом. Генеральный почтмейстер, беседуя со мной на эту тему недавно, сказал мне, что он часто, обращаясь к своим избирателям, упоминал этот результат как иллюстрацию важности одного голоса в решении великого вопроса. Генеральный почтмейстер ошибался. Это было принято не одним голосом, а двумя.

Г-н Шерман из Огайо, продолжив личными воспоминаниями о положении о предоставлении избирательных прав цветному населению в Законе о Реконструкции Юга 1867 года, сказал, что у него сложилось «впечатление», что предложение о его принятии «в кокусе» было внесено «коллегой сенатора [г-ном Уилсоном]», «но, несомненно, другой сенатор от Массачусетса [г-н Самнер] внес его в комитете и выступал за него», — добавив, однако: «Ни сенатор от Массачусетса, ни любой другой сенатор не может претендовать на какую-либо особую заслугу в голосовании за всеобщее избирательное право в феврале или марте 1867 года. Его послужной список был создан задолго до этого». В отношении последнего г-н Шерман заметил:

«Сенатор от Массачусетса не нуждается в защитнике своего курса по вопросу всеобщего избирательного права. Никто не может отрицать, что с самого начала, и я думаю, с самого первого момента, он отстаивал и поддерживал необходимость предоставления цветному населению южных штатов права голоса... Рано и поздно он повторял нам о необходимости предоставления избирательных прав цветному населению Юга как основе Реконструкции Юга. Я думаю, поэтому, что он оправдан в утверждении, что был первым, кто предложил это в этом органе; и почему сенатор должен считать необходимым тратить сейчас один час нашего драгоценного времени, чтобы доказать этот факт? На мой взгляд, было бы так же уместно, чтобы Джордж Вашингтон защищался от обвинения в нелояльности к американским колониям, за которые он сражался, как и для достопочтенного сенатора защищать свой послужной список по этому вопросу».

После дальнейших замечаний г-на Стюарта и г-на Трамбулла, выдержанных в том же духе, что и первые, г-н Уилсон поднялся и обратился к председателю; однако, поскольку ранее внесенное предложение об отложении заседания было поддержано и принято, ему не дали закончить, и вопрос был снят.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Вордсворт, «Прогулка», книга IV, ст. 1293–1295.

[2] Речь о законопроекте о принятии Небраски, 15 января 1867 г.: Congressional Globe, 39-й конгресс, 2-я сессия, стр. 478.

[3] «Не в том состоит главная обязанность друзей, чтобы провожать усопшего праздными жалобами, но в том, чтобы помнить о его желаниях и исполнять его поручения». — Тацит, «Анналы», книга II, гл. 71.

[4] Отчеты Сената, 39-й конгресс, 1-я сессия, № 128.

[5] Quæstiones Juris Publici, книга I, гл. 3.

[6] Quæstiones Juris Publici, книга I, гл. 7.

[7] Письмо г-ну Хаммонду, 29 мая 1792 г.: Writings, том III, стр. 369.

[8] Le Droit des Gens, книга III, гл. 9, § 168.

[9] Law of Nations, стр. 138, 139.

[10] Кольридж, «Пикколомини», акт I, сцена 4.

[11] Le Droit des Gens, книга III, гл. 18, §§ 293–295.

[12] Prize Cases: 2 Black, R., 674.

[13] Mrs. Alexander’s Cotton: 2 Wallace, R., 419.

[14] Там же.

[15] Le Droit des Gens, книга III, гл. 15, § 232.

[16] Memoirs and Recollections of Count Ségur (Бостон, 1825), стр. 305–306.

[17] Memoirs and Recollections of Count Ségur (Бостон, 1825), стр. 304.

[18] Секретарь Марси — генералу Тейлору, 22 сентября 1846 г.: Executive Documents, 30-й конгресс, 1-я сессия, Сенат, № 1, стр. 564.

[19] International Law, гл. XIX, § 17.

[20] Том XI, стр. 169, примечание.

[21] Элисон, «История Европы» (Эдинбург, 1843), том IX, стр. 880.

[22] Письмо генерал-лейтенанту сэру Джону Хоупу, 8 октября 1813 г.: Dispatches, том XI, стр. 169–170.

[23] Сэбин, «Лоялисты Американской революции» (Бостон, 1864), том I, стр. 112.

[24] Дебаты в Палате общин о компенсации американским лоялистам, 6 июня 1788 г.: Hansard’s Parliamentary History, том XXVII, кол. 610.

[25] Там же, кол. 614.

[26] Там же, кол. 616.

[27] Там же, кол. 617.

[28] American State Papers: Claims, стр. 198.

[29] Там же.

[30] Там же, стр. 199.

[31] Отчеты Палаты представителей, 1830–1831, № 68; 1831–1832, № 88; 1832–1833, № 11. Акт от 2 марта 1833 г.: Private Laws, стр. 546.

[32] American State Papers: Claims, стр. 446. Акт от 1 марта 1815 г.: Private Laws, стр. 151.

[33] American State Papers: Claims, стр. 444. Акт от 27 февраля 1815 г.: Private Laws, стр. 150.

[34] American State Papers: Claims, стр. 462.

[35] American State Papers: Claims, стр. 521. Акты от 3 марта 1817 г.: Private Laws, стр. 194, 187.

[36] American State Papers: Claims, стр. 521, 522. Annals of Congress, 14-й конгресс, 2-я сессия, кол. 215, 1036.

[37] American State Papers: Claims, стр. 835. Annals of Congress, 17-й конгресс, 1-я сессия, кол. 311.

[38] Statutes at Large, том III, стр. 263.

[39] American State Papers: Claims, стр. 590.

[40] Там же.

[41] 14 января г-н Уилсон внес в качестве поправки к рассматриваемому законопроекту предложение о назначении «комиссаров для изучения и представления отчетов по всем требованиям о возмещении стоимости продовольственных запасов и снабжения, предоставленных военным силам Соединенных Штатов во время недавней гражданской войны лояльными лицами в штатах, недавно находившихся в состоянии мятежа». — Congressional Globe, 40-й конгресс, 3-я сессия, стр. 359.

[42] Речь в Палате общин, 14 января 1766 г.: Hansard’s Parliamentary History, том XVI, кол. 104.

[43] Речи в Сенате о «Политическом равенстве без различия цвета кожи» от 7 марта 1866 г. и о «Силе и необходимости фундаментальных условий для штатов» от 10 июня 1868 г.: Ante, том XIII, стр. 307–309; том XVI, стр. 246–249.

[44] Гл. XXV, заголовок.

[45] Гл. XXIX.

[46] Речь в Сенате, 5 и 6 февраля 1866 г.: Ante, том X, стр. 184.

[47] «Федералист», № LIV, автор Александр Гамильтон. Относительно авторства этой статьи см. «Историческое уведомление» Дж. К. Гамильтона, стр. xcv–cvi и cxix–cxxvii, предпосланное его изданию «Федералиста» (Филадельфия, 1864).

[48] Elliot’s Debates (2-е изд.), том III, стр. 367.

[49] 19 Howard, R., 476.

[50] Маккаллох против штата Мэриленд: 4 Wheaton, R., 408–421.

[51] Полный текст Конвенции см. в Parliamentary Papers, 1868–1869, том LXIII, «Северная Америка», № 1, стр. 36–38; Executive Documents, 41-й конгресс, 1-я сессия, Сенат, № 11, «Переписка относительно претензий к Великобритании», том III, стр. 752–755.

[52] Термин, примененный в Англии к договору Ашбертона, — и лорд Палмерстон счел его «весьма уместным». — Дебаты в Палате общин, 2 февраля 1843 г.: Hansard, 3-я сер., том LXVI, кол. 87, 121, 127.

[53] Стэплтон, «Политическая жизнь Каннинга» (Лондон, 1831), том II, стр. 408. Речь лорда Джона Рассела в Палате общин, 6 мая 1861 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXII, кол. 1566.

[54] Речь в Палате лордов, 16 мая 1861 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXII, кол. 2084.

[55] On Foreign Jurisdiction and the Extradition of Criminals (Лондон, 1859), стр. 75. См. также стр. 59, 65–67.

[56] Переписка относительно претензий к Великобритании, том I, стр. 21–22: Executive Documents, 41-й конгресс, 1-я сессия, Сенат, № 11.

[57] Отейёй, «О правах и обязанностях нейтральных наций» (2-е изд., Париж, 1858), тит. IX, гл. 7. Parliamentary Papers, 1837, том LIV; 1837–1838, том LII.

[58] Le Droit International Public de l’Europe (Берлин и Париж, 1857), §§ 112, 121.

[59] Г-н Адамс — графу Расселу, 24 июля 1862 г.: Переписка относительно претензий к Великобритании, том III, стр. 26, 29.

[60] Граф Рассел — лорду Лайонсу, 27 марта 1863 г.: Parliamentary Papers, 1864, том LXII, «Северная Америка», № 1, стр. 2, 3. Речь в Палате лордов, 16 февраля 1864 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXIII, кол. 632, 633.

[61] Показания Уильяма Пассмора, 21 июля 1862 г. — в записке г-на Адамса графу Расселу от 22 июля 1862 г.: Переписка относительно претензий к Великобритании, том III, стр. 25–26.

[62] Приложение к показаниям Джона Лэтэма в записке г-на Адамса графу Расселу от 13 января 1864 г.: Там же, том III, стр. 213–216.

[63] Речь в Палате общин, 27 марта 1863 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXX, кол. 71–72; The Times (Лондон), 28 марта 1863 г.

[64] Циркуляр от 11 мая 1841 г., включающий циркуляр британским чиновникам за рубежом от 8 мая 1841 г., вместе с меморандумом Всеобщей конвенции против рабства, состоявшейся в Лондоне 20 июня 1840 г.: Parliamentary Papers, 1842, тома XLIII, XLIV.

[65] Speeches on Questions of Public Policy (Лондон, 1868), том I, стр. 239.

[66] Rebellion Record, том VII, часть 3, стр. 52.

[67] Речь, 13 мая 1864 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXV, кол. 505.

[68] Речь в Рочдейле, 3 февраля 1863 г.: См. предыдущую страницу.

[69] Речь профессора Голдвина Смита на собрании Общества союза и эмансипации, Манчестер, Англия, 6 апреля 1863 г., по вопросу о военных кораблях для Южной Конфедерации: Отчет, стр. 25.

[70] Г-н Каннинг — г-ну Монро, 3 августа 1807 г.: American State Papers, Foreign Relations, том III, стр. 188.

[71] Г-н Фостер — г-ну Монро, 1 ноября 1811 г.: American State Papers, Foreign Relations, том III, стр. 499–500.

[72] Г-н Уэбстер — лорду Ашбертону, 27 июля 1842 г.: Executive Documents, 27-й конгресс, 3-я сессия, Палата представителей, № 2, стр. 124.

[73] Лорд Ашбертон — г-ну Уэбстеру, 28 июля 1842 г.: Executive Documents, 27-й конгресс, 3-я сессия, Палата представителей, № 2, стр. 134.

[74] Речь в Палате общин, 13 мая 1864 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXV, кол. 496–497.

[75] Речь в Палате общин, 13 мая 1864 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXV, кол. 498.

[76] Там же, кол. 493.

[77] Стр. 27.

[78] Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXV, кол. 493.

[79] Там же, кол. 498. Официальные данные, цитируемые в тексте, см. в Parliamentary Papers за 1864 г., том LX, № 137.

[80] Отчет министра финансов, 1 декабря 1868 г., приложение B: Executive Documents, 40-й конгресс, 3-я сессия, Палата представителей, № 2, стр. 496.

[81] Там же.

[82] Отчет Ф. Х. Морса, консула США в Лондоне, от 1 января 1868 г.: «Коммерческие отношения Соединенных Штатов с иностранными государствами за год, закончившийся 30 сентября 1867 г.»: Executive Documents, 40-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 160, стр. 11.

[83] См. «Ведомость тоннажа Соединенных Штатов с 1789 по 1866 г.» в отчете министра финансов за 1866 г.: Executive Documents, 39-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 4, стр. 355–356.

[84] Протоколы первого ежегодного собрания Национального торгового совета, декабрь 1868 г., стр. 186.

[85] Речь, 13 мая 1864 г.: Hansard’s Parliamentary Debates, 3-я сер., том CLXXV, кол. 496.

[86] Гринлиф, «Закон о доказательствах», часть IV, § 256.

[87] Дигесты, книга XLVI, тит. 8, гл. 13.

[88] Потье, «Закон об обязательствах», пер. Эванса, часть I, гл. 2, ст. 3.

[89] Комментарии, том III, стр. 219.

[90] Томлинс, «Юридический словарь», ст. Nuisance, IV.

[91] Овидий, «Метаморфозы», книга I, 185–186.

[92] Г-н Адамс — графу Расселу, 20 ноября 1862 г.: Переписка относительно претензий к Великобритании, том III, стр. 70–73.

[93] То же — тому же: Там же, стр. 180–182.

[94] Там же, стр. 562.

[95] Там же, стр. 581–582.

[96] Там же, стр. 632; и Общее приложение, № XV, том IV, стр. 422 и след.

[97] Mass. Hist. Soc. Coll., том VI, стр. 150.

[98] Речь в Палате общин, 5 декабря 1774 г.: Hansard’s Parliamentary History, том XVIII, кол. 45.

[99] Речь, 14 сентября 1865 г.: Ante, том XII, стр. 305 и след.

[100] North American Review за январь 1844 г., том LVIII, стр. 150.

[101] Отчет специального уполномоченного по доходам за 1868 г.: Executive Documents, 40-й конгресс, 3-я сессия, Палата представителей, № 16, стр. 7.

[102] 300 000 000 долл. — Акт от 3 июня 1864 г., разд. 22: Statutes at Large, том.

[103] «О духе законов», книга III, гл. 3, 6.

[104] «Потерянный рай», книга I, 742–745.

[105] Саллюстий, «Заговор Катилины», гл. 12.

[106] «Генрих IV», часть 2, акт IV, сцена 2.

[107] Не транскрипт знаменитой эпитафии на гробнице в Севилье, —

“A Castilla y á Leon

Nuevo mundo dió Colon,”—

(“To Castile and Leon Columbus gave a new world,”)—

а часть латинской надписи того же содержания на стенной плите в соборе Гаваны, последнем пристанище останков великого мореплавателя: —

«Claris. heros Ligustin. Christophorus Colombus a se rei nautic. scient. insign. nov. orb. detect. atque Castell. et Legion. regib. subject.,» и т. д. —

В буквальном переводе: «Славнейший генуэзский герой Христофор Колумб, сам, благодаря выдающимся мореходным знаниям, открывший новый мир и подчинивший его королям Кастилии и Леона» и т. д.

См. Masse, L’Isle de Cuba et La Havane (Париж, 1825), стр. 201.

[108] «Рассуждение о последовательном прогрессе человеческого духа»: Œuvres, изд. Daire (Париж, 1844), том II, стр. 602.

[109] Кокс, «Мемуары королей Испании из дома Бурбонов», гл. LXXIII.

[110] Письмо Роберту Р. Ливингстону, 14 декабря 1782 г.: Diplomatic Correspondence of the American Revolution, изд. Спаркс, том VII, стр. 4.

[111] Речь на закрытом заседании Сената по договору Джонсона-Кларендона, 13 апреля 1869 г.: Ante, стр. 53 и след.

[112] Журналы Конгресса, 26 октября 1774 г.; 29 мая 1775 г.; 24 января, 15 февраля, 20 марта 1776 г. American Archives, 4-я сер., том I, кол. 930–934; II, 1838–1839; IV, 1653, 1672; V, 411–413, 1643–1645.

[113] «I, fili mi, ut videas quantulâ sapientiâ regatur mundus». — Оксеншерна своему сыну, «когда тот отправлялся участвовать в конгрессе государственных деятелей». (Брум, Речь в Палате лордов, 18 января 1838 г.: Hansard, 3-я сер., том XL, кол. 207.) «Конгресс государственных деятелей», о котором идет речь, — это тот, что был созван в 1648 году для переговоров по Вестфальскому миру, который положил конец Тридцатилетней войне. — Можно отметить, что другие источники утверждают, что поводом для этого знаменитого высказывания послужило письмо молодого посланника отцу во время участия в конгрессе, в котором он выражал чувство необходимости самой зрелой мудрости для столь важной и трудной миссии, — на что старый канцлер ответил словами, которые цитируются по-разному: «Mi fili, parvo mundus regitur intellectu»; «Nescis, mi fili, quantillâ prudentiâ homines regantur»; «An nescis, mi fili, quantillâ prudentiâ regatur orbis?» — См. Харт, История Густава Адольфа, (Лондон, 1807), том II, стр. 142; Biographie Universelle, (Мишо, Париж, 1822), ст. Оксеншерна, Аксель; Буато, Королевы Севера, в Le Magasin de Librairie, (Шарпантье, Париж, 1858), том I, стр. 436.

[114] Discorsi, кн. I, гл. 2, 9.

[115] Макферсон, История Соединенных Штатов во время Великой войны, стр. 606.

[116] Руководство по политической этике, (Бостон, 1838), часть I, стр. 171.

[117] Платон, Протагор, § 82, стр. 343. Плиний, Естественная история, кн. VII, гл. 32.

[118] «Eunt homines admirari alta montium, et ingentes fluctus maris, et latissimos lapsus fluminum, et Oceani ambitum, et gyros siderum, et relinquunt seipsos». — Исповедь, изд. Бенедиктинцев, кн. X, гл. VIII, 15.

[119] Эссе, Джон Баньян, (Нью-Йорк, 1862), том VI, стр. 132.

[120] Британская энциклопедия, (8-е изд.), том VI, стр. 314-16, ст. Каста, и цитируемые там источники.

[121] Институты индуистского права, или Постановления Ману, перевод сэра Уильяма Джонса: Труды, (Лондон, 1807), тома VII, VIII. Милль, Британская Индия, кн. II, гл. 2; также ст. Каста, Британская энциклопедия, (8-е изд.), том VI. Робертсон, Древняя Индия, прим. LVIII. [Приложение, прим. I]. Дюбуа, Народ Индии, часть III, гл. 6.

[122] Повествование о путешествии через верхние провинции Индии и т. д., (Лондон, 1829), том III, стр. 355.

[123] Милль, ст. Каста, Британская энциклопедия, (8-е изд.), том VI, стр. 319.

[124] Гуровский, Рабство в истории, (Нью-Йорк, 1860), стр. 237.

[125] Бытие, i. 27-28.

[126] Деяния, xvii. 26.

[127] Легенда на гербе под портретом в Жизни Линнея Штевера, (Лондон, 1794) — как говорят, возникла у выдающегося научного друга великого натуралиста. — Предисловие, стр. xi-xii.

[128] Ричард Второй, акт I, сцена 3.

[129] Нотт и Глиддон, Типы человечества, стр. 169.

[130] Расы человека, стр. 306.

[131] Диссертация о естественных разновидностях, характеризующих физиономию людей, пер. Янсена, (Париж, 1792), гл. III.

[132] Обзор основных авторов и теорий по вопросу о расах, включая упомянутых в тексте, см. в статье по этнологии д-ра Ниланда в «Новой американской энциклопедии», (1-е изд.), том VII, стр. 306-11.

[133] В отношении теории о многих Гомерах вместо одного немец Фосс имел обыкновение говорить: «Было бы большим чудом, если бы было много Гомеров, чем то, что был один».

[134] Место Египта во всемирной истории, (Лондон, 1860), том IV, стр. 480.

[135] Девятый Бриджуотерский трактат, (Лондон, 1838), стр. 34 и сл.

[136] Письмо г-ну Лайеллу, 20 февраля 1836 г.: Девятый Бриджуотерский трактат, Приложение, прим. I, стр. 226.

[137] Британская энциклопедия, (8-е изд.), том IX, стр. 354, ст. Этнология.

[138] Путешествие «Астролябии», том II, стр. 627, 628.

[139] Естественная история, (2-е изд.), том III, стр. 529-30.

[140] Руководство по физиологии человека, (Кобленц, 1840), том II, стр. 773.

[141] Космос, пер. Отте, (Лондон, 1848), стр. 364-8.

[142] Венецианский купец, акт III, сцена 1.

[143] Поуп, Опыт о человеке, эп. I, 112.

[144] Естественные провинции животного мира и их отношение к различным типам человека: предисловие к «Типам человечества» Нотта и Глиддона, стр. lxxv.

[145] О языке кави на острове Ява, (Берлин, 1839), том III, стр. 426.

[146] Космос, пер. Отте, том I, стр. 368, 369.

[147] Плутарх, Застольные беседы, кн. VIII, вопр. 2: Моралии, изд. Виттенбаха, том III, стр. 961.

[148] Метафизика, кн. XIII, гл. 3, § 9: Сочинения, изд. Беккера, (Оксфорд, 1837), том VIII, стр. 277.

[149] Критика практического разума, часть 2, Заключение: Полное собрание сочинений, изд. Хартенштейна, (Лейпциг, 1867), том V, стр. 167.

[150] Исаия, xiii. 12.

[151] Цезарь, Записки о Галльской войне, кн. V, гл. 14; VI. 13, 16. Причард, Физическая история человечества, (Лондон, 1841), том III, стр. 179, 187.

[152] История Англии, (Лондон, 1849), том I, стр. 4.

[153] Физическая история человечества, том III, стр. 182.

[154] География, кн. IV, гл. 5, § 2, стр. 200. Причард, Физическая история человечества, том III, стр. 196-7.

[155] Геродиан, История, кн. III, гл. 14, § 13. Дион Кассий, Римская история, кн. LXXVI, гл. 12. Причард, том III, стр. 155-6.

[156] Подробности см. в работе Причарда, том III, стр. 137-8, и цитируемых там источниках.

[157] Записки о Галльской войне, кн. V, гл. 14.

[158] Диодор Сицилийский, Историческая библиотека, кн. V, гл. 31, стр. 213. Британская энциклопедия, (8-е изд.), том V, стр. 375, ст. Британия.

[159] Прокопий, Война с готами, кн. IV, гл. 20, стр. 623, D. Маколей, История Англии, том I, стр. 5.

[160] Маколей, там же.

[161] Там же, стр. 4.

[162] Генри, История Великобритании, (Лондон, 1805), том IV, стр. 237, 239.

[163] Законы короля Эдуарда Исповедника, xxv. О евреях: Древние законы и институты Англии, изд. Торпа, том I, стр. 453. Милман, История евреев, (Лондон, 1863), том III, стр. 238, 249.

[164] Комментарии Пия II о памятных событиях, произошедших в его времена, (Рим, 1584), стр. 6-7.

[165] Эразм Роттердамский Франциску, врачу Йоркского кардинала [1515 г. н. э.], — Эпист. 432, прил.: Сочинения, (Лейден, 1703), том III, кол. 1815. Жизнь Эразма Йортина, (Лондон, 1808), том I, стр. 69; III, стр. 44.

[166] Старый порядок и революция, (7-е изд., Париж, 1866), стр. 269.

[167] Записки о Галльской войне, кн. V, гл. 14.

[168] Риттер, Землеведение, (Берлин, 1832), часть II, стр. 22-25. Гюйо, Земля и человек, (Бостон, 1850), стр. 44-47.

[169] Космос, пер. Отте, том I, стр. 368.

[170]

“Vixere fortes ante Agamemnona

Multi.”

Гораций, Оды, кн. IV, ix, 25-26.

[171] Метраль, История экспедиции французов на Сан-Доминго при консульстве Наполеона Бонапарта; за которой следуют мемуары и заметки Исаака Лувертюра об этой же экспедиции и о жизни его отца. Париж, 1825.

[172] Нелл, Служба цветных американцев в войнах 1776 и 1812 годов, стр. 23-24.

[173] Дюмон, Исторические мемуары о Луизиане, (Париж, 1753), том II, стр. 244-6. Мерсье, Мой ночной колпак, ст. Мораль, (Амстердам, 1784), том II, стр. 226.

[174] Копия письма Бенджамина Баннекера государственному секретарю с его ответом, (Филадельфия, 1792), стр. 6.

[175] Главы VII, VIII.

[176] Кэтрин Фергюсон: Выдающиеся американцы Лоссинга, стр. 404.

[177] Мунго Парк, Путешествия во внутренних районах Африки, (Лондон, 1816), том I, стр. 45, 257. Грегуар, О литературе негров, (Париж, 1808), стр. 118.

[178] Иоанн Лев Африканский, Описание Африки, (Лейден, Эльзевир, 1632), кн. VII, стр. 646.

[179] Проповедь XXV, О черноте и красоте невесты, то есть Церкви: Сочинения, изд. Бенедиктинцев, (Париж, 1839), том I, кол. 2814.

[180] Исаия, xi. 9, lxvi. 18.

[181] Матфей, xiii. 33.

[182] 1 Коринфянам, v. 6; Галатам, v. 9.

[183] Матфей, xiii. 12.

[184] Отчеты Сената, № 29, 41-й Конгресс, 2-я сессия.

[185] Congressional Globe, 33-й Конгресс, 1-я сессия, Приложение, стр. 321, 323: Дебаты по законопроекту о Небраске и Канзасе, 3 марта 1854 г.

[186] Gazette of the United States, Филадельфия, 31 декабря 1791 г. Из статьи под названием «Очерки Бостона и его жителей», якобы «извлеченной из серии писем, опубликованных в недавней газете Новой Шотландии».

[187] Потерянный рай, кн. X, 958-61.

[188] Закон от 20 апреля 1818 г., разд. 3: Statutes at Large, том III, стр. 448.

[189] Анналы Конгресса, 15-й Конгресс, 1-я сессия, кол. 519.

[190] Дело «Хорнета», как изложено г-ном Карпентером, заключалось в следующем: — «"Хорнет" был приобретен в этой стране кубинцами, выведен в открытое море за пределы Соединенных Штатов, и там вооружен и укомплектован экипажем для крейсирования против Испании, и отправился в сторону вод Кубы с оружием и припасами для революционеров. Из-за низкого качества угля он не смог продолжить плавание и зашел в порт Соединенных Штатов, где был арестован Соединенными Штатами на том основании, что предназначался для "службы народу определенной колонии королевства Испания, а именно острова Куба" и т. д. Все это обвиняется в нарушении третьего раздела Закона о нейтралитете». — Congressional Globe, 41-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 144.

[191] Закон от 10 апреля 1869 г., разд. 7: Statutes at Large, том XVI, стр. 41.

[192] Statutes at Large, том XIV, стр. 428.

[193] «Не время излагать это в Декларации; это должно было быть в Репликации. Это как прыгать (как сказал главный судья Хейл) до того, как дойдешь до стиля». — Дело сэра Ральфа Бови: 1 Ventris, R., 217.

[194] Закон об обеспечении более эффективного управления мятежными штатами, 2 марта 1867 г., Преамбула и раздел 6: Statutes at Large, том XIV, стр. 428, 429.

[195] Письмо генерал-адъютанту Таунсенду, 10 июля 1869 г.: Документы, касающиеся присяги на верность: Разные документы Палаты представителей, 41-й Конгресс, 2-я сессия, № 8, стр. 28. См. также письма от 16 и 26 июня 1869 г. Р. Т. Дэниелу и Б. У. Гиллису соответственно: Там же, стр. 24, 15.

[196] Statutes at Large, том XV, стр. 14-16.

[197] Раздел 6.

[198] Statutes at Large, том XII, стр. 502-3.

[199] Там же, том XV, стр. 344.

[200] Закон от 19 июля 1867 г., разд. 11: Statutes at Large, том XV, стр. 16.

[201] Некоторые предыдущие замечания относительно Закона о Реконструкции Юга 1867 года см. в статье под названием «Личный отчет о Реконструкции Юга с предоставлением избирательных прав цветному населению», далее, стр. 304-7.

[202] См. выше, стр. 184-5.

[203] «C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre». — Генерал Боске г-ну Лэйарду: Кинглейк, Вторжение в Крым, (Эдинбург, 1868), том IV, стр. 369, прим.

[204] Ежегодное послание, 1 декабря 1862 г.

[205] Отчет специального уполномоченного по доходам, декабрь 1869 г.: Исполнительные документы, 41-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 27, стр. XIII.

[206] Статистика Соединенных Штатов в 1860 г., Восьмая перепись, Разное, стр. 294, 295.

[207] Отчет специального уполномоченного по доходам, декабрь 1869 г.: Исполнительные документы, 41-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 27, стр. VI.

[208] Там же.

[209] Исполнительные документы, 41-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 2, стр. XIII-XVIII.

[210] Отчет о государственном долге, 1 января 1870 г. — Покупки облигаций сверх суммы, требуемой для амортизационного фонда, впервые появляются в отчете от 1 августа 1869 г. и тогда составляли, с учетом начисленных процентов, 15 110 590 долларов; с того времени до 1 января 1870 г. среднемесячный показатель, включая проценты, был чуть меньше 10 000 000 долларов.

[211] Закон от 3 марта 1864 г.: Statutes at Large, том XIII, стр. 13.

[212] Закон от 25 февраля 1863 г.: Statutes at Large, том XII, стр. 665-82.

[213] Отчет министра финансов, 9 декабря 1861 г.: Исполнительные документы, 37-й Конгресс, 2-я сессия, Сенат, № 2.

[214] Законы от 3 марта 1863 г., § 2, и 30 июня 1864 г., § 2: Statutes at Large, тома XII, стр. 710, XIII, стр. 218.

[215] Statutes at Large, том XIII, стр. 219.

[216] Отчет министра финансов, 6 декабря 1869 г.: Исполнительные документы, 41-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 2, стр. XXVII.

[217] Там же, стр. XVIII.

[218] Речь, 12 января 1870 г.: выше, стр. 238 и сл.

[219] Выше, стр. 256.

[220] Речь, 17 января 1870 г.: Congressional Globe, 41-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 817.

[221] 22 января 1870 г.

[222] Ежемесячные отчеты о торговле и навигации Соединенных Штатов за финансовый год, заканчивающийся 30 июня 1870 г., стр. 200.

[223] Речь, 1 февраля 1870 г.: выше, стр. 277.

[224] «Что Конгресс оставляет за собой право в любое время вносить поправки, изменять или отменять настоящий Закон». — Закон об обеспечении национальной валюты и т. д., 25 февраля 1863 г., разд. 65: Statutes at Large, том XII, стр. 665-82.

[225] Письмо подполковнику Джону Лоуренсу, 18 февраля 1782 г.: Сочинения, изд. Спаркса, том VIII, стр. 241.

[226] Панегирик генерал-майору Грину перед Обществом Цинциннати, 4 июля 1789 г.: Труды, изд. Дж. К. Гамильтона, том II, стр. 480-95.

[227] Life, by G. W. Greene, 3 vols. 8vo, New York, 1867-71.

[228] Выше, стр. 231.

[229] Закон об обеспечении более эффективного управления мятежными штатами, раздел 5: Statutes at Large, том XIV, стр. 428-9.

[230] Оговорка в поправке к Резолюции о признании нового правительства штата Луизиана, 25 февраля 1865 г.: Нет Реконструкции Юга без голосов чернокожих: Congressional Globe, 38-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1099; выше, том XII, стр. 185.

[231] Речь на Республиканской конвенции штата в Вустере, Массачусетс, 14 сентября 1865 г.: Национальная безопасность и национальная верность: выше, том XII, стр. 327-8.

[232] Речь о предложенной поправке к Конституции, 5 и 6 февраля 1866 г.: Равные права для всех: Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 673-87; выше, том XIII, стр. 115 и сл.

[233] Голосование за его принятие: за — 32, против — 3. — Журнал Сената, 39-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 293.

[234] Эти дополнительные поправки состояли из оговорки в конце раздела 5, вместе с разделом 6 Закона в окончательно принятом виде: Statutes at Large, том XIV, стр. 428-9.

[235] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1645; Журнал Сената, стр. 320.

[236] Congressional Globe, стр. 1976; Журнал Сената, стр. 424.

[237] См. далее, касательно упомянутых здесь вопросов, речи г-на Самнера в дебатах по этому законопроекту, с сопроводительными примечаниями: выше, том XI, стр. 102 и сл.

[238] Congressional Globe, 41-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1177.

[239] Дебаты по законопроекту о переписи: Congressional Globe, 41-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1143 и сл.

[240] Дебаты 3 февраля о законах о нейтралитете: Там же, стр. 1001 и сл.

[241] Выше, стр. 304-6.

[242] Congressional Globe, 37-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 736-7. Выше, том VIII, стр. 163-7.

[243] Congressional Globe, 38-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 523. Выше, том X, стр. 295-9.

[244] Congressional Globe, 38-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 521.

[245] Там же, стр. 522.

[246] Congressional Globe, 38-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1091. Выше, том XII, стр. 197-200.

[247] Congressional Globe, 38-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1099. Выше, том XII, стр. 185.

[248] Congressional Globe, 38-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1129. Выше, том XII, стр. 190-1.

[249] См. обращение в Мьюзик-холле, Бостон, 2 октября 1866 г., под названием «Власть одного человека против Конгресса»: выше, том XIV, стр. 200.

[250] Там же, стр. 21.

[251] Обращение в Мьюзик-холле: Власть одного человека против Конгресса: выше, том XIV, стр. 201-2.

[252] Письмо и ответ см. выше, том XII, стр. 231-2.

[253] Выше, том XII, стр. 292-3.

[254] Выше, том XII, стр. 299.

[255] Речь в Законодательном собрании, 21 мая 1850 г.: Moniteur, 22 мая 1850 г., стр. 1761.

[256] Выше, том XII, стр. 327-8.

[257] The Independent, 2 ноября 1865 г. Выше, том XII, стр. 368-9.

[258] Власть одного человека против Конгресса: выше, том XIV, стр. 204.

[259] Atlantic Monthly, том XVI, стр. 760. Выше, том XII, стр. 410.

[260] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 2. Выше, том XIII, стр. 14.

[261] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 2. Выше, том XIII, стр. 21.

[262] Выше, том XIII, стр. 23.

[263] Выше, том XIII, стр. 25-26.

[264] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 2. Выше, том XIII, стр. 16.

[265] Выше, том XIII, стр. 17.

[266] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 2. Выше, том XIII, стр. 33, 34.

[267] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 685, 687. Выше, том XIII, стр. 219, 236-7.

[268] Фуллер, Святое государство: Добрый морской капитан.

[269] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 1231-2. Выше, том XIII, стр. 334-5, 337.

[270] Congressional Globe, 39-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 15. Выше, том XIV, стр. 224-5.