Электронная книга проекта «Гутенберг», Чарльз Самнер; Полное собрание сочинений, том X (из 20), автор Чарльз Самнер

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/charlessumnerhis10sumn

 

 

УИЛЬЯМ Г. СЬЮАРД

A. W. Elson & Co., Бостон

Чарльз Самнер; полное собрание сочинений, том 10 (из 20)

Copyright, 1872 and 1873,

BY

CHARLES SUMNER.

Авторское право, 1900, LEE AND SHEPARD.

Издание «Государственный деятель».

Тираж ограничен одной тысячей экземпляров.

Из которых этот —

Norwood Press, Норвуд, штат Массачусетс, США.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА X.

PAGE

Our Foreign Relations: showing Present Perils from
England and France, Nature and Condition of
Intervention by Mediation and also by Recognition,
Impossibility of any Recognition of a new Power
with Slavery as a Corner-Stone, and Wrongful
Concession of Ocean Belligerence. Speech before
the Citizens of New York, at the Cooper Institute, September
10, 1863. With Appendix1

Our Domestic Relations: Power of Congress over the
Rebel States. Article in the Atlantic Monthly, October,
1863167

Benjamin Franklin and John Slidell at Paris. Article
in the Atlantic Monthly, November, 1863221

Victory and Peace through Emancipation. Letter to
Colored Citizens in New York, celebrating the Anniversary
of the Proclamation, December 18, 1863259

The Mayflower and the Slave Ship. Letter to the New
England Society at New York, December 21, 1863260

Commutation for the Draft: Difference between Rich
and Poor. Remarks in the Senate, on an Amendment
moved to the Enrolment Bill, January 8, 12, and June
20, 1864, and February 7, 1865262

Special Committee on Slavery and Freedmen. Resolution
in the Senate, January 13, 1864271

Foundation of the Free Public Library in Boston.
Letter to a Committee in Boston, January 20, 1864272

Loyalty in the Senate: The Iron-Clad Oath for Senators.
Speech in the Senate, on a New Rule requiring
the Oath of Loyalty for Senators, January 25, 1864273

The Late Hon. John W. Noell, Representative of Missouri.
Remarks in the Senate, on his Death, February
1, 1864293

Reconstruction again: Guaranties and Safeguards
against Slavery and for Protection of Freedmen.
Resolutions in the Senate, February 8, 1864295

Prayer of One Hundred Thousand. Speech in the Senate,
on presenting a Petition of the Women’s National League,
praying Universal Emancipation by Act of Congress,
February 9, 1864300

Equal Pay of Colored Soldiers. Remarks in the Senate,
on Different Propositions, February 10, 29, and June 11,
1864304

Opening of the Street-Cars to Colored Persons.
Speeches in the Senate, on Various Propositions, February
10, March 17, June 21, 1864323

Wrong and Unconstitutionality of Fugitive Slave
Acts. Report in the Senate, of the Committee on
Slavery and Freedmen, February 29, 1864338

НАШИ ВНЕШНИЕ СНОШЕНИЯ: С УКАЗАНИЕМ

НА НЫНЕШНИЕ УГРОЗЫ СО СТОРОНЫ АНГЛИИ И ФРАНЦИИ, ПРИРОДУ И УСЛОВИЯ ВМЕШАТЕЛЬСТВА ПУТЕМ ПОСРЕДНИЧЕСТВА, А ТАКЖЕ ПРИЗНАНИЯ, НЕВОЗМОЖНОСТЬ КАКОГО-ЛИБО ПРИЗНАНИЯ НОВОЙ ДЕРЖАВЫ, В ОСНОВЕ КОТОРОЙ ЛЕЖИТ РАБСТВО, И НЕПРАВОМЕРНОЕ ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ПРАВ ВОЮЮЩЕЙ СТОРОНЫ НА МОРЕ.

Речь перед гражданами Нью-Йорка в Купер-Институте, 10 сентября 1863 года. С приложением.

Марк. Спрашиваю, следовательно, у тебя, Квинт, как это обычно делают они: если государство лишено того, по одной лишь причине, что оно этого лишено, должно ли оно считаться никчемным, то есть следует ли причислять это к благам?

Квинт. И притом к величайшим.

Марк. А государство, лишенное закона, должно ли по одной лишь этой причине считаться ничем?

Квинт. Иначе и сказать нельзя.

Марк. Необходимо, следовательно, чтобы закон считался величайшим благом.

Квинт. Полностью согласен.

Цицерон, «О законах», кн. II, гл. 5.

I have told,

O Britons! O my brethren! I have told

Most bitter truth, but without bitterness.

Nor deem my zeal or factious or mistimed;

For never can true courage dwell with them

Who, playing tricks with conscience, dare not look

At their own vices.

Колридж, «Сивиллины листья»: «Страхи в уединении».

’Tis therefore sober and good men are sad

For England’s glory, seeing it wax pale

And sickly.

Купер, «Задача», кн. V, 509-511.

Правительство в высшей степени осуждает поведение любого из наших граждан, который может лично участвовать в совершении враждебных действий на море против любой из наций, являющихся сторонами настоящей войны, и применит все средства, которыми его наделили законы и Конституция, чтобы обнаружить таких правонарушителей и предать их заслуженному наказанию… Практика заказа, оснащения и укомплектования судов в наших портах для крейсирования против любой из воюющих сторон столь же решительно и полностью не одобряется; и Правительство примет эффективные меры для предотвращения повторения подобного. — Джефферсон, Письмо мистеру Хаммонду, 15 мая 1793 г.: Сочинения, том III, стр. 559.

Остается одно пятно, которое океаны не могут смыть. Рабство африканской расы, которое североамериканцы унаследовали от древней монархии, было принято и нежно лелеемо новой Республикой… Логика Конституции провозглашала, что все люди свободны: гордыня и алчность рабовладельцев, отрекаясь от образа Творца и братства природы, низвели людей темного цвета кожи, и даже всех потомков их сыновей и дочерей, до уровня волов и лошадей. Но поскольку волы и лошади никогда не объединяются и не имеют чувства ущемленной независимости, с волами и лошадьми обращаются лучше, чем с мужчинами и женщинами африканской крови… Но ни философская догма авторов Конституции, ни строгая педантичность закона не могут заглушить крик оскорбленного человечества, ни остановить поток человеческого сочувствия, ни навеки остановить указы Вечной Справедливости. — Лорд Джон Рассел, «Жизнь и времена Чарльза Джеймса Фокса», том I, стр. 364, 365.

К такому состоянию Конституция этой Конфедерации низводит всю африканскую расу; и, провозглашая это своими принципами, основатели требуют привилегии быть принятыми в общество наций земного шара — принципы, достойные того, чтобы быть задуманными и обнародованными лишь обитателями адских бездн, и подходящая конституция для конфедерации в Пандемониуме. Теперь, как только природа этой Конституции будет должным образом объяснена и понята, возможно ли, чтобы нации земного шара могли принять такую Конфедерацию в свое общество? Может ли какая-либо нация, называющая себя цивилизованной, общаться с чувством собственного достоинства с нацией, исповедующей и практикующей такие принципы? Не встанет ли каждая цивилизованная нация, когда природа этой Конфедерации будет понята, на сторону Соединенных Штатов и не откажется ли от всякого общения с ними, ибо, по правде говоря, они являются hostes humani generis? Ибо африканец имеет такое же право на защиту прав человечности, как и любая другая часть человеческого рода. Что касается Великобритании, то ее курс, в силу самой природы вещей, уже определен и неизменен. Она должна рано или поздно присоединиться к Соединенным Штатам в этой войне или быть опозоренной на все будущие времена; ибо принцип той цивилизации, которую эта Конфедерация отвергает, был ею — к ее великой славе и с беспримерными жертвами — введен в кодекс Цивилизации, и она проявит себя вероломной, если не сумеет его отстоять. — Джозайя Куинси, Речь перед Союзом клубов Бостона, 27 февраля 1863 г.

Если британские купцы с нетерпением ожидают исхода борьбы в Южной Америке, то, без сомнения, они делают это в надежде извлечь выгоду из этого события. Но на чем основана такая надежда? На распространении нищеты, на поддержании невежества, на утверждении рабства, на установлении тирании в Америке? Нет; таковы ожидания Фердинанда. Британский купец строит свои надежды на торговлю и прибыль на прогрессе цивилизации и хорошего управления, на успешном утверждении Свободы — Свободы, этого родителя таланта, этого родителя героизма, этого родителя всякой добродетели. Судьба Южной Америки может быть лишь дополнением к торговле, поскольку она становится дополнением к достоинству и счастью человеческого рода. — Сэр Джеймс Макинтош, Речь в Парламенте о Законе об иностранных наемниках, 10 июня 1819 г.

Когда держава, которую можно сравнить только с душителями, пиратами и людоедами, пытается просунуть свою отвратительную голову среди наций и требует защиты и привилегий Международного права — держава, которая восстала против самого свободного правления на земле по явному мотиву распространения худшей формы Рабства, когда-либо известной, не имея законных жалоб, или, если они и были, конечно, не пытаясь использовать конституционные средства для их удовлетворения, а сразу взявшись за оружие, и это тогда, когда арсеналы были опустошены, а крепости захвачены предательством чиновников, — я считаю преступлением против закона, порядка и общественной морали для государственного деятеля, чьи слова имеют вес, вообще говорить о такой державе, не выразив отвращения к ней. — Профессор Фрэнсис У. Ньюман, Письмо мистеру Гладстону, 1 декабря 1862 г.

Я виню людей, которые стремятся принять в Семью Наций государство, которое предлагает себя нам, основываясь на принципе, я осмелюсь сказать, более гнусном и более богохульном, чем когда-либо прежде можно было вообразить в христианские или языческие, в цивилизованные или в дикие времена. Лидеры этого восстания предлагают эту чудовищную вещь: чтобы на территории в сорок раз больше Англии навсегда был увековечен позор и проклятие Рабства. — Джон Брайт, Речь в Бирмингеме, 18 декабря 1862 г.

Мы уже виновны в части этой кровавой войны; ибо, будучи лучше информированными или менее безразличными, менее эгоистичными или более ловкими, прежде всего, более мудрыми, более искренними друзьями того, что правильно, мы могли бы из Лондона и Парижа бросить в гущу сражающихся эту декларацию, которая сделала бы конфликт эфемерным: «Никогда ни Англия, ни Франция, христианские нации, либеральные нации, не признают существование народа, стремящегося основать Свободу и Независимость на Рабстве!» Несчастье времен, затмив наше суждение, притупив нашу страсть к прекрасным идеям Свободы, уже сделало нас в некотором отношении соучастниками восстания народа Юга, и, чтобы замаскировать то, что было грубого и низкого в нашей добровольной ошибке, мы выдвигаем расплывчатые доводы торговой политики и общей политики, от которых покраснели бы наши отцы… Истина заключается в том, что восстание Юга — это самое наглое и самое гнусное оскорбление, которое когда-либо было нанесено идеям современной Цивилизации. — Journal des Économistes, апрель 1864 г., том XLII, стр. 88.

Следующая речь [1] была произнесена по приглашению Республиканского союза молодых людей Нью-Йорка в Купер-Институте 10 сентября 1863 года. Объявление о том, что мистер Самнер согласился обратиться к гражданам Нью-Йорка по столь важному вопросу, привлекло аудиторию численностью не менее трех тысяч человек, среди которых были большинство признанных представителей интеллигенции, богатства и влияния метрополии. Задолго до часа, назначенного для произнесения речи, входные двери были осаждены нетерпеливой и встревоженной толпой, которая, как только ворота были открыты, заполнила места, проходы, вестибюли и платформу огромного зала, оставив по крайней мере такое же количество людей возвращаться домой, не сумев попасть в здание.

Из нижеперечисленных джентльменов, которые были приглашены занять места на платформе, большинство присутствовало, в то время как в аудитории находились сотни столь же видных граждан, которые предпочли остаться на местах рядом с дамами, которых они сопровождали на собрание.

Фрэнсис Либер, доктор права, Джордж Бэнкрофт, генерал-майор Дикс, Гораций Грили, Джордж Грисволд, Джон Э. Уильямс, У. У. Дефорест, Корнелиус Вандербильт, Абрам Уэйкмен, преподобный доктор Тинг, Сайрус У. Филд, Александр Т. Стюарт, Гораций Уэбстер, доктор права, Джозеф Лоуренс, Джон А. Стивенс, Пелатия Перит, Джеймс А. Гамильтон, Х. Б. Клафлин, Т. Л. Торнелл, полковник Уильям Борден, Уильям Гуделл, преподобный доктор Томпсон, преподобный доктор Джиллетт, Уильям Каллен Брайант, генерал-майор Фримонт, А. А. Лоу, Джон Джей, Генри Гриннелл, Джеймс Галлатин, Сефас Брейнерд, Уильям Б. Астор, Уильям Г. Аспинуолл, Оливер Джонсон, У. М. Эвартс, Уильям Кертис Нойс, преподобный доктор Хичкок, Шеперд Нэпп, Уильям Г. Уэбб, Джеймс У. Джерард, Энсон Ливингстон, Фрэнк У. Баллард, Айзек Х. Бейли, Джордж Б. Линкольн, генерал Харви Браун, преподобный доктор Шедд, преподобный доктор Дурбин, Питер Купер, генерал-майор Даблдей, Чарльз Х. Маршалл, Маршалл О. Робертс, судья Брэдфорд, Чарльз Х. Рассел, Э. Делафилд Смит, Гамильтон Фиш, Роберт Б. Минтурн, преподобный доктор Чивер, Ф. Б. Каттинг, Чарльз Кинг, доктор права, преподобный доктор Феррис, экс-губернатор Кинг, Джордж Фолсом, Сэмюэл Б. Рагглз, С. Б. Читтенден, Чарльз Т. Роджерс, Марк Хойт, Льюис Таппан, преподобный доктор Сторрс, преподобный доктор Адамс, преподобный доктор Винтон, Дэниел Дрю, Фрэнсис Холл, Джордж Уильям Кертис, судья Эдмондс, преподобный доктор Аса Д. Смит, Трумэн Смит, Уильям А. Холл, Проспер М. Уэтмор, Б. Ф. Маниер, Джордж П. Патнэм, Э. К. Джонсон, преподобный доктор Осгуд, Эллиот К. Коудин, преподобный Т. Ралстон Смит, Дж. С. Шульц, М. Армстронг-младший, Д. А. Хокинс, Эдгар Кетчум, Джозеф Хокси, преподобный доктор Беллоуз, генерал С. К. Померой, Джеймс Маккей, Джордж Ф. Батман, Дэвид Дадли Филд.

Дэвид Дадли Филд, эсквайр, который был выбран Комитетом в качестве председателя собрания, представил мистера Самнера аудитории следующими словами.

«Дамы и господа, — ни в один из предыдущих периодов истории страны состояние ее внешних сношений не было столь важным и столь критическим, как в этот момент. В какой агонии смертельной борьбы эта нация провела последние два года, мы все знаем. Восстание беспримерного масштаба, невыразимой чудовищности, без какой-либо оправданной причины, даже без приличного предлога, стимулируемое дурными страстями, которые породил варварский институт, и поощряемое ожидаемой и обещанной помощью со стороны лживых людей среди нас самих, наполнило землю опустошением и трауром. Во время этой борьбы нашим несчастьем было столкнуться со злым расположением двух наций Западной Европы, с которыми мы наиболее тесно связаны узами крови, общей истории и взаимной торговли. Возможно, мне следовало сказать о злом расположении правительств, а не наций; ибо во Франции народ не имеет права голоса, и мы знаем только имперскую волю и политику, в то время как в Англии массы не имеют власти, Палата общин избирается частью народа, а аристократические классы настроены против нас из неприязни к свободе наших институтов, а торговые классы — из самых низменных мотивов личной выгоды. До какой степени дошло это злое расположение, какие причины стимулировали его, в каких действиях оно проявилось и какие последствия могут последовать за ним в будущем, будет объяснено выдающимся оратором, который обратится к вам сегодня вечером. Его положение как председателя Комитета Сената по иностранным делам дало ему знакомство с предметом, равное, если не превосходящее знакомство любого другого человека в стране. Он не нуждается в представлении с моей стороны. Его имя — это рекомендация и пропуск в любом свободном сообществе между Атлантическим и Тихим океанами; поэтому, не говоря больше, я уступлю место Чарльзу Самнеру из Массачусетса».

Среди самых заметных демонстраций удовлетворения, выражавшихся часто продолжительными аплодисментами и сердечными возгласами, мистер Самнер приступил к произнесению своей речи. Собрание закончилось примерно за час до полуночи.

Три нью-йоркские газеты и две бостонские напечатали всю речь на следующий день после ее произнесения.

РЕЧЬ.

СОГРАЖДАНЕ, — С самого начала войны, в которой мы сейчас участвуем, общественный интерес тревожно чередовался между ходом событий дома и более отдаленным ходом событий за рубежом. Внешние сношения были не менее поглощающими, чем Внутренние сношения. Временами последние, кажется, зависят от первых, и пакет из Европы подобен гонцу с театра военных действий. Слухи об иностранном вмешательстве постоянны, то в форме посредничества, то в форме признания; и не раз страну призывали противостоять угрозе со стороны Англии, а также Франции, в открытом союзе с Мятежными Работорговцами, сражающимися во имя Рабства, чтобы построить позорную державу на разрушении этой Республики.

Нам полезно отвлечься от битв и осад дома, от пылающих линий Виксберга, Геттисберга и Чарльстона, чтобы на мгновение взглянуть на угрозы из-за рубежа: конечно, я имею в виду Англию и Францию; ибо это единственные иностранные державы, которые до сих пор были побуждены вмешаться на стороне Рабства. Предмет, к которому я призываю внимание, может не иметь привлекательности развевающихся знамен или победных маршей; но, больше, чем любой конфликт оружия, он касается цивилизации века. Если иностранные державы могут справедливо вмешиваться против человеческой свободы, эта Республика будет не единственной пострадавшей.

Всегда существует естественный порядок в раскрытии темы, и я постараюсь следовать ему в этом случае, под следующими заголовками.

Первое. Угрозы нашей стране со стороны иностранных держав, особенно предвещаемые неожиданным и настойчивым поведением Англии и Франции с момента начала войны.

Второе. Природа иностранного вмешательства путем посредничества, с принципами, применимыми к нему, проиллюстрированная историческими примерами, показывающими, в частности, как Англия, посредством заметного, широко распространенного и самого решительного вмешательства с целью содействия искоренению африканского рабства, безвозвратно обязалась против любого акта или политики, которые могут поощрять это преступное притязание.

Третье. Природа иностранного вмешательства путем признания, с принципами, применимыми к нему, проиллюстрированная историческими примерами, показывающими, что согласно практике наций, и особенно согласно заявленным настроениям британских государственных деятелей, не может быть иностранного признания мятежной державы, когда борьба за независимость все еще продолжается.

Четвертое. Моральная невозможность иностранного признания, даже если притворяющаяся держава является de facto независимой, когда она состоит из Мятежных Работорговцев, стремящихся основать новую державу с Рабством в качестве своего заявленного «краеугольного камня». Простите правдивую прямоту терминов, которые я использую. Я должен говорить не просто о Работорговцах, а о людях, для которых Рабство — это страсть и бизнес, следовательно, Работорговцы, — теперь в восстании ради Рабства, следовательно, Мятежные Работорговцы.

Пятое. Абсурдность и неправомерность предоставления прав воюющей стороны на море притворяющейся державе, которая, во-первых, не имеет Призового суда, так что она не может быть воюющей стороной на море de facto, — и, во-вторых, даже если она является воюющей стороной на море de facto, она имеет столь гнусный характер, что ее признание является моральной невозможностью.

Из этого обзора, затрагивающего настоящее и прошлое, опирающегося на историю и закон, всегда просвещенного принципами, которые являются безошибочным руководством, наш вывод будет легким.

I.

Угрозы нашей стране, предвещаемые действиями иностранных держав с момента начала войны, прежде всего требуют внимания.

Есть что-то в тенденциях наций, чем нельзя пренебрегать. Подобно индивидуумам, нации влияют друг на друга; подобно небесным телам, они возмущаются друг другом на своих назначенных орбитах. Заметное даже в мирное время, это становится еще более очевидным в судорогах войны, будь то из-за вывода обычных сил или из-за их возросшего импульса. Природа войны такова, что она расширяется по мере продолжения. Начавшись между двумя нациями, она постепенно расширяет свой круг, поглощая другие нации в своем огненном водовороте. Такова человеческая история. Не иначе обстоит дело, если война идет за независимость. Иностранные державы могут некоторое время оставаться в стороне от конфликта; но примеры истории показывают, насколько это было трудно.

Была свободолюбивая Голландия, которая под руководством того прославленного деятеля, Вильгельма Оранского, предшественника и образца нашего Вашингтона, восстала против владычества Испании, поддерживаемого фанатизмом Филиппа II и варварством его представителя Альбы; но конфликт, хотя поначалу ограниченный двумя сторонами, не замедлил вовлечь королеву Елизавету, которая предоставила этой войне за независимость имя своего любимца Лестера и бессмертный героизм Сидни, в то время как Испания ответила Армадой. Соединенные провинции Голландии в своей борьбе за независимость были прототипом Соединенных Штатов Америки, которые, не нужно напоминать вам, вовлекли в свой конфликт армии Франции, Испании и Голландии. В восстании испанских колоний было меньше вмешательства других наций, несомненно, из-за далекого и окраинного положения, которое они занимали, хотя и не вне амбициозного охвата Священного союза, чьи цели были настолько сорваны мистером Каннингом, поддержанным декларацией президента Монро, известной как доктрина Монро, что британский государственный деятель чувствовал себя вправе хвастаться, что он вызвал к существованию новый мир, чтобы восстановить равновесие старого. Затем пришла борьба Греции, которая после мучительных лет, омраченных резней, но облегченных возвышенным самопожертвованием, сияющая именами, такими как Байрон и Боццарис, которые не могут умереть, бросила вызов мощному вмешательству Англии, Франции и России. Независимость Греции была едва признана, когда Бельгия, отказавшись от правления Нидерландов, потребовала и своей, и здесь снова великие державы Европы были втянуты в конфликт. Затем пришло усилие Венгрии, вдохновленное Кошутом, которое, когда оно было готово победить, вызвало армии России. Было также одновременное усилие Римской республики под руководством Мадзини, которое, почти успешное, вызвало штыки Франции. Мы только недавно стали свидетелями воскрешения Италии, вдохновленного Гарибальди и направляемого Кавуром; но оно не было достигнуто, пока Луи Наполеон с хорошо обученными легионами не понес имперских орлов в бой.

Таковы знаменитые примеры, являющиеся столькими же предупреждениями. Обдумайте их, и вы увидите тенденцию, искушение, непреодолимое очарование или повелительную необходимость, под влиянием которых иностранные нации были вынуждены участвовать в конфликтах за независимость. Я не останавливаюсь на характере этих вмешательств, хотя в основном они были в интересах Человеческой Свободы. Я привожу их только как примеры, чтобы держать нас начеку. Все следы ведут в одну сторону.

Даже наша война не лишена предупреждения. Если до сих пор в ее ходе другие нации не вмешивались, им не удалось остаться полностью в стороне. Иностранная труба еще не прозвучала, но не раз раздавался крик, что мы скоро услышим ее, в то время как инциденты слишком часто происходят, демонстрируя ненормальную бдительность в отношении наших дел и неконтролируемую страсть или цель вмешаться в них, с признаками недружелюбного чувства. Это применимо особенно, если не исключительно, к Англии и Франции.

И в самом начале, поскольку я собираюсь говорить откровенно, я процитирую слова выдающегося английского государственного деятеля и оратора, который счел своим долгом критиковать Испанию. Со своего места в Палате общин, откуда его слова разлетелись по Европе, мистер Каннинг, министр иностранных дел, сказал:—

«Если в том, что я должен сказать далее, я буду суров к испанскому Правительству, я прошу заметить, что, сколь бы неоправданным, как я покажу, было их поведение — вопреки Праву Наций, вопреки закону добрососедства, вопреки, я мог бы сказать, законам Бога и человека — в отношении Португалии, все же я не намерен исключать locus pœnitentiæ, возможность исправления и возмещения ущерба».

Сограждане, вы решите, выслушав историю, нет ли у нас жалоб; но я тоже надеюсь, что все закончится хорошо.

(1.) Один акт британского Кабинета стоит на первом месте как предзнаменование опасности — первый по времени, первый также по величине своих последствий. Хотя он и выглядит правдоподобно, он не менее вреден или неоправдан. Я имею в виду ту необдуманную Прокламацию от имени Королевы, еще 13 мая 1861 года, которая, возведя Мятежных Работорговцев в равенство с Национальным Правительством, торжественно объявляет «нейтралитет» между двумя равноправными сторонами: как будто признание равенства не было оскорблением Национального Правительства, а объявление нейтралитета не было моральным абсурдом, оскорбительным для разума и всех тех прецедентов, которые составляют славу британского имени. Нейтралитет — это равенство; нейтралитет — это справедливость. Это и то, и другое. Но есть ли справедливое равенство между этими двумя сторонами? Может ли нейтралитет между такими сторонами, особенно в самом начале, рассматриваться как справедливость? Даже если бы Прокламация могла быть чем-то иным, кроме как неуместной в любое время в таком восстании, это было хуже, чем ошибка в ту раннюю дату. Видимые отношения между двумя державами были более чем дружескими. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как юного наследника британского престола приветствовали повсюду, кроме Ричмонда, как в земле сородичей. И все же, сразу после известий о мятежном нападении на Форт-Самтер, прежде чем Национальное Правительство начало проявлять свою силу, и даже не дожидаясь прибытия нашего вновь назначенного министра, который, как было известно, находился в Ливерпуле по пути в Лондон, Прокламация была внезапно запущена. Я сомневаюсь, что кто-либо из хорошо информированных людей, читающих депешу мистера Далласа от 2 мая 1861 года, в которой рассказывается о разговоре с британским министром, возьмется оправдывать ее с точки зрения времени. «Я сообщил ему, — докладывает министр, — что мистер Адамс уведомил меня о своем намерении быть в пути сюда на пароходе «Ниагара», который вышел из Бостона 1 мая, и что он, вероятно, прибудет менее чем через две недели, к 12 или 15 числу текущего месяца. Его светлость согласился с целесообразностью игнорировать простые слухи и дождаться полной информации, которую привезет мой преемник». И все же удар был нанесен, не дожидаясь. Поспешность этой уступки была печальной, ибо она несла в себе дух вызова, или, по крайней мере, бессердечия по отношению к союзнику родственной крови, занятому поддержанием своей традиционной власти против позорного притязания. Еще печальнее было то, что добрый гений Англии не спас эту историческую нацию, связанную со столь многими триумфами Свободы, от рокового шага, который под видом «нейтралитета» был предательством самой Цивилизации.

Трудно преувеличить последствия этой поспешной, недружелюбной и аморальной уступки, которая была и остается переполненным источником зла и кровопролития — «hoc fonte derivata clades», — во-первых, в том, что она дарует Мятежным Работорговцам на море и в британских портах, и, во-вторых, в устранении препятствий для британских подданных, готовых делать деньги на Рабстве, — все это было объявлено несомненным британским авторитетом. Лорд Челмсфорд, известный профессионально как сэр Фредерик Тесиджер, ныне экс-канцлер, недавно произнес эти слова в Палате лордов: «Если бы Южная Конфедерация не была признана нами как воюющая держава, он согласился со своим благородным и ученым другом [лордом Брумом], что любой англичанин, помогающий им путем оснащения капера против Федерального Правительства, был бы виновен в пиратстве». Но это изменено Прокламацией Королевы. Для Мятежного Рабства есть признание; для британского подданного — возможность торговли. Для Мятежного Рабства есть товарищество и равенство; для британского подданного — новый клиент, которому он может законно продавать пушки Армстронга и другие военные боеприпасы отборного британского производства, и, как говорит нам лорд Палмерстон, даже военные корабли, которые будут использоваться от имени Рабства. То, что было незаконным, внезапно становится законным, в то время как запрет снимается с гнусного преступления. Кажется излишним добавлять, что такая уступка, столь мощная по охвату, должна была быть прямым поощрением и предложением к Восстанию. Само Рабство было возвеличено, когда варварские претенденты, сражающиеся за основание новой державы в его ненавистном имени, не имея даже единого порта на океане, куда можно было бы доставить приз для осуждения, были, однако, перед лицом этого существенного недостатка, быстро признаны воюющими сторонами на море, в то время как, как следствие, их пиратские корабли, крейсирующие ради грабежа от имени Рабства, были признаны национальными кораблями, имеющими право на равные иммунитеты с национальными кораблями Соединенных Штатов. Этого простого утверждения достаточно. Тщетно говорить, что уступка была «необходимостью». Возможно, было сильное искушение к ней, составляющее, возможно, воображаемую необходимость, как у многих есть сильное искушение к самому Рабству. Но такая уступка Мятежникам, сражающимся за Рабство, может быть оправдана только так, как оправдывается Рабство. С таким же успехом можно объявить «нейтралитет» между Правым и Неправым, между Добром и Злом, с уступкой Злу прав воюющей стороны, а затем выдвинуть оправдание «необходимостью».

Если врагом является тот, кто делает то, что нравится врагу, согласно правилу, заимствованному Гроцием у христианского юриста эпохи Юстиниана, то Англия стала врагом Национального Союза, ибо эта самая плодотворная уступка радовала сверх меры Мятежного врага.

(2.) Акт, столь по существу недружелюбный по характеру, а также по поспешности, с которой он был совершен, слишком ясно указывал на недружелюбное настроение, легко стимулируемое к угрозе войны. И эта угроза не заставила себя ждать, когда вскоре после этого два мятежных эмиссара на борту «Трента» были захвачены патриотичным, храбрым командиром, чьей величайшей виной было то, что в отсутствие инструкций от своего собственного Правительства он следовал британским прецедентам лишь слишком близко. Этот инцидент — ибо таковым он был, и ничем иным — принял сразу угрожающие размеры. С невыразимым преувеличением он был превращен британской нацией, поддержанной британским Правительством, в casus belli — как будто несанкционированный инцидент, очевидно не включающий вопрос самообороны, мог оправдать войну между двумя цивилизованными нациями. И все же, перед лицом положительного заявления Соединенных Штатов, переданного нашим министром в Лондоне, что это был инцидент, британское Правительство готовилось принять сторону Мятежного Рабства и подобающим образом начало такое позорное разбирательство, скрыв от британского народа официальную депешу от 30 ноября 1861 года, где наше Правительство, после объявления о том, что капитан Уилкс действовал «без каких-либо инструкций», выражает «доверие, что британское Правительство рассмотрит предмет в дружелюбном настроении», и обещает «лучшее расположение» с нашей стороны. Больно вспоминать это проявление. Но оно принадлежит истории, и мы не можем забыть урок, который оно преподает.

(3.) Эта тенденция принимать сторону Рабства проявляется в малых вещах так же, как и в великих, становясь более заметной пропорционально вовлеченной непоследовательности. Так, когда два британских подданных, «подозреваемых» в участии в Восстании, были задержаны в военной тюрьме без преимуществ Habeas Corpus, британскому министру в Вашингтоне было поручено жаловаться на их задержание как на несовместимое с Конституцией Соединенных Штатов, «толкователем» которой эта вмешивающаяся держава взяла на себя смелость быть; и дело было соответствующим образом представлено на этом основании. Но британский Кабинет, с инстинктом вмешиваться в нашу войну, если только дипломатическими нотами, казалось, забыл британскую Конституцию, согласно которой в 1848 году, с согласия всех партийных лидеров, Брума и Лэнсдауна, Пиля и Дизраэли, Habeas Corpus был приостановлен в Ирландии, и Правительство было уполномочено арестовывать и задерживать «таких лиц, которых они сочтут подозрительными». Законопроект, санкционирующий это осуществление власти, прошел все свои стадии в Палате общин за один день, а на следующий день прошел все свои стадии в Палате лордов без единого голоса против. Трудно поверить, что лорд Рассел, который жалуется на наше задержание «подозреваемых» лиц как на несовместимое с Конституцией Соединенных Штатов, был министром, который внес этот законопроект, и по тому случаю использовал эти слова: «Я верю по своей совести, что эта мера рассчитана на предотвращение восстания, на сохранение внутреннего мира, на сохранение единства этой империи и на обеспечение трона этих королевств и свободных институтов этой страны».

(4.) Жалоба по поводу Habeas Corpus едва была отвечена, как была торжественно представлена другая, основанная на законном усилии завершить блокаду Чарльстона путем затопления в устье его гавани судов, груженных камнем, обычно известных как «каменная блокада». Нашел ли кто-нибудь вину в русских за затопление их военных кораблей в гавани Севастополя? Не является состоятельным и утверждение о постоянном ущербе гавани в нынешнем продвинутом состоянии инженерной науки. Лондонский журнал, не уступающий любому другому по характеру и способностям, недавно признал нормальный характер такого разбирательства, упомянув его как возможную защиту для Калькутты против военно-морских сил, сказав: «Подъем по реке без лоцманов невозможен; ибо Правительство может изменить все каналы за одну ночь, просто затопив пару груженых шхун». В обычные времена Правительство ее Величества уклонилось бы от такого вмешательства. Оно не могло забыть, что история, ранняя и поздняя, и особенно английская история, изобилует подобными инцидентами: что еще в 1436 году, при осаде Кале герцогом Бургундским, а также в 1628 году, при памятной осаде Ла-Рошели кардиналом Ришелье, суда, груженные камнем, были затоплены в гавани; что во время войны за Независимость, в 1779 году, шесть судов были затоплены британским командиром в реке Саванна, недалеко от этого самого Чарльстона, как защита против приближения французских военно-морских сил; что в 1804 году, под руководством британского Адмиралтейства, была попытка, печально известная по современной шутке, перекрыть вход в гавань Булони путем затопления каменных судов; и что в 1809 году та же блокада другого порта была рекомендована Адмиралтейству не кем иным, как лордом Дандональдом, сказавшим: «Суда, наполненные камнями, навсегда погубили бы якорную стоянку Экса, и некоторые старые линейные корабли, хорошо груженные, были бы отличными для этой цели». Эта жалоба британского Кабинета становится вдвойне странной, если учесть, что один из самых заметных договоров современной истории содержит торжественные требования от Франции самой Англией, чтобы гавань Дюнкерка, чье процветание рассматривалось с ревностью, была навсегда «заполнена», чтобы она больше не могла предоставлять те гостеприимства торговле, которыми она славилась. Это был Утрехтский мир 1713 года. Тройственный союз четыре года спустя заставил Францию снова оговорить, что не должно быть упущено ничего, «что Великобритания могла бы счесть необходимым для полного разрушения гавани»; и последняя держава была уполномочена отправить комиссаров в качестве «очевидцев исполнения договора». Эти унизительные положения возобновлялись в последовательных договорах вплоть до Версальского мира 1783 года, когда иммунитет этой гавани был признан вместе с Американской Независимостью. И все же именно Великобритания, столь настойчивая в закрытии портов и рек, теперь вмешивается, чтобы предупредить нас против каменной блокады в войне за подавление Мятежного Рабства.

(5.) Та же склонность и та же непоследовательность проявляются в другом случае, когда выдающийся пэр, некогда министр иностранных дел, не постеснялся со своего места в Парламенте обвинить Соединенные Штаты в том, что они делают лекарства и хирургические инструменты контрабандой, «вопреки всем общим законам войны, вопреки всем прецедентам, не исключая самых невежественных и варварских веков». Так восклицает благородный Лорд. Теперь мне нечего сказать о целесообразности объявления этих вещей контрабандой. Моя простая цель — показать дух, против которого мы должны быть начеку. Трудно понять, как такое проявление могло быть сделано перед лицом исторического факта, разоблаченного в сатире Питера Плимли, что Парламент в 1808 году, подавляющим большинством голосов, запретил экспорт перуанской коры на любую территорию, оккупированную Францией, и что этот запрет был предложен не кем иным, как канцлером казначейства, мистером Персевалем, который рекомендовал его на том основании, что «самое суровое давление уже ощущалось на Континенте из-за нехватки этой статьи» и что «это имело большое значение для армий врага». Таков, в век ни «невежественный», ни «варварский», подлинный британский прецедент, но теперь демонстративно забытый.

(6.) Та же безрассудность, столь зловещего предзнаменования, прорывается снова в депеше министра иностранных дел, где он берется сообщить суждение британского Кабинета о Прокламации Президента об эмансипации. Здесь, по крайней мере, скажете вы, не может быть недопонимания и критики; но вы ошибаетесь. При любых обычных обстоятельствах, когда великие страсти не находят выхода, такой акт, имеющий такую цель и имеющий столь беспримерное значение, был бы встречен министром иностранной державы с величайшей осторожностью, если не с сочувствием; но под ужасным влиянием часа лорд Рассел, не довольствуясь осуждением Прокламации, искажает ее самым бесстыдным образом. Это было сделано в сообщении лорду Лайонсу здесь, в Вашингтоне. Собирая свое осуждение в одну фразу, он говорит, что она «делает Рабство одновременно законным и незаконным»; тогда как очевидно для самого невнимательного наблюдателя, который смотрит только на текст Прокламации, что, каковы бы ни были ее недостатки, она не подлежит этой критике, ибо она не делает Рабство законным нигде, в то время как она делает его незаконным на огромной территории. Официальное письмо, столь непостижимое по мотиву, от государственного деятеля, обычно либерального, если не осторожного, является еще одной иллюстрацией той раздражающей тенденции, которая будет остановлена, наконец, когда она будет полностью понята.

(7.) Активность нашего флота — лишь еще один повод для критики в подобном духе. Ничего нельзя сделать где-либо, чтобы угодить нашему самозваному контролеру. Наши военно-морские офицеры в Вест-Индии, действующие согласно инструкциям, смоделированным на решениях британского Адмиралтейства, порицаются лордом Расселом в официальной депеше. Судьи в нашем Призовом суде непристойно принижаются этим же министром со своего места в Парламенте, когда общеизвестно, что есть несколько человек, которые выгодно сравниваются с любым судьей британского Адмиралтейства со времен лорда Стоуэлла, не исключая даже того благородного и честного магистрата, доктора Лашингтона. И этот же министр взял на себя смелость бросить британский щит над недавно изобретенной контрабандной торговлей с Мятежными Работорговцами через Матаморос, утверждая, что это «законная отрасль торговли» и «совершенно легитимная торговля». «Дельфин» и «Петерхофф» были двумя судами, тщательно подготовленными в Лондоне для этой незаконной торговли, и они были должным образом осуждены как таковые; но их захват стал поводом для официального протеста и жалобы, с инсинуацией о «досадном захвате и произвольном вмешательстве», за которой последовала угроза, что при таких обстоятельствах «очевидно, что Великобритания должна вмешаться, чтобы защитить свой флаг».

(8.) Эта настойчивая, неумолимая критика, даже ценой всякой последовательности или всякой памяти, прорвалась в формах, несовместимых с тем самым «нейтралитетом», который был так рано объявлен. Было достаточно плохо объявить нейтралитет, когда вопрос стоял между дружественной державой и оскорбительным варварством; но еще хуже, после объявления, отступить от него, если только на словах. Римский двор, в период, когда он диктовал обычаи наций, инструктировал своего кардинала-легата, по важному случаю, как торжественный долг, прежде всего и превыше всего, культивировать «безразличие» между сторонами, и в этом отношении он должен был быть столь точным, что не только никакая пристрастность не должна была быть видна в его поведении, но она не должна была быть замечена даже «в действиях и словах его слуг». Если в те ранние дни, до пара и телеграфа, или даже газет, нейтралитет нарушался «словами», насколько больше это происходит сейчас, когда каждое слово умножается бесконечно и разносится, мы не знаем куда, чтобы начать, где бы оно ни упало, тонкое, широко распространенное и неудержимое влияние! Это предписание находится в явной гармонии с утонченным правилом графа Бернсторффа, который в своей замечательной депеше во время Вооруженного Нейтралитета говорит сентенциозно: «Нейтралитет не существует, когда он не совершенен». Он должен быть ясным и вне подозрений. Подобно репутации женщины, он теряется, когда вы начинаете говорить о нем. К несчастью, есть слишком много поводов говорить о «нейтралитете» Англии.

Я ничего не говорю о парламентском высказывании, что национальное дело «ненавидимо подавляющим большинством Палаты общин»; и я не говорю о других самых ненейтральных речах. Я ограничиваюсь официальными декларациями. Здесь дело ясно. Несколько членов британского Кабинета, включая министра иностранных дел и канцлера казначейства, двух мастеров «слов», позволили себе в публичной речи охарактеризовать наше нынешнее усилие по подавлению Мятежного Рабства как «конкурс за империю с одной стороны и за независимость с другой». Вот «слова», которые под благовидной формой открыто поощряли Мятежное Рабство. Но они более благовидны, чем правдивы, не раскрывая ничего, кроме стороны, которую приняли ораторы. Ясно, что с нашей стороны это борьба за национальную жизнь, включающая свободу расы. Ясно, что с другой стороны это борьба за Рабство, чтобы обеспечить для этого ненавистного преступления новое признание и власть; и она началась с восстания против торжественного суждения американского народа, объявившего при избрании Авраама Линкольна, что Рабство не будет расширено. Наша империя — это просто сокрушить Мятежное Рабство. Их независимость — это лишь ничем не ограниченная власть пороть и продавать женщин и детей. Если в начале Национальное Правительство не сделало никакой декларации, все же реальный характер войны был не менее очевиден в президентских выборах, из которых она выросла, и в повторных декларациях другой стороны, которая не постеснялась заявить о своей цели построить новую державу на Рабстве — как в итальянской кампании Луи Наполеона против Австрии цель была обязательно очевидна, даже прежде чем Император с опозданием в Милане выпустил свою животворящую прокламацию, что Италия должна быть свободна от Альп до Адриатики, благодаря чему война стала, по своей заявленной цели, а также в реальности, войной освобождения. То, что такое восстание должно быть возвышено ненейтральными «словами» иностранного Кабинета до респектабельности, которую оно так мало заслуживает, — лишь еще один знак, за которым мы должны следить.

(9.) Эти же ораторы Кабинета, не довольствуясь тем, что дают нам плохое имя, позволяют себе высказаться против нас по всему делу. Они заявляют, что Национальное Правительство не может преуспеть в сокрушении Мятежного Рабства и что расчленение неизбежно. «Джефферсон Дэвис, — говорит один из них, — создал нацию». Так эти представители объявленного «нейтралитета» принижают нас и возвеличивают Рабство. Очевидно, что их высказывание, хотя и сделанное в Парламенте и повторенное на публичных собраниях, основывалось меньше на специальной информации с театра военных действий — раскрывающей его секрет — чем на политической теории, если не предрассудке. Это правда, что наш красноречивый учитель, Эдмунд Берк, в своем знаменитом Письме шерифам Бристоля, аргументировал весьма убедительно, что Великобритания не может преуспеть в возвращении колоний, которые объявили себя независимыми. Его рассуждение, а не его мудрость, входит в британских государственных деятелей нашего дня и овладевает ими, которые не берут на себя труд увидеть, насколько два случая настолько совершенно не похожи, что пример одного не применим к другому — что колонии сражались за основание новой державы на краеугольном камне Свободы, Равенства и Счастья для Всех Людей, в то время как наши Работорговцы сражаются за основание новой державы на краеугольном камне Рабства. Разница становится контрастом, так что все, что когда-то великодушно говорилось в пользу Американской Независимости, теперь говорит с безошибочной силой против этого новомодного притязания.

Ни один британский государственный деятель не видел прошлое более ясно, чем лорд Рассел, когда давным-давно, в яркой фразе, он сказал, что Англия в своей войне против наших отцов «вступила в борьбу за подавление Свободы»; но это именно то, что делает Мятежное Рабство. Люди меняются, но принципы сейчас те же, что и тогда. Поэтому я говорю, что всякое сочувствие, ранее дарованное нашим отцам, теперь принадлежит нам, их детям, стремящимся отстоять их работу против плохих людей, которые не только разбили бы ее на куски, но поставили бы вместо нее новую пиратскую державу, чья заявленная цель — «подавление Свободы». И все же британские министры, взбираясь на пророческий треножник, осмеливаются самым оракульным образом предсказывать гибель этой Республики. Их пророчества не нарушают моей уверенности. Я не забываю, как часто появлялись лжепророки, как автор «Океании», который опубликовал доказательство того, что монархия невозможна в Англии менее чем за шесть месяцев до того, как Карл Второй был встречен в Лондоне среди залпов пушек и ура толпы. И я не останавливаюсь, чтобы рассмотреть, насколько такие пророчества, произнесенные в публичных местах британскими министрами, совместимы с тем британским «нейтралитетом», которым так постоянно хвастаются. Мнения — это союзники более мощные, чем субсидии, особенно в такой век, как нынешний. Пророчества — это мнения, провозглашенные и спроецированные в будущее; и все же они свободно даются Мятежному Рабству. В этом примере есть материал для размышления, но я привожу его только как еще одну иллюстрацию времен. Нет ничего более ясного, чем то, что всякий, кто берется играть пророка, становится обязанным по характеру и притязанию поддерживать свое пророчество. Ученый Джероламо Кардано, профессор и доктор, также дилетант в астрологии, большой славы в шестнадцатом веке, взялся предсказать день своей смерти, и он поддержал свой пророческий характер, лишив себя жизни в назначенное время. Если британские министры, играя в пророков, избегают обычных влияний этого ремесла, то это благодаря той счастливой природе, которая приостанавливает для них человеческую немощь и человеческие предрассудки. Но нам следует хорошо отметить возросшие трудности и опасности, которым по этой причине подвергается национальное дело.

(10.) Наша опасность заключается не только в «словах» речей, депеш или деклараций. С сожалением должен добавить, что существуют и действия, с которыми британское правительство связано слишком тесно. Я не имею в виду неограниченные поставки «военных материалов», из-за которых наша армия повсюду, будь то Виксберг или Чарлстон, вынуждена сталкиваться с пушками Армстронга и Блейкли со всеми надлежащими боеприпасами из Англии; ибо право британских подданных продавать эти товары мятежным работорговцам было закреплено, когда последние в результате внезапной метаморфозы превратились из беззаконных бродяг океана в законных воюющих сторон. Я также не имею в виду полчища быстрых пароходов, «черное облако, клубящееся на восточном ветре», неизменно под британским флагом, с вкладами в дело мятежного рабства; ибо они тоже пользуются подобной неприкосновенностью. Конечно, никакая королевская прокламация не может превратить зло в добро или сделать подобный бизнес чем-то иным, кроме как аморальным; но прокламация может снять с него характер уголовного преступления.

Даже королевский манифест не дает санкции на снаряжение в Англии военно-морской экспедиции против торговли Соединенных Штатов. Он оставляет парламентский статут, равно как и общее международное право, в полной силе для пресечения и наказания такого правонарушения. И все же, перед лицом этого очевидного запрета, явственно прописанного в тексте закона и основанного на разуме «прежде чем человеческий статут очистил благородное благосостояние», а также подтвержденного национальным правительством, которое со времен Вашингтона всегда охраняло свои порты от подобного произвола, мощные корабли спускаются на воду, оснащаются, снаряжаются и укомплектовываются экипажами в Англии, получая вооружение в море с другого английского судна, а затем, полагая, что этим оскорбительным фокус-покусом снимается всякая английская ответственность, они немедленно приступают к грабежу и уничтожению торговли Соединенных Штатов. Англия является военно-морской базой, откуда черпаются первоначальные силы и припасы, позволяющие им бороздить море. Несколько таких кораблей в настоящее время занимаются грабежом в океане, подобно капитану Кидду, по поддельным патентам, каждый из которых сам по себе является военно-морской экспедицией. Поскольку Англия не находится в состоянии войны с Соединенными Штатами, эти корабли не могут быть ничем иным, как пиратскими; и их поведение — поведение пиратов. Не имея возможности предоставить суд для разбирательства призов, они возрождают для каждого захваченного судна варварский «Божий суд» огнем. Подобно пиратам, они сжигают то, что не могут разграбить. Свирепствуя от моря до моря, они превращают океан в горнило и плавильный котел американской торговли. Из этих поджигателей самым известным является «Алабама» с отборной командой британских моряков, с «обученными артиллеристами из военно-морского резерва ее Величества», все они, подобно людям королевы Елизаветы, описываются как «хорошие моряки и еще лучшие пираты», и все остальное на них, от киля до клотика, британское; этот корабль, после более чем года незаконного опустошения, все еще поджигает собственность наших граждан, ни разу не зайдя в порт мятежных работорговцев, но всегда сохраняя пуповинную связь с Англией, из чрева которой он вышел, и никогда не теряя первоначальной национальности, наложенной на него по происхождению, так что по сей день это британский пиратский корабль, точно так же, как урожденный англичанин, грабящий в открытом море и не натурализовавшийся за границей, является британским пиратским подданным.

Уже достаточно плохо, что все это исходит из Англии. Это тяжело выносить. Почему это не прекращено немедленно? Один крейсер, возможно, и мог бы ускользнуть от бдительного правительства. Но трудно понять, как это может происходить раз, два, три раза — и слышится крик: «Они все еще плывут!» Анонсируются два мощных тарана, словно звезды в театре. Неужели им тоже позволят выступать? Мне бы хотелось, чтобы не было слишком много оснований полагать, что все эти представления поддерживаются преобладающими британскими симпатиями. Француз, случайно оказавшийся пленником на «Алабаме» во время уничтожения двух американских кораблей, описывает британский пакетбот в поле зрения, пассажиры которого заставили море содрогнуться от ликования, когда они стали свидетелями того, как захваченные корабли были преданы огню. Слова Лукреция подтвердились:—

“Suave etiam belli certamina magna tueri.”[23]

И эти же возгласы эхом отозвались в Парламенте, когда строитель пиратского судна хвалился своим делом. Стих, наполнивший древний театр радостными аплодисментами, провозглашал сочувствие человечеству; но английские аплодисменты теперь отданы рабству и его защитникам: «Я англичанин, и ничто, касающееся рабства, не чуждо мне». Соответственно, рабству помогают английское оружие, английское золото, английские корабли, английские речи, английские возгласы. И все же, к чести Англии, пусть будет известно, что есть англичане, которые стоят твердо и непоколебимо посреди этого болезненного вероломства. Их имена нельзя забыть. И еще более к чести Англии следует сказать, что рабочий класс, призванный страдать больше всех, мужественно переносит свое бедствие, не примыкая к врагам Республики. Их возгласы — за свободу, а не за рабство.

Но возгласы Палаты общин преобладают в правительстве ее Величества. Муниципальное право нарушается, в то время как международное право, в своем самом торжественном обязательстве поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы они поступали с нами, рассматривается как сущая ничтожность. Выдающиеся британские чиновники в суде и Парламенте оправдывают военно-морские экспедиции, которые во имя рабства развязаны против дружественной державы. Пользуясь общепризнанным принципом, что после предоставления прав воюющей стороны могут поставляться «военные материалы», лорд-главный барон казначейства говорит нам, что «военные корабли» также могут поставляться. Лорд Палмерстон вторит лорду-главному барону. Каждый ссылается на американский авторитет. Но они ошибаются. Сталь, которую они стремятся «привести в движение», не может быть оперяема с нашей стороны. С самого раннего этапа своего существования национальное правительство проводило различие между этими двумя случаями; так же поступал и Верховный суд, хотя в последнее время цитируются слова Стори, утверждающие обратное. Авторитет Верховного суда является положительным по двум пунктам, на которые разделено британское оправдание. Первый заключается в том, что даже если «военный корабль» не может быть предоставлен, правонарушение остается незавершенным до тех пор, пока вооружение не погружено на борт, так что, если корабль, хотя и оснащенный и снаряженный в британском порту, ожидает вооружения в море, он не подлежит аресту. Такое оправдание является оскорблением разума и здравого смысла — как будто не очевидно, что правонарушение начинается с закладки киля для враждебного корабля, при знании того, что он таковым является; и в этом духе Верховный суд постановил, что нет необходимости устанавливать, был ли корабль при выходе из порта вооружен или находился в состоянии совершать военные действия; ибо граждане удерживаются от таких действий, которые могут вовлечь страну в войну. Второе оправдание предполагает, что даже если бы вооружение было на борту, так что «военный корабль» был бы полностью укомплектован, экспедиция все равно была бы законной, если бы фикция продажи была искусно разыграна. По этому пункту Верховный суд в лице главного судьи Маршалла не оставил сомнений в своем взвешенном и наиболее авторитетном суждении. В деле, рассматривавшемся судом, вооружение было на борту, но оформлено как груз; люди также были на борту, но завербованы для коммерческого рейса; корабль, хотя и был снаряжен для крейсерства против нации, с которой мы находились в мире, не был уполномочен как капер и не пытался действовать в качестве такового, пока не достиг реки Ла-Плата, где был получен патент и команда перевербована; однако перед лицом этих смягчающих обстоятельств весь суд заявил, что нейтралитет Соединенных Штатов был нарушен, так что виновный корабль не мог впоследствии признаваться законным крейсером. Все маскировки были бесполезны. Суд проник в каждую из них, заявив, что если бы такой корабль мог законно выйти в море, то с нашей стороны это был бы «мошеннический нейтралитет, позорный для нашего собственного правительства, и жертвой которого не стала бы ни одна нация». Но «нейтралитет», даже худший, чем тот, который был заранее осужден нашим Верховным судом, «жертвой которого не стала бы ни одна нация», теперь преподносится нам, что невозможно объяснить иначе, как роковым духом войны, который проник в Великобританию. Было время, когда министр иностранных дел Англии, поистине выдающийся как государственный деятель и оратор, г-н Каннинг, сказал в Палате общин: «Если война должна прийти, пусть она придет в форме удовлетворения, требуемого за обиды, прав, подлежащих утверждению, интересов, подлежащих защите, договоров, подлежащих выполнению. Но, ради Бога, пусть она не приходит в подлом, крючкотворском виде снаряжения кораблей в наших гаванях для крейсерства ради наживы. Во всяком случае, пусть страна постыдится быть втянутой в войну тайком». Эти благородные слова были произнесены в ответ лорду Джону Расселу и его соратникам в 1823 году, когда они пытались отменить Закон о вербовке на иностранную службу и опрокинуть статутные гарантии британского нейтралитета. Они звучат сейчас с большей силой, чем тогда.

(11.) Хотя признается, что «военные корабли», подобно «военным материалам», могут быть проданы воюющей стороне, как утверждает британский премьер-министр, вторя лорду-главному барону, очевидно, что это может быть только при уже упомянутом различии, что продажа является коммерческой сделкой, чистой и простой, и ни в коем случае не враждебной экспедицией, снаряженной в Англии. Корабль должен быть «экспортирован» как предмет торговли и должен оставаться таковым до прибытия в порт воюющей стороны, где только он может быть оснащен и уполномочен как «военный корабль», когда начнется его враждебный характер. Любая попытка в Англии придать кораблю враждебный характер или, одним словом, сделать Англию его военно-морской базой, должна быть преступной: но именно это и было сделано. Корабли отправляются в путь, вооруженные и снаряженные. И, скажите на милость, как отличить корабль, вооруженный и снаряженный, от полка, вооруженного и снаряженного? Это не материал, это даже не предмет, а нечто гораздо большее; и здесь кроется различие, которое нельзя упускать из виду. Это организованная сила, и нация, отправляющая ее, делает себя участником войны — все это Англия сделала. И вот львиные следы, которые указывают так плохо.

(11.) Не довольствуясь неверным толкованием решений нашего Верховного суда, делая их прикрытием для военно-морских экспедиций с целью грабежа нашей торговли, вся наша история забыта или искажена. Забыто, что еще в 1793 году, при администрации Вашингтона, до принятия какого-либо акта Конгресса по этому вопросу, национальное правительство признало свою ответственность по международному праву за корабли, снаряженные в его портах для грабежа британской торговли; что Вашингтон в своей речи при открытии Конгресса описывает такие корабли как «суда, уполномоченные или снаряженные в военной форме в пределах Соединенных Штатов», а также как «военные экспедиции или предприятия»; и что Джефферсон, оправдывая эту политику репрессий, сказал в письме французскому министру, что это было «нашим желанием сохранить мораль наших граждан от развращения курсами беззаконного грабежа и убийств»; что по этому случаю национальное правительство провело различие между «военными материалами», которые нейтральная сторона могла поставлять в порядке торговли воюющей стороне, и «военными кораблями», которые нейтральной стороне не разрешалось поставлять или даже усиливать вооружением; что г-н Хаммонд, британский полномочный представитель в то время, в своем письме от 8 мая 1793 года, после жалобы на два французских капера, снаряженных в Чарлстоне для крейсерства против британской торговли, прямо заявляет, что «он считает их нарушением того нейтралитета, который Соединенные Штаты заявляют соблюдать, и прямым противоречием прокламации, изданной президентом», и что очень скоро последовали уголовные преследования по британскому подстрекательству в связи с этими каперами, в которых судом было подтверждено, что такие корабли не могут быть снаряжены в нейтральном порту без нарушения международных обязательств; что незамедлительно, по представлению британского правительства, Конгрессом был принят статут в гармонии с международным правом для лучшего поддержания нашего нейтралитета; что в 1818 году последовал другой статут в характере Закона о вербовке на иностранную службу, впоследствии предложенный в качестве примера лордом Каслри, когда он настаивал на принятии аналогичного статута Парламентом; что в 1823 году поведение Соединенных Штатов по всему этому вопросу было представлено как модель г-ном Каннингом; что в 1838 году, во время восстания в Канаде, по призыву британского правительства и к его особому удовлетворению, как было объявлено в Парламенте лордом Палмерстоном, в то время министром иностранных дел, наше правительство незамедлительно заявило о своем намерении «поддерживать верховенство тех законов, которые были приняты для выполнения обязательств Соединенных Штатов перед всеми дружественными нациями, которые могут быть, к несчастью, вовлечены в иностранную или внутреннюю войну», и, не удовлетворяясь существующими полномочиями, обязалось просить Конгресс о дополнительном законодательстве; что Конгресс немедленно приступил к принятию другого статута, рассчитанного на удовлетворение неотложной потребности, где предусмотрено, что сборщики, маршалы и другие должностные лица должны «захватывать и задерживать любое судно или любое оружие или военные материалы, которые могут быть предоставлены или подготовлены для любой военной экспедиции или предприятия против территории или владений любого иностранного принца или государства». Это кое-что — забыть эти вещи; но удобно забыть еще дальше, что во время Крымской войны в 1854 году британское правительство совместно с Францией обратилось с еще одним призывом к Соединенным Штатам, чтобы наши граждане «строго воздерживались от участия в вооружении русских каперов или в любых других мерах, противоречащих обязанностям строгого нейтралитета»; и этот призыв, объявленный британским правительством «в духе справедливой взаимности», был встречен с нашей стороны искренней и решительной бдительностью, так что ни один британский или французский корабль не пострадал от какого-либо крейсера, снаряженного в наших портах. И также удобно не забывать торжественные обязательства договора, связывающие обе стороны:—

«Что подданные и граждане двух наций не должны совершать никаких актов враждебности или насилия друг против друга, ни принимать патенты или инструкции действовать таким образом от любого иностранного принца или государства, врагов другой стороны; также врагам одной из сторон не будет позволено приглашать или пытаться завербовать на свою военную службу кого-либо из подданных или граждан другой стороны; и законы против всех таких правонарушений и агрессий будут пунктуально исполняться».

На дату этого договора, в 1794 году, в обеих странах было мало законодательства по этому вопросу; так что договор, в гармонии с практикой, свидетельствует о требованиях международного права, как они понимались в то время обеими державами.

И все же, игнорируя все эти вещи, которые показывают, как верно действовало национальное правительство, как в мерах репрессий, так и в мерах компенсации, а также как часто британское правительство просило и получало защиту из наших рук, и как высоко наш пример нейтралитета был оценен ведущими британскими государственными деятелями — и отрекаясь также от того «духа справедливой взаимности», который, помимо того, что является побуждением честной натуры, был положительно обещан, корабль за кораблем получает разрешение покидать британские порты для грабежа нашей торговли; и когда мы жалуемся на произвол, столь беспрецедентный и столь неоправданный, все обязательства международного права игнорируются, и нам раздраженно говорят, что доказательств против кораблей недостаточно по статуту; и когда мы предлагаем, чтобы статут был сделан эффективным для этой цели — точно так же, как в прошлые времена британское правительство, при менее строгих обстоятельствах, предлагало нам — нас демонстративно отталкивают старой баронской декларацией, что не должно быть никаких изменений в законах Англии — «nolumus leges Angliæ mutari»; в то время как, чтобы увенчать эту странную бесчувственность, лорд Палмерстон в последних дебатах уходящего Парламента выдвигает против нас беспочвенное обвинение в неверности нейтральным обязанностям во время Крымской войны, когда факт общеизвестно обратный, а лорд Рассел в том же духе воображает столь же беспочвенное обвинение, которое он записывает в одной из своих дипломатических нот, что мы недавно вербовали людей в Ирландии, когда общеизвестно, что мы ничего подобного не делали. Таким образом, обязательства взаимного обслуживания и доброй воли открыто отбрасываются, в то время как наше общественное поведение, как в прошлом, так и в настоящем, открыто искажается.

(12.) Это вопиющее забвение истории и долга, которое кажется принятой политикой британского правительства, характерно сопровождается прямым отказом платить за ущерб нашей торговле, причиненный враждебными экспедициями. Соединенные Штаты при президенте Вашингтоне по заявлению британского правительства выплатили компенсацию за ущерб британской торговле при обстоятельствах гораздо менее досадных — и, более того, по специальному договору выплатили компенсацию за ущерб, причиненный «судами, изначально вооруженными» в наших портах — что является нынешним случаем. Конечно, не может быть никакой разницы, ни на йоту, если вооружение выносится в море на другом судне из британского порта и там перегружается. Такое изощренное уклонение может быть эффективным против парламентского статута, но оно должно быть бессильно против требования к британскому правительству в соответствии с принципами международного права; ибо это право всегда смотрит на суть, а не на форму, и не будет отвлечено уловкой крючкотвора. Будет ли вооружение погружено на борт в порту или в море, Англия всегда является военно-морской базой, или, согласно языку сэра Уильяма Скотта в памятном деле, «станцией» или «выгодной позицией», которой, как он заявил, нейтральная страна не может быть. Поэтому ранний прецедент между Соединенными Штатами и Англией во всех отношениях полностью применим; и поскольку этот прецедент был установлен не только с согласия Англии, но и по ее инициативе, он должен быть принят в настоящем случае как необратимая декларация международного долга. Другие нации могли бы не согласиться, но Англия связана. И теперь это ее первоначальное толкование, впервые сделанное для получения компенсации от нас, прямо отвергается, когда мы просим компенсацию от нее. Даже если бы ответственность за враждебную экспедицию, снаряженную в британских портах, не была ясной, есть нечто в недавнем поведении британского правительства, рассчитанное на устранение всех сомнений. Сообщается о пиратских кораблях на стапелях, готовых к спуску на воду, и когда парламентский статут объявляется недостаточным для их остановки, британское правительство отказывается его исправлять и, делая это, открыто отказывается остановить пиратские корабли, говоря: «Если парламентский статут неадекватен, то пусть они плывут». Нет нужды рассматривать оправдание. Акт отказа является положительным, и его последствия не менее положительны, фиксируя вне всякого вопроса ответственность британского правительства за эти преступные экспедиции. Таким образом, фиксируя ответственность, мы лишь следуем внушениям разума и тексту одобренного авторитета, чьи слова были приняты в Англии.

«Должно быть установлено как максима, что суверен, который, зная о преступлениях своих подданных, как, например, о том, что они практикуют пиратство в отношении чужестранцев, и будучи также способным и обязанным воспрепятствовать этому, не препятствует, делает себя преступником, потому что он дал согласие на дурное действие, совершение которого он допустил... Предполагается, что суверен знает, что его подданные открыто и часто совершают; и что касается его власти препятствовать злу, это также всегда предполагается, если отсутствие таковой не доказано ясно».

Таковы слова Бурламаки в его труде по политическому праву, процитированные с одобрением Филлимором в его труде по международному праву. Если эти слова не отброшены как «максима», в то время как ранний прецедент британского требования к нам также грубо отвергнут, трудно понять, как британское правительство может избежать последствий соучастия с пиратскими кораблями во всем их беззаконном опустошении. Я воздержусь от того, чтобы останавливаться на этой накапливающейся ответственности, достигающей уже многих миллионов долларов, с накапливающимися также раздражениями. Моя нынешняя цель достигнута, если я заставлю вас увидеть, где кроется опасность.

(13.) Помимо действий и слов, эта же британская rabbia проявляется в официальном тоне по отношению к национальному делу в его беспримерной борьбе, особенно во всей переписке британского министерства иностранных дел. В этих письмах мало дружбы. Нет и сочувствия к национальному чемпионству против мятежного рабства, и даже ни одного слова самого мягкого несогласия с негодяйским апокалипсисом, проповедуемым от его имени. Естественно, тон находится в гармонии с настроением. Жесткий, резкий, придирчивый, циничный, он выказывает безразличие к тем добрым отношениям, которые нации должны культивировать друг с другом и которые должны быть предметом мудрого государственного управления. Малаец «бесится», и таков британский дипломатический стиль в обращении с нами. Это болезненно заметно во всем, что касается пиратских кораблей. Но я могу хорошо понять, что министр, так легко предоставляющий права воюющей стороны мятежному рабству, а затем так легко позволяющий его кораблям выходить в море для пиратства, был бы очень безразличен к тону того, что он писал. И все же даже произвол может быть успокоен или смягчен нежными словами; но ничего подобного не исходит от британской дипломатии к нам. Я глубоко сожалею об этой слишком показательной неудаче. И поверьте мне, сограждане, я говорю эти вещи с невыразимой печалью и только в исполнении своего долга, когда лицом к лицу встречаюсь с вами, чтобы рассмотреть аспекты наших дел за рубежом.

(14.) Существует еще одна глава опасности, в которой все остальные достигают кульминации. Я имею в виду навязчивое посредничество, или, может быть, признание попытки работорговцев в качестве независимой нации — ибо такие движения открыто предпринимались в Парламенте и постоянно поддерживались британской прессой, и, хотя еще не приняты правительством ее Величества, никогда не были отвергнуты по принципиальным соображениям, так что они составляют вечное облако, угрожающее разразиться. Всем, кто не забыл историю, ясно, что Англия никогда не может быть виновна в таком признании без непростительного отступничества; не может она и вмешаться путем посредничества, кроме как в интересах свободы. И все же таковы «избирательные сродства», недавно рожденные между Англией и рабством, таково умышленное ослепление по отношению к нашей стране, сродни тому, что преобладало во времена Джорджа Гренвилла и лорда Норта, что правительство ее Величества, вместо того чтобы отвергнуть предложение, просто откладывает его, принимая тем временем позицию того, кто наблюдает, чтобы нанести удар. Британский министр в Вашингтоне, обладающий образцовой благоразумностью, в чьем личном стремлении к миру я не могу сомневаться, сообщает своему правительству в депеше, найденной в последней «Синей книге», что пока он не видит признаков «конъюнктуры, при которой иностранные державы могут вмешаться с уместностью и эффектом, чтобы положить конец кровопролитию». Здесь содержится ясное предположение, что такая конъюнктура может возникнуть. На данный момент мы оставлены свободными вести битву против рабства без какого-либо вмешательства, направленного на пресечение национальных усилий.

Таковы некоторые из предупреждений, которые нависают с английского неба, выгибающегося над могилами Уилберфорса и Кларксона, в то время как над этими священными местами покоя слышны странные, неанглийские голоса, взывающие: «Придите к нам, мятежные работорговцы, стегатели женщин и продавцы детей! — ибо вы люди нашего выбора, которых мы незамедлительно приветствуем океанскими правами, с пушками Армстронга и военно-морскими экспедициями, снаряженными в наших портах, и на которых мы всегда расточаем симпатию и пророчество успеха; в то время как для вас, кто поддерживает Республику и противостоит рабству, у нас есть жесткие слова, критика, упрек и угроза войны!»

Пересекая Ла-Манш во Францию, мы не получаем особого ободрения. И все же император, хотя и действуя привычно в согласии с британским кабинетом, не вмешивался столь нелогично и не проявлял темперамента столь малого международного дружелюбия. Переписка под его руководством, даже в самые критические моменты, оставляет желать лучшего в отношении формы. Не было ни одного прорывающего блокаду судна под французским флагом, ни одного пиратского корабля из французского порта. Но, несмотря на эти вещи, слишком очевидно, что император занял сторону против нас по крайней мере в четырех важных публичных актах, положительно, ясно, оскорбительно. Герцог де Шуазель, премьер-министр Франции, был назван Фридрихом Прусским «кучером Европы» — титул, который принадлежит теперь Луи Наполеону. Но он не должен пытаться быть «кучером Америки».

(1.) Следуя примеру Англии, Луи Наполеон признает мятежных работорговцев океанскими воюющими сторонами, так что с санкции Франции, нашего древнего союзника, их пиратские корабли, хотя и не имея ни одного открытого порта, который они могли бы назвать своим, пользуются полной неприкосновенностью как законные крейсеры, в то время как все, кто им симпатизирует, поставляют припасы и военные материалы. Эта роковая уступка была усугублена согласием двух великих держав. Но, слава Богу, их совместный акт, хотя и способный дать краткую жизненную силу рабству на пиратских палубах, бессилен подтвердить невыносимую претензию.

(2.) Зловещие события не одиноки, и это признание рабства последовало за экспедицией Франции, в согласии с Англией и Испанией, против нашей соседней Республики, Мексики. Две последние державы очень скоро вышли из нее, но император, менее мудрый, не колебался перед вторжением. Французский флот с непревзойденным броненосцем — совершенным продуктом французского военно-морского искусства — находится сейчас в Веракрусе, а французская армия после затяжной осады взяла штурмом Пуэблу и вошла в знаменитую столицу. Это далеко идущее предприятие изначально было объявлено не чем иным, как процессом, проводимым генералом для взыскания непогашенных долгов, причитающихся французским гражданам. Но император в мистическом письме генералу Форе придает ему другой характер. Он предлагает не что иное, как восстановление латинской расы по эту сторону Атлантики и более чем намекает, что Соединенные Штаты должны быть ограничены в силе и влиянии на Мексиканский залив и Антильские острова. И теперь эрцгерцог Максимилиан Австрийский провозглашен императором Мексики под защитой Франции. Очевидно, что это имперское вторжение, хотя и направленное лишь косвенно против нас, не было бы совершено, если бы наши конвульсии не оставили дверь Континента приоткрытой, так что иностранные державы могут смело войти. И еще более очевидно, что эта попытка посадить трон рядом с нами «умерла бы, не увидев света», если бы не предполагалось, что мятежное рабство вот-вот победит. Ясно, что вся сделка связана с нашими делами. Но это может быть не более чем преходящим экспериментом; ибо кто может сомневаться, что этот имперский экзот, посаженный иностранной заботой и подпертый иностранными штыками, должен исчезнуть перед восходящей славой Республики?

(3.) Это предприятие войны сопровождалось предприятием дипломатии не менее смелым. Император, не довольствуясь тем, что натравил на нас Мексиканский залив, Антильские острова и латинскую расу, приступил к работе иного характера. Он пригласил Англию и Россию объединиться с Францией в предложении двум «воюющим сторонам» (таково равное обозначение нашей Республики и зародышевой рабовладельческой пародии!) совместного посредничества для достижения «перемирия на шесть месяцев, в течение которого каждый акт войны, прямой или косвенный, должен временно прекратиться как на море, так и на суше, с продлением, если необходимо, на дальнейший период». Кабинеты Англии и России, лучше вдохновленные, отклонили приглашение, которое выглядело почти как само признание. При предложенном перемирии все наши обширные операции должны были быть приостановлены, сама блокада должна была прекратиться, в то время как порты мятежников открывались с одной стороны для неограниченных поставок и военных складов, а с другой — для неограниченного экспорта хлопка. Торговля на время была бы легализована в этих портах, и рабство подняло бы свой ухмыляющийся лик перед цивилизованным миром. Не обескураженный этой неудачей, император в одиночку продвигал свое дипломатическое предприятие против нас, как в одиночку он продвигал свое военное предприятие против Мексики, и представил нашему правительству неподдержанное посредничество Франции. Его предложение было незамедлительно отвергнуто президентом. Торжественными резолюциями обеих палат, принятыми с исключительным единодушием и сообщенными с тех пор всем иностранным правительствам, Конгресс объявил, что такое предложение может быть приписано только «непониманию истинного состояния вопроса и реального характера войны, в которой участвует Республика»; и что оно по своей природе настолько вредно для национальных интересов, что Конгресс будет вынужден рассматривать его повторение как недружественный акт. Этот сильный язык откровенно излагает истинную позицию нашей страны. Любое такое предложение, каков бы ни был его мотив, должно быть поощрением мятежа. В эпоху, когда идеи преобладают и даже слова становятся вещами, простые декларации государственных деятелей имеют неоценимое значение. Но глава великой нации — это нечто большее, чем государственный деятель в таком влиянии. Имперское предложение вело прямо к расчленению Республики и замене ее ужасающей рабовладельческой нацией.

Озадаченный в этой попытке, предпринятой дважды, император все еще не оставляет свою политику. Нам говорят, что она «отложена до более подходящего случая»; так что он тоже ждет, чтобы нанести удар, если галльский петух не протрубит тревогу в противоположной стороне. Тем временем развитие мексиканской экспедиции слишком ясно показывает мотив посредничества. Это была одна сделка. Мексика была захвачена ради империи, и посредничество было предложено, чтобы помочь заговору. Но вторжение должно провалиться вместе с дипломатией, с которой оно связано.

(4.) Политика французского императора по отношению к нашей Республике не оставлена на усмотрение неопределенных выводов. Долгое время общественная молва объявляла его недружелюбным, и теперь общественная молва подтверждается тем, что он делает и говорит. Посольский адвокат мятежного рабства принят в Тюильри, члены Парламента с поручением враждебности к нашему делу приняты в Фонтенбло, и сделано открытое заявление, что император желает признать мятежное рабство независимой державой. В это трудно поверить, но это слишком верно. Французский император против нас. В злой час, под искушениями, которые должны быть отвергнуты, он забывает драгоценные традиции Франции, чья кровь смешивалась с нашей в общем деле; он забывает мечи Лафайета и Рошамбо, сверкающие бок о бок с мечами Вашингтона и более раннего Линкольна, в то время как лилии древней монархии плавали вместе со звездами нашего младенческого флага; он забывает тот ранний союз, скрепленный Франклином, который дал Республике уверенность в национальной жизни и сделал Францию партнером ее растущей славы; — «Heu pietas! heu prisca fides! Manibus date lilia plenis!» — и он забывает еще больше обязательства своего собственного имени — как первый Наполеон уступил нам Луизиану и весь регион к западу от Миссисипи, говоря: «Это присоединение территории устанавливает навсегда мощь Соединенных Штатов и дает Англии морского соперника, предназначенного смирить ее гордыню»; и он забывает также, как он сам, начиная вмешательство за итальянскую свободу, гордо хвастался, что Франция всегда выступает за «идею»; и забывая эти вещи, которые человечество не может забыть, он ищет расчленения этой Республики, с разграблением той самой территории, которая досталась нам с такими знамениями, в то время как Франция, всегда выступающая за «идею», стоит, при втором Наполеоне, за «идею» приветствия нового евангелия рабства, с Мейсоном и Слайделлом в качестве евангелистов. Таким образом, имперское влияние оказывается на мятежных работорговцев. Император на данный момент воздерживается от того, чтобы бросить свой меч на весы; но он бросает свою тяжелую руку, если не меч.

Только недавно мы получили угрозу мечом. Трон Мексики предложен австрийскому эрцгерцогу. Желание признать независимость мятежного рабства открыто заявлено. Эти два инцидента вместе являются дополнениями друг друга. И теперь нас уверяют согласные сообщения, что Мексика должна поддерживаться как империя. Политика Священного союза, изначально организованного против великого Наполеона, принята его представителем на троне Франции. То, что оставили незавершенным его деспоты-авторы, нынешний император, племянник первого, предлагает осуществить. Сообщения информируют нас, что Техас также обречен на имперский протекторат, таким образом похищая владение, которое принадлежит этой Республике так же, как Нормандия принадлежит Франции. Раздел Польши признан великим преступлением прошлого века. Он был осуществлен тремя державами при молчаливом попустительстве остальных, но не без мук раскаяния у одного из грабителей. «Я знаю, — сказала Мария Терезия послу Людовика Шестнадцатого, — что я навлекла глубокое пятно на свое правление тем, что было сделано в Польше; но я уверена, что мне простили бы, если бы знали, какое отвращение я испытывала к этому». Здесь, на этом Континенте, французский император стремится сыграть ту самую роль, которая в старину вызвала раскаяние Марии Терезии; не мог бы и раздел нашей широкой страны — если бы в злой час он был осуществлен — не стать великим преступлением нынешнего века. Попиратель Республики во Франции, попиратель Республики в Мексике, остается увидеть, может ли французский император преобладать как попиратель этой Республики. Я не думаю, что он может; не беспокоюсь я и из-за этого новоявленного императора, который будет еще одним королем Кнудом против поднимающегося прилива американского народа. Его стул должен быть убран, иначе он будет поглощен.

Здесь я заканчиваю этот неприятный обзор. С малым удовлетворением и только в объяснение наших отношений с иностранными державами я накапливаю эти примеры, ни один из которых, малый или великий, не лишен своего болезненного урока, в то время как все они свидетельствуют единым голосом об опасностях для нашей страны.

II.

Другая ветвь предмета не менее важна. Рассматривая все эти вещи, и особенно то, как великие державы за рубежом постоянно угрожают вмешательством, то критикой, то предложением посредничества, все это болезненно склоняется к чему-то большему, нам следует посмотреть, что, согласно международному праву и примерам истории, оправдает иностранное вмешательство в любой из форм, которые оно может принять. И здесь есть одно замечание, которое нужно сделать в самом начале. Нации равны в глазах международного права, так что то, что правильно для одной, правильно для всех. Из этого следует, что ни одна нация не может справедливо осуществлять какое-либо право, которое она не обязана уступать при подобных обстоятельствах. Поэтому, если бы наши случаи поменялись местами, нет ничего, что Англия и Франция сейчас предлагают или могут в будущем предложить, что не было бы нашим равным правом предложить, когда Ирландия или Индия снова восстанут, или когда Франция будет в муках своей следующей революции. Великодушно, и ради той международной вежливости, которой не стоит легко рисковать, мы можем отвергнуть прецеденты, которые они предоставляют; но им будет трудно жаловаться, если мы пойдем по их стопам.

Иностранное вмешательство по своей сути несовместимо с любой идеей национальной независимости, которая сама по себе является естественным и признанным правом нации оставаться невозмутимой до тех пор, пока она не беспокоит других. Если бы нации стояли абсолютно одни, разобщенные друг от друга, так что то, что происходило в одной, имело мало или не имело никакого влияния в другой, только тиранический или навязчивый дух мог бы не признать это право. Но цивилизация, сближая нации и объединяя их в одно общество, ставит их под взаимное влияние, так что ни одна нация не может теперь действовать или страдать в одиночку. Из отношений и внушений доброго соседства, включающих признанное право на самооборону, проистекает единственное оправдание или извинение, которое можно найти для иностранного вмешательства, что является общим термином для обозначения участия в делах другой страны, какую бы форму оно ни принимало. Многое делается под именем «добрых услуг», будь то в форме посредничества или заступничества — и многое также военной силой, будь то в заявленной воле высшей силы или непосредственно оружием. Признание независимости — также еще один пример. Вмешательство в любой форме — это вмешательство. Если оно мирное, оно должно судиться по своему мотиву и тенденции; если оно насильственное, оно естественно будет встречено сопротивлением силой.

Вмешательство может быть между двумя или более нациями, или между двумя сторонами гражданской войны; и, опять же, оно может быть там, где нет войны, внешней или внутренней. В каждом случае оно регулируется одними и теми же принципами, за исключением, пожалуй, того, что в случае гражданской войны должно быть более тщательное рассмотрение не только прав, но и восприимчивости нации, подвергающейся столь суровому испытанию. Таково очевидное внушение человечности. Вмешательство между нациями — это лишь обычная форма участия в иностранной войне, но вмешательство в гражданскую войну — это вмешательство во внутренние дела другой нации. Тот, кто действует по совместному приглашению воюющих сторон для урегулирования кровавой распри, достоин благословений, которые принадлежат миротворцам; но, если он не приглашен или действует по приглашению только одной стороны, он будет осторожен, чтобы действовать сдержанно и нежно, в духе мира, ограничивая действия предложением добрых услуг в форме посредничества или заступничества, если только он не готов к войне. Такое предложение может быть отклонено без обиды. Но никогда нельзя забывать, что там, где одна сторона очевидно сражается за варварство, любое вмешательство, какую бы форму оно ни принимало — если только путем придирчивой критики, рассчитанной на поощрение неправой стороны, или на обеспечение для нее времени или временной терпимости, если не окончательного успеха — является явно аморальным. Если оно не противоречит международному праву, оно должно быть таковым.

Вмешательство в духе мира и ради мира принадлежит к утонченностям современной цивилизации. Вмешательство в духе войны, если не ради войны, занимало большое пространство в истории, древней и современной. Но все эти примеры могут быть сгруппированы под двумя заголовками: во-первых, вмешательство во внешние дела; и, во-вторых, вмешательство во внутренние дела. Первое иллюстрируется вмешательством курфюрста Морица Саксонского против Карла Пятого, короля Вильгельма против Людовика Четырнадцатого, России и Франции в Семилетней войне, России снова между Францией и Австрией в 1805 году, а также между Францией и Пруссией в 1806 году, и Франции, Великобритании и Сардинии между Турцией и Россией в Крымской войне.

Вмешательство России, Австрии и Пруссии в дела Польши, Великобритании среди туземных провинций Индии и союзных держав во Французской революции под постоянным вдохновением Пильницкого договора являются иллюстрациями второго заголовка. Не останавливаясь на этих великих примерах, я обращу внимание на случаи, показывающие более особенно рост вмешательства, сначала во внешние, а затем во внутренние дела. Здесь я ничего не скрою. Примеры, кажущиеся противными принципам, которые я принимаю близко к сердцу, по крайней мере помогут проиллюстрировать великий предмет, чтобы вы могли увидеть его таким, какой он есть.

(1.) В первую очередь, и ради полноты, я говорю о вмешательстве во внешние дела, где сторонами являются две или более наций.

Еще в 1645 году Франция предложила посредничество между тем, что тогда называлось «Двумя коронами Севера», Швецией и Данией. За этим последовал в 1648 году знаменитый Вестфальский мир, начало нашего нынешнего международного права, заключенный при совместном посредничестве Папы и Венецианской Республики, присутствовавших через нунция и посла. В 1655 году император Германии предложил посредничество между Швецией и Польшей; но старый историк записывает, что шведы подозревали его в стремлении скорее увеличить, чем уладить назревшие трудности; и усилие закончилось уходом имперского посланника в польский лагерь. Швеция, хотя и часто воевавшая в те дни, была таковой не всегда, и в 1672 году, когда вспыхнула война между Францией и Англией с одной стороны и голландскими провинциями с другой, мы находим ее предлагающей посредничество, которое было незамедлительно принято Англией, справедливо отвергнувшей аналогичное предложение, сделанное весьма смело курфюрстом Бранденбургским, предком королей Пруссии, во время марша во главе своих сил для присоединения к голландцам. Английская нота по этому случаю, написанная на том, что в то время называлось «достаточно плохим французским, но вполне понятными терминами», заявляла, что электоральное предложение, хотя и под приятным именем посредничества (par le doux nom de médiation), было признано только арбитражем, и что вместо посредничества невооруженного и незаинтересованного, это было посредничество вооруженное и связанное с врагами Англии.

Таковы более ранние примеры, все из которых имеют для нас свои уроки. Есть и современные. Я упоминаю только Тройственный союз между Великобританией, Пруссией и Голландией, который в конце прошлого века последовательно вмешивался путем посредничества, которому нельзя было сопротивляться, чтобы принудить Данию, в то время как она была на стороне России против Швеции, оставаться нейтральной до конца войны — затем, в 1791 году, диктовать условия мира между Австрией и Портой — и, наконец, в 1792 году, принудить Россию к отказу от ее замыслов в отношении Турецкой империи Ясским миром. По этому случаю российская императрица Екатерина Вторая категорически отказалась от посредничества Пруссии, и посреднический Альянс сделал свои подходы через Данию, чьими добрыми услугами императрица была в конечном итоге склонена принять договор. Будучи таким образом занята в предполагаемом посредничестве, Англия в ноте французскому послу отказалась выступать посредником между Францией и союзными державами, оставив эту всемирную войну продолжаться. Англия не только отказалась выступать посредником, но и отказалась от подчинения посредничеству. Это было во время последней войны с Соединенными Штатами, когда Россия, в то время союзник Англии, предложила посредничество между двумя воюющими сторонами, которое было незамедлительно принято Соединенными Штатами. Его отклонение Англией, вызвавшее затягивание военных действий, было сочтено сэром Джеймсом Макинтошем менее оправданным, так как «посредник — это общий друг, который советует обеим сторонам с весом, соразмерным их вере в его честность и их уважению к его силе; но он не арбитр, решению которого они подчиняют свои разногласия, и чье решение является для них обязательным». Гентский мир был заключен в конце концов при российском посредничестве. Но Англия не всегда была воюющей стороной. Когда Эндрю Джексон угрожал каперскими свидетельствами против Франции из-за невыплаты суммы, оговоренной в недавнем договоре с Соединенными Штатами, король Вильгельм Четвертый предложил посредничество; но, к счастью, весь вопрос был уже фактически улажен. По-видимому, также до нашей войны с Мексикой добрые услуги Англии были предложены двум сторонам; но ни одна не пожелала их принять, и война пошла своим чередом.

Таковы примеры вмешательства во внешние дела; и поскольку международное право прослеживается в истории, они предоставляют руководство, которым мы не можем сейчас пренебречь, особенно когда мы рассматриваем фактическую политику Англии и Франции.

(2.) Примеры иностранного вмешательства во внутренние дела нации более уместны. Они многочисленны и не всегда гармоничны, особенно если мы сравним новое со старым. В более ранние времена такое вмешательство рассматривалось с отвращением. Но принцип, провозглашенный тогда, был подорван с одной стороны заговорами тирании, ищущими подавления либеральных институтов, а с другой — великодушным сочувствием, время от времени прорывающимся в их поддержку. Согласно старым прецедентам, большинство из которых найдено в сплетнической книге Викефора, откуда они были скопированы г-ном Уайлдманом в его «Институтах международного права», даже иностранное заступничество было запрещено. Даже во имя милосердия один правитель не мог говорить с другим о внутренних делах его правительства. Петр, король Арагона, был удивлен предложенным посольством от Альфонсо, короля Кастилии, умоляющим о милости для мятежников. Карл Девятый французский, отвратительный монарх, в ответ на послов протестантских князей Германии, ходатайствующих за его протестантских подданных, дерзко заявил, что ему не нужны наставники, чтобы учить его, как править. И все же этот же суверен не колебался просить герцога Савойского принять некоторых подданных «в свою благосклонную милость и восстановить и утвердить их в их конфискованных поместьях». В этом призыве было двойное противоречие; ибо это было не только вмешательство в дела другого принца, но и в пользу протестантов, всего за несколько месяцев до Варфоломеевской ночи. Генрих Третий, преемник Карла и другой отвратительный монарх, в ответ на протестантских послов объявил, что он суверенный принц, и приказал им покинуть свои владения. Людовик Тринадцатый был более мягкой натуры, и все же, когда английский посол, граф Карлайл, осмелился говорить в пользу гугенотов, он намекнул, что никакое вмешательство между королем Франции и его подданными не может быть одобрено. Кардинал Ришелье, который так долго правил Францией, узнав, что была предпринята попытка добиться заступничества Папы, остановил ее сообщением его Святейшеству, что король будет недоволен любым таким вмешательством. Сам Папа по другому записанному случаю признал, что было бы пагубным прецедентом для подданного вести переговоры об условиях примирения через иностранного принца. По еще одному случаю, когда король Франции, забыв свое собственное правило, вмешался в пользу семьи Барберини, Иннокентий Десятый заявил, что, не имея желания вмешиваться в дела Франции, он надеется, что его Величество не будет вмешиваться в его. Королеве Кристине шведской, лишь намекнувшей на готовность предложить добрые услуги для урегулирования несчастных разногласий во Франции, королева-регент сказала, что ей не стоит беспокоиться о них, и один из ее собственных министров в Стокгольме заявил, что предложение было должным образом отвергнуто. Не были менее чувствительны и Генеральные штаты Голландии. Они даже отказали в аудиенции испанскому послу, стремящемуся поздравить их с урегулированием внутреннего вопроса; и когда французский посол взялся ходатайствовать за римских католиков, Штаты формальной резолюцией осудили его поведение как несовместимое с миром и конституцией Республики, все из чего было сообщено ему восемью депутатами, которые добавили в речи все, чего резолюции, казалось, недоставало в прямоте.

Англия также не лишена подобных примеров. Людовик XIII вскоре после бракосочетания своей сестры Генриетты Марии с Карлом I дал согласие на то, чтобы английские послы ходатайствовали за французских протестантов; однако, когда французский посол в Англии потребовал отмены закона против католиков, Карл выразил удивление тем, что король Франции осмеливается вмешиваться в английские дела. Даже в 1746 году, когда после битвы при Каллодене голландского посла во Франции побудили обратиться к британскому правительству от имени несчастного Карла Эдуарда с тем, чтобы в случае пленения с ним не обращались как с мятежником, зафиксировано, что это заступничество вызвало крайнее негодование британского правительства, которое, не удовлетворившись извинениями со стороны злополучного чиновника, потребовало, чтобы он также получил выговор от собственного правительства. И это британское свидетельство относительно вмешательства в гражданскую войну, даже когда оно принимало самую мягкую форму заступничества за жизнь принца.

Перед лицом подобных отказов все эти нации в разное время практиковали вмешательство в самых разных формах — иногда только путем заступничества или «добрых услуг», иногда путем посредничества, а зачастую и силой оружия. Даже эти примеры свидетельствуют о духе вмешательства; ибо такое вмешательство, как бы его ни воспринимали, по крайней мере предпринималось.

Два прецедента, относящиеся к более раннему периоду, заслуживают того, чтобы стоять особняком не только из-за своей исторической значимости, но и из-за применимости к нашему времени. Первым была попытка установить посредничество между королем Карлом I и его парламентом, предпринятая кардиналом Мазарини, тем могущественным министром, который во время несовершеннолетия Людовика XIV управлял Францией. Гражданская война длилась годами; достойные люди с обеих сторон пали — Фолкленд, сражавшийся за короля, и Хэмпден, сражавшийся за парламент, — и немало драгоценной крови было пролито на полях сражений при Эджхилле, Ньюбери, Марстон-Муре и Нейзби, когда честолюбивый кардинал, желая услужить королю, пообещал, как повествует Кларендон, «надавить на парламент столь властно и пригрозить им войной, если они откажутся уступить тому, что является разумным». Для этой важной службы он выбрал знаменитого Помпона де Бельевра из семьи, закаленной в государственных делах, — сам он был президентом Парижского парламента и пэром Франции, — выдающегося как личными качествами, так и положением, чья прекрасная голова, запечатленная резцом Нантёя, прославлена в искусстве, а чья предсмертная благотворительность до сих пор живет в великой больнице Отель-Дьё в Париже. Прибыв в Лондон, изящный посол предстал перед тем Долгим парламентом, который так хорошо умел защищать английские права. Всякое предложение было немедленно отвергнуто в ходе официального разбирательства, из которого я привожу следующие слова: «Мы заявляем, что сами были осторожны, чтобы использовать все возможности для урегулирования этих прискорбных неурядиц, однако мы не допускали и не можем допустить никакого посредничества или вмешательства между королем и нами со стороны какого-либо иностранного государя или государства. И мы желаем, чтобы его Величество, французский король, остался удовлетворен этим нашим решением и ответом». В комитете, который составил этот ответ, был Джон Селден, непревзойденный по своей эрудиции и способностям во всей блестящей истории английской адвокатуры, в каждой книге библиотеки которого было написано: «Прежде всего — свобода», а также тот Гарри Вэйн, к которому Мильтон в одном из своих самых вдохновенных сонетов обращается как...

“Vane, young in years, but in sage counsel old,

Than whom a better Senator ne’er held

The helm of Rome, when gowns, not arms, repelled

The fierce Epirot and the African bold.”

Ответ таких людей является для нас прецедентом, особенно если Англия, приняв отвергнутую политику Мазарини, самонадеянно направит какого-либо посла, чтобы остановить Республику в ее войне с рабством.

Тот же дух, столь решительно отвергавший вмешательство Франции между королем и парламентом, был не менее решителен и в обратном случае, когда вмешательство могло послужить правам Англии или принципам религиозной свободы. Такой была Англия под властью великого Протектора, которого в его время называли «первым среди людей». Ни одна нация не была настолько могущественной, чтобы быть свободной от этого непреодолимого заступничества, где под маской мира скрывался блеск оружия. Во Франции, даже при правлении Мазарини, он требовал уважения к протестантскому имени, которое настаивал сделать великим и славным. От Испании, над чьей обширной империей солнце никогда не заходило, он требовал, чтобы ни один англичанин не был подвластен инквизиции. Зачитывая своему Совету депешу от адмирала Блейка, сообщавшую о справедливости, полученной от вице-короля Малаги, Кромвель сказал, что «надеется сделать имя англичанина таким же великим, каким когда-то было имя римлянина». В этом же возвышенном настроении он обратился с предложением посредничества между протестантской Швецией и протестантским Бременом, «главным образом сетуя на то, что, будучи оба его друзьями, они столь ожесточенно сражаются друг с другом», предлагая свою помощь для «удобного примирения с обеих сторон» и призывая их «ни в коем случае не отказываться от любых честных условий примирения». Здесь было вмешательство между нацией и нацией; но вскоре за ним последовало вмешательство во внутренние дела далекой страны, которое из всех деяний Кромвеля является самым трогательным и возвышенным. Французский посол, находясь в Уайтхолле и настаивая на подписании договора, был неожиданно прерван новостями из уединенной долины в Альпах, далеко среди горных потоков, притоков реки По, о том, что община благочестивых протестантов, веками собиравшаяся там и хранившая чистоту веры, «когда все наши отцы поклонялись идолам», подвергается ужасным преследованиям со стороны своего суверена, Эммануила Савойского. Лишенные всех владений и свобод, жестоко изгнанные из своих домов, отданные на растерзание распутному и разъяренному насилию, а затем вставшие на самооборону, они были «убиты кровавыми пьемонтцами, которые сбрасывали матерей с младенцами со скал»; и сообщалось, что французские войска принимали участие в этом мрачном событии. Протектор услышал эту историю, и его жалость вспыхнула гневом. Он не подписывал договор до тех пор, пока Франция не объединилась с ним в обеспечении справедливости для этих смиренных страдальцев, которых он называл народом Господним. Для их облегчения он пожертвовал из собственного кошелька две тысячи фунтов и санкционировал общий сбор по всей Англии, который достиг крупной суммы; но помимо денег он назначил для них день смирения и молитвы. И это было не все. «Я был бы рад, — писал его секретарь Терло, — получить самый подробный отчет об этом деле и узнать, что стало с теми бедными людьми, за которых наши души здесь обливаются кровью». Но перо, более могущественное, чем перо любого прилежного секретаря, было привлечено к этому благочестивому вмешательству. Это был Джон Мильтон, пылавший тем негодованием, которое его сонет «На резню в Пьемонте» сделал бессмертным в сердце человека, который написал великолепные депеши, где английская нация того времени, объявив себя «связанной» со своими далекими братьями «не только узами человечности, но и совместным причастием одной и той же религии», естественно и величественно настаивала на том, чтобы «как этот эдикт, так и все, что может быть постановлено для их беспокойства на почве реформатской религии», было отменено, «и чтобы их притеснениям был положен конец». Не ограничиваясь этим призывом к герцогу Савойскому, Протектор обратился к Людовику XIV и его кардиналу-министру, к Генеральным штатам Голландии, протестантским кантонам Швейцарии, королю Дании, королю Швеции и даже к протестантскому реформатскому князю далекой Трансильвании — и всегда пером Мильтона — сплачивая этих князей и державы в совместном ходатайстве и вмешательстве, и, если нужно, к «некоторым другим мерам, которые должны быть приняты безотлагательно, чтобы такое многочисленное множество наших невинных братьев не погибло жалко из-за отсутствия помощи и поддержки». Регентша Савойи, дочь Генриха IV, заявила, что тронута этой английской благотворительностью, и объявила своим протестантским подданным полное прощение, а также «такие привилегии и милости, которые не могли не дать лорду-протектору достаточного доказательства того, какое большое уважение они питают как к его особе, так и к его посредничеству». Но все еще была задержка. Тем временем Кромвель начал наводить справки, где на территориях принца могут высадиться английские войска, и Мазарини, стремясь завершить еще не законченный договор, присоединился к требованию немедленного умиротворения долин и восстановления этих преследуемых людей в их древних свободах. Это было сделано. Таково величайшее вмешательство в английской истории, вдохновленное Мильтоном, подкрепленное Кромвелем и поддержанное Людовиком XIV с его кардиналом-министром рядом, в то время как иностранные нации наблюдали за этой сценой.

Этот великий пример, составляющий неотъемлемую часть славы Протектора, не последний, когда Англия вмешивалась ради протестантских свобод. Неурядицы, начавшиеся во Франции с отменой Нантского эдикта, вылились в восстание камизаров, страдавших от этой отмены. Укрывшись в горах Севенны и воодушевленные правым делом, с девизом «Свобода совести» на знаменах, они противостояли двум последовательным маршалам Франции и приводили в замешательство старость Людовика XIV, чьи силы были уже ослаблены иностранной войной. Наконец, благодаря посредничеству Англии великий монарх заключил условия со своими протестантскими мятежниками, и эта гражданская война была завершена.

Вмешательство, чаще вооруженное, чем невооруженное, проявилось в середине прошлого века. Всякое приличие было отброшено, когда Фридрих Прусский, Екатерина Российская и Мария Терезия Австрийская вторглись в Польшу и разделили ее под предлогом подавления анархии. Здесь было вмешательство с лихвой и на стороне произвольной власти. Такова человеческая непоследовательность: почти в то же время произошло другое вмешательство в противоположном направлении. Это было вооруженное вмешательство Франции, за которым последовало вмешательство Испании и Голландии, в пользу американской независимости. Испания начала с предложения посредничества с перемирием, которое было принято Францией при условии, что тем временем Соединенные Штаты будут независимыми де-факто. Затем, в 1788 году, последовало вооруженное вмешательство Пруссии для поддержки оранжистской фракции в Голландии, за которым вскоре последовал договор между Великобританией, Пруссией и Голландией, известный как Тройственный союз, который начал свою деятельность с вооруженного вмешательства для примирения восставших провинций Бельгии с германским императором и их древней конституцией. Когда Франция начала содрогаться от внутренних неурядиц, было предложено посредничество в ее делах. Среди бумаг Берка в 1791 году находится проект меморандума от имени британского правительства, предлагающего то, что он называет «этим целительным посредничеством». Затем последовала обширная коалиция для вооруженного вмешательства во Франции, чтобы подавить Республику. Это мрачное облако на мгновение было озарено британской попыткой в парламенте, посредством последовательных дебатов, организовать заступничество за Лафайета, заточенного в темницы европейского деспотизма. «Сообщают, — сказал один из ораторов, — что Америка ходатайствовала об освобождении своего несчастного приемного согражданина... Пусть британское великодушие будет призвано на помощь американской благодарности и явит человечеству благородное доказательство того, что там, где преобладают принципы подлинной свободы, они никогда не перестают внушать чувства щедрости, чувства человечности и ненависть к угнетению».

Тем временем Франция, против которой вмешалась вся Европа, сыграла свою роль вмешательства, и ареной стала Швейцария. В несчастных спорах между аристократической и демократической партиями, которыми была раздираема эта Республика, французское посредничество стало хроническим, начавшись в 1738 году, когда оно нашло частичное оправдание в приглашении нескольких кантонов и Женевы; повторившись в 1768 и снова в 1782 году. Горная Республика, дышащая воздухом свободы, была естественно взволнована потрясениями Французской революции. Последовала гражданская война, которая становилась все ожесточеннее. Наконец, когда сама Франция была успокоена под мощной рукой Первого консула, мы видим, как он обращается к урегулированию швейцарских проблем. Он был военным правителем и всегда действовал под влиянием инстинктов военной власти. Прокламацией, датированной дворцом Сен-Клу 30 сентября 1802 года, Бонапарт объявил, что в течение трех лет швейцарцы убивали друг друга и что, если их оставить в покое, они будут продолжать убивать друг друга еще три года, не достигнув никакого понимания; что сначала он решил не вмешиваться, но теперь изменил свое мнение и объявил себя посредником в их трудностях, уверенно провозгласив, что его посредничество будет эффективным, как подобает великому народу, от имени которого он говорил. Депутаты от кантонов вместе с главными гражданами были призваны объявить средства восстановления Союза, обеспечения мира и примирения всех сторон. Это было вооруженное посредничество; но Швейцария была слаба, а Франция сильна, в то время как объявленной целью были союз, мир и примирение. Не знаю, последовало ли все это, но гражданская война была подавлена, а Конституция была установлена тем, что в истории называется Актом о посредничестве.

С того периода и до настоящего момента вмешательство во внутренние дела других наций было преобладающей практикой, то осторожной и мирной, то наступательной и насильственной. Иногда это было против прав людей, иногда в их пользу. Иногда Англия и Франция оставались в стороне, иногда принимали участие. Венский конгресс, который взялся определить карту Европы, организовал всеобщее и постоянное вмешательство в интересах монархических институтов и существующих династий. Этот договор был возобновлен на Ахенском конгрессе в 1818 году с пояснительной декларацией о том, что пять великих держав никогда не будут брать на себя юрисдикцию по вопросам, касающимся прав и интересов другой державы, кроме как по ее просьбе и без приглашения такой державы принять участие в конференции, — уступка, явно враждебная любому либеральному движению. Тем временем появился Священный союз, специально для наблюдения и контроля за революционными тенденциями века; но в эту комбинацию Англия весьма достойно отказалась вступать. Другие державы были достаточно активны. Австрия, Россия и Пруссия не колебались на Лайбахском конгрессе в 1821 году организовать вооруженное вмешательство для подавления либеральных принципов в Неаполе; и снова, два года спустя, на Веронском конгрессе эти же державы вместе с Францией организовали еще одно вооруженное вмешательство для подавления либеральных принципов в Испании, что в конечном итоге привело к вторжению в это королевство и свержению его Конституции. Франция была воюющим агентом и не хотела сворачивать, хотя герцог Веллингтон в Вероне и мистер Каннинг дома пытались остановить ее армии посредничеством Великобритании, о чем прямо просила Испания и прямо отказала Франция. Британское правительство в замечательных письмах, составленных с непревзойденным мастерством и составляющих благородную страницу международного права, «отказалось для себя и отрицало для других держав право требовать каких-либо изменений во внутренних институтах независимых государств под угрозой враждебного нападения в случае отказа»; и храбро заявило имперским и королевским интервентам, что, «пока борьба и беспорядки в Испании будут ограничены кругом ее собственной территории, они не могут быть признаны британским правительством как дающие какой-либо повод для иностранного вмешательства»; и еще в одной ноте повторило, что «угроза прямой и неминуемой опасности может только, в качестве исключения из общего правила, оправдать иностранное вмешательство». Это были слова мистера Каннинга; но даже лорд Каслри в более ранней ноте утверждал то же ограничение, которое в более позднее время имело безоговорочную поддержку лорда Грея, а также лорда Абердина. Справедливо истолкованные, они не оставляют оправдания для вооруженного вмешательства, кроме как в случае прямой и неминуемой опасности, когда нация, подобно индивидууму, может быть вынуждена прибегнуть к великому праву самообороны.

Великобритания свидетельствовала тем, что она делала, а также тем, от чего она отказывалась. Даже сопротивляясь вооруженному вмешательству великого заговора, ее правительство вмешивалось иногда путем посредничества, а иногда силой оружия. В начале борьбы между Испанией и ее колониями она согласилась выступить в качестве посредника по приглашению первой в надежде на достижение примирения; но Испания отклонила посредничество, о котором сама просила. С 1812 по 1823 год Великобритания постоянно повторяла свое предложение. В случае с Португалией она пошла дальше. Под руководством мистера Каннинга, чья речь по этому случаю была самого памятного характера, она вмешалась, высадив войска в Лиссабоне; но это вмешательство было оправдано обязательствами договора. Затем последовал более значительный пример Греции, когда христианские державы Европы вмешались, чтобы остановить затяжную борьбу и спасти эту классическую землю от турецкой тирании. Здесь первым шагом было настоятельное приглашение со стороны греков к британскому и французскому правительствам для их посредничества с Оттоманской Портой. Эти державы объединились с Россией в предложении столь желанного вмешательства, которое греки сразу приняли, а турки отвергли. Битва уже бушевала, окрашенная варварской резней. Без промедления союзным силам было приказано принудить к прекращению военных действий, что было достигнуто уничтожением турецкого флота при Наварине и оккупацией Мореи французскими войсками. Наконец, при постоянном посредничестве этих держав независимость Греции была признана Оттоманской Портой, и еще одно содружество, посвященное свободе, заняло свое место в семье наций. Но посредничество в турецких делах не прекратилось. Примеру Греции последовал Египет, чей провинциальный вождь Мехмет-Али восстал и благодаря таланту к войне преуспел в лишении Оттоманской Порты не только Египта, но и других владений. Эта гражданская война была сначала остановлена временным соглашением в Кютахье в 1833 году при посредничестве Великобритании и Франции и окончательно завершена вооруженным посредничеством в 1840 году, когда после тщательных и раздражающих дискуссий, грозивших вовлечь Европу, в Лондоне был заключен договор между Великобританией, Россией, Австрией и Пруссией, по которому паша был принужден отказаться от своих завоеваний, в то время как за ним было закреплено управление Египтом в качестве вечного вассала Порты. Франция, недовольная условиями этого урегулирования, осталась в стороне от договора, который нашел оправдание, какое было, во-первых, в приглашении султана и, во-вторых, в желании сохранить целостность Турецкой империи, как существенную для баланса сил и мира в Европе, к чему можно также добавить желание остановить кровопролитие.

До того как восточные вопросы были решены, другие осложнения начались в Западной Европе. Бельгия, беспокойная после Французской революции 1830 года, восстала против Оранского дома и потребовала независимости. Последовала гражданская война; но великие державы незамедлительно вмешались, вплоть до остановки голландской армии на марше. Начавшись с перемирия, последовали долгие и тонкие переговоры, которые, принимая облик попеременно мирного посредничества и вооруженного вмешательства, закончились установленным отделением Бельгии от Голландии и ее признанием в качестве независимой нации. Спрашиваете ли вы, почему Великобритания вмешалась в этом случае? Лорд Джон Рассел в ходе дебатов в последующий день заявил, что особым мотивом было «установление свободной конституции». Тем временем полуостров Испании и Португалии был раздираем гражданской войной. Регенты этих двух королевств соответственно обратились к Великобритании и Франции за помощью, особенно в изгнании претендента дона Карлоса из Испании и претендента дона Мигеля из Португалии. Для этой цели в 1834 году был сформирован Четверной союз. Моральная поддержка от этого договора, как говорят, была важной, но Великобритания была вынуждена предоставить войска. Это вмешательство, однако, было по просьбе фактических правительств. Даже после того, как испанские проблемы были урегулированы, война все еще тлела в сестринском королевстве, когда в 1847 году королева обратилась к своим союзникам, среди которых была Великобритания, древний покровитель Португалии, которая взялась посредничать между ней и ее восставшими подданными в объявленной надежде урегулировать трудности «справедливым и постоянным образом, с должным вниманием к достоинству короны, с одной стороны, и к конституционным свободам нации — с другой». Повстанцы не подчинились до военных демонстраций. Свобода и мир были двумя лозунгами.

Затем произошло европейское восстание 1848 года, когда Франция снова стала Республикой; но Европа, став мудрее, не вмешивалась даже настолько, чтобы написать письмо. Иначе обстояло дело с Венгрией, чьи победоносные армии, сияющие обретенной свободой, изгнали австрийскую власть, чтобы быть остановленными вооруженным вмешательством русского царя, который уступил двойному давлению приглашения со стороны Австрии и страху, что успешное восстание может распространиться на Польшу. Франции в другой стране, с удивительной непоследовательностью, пришлось играть роль, которую Россия играла в Венгрии. Рим, после восстания против светской власти Папы и провозглашения Республики, был оккупирован французской армией, которая изгнала республиканских магистратов, и, хотя с того несчастного акта прошло уже четырнадцать лет, оккупация все еще продолжается. От этого военного вмешательства Великобритания осталась в стороне. В депеше, датированной Лондоном 28 января 1849 года, лорд Пальмерстон делает постоянную запись, к чести своей страны, следующего содержания: «Правительство Ее Величества, по всем соображениям, и не только по абстрактному принципу, но и со ссылкой на общие интересы Европы, и из-за ценности, которую они придают поддержанию мира, искренне осудило бы любую попытку урегулировать разногласия между Папой и его подданными путем военного вмешательства иностранных держав». Этот государственный деятель придает дальнейший смысл позиции Великобритании в контрасте с Францией, когда говорит: «Вооруженное вмешательство для помощи в удержании плохого правительства было бы неоправданным». Такова была декларация лорда Пальмерстона того времени. Насколько более неоправданной является странная помощь, предлагаемая сейчас для основания плохого правительства! Британский министр настаивал на том, что разногласия должны быть урегулированы «дипломатическим вмешательством дружественных держав», что он объявил «гораздо лучшим способом урегулирования, чем авторитетное навязывание условий силой иностранного оружия». В гармонии с этой политикой Великобритания в течение того же года объединилась с Францией в предложении посредничества между восставшими сицилийцами и королем Неаполя, печально известным Бомбой, в надежде помочь хорошему управлению и либеральным принципам. Не обескураженные отказом, эти две державы в 1856 году объединились в дружеском протесте тому же тираническому суверену против суровой системы политических арестов и против его жестокости к хорошим гражданам, брошенным без суда в худшие из тюрем. Совет был с негодованием отвергнут, и две державы, давшие его, отозвали своих министров из Неаполя. Симпатия России была на неправильной стороне, и князь Горчаков в циркуляре, признавая, что «как следствие дружеской предусмотрительности одно правительство может давать совет другому», заявил, что «стремиться угрозами или угрожающей демонстрацией получить от короля Неаполя уступки во внутренних делах его правительства — это насильственная узурпация его власти и открытая декларация права сильного над слабым». На это практически ответил лорд Кларендон, выступая от имени Великобритании на Парижском конгрессе, когда, признавая принцип, что ни одно правительство не имеет права вмешиваться во внутренние дела других государств, он заявляет, что есть случаи, когда исключение из этого правила становится в равной степени правом и обязанностью; что мир не должен быть нарушен, но что нет мира без справедливости; и что поэтому Конгресс должен дать знать королю Неаполя о своем желании улучшения его правительства и должен потребовать амнистии для политических преступников, страдающих без суда. Этот язык был смелым сверх практики дипломатии, но вмешательство, которое он предлагал, было на стороне человечности.

Я должен завершить эту главу, хотя длинный список еще не исчерпан. Даже пока я говорю, мы слышим о вмешательстве Англии и Франции в гражданскую войну между императором Китая и его подданными, а также в ту другую войну между императором России, с одной стороны, и поляками, которых он считает своими подданными, с другой, но с той разницей, что в Китае эти державы принимают сторону существующего правительства, в то время как в Польше они вмешиваются против существующего правительства. Перед лицом позитивных деклараций о нейтралитете британские и французские адмиралы объединили свои силы с китайскими; но пока в Польше, хотя нет декларации о нейтралитете, вмешательство является невооруженным. В обоих этих случаях мы наблюдаем общую тенденцию, направленную, может быть, интересами или предрассудками времени, и, насколько она продвинулась, она, по крайней мере в Польше, на стороне либеральных институтов. Но увы человеческой последовательности! Французский император сейчас вмешивается в Мексику с армиями и флотами, чтобы построить императорский трон для австрийского эрцгерцога.

Существует одно долгое британское вмешательство, которое говорит сейчас с контролирующей силой; и именно по этой причине я оставляю его для завершения того, что я должен сказать по этому поводу. Хотя и не без первоначальных оттенков тьмы, оно уже более полувека является сияющим примером для цивилизованного мира. Я имею в виду то вмешательство против рабства, которое с момента своего первого принятия было столь постоянным и блестящим, что заставляет нас забыть более раннее вмешательство в пользу рабства, когда, например, на Утрехтском мире Великобритания вмешалась, чтобы вырвать отвратительную привилегию поставлять рабов в испанскую Америку по четыре тысячи восемьсот ежегодно в течение тридцати лет, а затем снова, на Ахенском мире, торговалась за еще более длительную санкцию этого низкого вмешательства; более того, это почти заставляет нас забыть родственное вмешательство, одновременно грязное и преступное, посредством которого эта держава противодействовала всем усилиям по запрещению работорговли даже в своих собственных колониях и тем самым помогла закрепить рабство в Виргинии и Каролине. Отмена работорговли Актом парламента в 1807 году была сигналом для изменения истории. Британский поэт в то время дал ликующее выражение величию эпохи:—

“‘Thy chains are broken, Africa, be free!’

Thus saith the island-empress of the sea;

Thus saith Britannia. O ye winds and waves,

Waft the glad tidings to the land of slaves!”[79]

Любопытно, что именно другой цвет кожи получил первые плоды этой революции благодаря триумфальному вмешательству для свержения белого рабства в варварийских государствах. Старый герой Акры, сэр Сидней Смит, освобожденный из долгого заключения во Франции, стремился организовать «священный союз» для этой цели; предмет обсуждался на Венском конгрессе; и агенты Испании и Португалии, обеспокоенные наказанием своих пиратских соседей, доказывали, что, поскольку Великобритания отменила для себя торговлю африканскими рабами, она должна следить за тем, чтобы белые больше не были порабощены в варварийских государствах. Аргумент был менее логичным, чем гуманным. Но Великобритания взялась за работу. С флотом, укомплектованным по всем пунктам, состоящим из пяти линейных кораблей, пяти фрегатов, четырех бомбардировочных судов и пяти канонерских бригов, лорд Эксмут приблизился к Алжиру, где к нему присоединился значительный голландский флот, желающий принять участие. «Если придется прибегнуть к силе, — сказал адмирал в общих приказах незадолго до этого, — у нас есть утешение знать, что мы сражаемся за священное дело человечности и не можем не добиться успеха». Меньше чем полдня было достаточно с такой силой в таком деле. Грозные замки великого работорговца были разбиты вдребезги, и он был принужден подписать договор, подтвержденный салютом из двадцати одного орудия, который в своей первой статье предусматривал «отмену христианского рабства навсегда». Славное и благотворное вмешательство! Не уступающее тому знаменитому примеру древности, когда карфагеняне были обязаны отменить практику жертвоприношения собственных детей, — договор, который называли самым благородным в истории, потому что он был заключен в пользу человеческой природы. Адмирал, который так торжествовал, был провозглашен Эмансипатором. Он получил новый ранг в пэрстве и новую геральдику на своем гербе. Ранг продолжается в его семье, и на их щите, в вечную память об этой великой сделке, до сих пор изображен христианский раб, держащий высоко Крест и роняющий свои разбитые оковы. Но личное удовлетворение адмирала было больше, чем ранг или геральдика. В своей депеше правительству, описывающей битву и написанной в то время, он говорит: «Быть одним из смиренных инструментов в руках Божественного Провидения для приведения к разуму свирепого правительства и уничтожения навсегда невыносимой и ужасной системы христианского рабства никогда не перестанет быть источником радости и сердечного утешения для каждого человека, достаточно счастливого, чтобы быть занятым в этом».

Я сказал слишком много относительно примера, который, хотя и прекрасен и важен, является лишь вставкой в более грандиозное и обширное вмешательство против африканского рабства, которое уже организовывалось, предназначенное в конечном итоге охватить всю человеческую семью. Еще до того, как Уилберфорс торжествовал в парламенте, Великобритания вмешалась с Наполеоном в 1806 году, настаивая на том, чтобы он присоединился к отмене работорговли; но он наотрез отказался. То, что Франция тогда не уступила, было потребовано от Португалии в 1810 году, от Швеции в 1813 году и от Дании в 1814 году. Была предпринята безрезультатная попытка привлечь Испанию, даже искушением денежными субсидиями, — и было сделано обращение к восстановленному монарху Франции Людовику XVIII с предложением суммы денег сразу или уступки вест-индского острова в качестве компенсации за желаемую отмену. Принц-регент написал собственной рукой последнему, уверяя его, что он не может дать более приемлемого доказательства своего расположения, чем согласившись на отмену. Если бы благодарность благодетелю возобладала, эти державы не смогли бы сопротивляться; но лорд Каслри признался в Палате общин, что во Франции существовало недоверие к британскому правительству «даже среди лучших классов людей», которые думали, что его рвение в этом деле было продиктовано желанием нанести ущерб французским колониям и торговле, а не благожелательностью. Британский министр был более успешен с Португалией, где денежные эквиваленты привели к дополнительному договору в январе 1815 года. За этим последовала декларация Венского конгресса по предложению лорда Каслри 8 февраля 1815 года, осуждающая африканскую работорговлю «как противную принципам человечности и всеобщей морали». Тем временем Наполеон вернулся с Эльбы, и то, чего британское вмешательство не смогло достичь с монархом Бурбонов и в чем император однажды наотрез отказал, было теперь спонтанно сделано им, несомненно, в надежде примирить британские настроения. Его сто дней власти были отмечены ордонансом, отменяющим работорговлю во Франции и ее колониях. Людовик XVIII, снова восстановленный британским оружием и с тенью Ватерлоо, лежащей на Франции, не мог сделать меньше, чем ратифицировать императорский ордонанс королевским заверением, что «торговля отныне навсегда запрещена всем подданным его христианнейшего Величества». Голландия подпала под то же влияние и приняла реституцию своих колоний, кроме мыса Доброй Надежды и Гвианы, при условии полной отмены работорговли в восстановленных колониях, а также везде под своим флагом. Испания была самой непокорной; но эта гордая монархия, под чьими эгидами африканская работорговля впервые возникла, наконец уступила. Мадридским договором от 23 сентября 1817 года, вырванным Великобританией, она обусловила немедленную отмену торговли к северу от экватора, а также после 1820 года ее отмену везде в качестве компенсации за четыреста тысяч фунтов, цену свободы, выплаченную другой договаривающейся стороной. В оправдание этого вмешательства Уилберфорс заявил в парламенте, что «грант Испании будет более чем возмещен Великобритании в коммерческих преимуществах открытием великого континента для британской промышленности», — все из чего было невозможно, если бы работорговле было позволено продолжаться под испанским флагом.

На конгрессах в Ахене в 1818 году и в Вероне в 1822 году Великобритания продолжала свое вмешательство против рабства. Шатобриан в своей истории последнего конгресса делает паузу, чтобы выразить свое восхищение «исключительной настойчивостью» в этом деле, проявленной ею на всех конгрессах среди вопросов самых неотложных и интересов самых насущных. Здесь ее первенство было бесспорным, а слава полной. Обычным замечанием континентальных публицистов было то, что она «сделала это дело своим». Один из них ярко изображает ее, с 1810 года ведущую «беспощадную войну» против принципа работорговли и этим «крестовым походом», предпринятым во имя человечности, делающую себя «объявленной защитницей» африканской расы. Это слова французского авторитета. По его словам, это не что иное, как «беспощадная война» и «крестовый поход», которые она вела, и позиция, которую она достигла, — это позиция «защитницы» африканской расы, — в то время как не кто иной, как Шатобриан, признает с восхищением «исключительную настойчивость», которую она проявила в этом практическом расширении христианства. Не довольствуясь навязыванием своей великодушной системы цивилизованному миру, она несла ее среди племен и вождей Африки, которые по ее вездесущему вмешательству были призваны отречься от варварского и преступного обычая. Согласно парламентскому отчету, оказывается, что в 1849 году действовало двадцать четыре договора между Великобританией и иностранными цивилизованными державами о подавлении работорговли, а также сорок два подобных договора между Великобританией и местными вождями Африки.

Это вмешательство было не только договорами; оно было также перепиской и циркулярами. И здесь я подхожу к части предмета, которая иллюстрирует живость его характера. Все британские министры и консулы были своего рода пикетами на постоянной страже на аванпостах. Они были обязаны всякой службе, которой могло быть продвинуто дело, вплоть до перевода и печатания документов против работорговли, особенно в странах, где, к несчастью, она все еще преследовалась. Была булла Папы 1839 года, которую лорд Пальмерстон передал для этой цели своим агентам на Кубе, в Бразилии и даже в Турции, некоторые из которых были безуспешны в своих усилиях добиться ее публикации, хотя, как ни странно, она была опубликована в Турции.

Такое рвение не могло остановиться на отмене торговли. Соответственно, Великобритания Актом парламента в 1834 году освободила всех рабов в своих собственных владениях и тем самым снова обеспечила себе первенство в высоком деле. Вмешательство теперь открыто объявлялось направленным против самого рабства, принимая свой самый позитивный характер, пока лорд Пальмерстон был министром иностранных дел, — и я говорю это искренне к его великой чести. На протяжении всей его долгой жизни, среди всех различных дел, в которых он действовал, нет ничего, что следовало бы помнить в будущем с такой благодарностью. Своей неутомимой дипломатией правительство Ее Величества создало себя как обширное общество по борьбе с рабством со всем миром в качестве своего поля деятельности. Оно ни в чем не уступало знаменитому Всемирному конвенту против рабства, состоявшемуся в Лондоне в июне 1840 года с Томасом Кларксоном, пионером аболиционизма, в качестве президента; ибо самые сильные декларации этого конвента были приняты лордом Пальмерстоном как «настроения правительства Ее Величества» и официально сообщены британским чиновникам в иностранных землях. Конвент объявил «полную несправедливость рабства во всех его формах и зло, которое оно причиняет своим несчастным жертвам, и необходимость использования всех средств, моральных, религиозных и мирных, для его полной отмены, цели, столь дорогой членам этого конвента, и для завершения которой они специально собрались». Эти слова стали словами британского правительства и в циркулярных письмах были разосланы по всему миру.

Недостаточно было провозгласить истинные принципы. Их нужно было обеспечить. Испания и Португалия медлили. Секретарь общества по борьбе с рабством был послан, «чтобы попытаться создать в этих странах общественное мнение в пользу отмены рабства»; и британскому министру в Лиссабоне лорд Пальмерстон пожелал «оказать всю помощь и защиту в его власти для продвижения цели его путешествия». Британские чиновники за рубежом иногда отступали. Это было исправлено циркулярами, гласящими, «что было бы неподобающим, чтобы любой офицер, занимающий должность при британской короне, прямо или косвенно владел или был заинтересован в рабской собственности». Парламентские документы, которые свидетельствуют об универсальности этой инструкции, показывают полноту, с которой она была исполнена. Консул в Рио-де-Жанейро, в рабовладельческой Бразилии, имел среди своих слуг трех негров-рабов, двух мужчин и женщину; «из мужчин один был конюхом, а другой официантом, а женщину он был вынужден нанять, чтобы нянчить одного из своих детей»; но он уволил их немедленно под антирабовладельческой дисциплиной британского министерства иностранных дел, и лорд Пальмерстон в официальной депеше «выражает свое удовлетворение». На Кубе во время его прибытия не было ни одного постоянного офицера, занимающего должность при британской короне, «который был бы полностью свободен от обвинения в потворстве рабству». Но всего несколько недель спустя было официально сообщено из Гаваны, что «не было ни одного британского офицера, проживающего в пределах консульской юрисдикции, который не отказался бы или, по крайней мере, не готовился бы отказаться от этой отвратительной практики». Это была быстрая работа. Метаморфоза была такой же быстрой, как что-либо в древних баснях. Каждый человек, занимающий должность при британском правительстве, сразу же повернулся лицом против рабства, и путь заключался в том, чтобы не иметь с ним ничего общего, даже в найме или использовании раба другого, — ничего, «прямо или косвенно».

Лорд Пальмерстон, действуя от имени британского правительства, не остановился на превращении британских чиновников в практических аболиционистов, когда они находились в иностранных странах. Он стремился привлечь другие европейские правительства и с этой целью просил их запретить своим чиновникам, проживающим в рабовладельческих сообществах, быть заинтересованными в рабской собственности или в любом владении или найме рабов. Дания на мгновение заколебалась из-за нежелания лишать их возможности действовать в соответствии с законами, где они проживали, когда министр сразу же привел в поддержку своей просьбы пример Бельгии, Ганновера, Голландии, Швеции, Неаполя, Португалии и Сардинии, все из которых без промедления уступили этому британскому вмешательству, и Дания встала в этот список. И эта неутомимая пропаганда не ограничивалась христианскими державами. Со священной настойчивостью она достигла далеких мусульманских регионов, где рабство было укоренено не только в законах, но и в привычках, социальной системе и самой жизни людей, и призывала правительство действовать против него. Никакое препятствие не останавливало — ни предрассудки, национальные или религиозные. Шаху Персии, правящему обширной, отдаленной рабовладельческой империей, лорд Пальмерстон объявил желание британского правительства «видеть работорговлю подавленной, а состояние рабства отмененным в любой части мира»; «что оно полагало, что много хорошего может быть достигнуто в этих отношениях, даже в мусульманских странах, путем постоянной настойчивости и никогда не упуская возможности воспользоваться благоприятными случаями»; и «что шах сделал бы вещь, чрезвычайно приемлемую для британского правительства и нации, если бы он издал декрет, запрещающий на будущее ввоз рабов любого рода в Персию и делающий наказуемым для перса покупку рабов». Султану Турции, чья мать была рабой, чьи жены были все рабынями и чьи самые советники, генералы и адмиралы были изначально рабами, он сделал аналогичное обращение и стремился завоевать зависимого деспота, напоминая ему, что только таким образом он может надеяться на ту добрую волю, которая была столь существенна для его правительства; «что постоянная поддержка Великобритании будет в течение нескольких лет объектом важности для Порты, — что эта поддержка не может быть дана эффективно, если настроения и мнения большинства британской нации не будут благоприятны турецкому правительству, — и что вся британская нация единодушно желает, сверх почти всего остального, положить конец жестокой практике делания рабов». Таков в то время был голос британского народа. С тех пор как Кромвель ходатайствовал за вальденсов, не было более благородного голоса. Всемирный конвент против рабства увидел себя преображенным, в то время как платформенные речи были перелиты в дипломатические ноты. Конвент, искренний в отношении всеобщей эмансипации, объявил, что «дружеское вмешательство Великобритании не может быть использовано для более благородной цели», и, как бы чтобы увенчать свою работу, в обращении к лорду Пальмерстону смиренно и искренне умолял его светлость использовать свой высокий авторитет для «соединения свержения рабства с консолидацией мира»; и эти слова были сразу приняты в иностранных депешах как выражающие настроения правительства Ее Величества. Лучших лозунгов не могло быть, ни более достойных британского имени. Не может быть консолидации мира без свержения рабства. Это так же верно сейчас, как и тогда, когда было впервые произнесено. Поэтому Великобритания все еще связана своей первоначальной верой; и она не может оставить дело, защитницей которого она была объявлена, без предательства мира, а также предательства свободы.

Даже сейчас, пока я говорю, объявляется та же заметная верность священному делу. Судоходный канал через Суэцкий перешеек, впервые предпринятый ранними фараонами и наконец возобновленный под французским влиянием под эгидой паши, самым решительным образом оспаривается Великобританией по объявленной причине, что при его строительстве используется «принудительный труд», который эта держава не может по совести санкционировать. Даже ради завершения этого огромного благодеяния, сближающего Восток и Запад, которого человечество ждало на протяжении долгих веков, Великобритания не отойдет от правила, столь славно объявленного. Рабство — это зло, поэтому его нельзя использовать. Канал должен остановиться, если его нельзя построить без «принудительного труда».

Ветеран-государственный деятель, который сделал так много в этом деле, вплетая его золотую нить в ткань своей славы, останавливался на нем с гордостью и принял для своей страны первенство, которое было присуждено. Никогда в своей обширной парламентской карьере лорд Пальмерстон не поднимался до более высокого настроения — даже когда требовал для англичан всех иммунитетов римского гражданства, — Civis Romanus sum, — чем когда он рисовал зависимость африканцев от их постоянного друга. «Если когда-нибудь, — сказал он, — из-за нападения подавляющих врагов или из-за ошибок ее заблудших сыновей Англия падет и ее звезда потеряет свой блеск, с ее падением на долгий период времени надежды африканца, будь то на его собственном континенте или в обширных регионах Америки, будут похоронены во тьме отчаяния. Я хорошо знаю, что в таком случае Провидение в должное время воздвигло бы какую-то другую нацию, чтобы унаследовать наши принципы и подражать нашей практике; но, принимая мир таким, какой он есть, и государства такими, какими они созданы, я не знаю — и я говорю это с сожалением и болью — я не знаю никакой нации, которая сейчас готова в этом отношении занять наше место». И может ли быть так, что теперь, вместо африканца, восстание, вдохновленное рабством, обращается к Англии с надеждой?

Почетная история британского вмешательства против рабства неполна без показа того, как его щедрый пыл вспыхнул против нашей Республики, которая была осуждена как связанная с рабством. Литература, красноречие и поэзия предоставили себя, чтобы разоблачить ужасную непоследовательность. Лорд Рассел отошел от легкого пути биографии, чтобы заявить, что среди нас «с волами и лошадьми обращаются лучше, чем с мужчинами и женщинами африканской крови», а затем провозгласить «крик возмущенного человечества», «поток человеческого сочувствия» и «декреты вечной справедливости» непреодолимыми. Лорд Маколей в Палате общин прогремел: «Правительство Соединенных Штатов официально объявило себя покровителем, поборником негритянского рабства во всем мире, злым гением, Ариманом африканской расы, и, кажется, гордится этим постыдным и отвратительным различием... Они поставили себя во главе рабовладельческого интереса во всем мире, точно так же, как Елизавета поставила себя во главе протестантского интереса; и везде, где их любимый институт находится в опасности, они готовы стоять за него, как Елизавета стояла за голландцев». Томас Кэмпбелл, только что написавший «Вы, моряки Англии» и «Гогенлинден», ударил по нашему рабству в самых презрительных стихах на национальном флаге:—

“But what’s the meaning of the stripes?

They mean your negroes’ scars!”[100]

Если эти вещи, столь горько сказанные, были правдой, если Кэмпбелл, Маколей и Рассел были правы в своем негодующем упреке, если Пальмерстон был оправдан в своей красноречивой гордости, тогда Англия должна поспешить отвернуться от восстания, которое стремится обратить вспять то благородное вмешательство, где свобода африканца была постоянным ориентиром.

Здесь я закрываю исторические примеры, иллюстрирующие право и практику иностранного вмешательства. Весь предмет виден в этих примерах, ясно уча, чего избегать и чему следовать. Таким образом, право наций, подобно истории, дает свои лучшие уроки. Ради ясности я собираю некоторые из выводов.

Иностранное вмешательство бывает вооруженным или невооруженным, хотя иногда их нелегко различить. Невооруженное вмешательство может иметь в себе угрозу оружия, или это может быть война под прикрытием. Когда это так, с ним нужно обращаться соответственно.

Вооруженное вмешательство — это война, и ничего меньше. Конечно, оно может быть оправдано только как война, и ему нужно сопротивляться как войне. Веря, как я глубоко верю, что война никогда не может быть игрой, но всегда должна быть преступлением, когда она перестает быть долгом, — преступлением, которого следует избегать, если это не долг, который должен быть выполнен быстро и верно, — и что нация, подобно индивидууму, не имеет права брать меч, кроме как в справедливой самообороне, — я нахожу то же ограничение в вооруженном вмешательстве, которое становится несправедливым вторжением в той мере, в какой оно отходит от справедливой самообороны. Под этим заголовком естественно включается все то вмешательство, движимое тираническим или навязчивым духом, потому что такое вмешательство, каковы бы ни были его заявления, по сути враждебно, — как когда Россия, Пруссия и Австрия разделили Польшу, когда Священный союз вмешивался везде и угрожал даже Америке, или когда Россия вмешалась, чтобы подавить независимость Венгрии, или Франция, чтобы подавить Римскую республику. Все такое вмешательство непростительно, незаконно и скандально. Его оправдание находится только в наглости, что сила делает право.

Невооруженное вмешательство имеет иную природу. Если оно искренне невооруженное, его можно счесть навязчивым, но не враждебным. Оно может принимать форму посредничества или предложения добрых услуг по приглашению обеих сторон или, в случае гражданской войны, по приглашению законной власти. При наличии такого приглашения это вмешательство является уместным и почетным; без такого приглашения оно носит сомнительный характер; но если известно, что оно противоречит желаниям обеих сторон или желаниям законной власти в охваченной смутой стране, оно становится оскорбительным и недопустимым, если только оно явно не направлено на защиту прав человека, когда акт вмешательства обретает свой характер от того дела, ради которого он совершается. Но нельзя забывать, что в случае гражданской войны любое посредничество или, по сути, любое предложение, не предписывающее подчинение законной власти, по своей природе является враждебным, ибо оно предполагает отдельное существование другой стороны и обеспечивает ей временную неприкосновенность и возможности, если не независимость. Поэтому Конгресс был прав, заявив иностранным державам, что любая возобновленная попытка посредничества в наших делах будет рассматриваться как недружественный акт.

Существует еще один случай невооруженного вмешательства, который я не могу критиковать. Это когда нация заступается или вмешивается в пользу прав человека или ради обеспечения свержения какого-либо чудовищного зла — как когда Кромвель с благородным заступничеством ходатайствовал за гонимых протестантов в альпийских долинах, когда Великобритания и Франция выразили сочувствие грекам, борющимся за независимость, и когда Великобритания в одиночку, благодаря блестящей дипломатии, выступила против рабства во всем мире.

Полный урок можно подытожить кратко. Любое вмешательство во внутренние дела другой нации противоречит закону и разуму и может быть оправдано только непреодолимой необходимостью. Если вмешательство осуществляется путем войны, то должна существовать необходимость самообороны. Если вмешательство осуществляется путем посредничества или заступничества, то вы должны быть в состоянии говорить от имени находящейся под угрозой цивилизации или ущемленной человеческой природы. Ни одна держава не связана этой гуманной политикой так абсолютно, как Англия; особенно ни одна из них не является столь непоколебимой, вне возможности отступления или перемен, во враждебности к рабству, какую бы форму ни принимала эта преступная претензия — будь то движущий принцип нации, «принудительный труд» множества людей или даже служба одинокого домашнего слуги.

III.

Существует вид иностранного вмешательства, который стоит особняком и имеет свои собственные примеры. Поэтому я говорю о нем отдельно. Это случай, когда иностранная держава берется признать независимость колонии или провинции, отрекающейся от своей первоначальной верности, и его можно кратко назвать вмешательством через признание. Признание строго применимо только к акту первоначального правительства, отказывающегося от всех притязаний на верность и, наконец, признающего спорную независимость. Оно становится актом вмешательства, когда иностранное правительство встает между двумя сторонами. Первоначальное правительство настолько является хозяином своего положения, что может выбирать время для совершения этого признания. Но возникает вопрос: в какое время и при каких обстоятельствах это признание может быть сделано иностранной державой? Очевидно, что признание, уместное в одно время и при особых обстоятельствах, не было бы уместным в другое время и при иных обстоятельствах. Мистер Каннинг говорил по поводу Испанской Америки, что «если он чем и гордился, так это вопросом времени»; и он добавил, что существует два пути действий — «безрассудно и поспешно двигаться к цели, которая может быть скоро достигнута и почти так же скоро потеряна, или другим путем, настолько строго охраняемым, что ни один принцип не нарушается и не наносится прямого оскорбления другим державам». Это слова мудрого государственного деятеля, и они представляют практический вопрос, возникающий в каждом случае признания: какое состояние спора оправдает такое вмешательство?

Здесь опять же все лучше всего объясняется историческими примерами. Самый ранний из них — Швейцария, еще в 1307 году отделившаяся от дома Габсбургов, чьей колыбелью был швейцарский кантон. Но Австрия не признавала независимость Республики до Вестфальского мира, почти через три с половиной столетия после того, как борьба началась при Вильгельме Телле. Тем временем кантоны пережили превратности войны, внешней и внутренней, и заключили договоры с другими державами, включая Папу Римского. До того как швейцарская независимость была признана, начался голландский конфликт при Вильгельме Оранском. Страдая от невыносимых притеснений и имея назначенную цену за голову своего прославленного статхаудера, Соединенные провинции Нидерландов в 1581 году отреклись от тиранического суверенитета Филиппа II и объявили себя независимыми. В истории свободы это важная эпоха. Они были протестантами, сражавшимися за отрицаемые права, и королева Англии Елизавета, глава протестантизма, признала их независимость, а вскоре после этого оказала военную помощь. Не остались в стороне и другие державы. В 1594 году Шотландия, также протестантская, при Якове VI, впоследствии первом Якове Английском, вела переговоры с восставшими провинциями как с преемниками домов Бургундии и Австрии, а в 1596 году Франция вступила с ними в союз. Борьба продолжалась, поддерживаемая со стороны Испании гением Пармы и Спинолы, а со стороны молодой Республики — юным талантом Морица, сына великого статхаудера. Но притязания Испании были стойкими; ибо лишь по Вестфальскому миру, через восемьдесят лет после восстания и почти через семьдесят лет после их Декларации независимости, эта держава согласилась на независимость Голландии. И эти примеры не единственные даже для того раннего времени. Португалия, несправедливо покоренная Испанией в 1580 году, вырвалась в 1640 году и объявила себя независимой под властью герцога Брагансского как короля. Едва прошел год, как Карл I Английский заключил договор с новым сувереном. Борьба прекратилась, но не притязания; ибо только через двадцать восемь лет Испания совершила это другое признание.

Пересекая Атлантический океан в пространстве и более чем столетие во времени, я перехожу к следующему историческому примеру, столь интересному для всех нас, который как прецедент доминирует во всем вопросе. Долгий раздор между колониями и метрополией вылился в кровопролитие 19 апреля 1775 года. Независимость была провозглашена 4 июля 1776 года. Последовали сражения — Трентон, Принстон, Брендивайн, Джермантаун, Саратога, за которыми последовала зима в Вэлли-Фордж. Борьба была еще не решена, когда 6 февраля 1778 года Франция заключила договор о дружбе и торговле с Соединенными Штатами, содержащий, среди прочего, признание их независимости с взаимными обязательствами сторон защищать торговлю другой стороны путем конвоя в океане «против всех нападений, силы и насилия»; и 13 марта этот договор был доведен до сведения британского правительства французским послом в Лондоне с дипломатической нотой, в которой Соединенные Штаты описываются как находящиеся «в полном обладании независимостью, провозглашенной их Актом от 4 июля 1776 года», и британское правительство предупреждается, что король Франции, «будучи полон решимости эффективно защищать законную свободу торговли своих подданных и поддерживать честь своего флага, принял вследствие этого некоторые возможные меры совместно с Соединенными Штатами Северной Америки». Дополнительный договор о союзе, объявленной целью которого было поддержание независимости Соединенных Штатов, был подписан в тот же день, но он не был сообщен; и нет доказательств того, что он был известен британскому правительству в то время. Сообщения о другом было достаточно, ибо это было открытое признание новой державы с обещанием защиты в океане, в то время как война между двумя сторонами была еще в разгаре. Как таковое, это должно рассматриваться как вооруженное признание, представляющее собой акт воюющей стороны, усугубленный и объясненный обстоятельствами, при которых он был сделан, предупреждением в форме угрозы, которым он сопровождался, тайными приготовлениями, которым он предшествовал, и каперами для крейсирования против британской торговли, которым некоторое время позволяли роиться под американским флагом из французских портов. Это было так воспринято британским правительством. Британский министр был немедленно отозван из Парижа, все французские суда в британских гаванях были захвачены, и 17 марта послание короля было передано в Парламент в форме объявления войны Франции. В этом объявлении не было упоминания ни о чем, кроме договора о дружбе и торговле, официально сообщенного французским послом, который был осужден его Величеством как «неспровоцированная и несправедливая агрессия на честь его короны и существенные интересы его королевств, вопреки самым торжественным заверениям, подрывающая право наций и наносящая ущерб правам каждой суверенной державы в Европе». Всего три дня спустя, 20 марта, уполномоченные Соединенных Штатов были приняты королем Франции на торжественной аудиенции со всей пышностью и церемониями, оказываемыми двором Версаля представителям суверенных держав. Последовала война между Францией и Великобританией на суше и на море, в которой Голландия и Испания впоследствии приняли участие против Великобритании. С такими союзниками справедливое дело восторжествовало. Великобритания по предварительным статьям, подписанным в Париже 30 ноября 1782 года, признала Соединенные Штаты «свободными, суверенными и независимыми» и объявила их границы.

Колониальная независимость была заразительна, и борьба за нее представила другой пример, более обсуждаемый и составляющий прецедент, если возможно, еще более интересный. Это было тогда, когда испанские колонии в Америке, следуя северному примеру, отделились от метрополии и объявили себя независимыми. Борьба началась еще в 1810 году, но она долго продолжалась и охватила огромный регион — от Нью-Мексико и Калифорнии на севере до мыса Горн на юге — омываемый двумя огромными океанами, пересекаемый могучими реками и подпираемый высокими горами, богатыми серебром, покрытыми снегом и извергающими вулканический огонь. Наконец, Соединенные Штаты, убедившись, что древняя власть Испании перестала существовать без разумного шанса на восстановление и что борьба практически закончена, признали независимость Мексики и пяти других провинций. К этому акту пришли только после частых дебатов в Конгрессе, где Генри Клей принял выдающееся участие, и после самого тщательного рассмотрения в Кабинете, где Джон Куинси Адамс, как государственный секретарь, пролил на этот вопрос весь свет своих непревзойденных знаний, полученных как из долгой практики, так и из кропотливого изучения международного права. Это суждение должно рассматриваться как достаточный авторитет. Президент Монро в специальном послании 8 марта 1822 года, через двенадцать лет после начала войны, обратил внимание Конгресса на состояние борьбы, которая, по его словам, «теперь достигла такой стадии и сопровождалась таким решительным успехом со стороны провинций, что заслуживает самого глубокого рассмотрения, не является ли полной их право на ранг независимых наций со всеми преимуществами, вытекающими из этого в их отношениях с Соединенными Штатами». Изложив фактическое положение вещей, он продолжил: «Таким образом, очевидно, что все эти провинции не только находятся в полном пользовании своей независимостью, но, учитывая состояние войны и другие обстоятельства, нет даже отдаленной перспективы того, что они будут ее лишены». Предлагая их признание, президент заявил, что это сделано «под твердым убеждением, что это находится в строгом соответствии с правом наций»; и далее, что «не предполагается изменять этим ни в малейшей степени наши дружественные отношения с любой из сторон». В соответствии с этой рекомендацией Конгресс санкционировал признание. Три года спустя то же самое было сделано Великобританией после долгих дипломатических и парламентских дебатов. Ни один случай международного долга не был проиллюстрирован более ясным красноречием, более обширными знаниями или более чистой мудростью. Депеши были написаны мистером Каннингом и поддержаны им в Парламенте; но лорд Ливерпуль принял участие в дискуссии, кратко заявив, «что не может быть права на признание, пока борьба фактически продолжается» — вывод, осторожно, но решительно подкрепленный лордом Лэнсдауном и благородно оправданный в речи, рассматривающей весь предмет, великим публицистом сэром Джеймсом Макинтошем. Все склонялись к признанию, но признавали, что оно не может состояться, пока борьба продолжается, — и что должна быть «такая борьба, которая демонстрирует некоторое равенство сил и исход которой, если бы комбатанты были предоставлены самим себе, был бы в некоторой степени сомнительным». Испанская сила на всем континенте была сведена к единственному замку в Мексике, острову на побережье Чили и небольшой армии в Верхнем Перу, в то время как в Буэнос-Айресе ни один испанский солдат не ступал ногой в течение четырнадцати лет. «Является ли это борьбой, — сказал Макинтош, — приближающейся к равенству? Достаточно ли этого, чтобы сделать независимость такой страны сомнительной? Заслуживает ли это названия борьбы?» Только в 1825 году Великобритания была удовлетворена настолько, чтобы признать эту независимость. Франция последовала в 1830 году, а кастильская гордость смягчилась в 1836 году, через двадцать шесть лет с первой даты борьбы.

Следующий пример — Греция, которая объявила независимость 27 января 1822 года. После жестокой борьбы более пяти лет, с переменным успехом и бедствиями, великие державы вмешались силой в 1827 году; но окончательное признание было отложено до мая 1832 года. Затем последовал пример Бельгии, которая объявила независимость в ноябре 1830 года и была незамедлительно признана великими державами, вмешавшимися для этой цели. Последний пример — Техас, который объявил независимость в декабре 1835 года и разгромил мексиканскую армию под командованием Санта-Анны, взяв его в плен в 1836 году. Власть Мексики, казалось, была свергнута; но Эндрю Джексон, тогдашний президент Соединенных Штатов, в своем послании от 21 декабря 1836 года установил правило осторожности и справедливости следующим образом: «Признание нового государства как независимого и имеющего право на место в семье наций во все времена является актом великой деликатности и ответственности, но особенно тогда, когда такое государство насильственно отделилось от другого, частью которого оно составляло единое целое и которое все еще претендует на господство над ним. Преждевременное признание при этих обстоятельствах, если не рассматривается как оправданная причина войны, всегда подвержено риску быть расцененным как доказательство недружественного духа». И он заключил, предложив, чтобы наша страна «держалась в стороне», пока вопрос не будет решен «вне споров и сомнений». В течение следующего года, когда борьба практически прекратилась и остались только притязания, эта новая держава была признана Соединенными Штатами, за которыми в 1839 году последовали Франция, а в 1840 году — Великобритания, Голландия и Бельгия. Техас был присоединен к Соединенным Штатам в 1845 году; но к этому времени Мексика не присоединилась к общему признанию.

Таковы исторические примеры, иллюстрирующие вмешательство через признание. Как и в других случаях вмешательства, признание может быть вооруженным или невооруженным, с промежуточным случаем, когда признание может казаться невооруженным, хотя в действительности оно является вооруженным — как когда Франция просто объявила о признании независимости Соединенных Штатов и в то же время подготовилась поддерживать ее войной.

Вооруженное признание — это просто признание через принуждение. Это акт воюющей стороны, составляющий войну, и может быть оправдан только как война. Ни одна нация не предпримет его, если не готова взять на себя все обязанности войны — как в недавних случаях Греции и Бельгии, не говоря уже о признании Соединенных Штатов Францией. Но попытка под видом признания принудить к расчленению или разделу страны по своей природе оскорбительна сверх обычной войны, особенно когда страна, которую приносят в жертву, является республикой, а заговорщики против нее — коронованные особы. Исходя из сознания грубой силы, такая попытка является оскорблением человечества. Если вооруженное признание в какое-либо время может найти оправдание, то только там, где оно искренне совершено для защиты прав человека. Было бы трудно осудить то вмешательство, которое спасло Грецию для свободы.

Невооруженное признание — это когда иностранная держава признает в какой-либо мирной форме независимость колонии или провинции вопреки притязаниям ее первоначального правительства. Хотя оно исключает всякую идею принуждения, тем не менее оно не может быть повсеместно оправдано.

Здесь мы подходим к тому вопросу о «времени», на котором мистер Каннинг так остро настаивал и к которому обращался президент Джексон, когда предполагал, что «преждевременное признание» может быть «рассмотрено как оправданная причина войны». Ничто не является более ясным, чем то, что признанию могут благоприятствовать в одно время, в то время как в другое его необходимо отвергнуть. Поскольку оно берется определять права вместо фактов или предвосхищать результат борьбы, оно является неправомерным. Ни одна нация не может брать на себя судейство над правами другой нации без ее согласия. Поэтому она не может объявить, что де-юре колония или провинция имеет право на независимость, но, по необходимости случая и чтобы международное общение не прекратилось, она должна тщательно и мудро установить факты и на основе фактических доказательств может объявить, что де-факто колония или провинция, по-видимому, находится в обладании независимостью — что означает, во-первых, что первоначальное правительство лишено владения без возможности восстановления, и, во-вторых, что новое правительство достигло разумной стабильности с установленными границами, дающими гарантию прочной власти. Все это просто факт и ничего более. Но в той же мере, в какой иностранная нация предвосхищает факт, или воображает факт, или подменяет факт своими собственными страстями, она выходит за хорошо определенные границы международного права. Без факта независимости, позитивного и фиксированного, нет ничего, кроме притязания. Теперь ничто не является более ясным, чем то, что, пока ужасный спор все еще продолжается и суд битвой, к которому обращаются, остается нерешенным, факт независимости существовать не может. Существует только бумажная независимость, которая, хотя и окрашена кровью, не лучше бумажной империи или бумажной блокады; и любое притворное признание ее является неправомерным вмешательством, несовместимым со справедливым нейтралитетом, поскольку очевидным эффектом должно быть поощрение повстанческой стороны. Таковым было объявленное суждение нашей страны и ее практика, даже при обстоятельствах, искушающих в другом направлении; и таковым также было объявленное суждение и практика Великобритании по отношению к Испанской Америке.

Вывод, таким образом, ясен. Чтобы оправдать признание, должно быть вне сомнения, что де-факто борьба закончена и что де-факто новое правительство установлено надежно в фиксированных границах. Это предварительные условия, которых нельзя избежать без открытого оскорбления дружественной державы и открытого нарушения того международного права, которое является стражем мира во всем мире, даже если не существует другого предварительного условия, которое цивилизация в наш век потребует.

Спрашиваете ли вы теперь, могут ли иностранные державы признать наш мятежный эмбрион как независимую нацию? В этой мысли есть безумие. Признание, сопровождаемое прорывом блокады, было бы войной, нечестивой войной против Соединенных Штатов, где работорговцы были бы союзниками, а рабство — вдохновением. Из всех войн в истории ни одна не является более проклятой, ни одна не является более верной в том, чтобы навлечь на своих авторов суд как Бога, так и людей. Но мысль о признании при существующих обстоятельствах, пока борьба все еще продолжается, даже без какого-либо прорыва блокады или попытки принуждения, является сатанинским абсурдом, едва ли менее нечестивым, чем другое. Это бесстыдно предполагало бы, что мятежное рабство уже преуспело в создании независимой нации с беспрепятственным правительством и надежной конфигурацией территории, когда на самом деле ничего не установлено, ничего не является беспрепятственным, ничего не является надежным, даже ни одна пограничная линия, и нет никакого элемента независимости, кроме дерзкой попытки — когда на самом деле конфликт все еще ведется на многочисленных полях сражений, и эти претенденты на независимость были изгнаны из штата в штат, изгнаны от Миссисипи, которая разделяет их, отброшены от моря, которое окружает их, и заперты во внутренних районах или в блокированных портах, так что только тайком они могут общаться с внешним миром. Любое признание такой претензии, существующей только как претензия, отвергаемой и отрицаемой целым народом с непобедимыми армиями и флотами, сражающимися против нее, было бы насмешкой над истиной. Оно утверждало бы независимость как факт, когда общеизвестно, что это не факт. Это была бы чудовищная ложь. Естественно, держава, столь виновная, ожидала бы поддержать ложь оружием.

IV.

Я не довольствуюсь единственным возражением против этого возмутительного завершения. Есть другое, иного характера. Предполагая на мгновение то, во что я с гордостью верю, что никогда не может случиться, что новая рабовладельческая держава стала независимой де-факто, в то время как национальный флаг опустился, истощенный в борьбе, есть одно возражение, которое в век христианского просвещения, слава Богу, не может быть преодолено, если только после торжественных пактов, клеймящих рабство, великие державы не забудут свои клятвы, в то время как Англия, объявленная защитница африканской расы, и Франция, объявленная поборница «идей», обе не отойдут от неотразимой логики своей истории и не повернутся спиной к прошлому. Тщетна честь, тщетно человеческое доверие, если эти нации в момент высокого долга могут так позорно потерпеть неудачу. «Слава и благодать мертвы». Как и другое возражение, это также является фактом — ибо оно основано на характере претензии, требующей признания, что составляет факт. Возможно, можно сказать, что это вопрос политики; но это политика, которая должна быть вне дебатов, если такой факт установлен. Необходимо нечто большее, чем то, чтобы новая держава была де-факто независимой. Де-факто она должна быть пригодной для независимости; и по природе случая каждая нация будет судить об этой пригодности де-факто. Берясь признать новую державу, вы провозглашаете ее пригодность для приветствия и ассоциации в семье наций. Может ли Англия опубликовать такую прокламацию, возвышая тех, кто хлещет женщин и продает детей? Может ли Франция позволить Луи Наполеону сделать то же самое?

Здесь, на пороге этого исследования, нельзя забывать истинное состояние вопроса. Речь идет не о том, следует ли продолжать старые и существующие отношения с державой, допускающей рабство, а о том, следует ли начинать отношения с новой державой, не просто допускающей рабство, а строящей всю свою невыносимую претензию на этом варварстве. «Никакого нового рабовладельческого штата» — это лозунг, с которым мы знакомы в нашей внутренней истории; но даже такой крик не раскрывает полной оппозиции новому восстанию против цивилизации — ибо, даже если бы возникло желание допустить новый рабовладельческий штат, должно быть, среди людей, которые еще не потеряли всякое чувство приличия, непреходящее сопротивление допущению новой рабовладельческой державы с таким несомненным происхождением и такой несомненной целью, как та, что сейчас щеголяет в пиратстве и крови перед цивилизованным миром, ища признания для своей преступной химеры. Здесь нет места для тонкой казуистики. Долг ясен, как моральный закон или таблица умножения.

Посмотрите на мгновение на беспрецедентный характер этой претензии. Президент, известный своим противодействием распространению рабства, был должным образом избран народом осенью 1860 года. Это было все. Он не приступил к своим обязанностям. Но апостольские работорговцы увидели, что рабство на родине должно пострадать под народным суждением против его распространения; они увидели, что голос против его распространения — это голос за его осуждение; и они восстали. Под этим порочным вдохновением штат за штатом притворялись, что выходят из Союза и строят новую Конфедерацию, чьим «краеугольным камнем» было рабство. Была принята Конституция, провозглашающая следующие слова: (1.) «Никакой закон, отрицающий или ущемляющий право собственности на рабов-негров, не должен быть принят»; и (2.) «На всей территории, принадлежащей Конфедеративным Штатам, лежащей вне пределов отдельных штатов, институт негритянского рабства, как он сейчас существует в Конфедеративных Штатах, должен быть признан и защищен Конгрессом и территориальным правительством». Не вздрагивайте. Это подлинные слова текста. Вы найдете их в Конституции мятежников.

Такова была неизменная ткань нового правительства. И не было никаких сомнений или колебаний в провозглашении его отличительного характера. Его вице-президент, мистер Стивенс, до сих пор отмеченный за умеренность в вопросе рабства, словно пораженный дьявольским светом, взялся объяснить и оправдать новую Великую хартию. Его слова знакомы, но их нельзя опустить в полном изложении дела. «Новая Конституция», — сказал он, — «навсегда положила конец всем волнующим вопросам, касающимся нашего особого института, африканского рабства, как оно существует среди нас», которое, как он продолжает заявлять, «было непосредственной причиной недавнего разрыва и нынешней революции». Вице-президент недвусмысленно объявил об изменении, которое произошло. Признавая, что «преобладающей идеей большинства ведущих государственных деятелей во время формирования старой Конституции было то, что порабощение африканца было нарушением законов природы, что это было неправильно в принципе, социально, морально и политически», он осуждает эту идею как «фундаментально неверную» и провозглашает новое правительство «основанным на прямо противоположной идее». Здесь нет никакой маскировки. «Его основы», — признает он, — «заложены, его краеугольный камень покоится на великой истине, что негр не равен белому человеку — что рабство, подчинение высшей расе, является его естественным и нормальным состоянием». Не довольствуясь демонстрацией неиспытанного фундамента, он хвастливо претендует для нового правительства на приоритет изобретения. «Это наше новое правительство, — хвастается он, — первое в истории мира, основанное на этой великой физической, философской и моральной истине... Этот камень, который был отвергнут первыми строителями, стал главой угла». И затем, как будто приоритета изобретения было недостаточно, он продолжает претендовать для нового правительства на будущее верховенство, говоря, что оно уже является «ядром растущей державы, которая, если мы будем верны себе, своей судьбе и своей высокой миссии, станет контролирующей силой на этом континенте».

С тех пор как Сатана впервые провозгласил «краеугольный камень» своего нового правительства и открыто осудил Всемогущий Престол, не было богохульства равной дерзости. В человеческой истории ничто, кроме него самого, не может быть его параллелью. Перчатка брошена небу и земле, в то время как отвратительное варварство провозглашается новой цивилизацией. Вот новый метод, novum organum, чтобы возвестить будущее мира. Два года уже прошли — но, как началось восстание, так оно и сейчас. Губернатор Южной Каролины в послании законодательному собранию еще 3 апреля 1863 года подхватывает хвастливый тон и поздравляет мятежных работорговцев с тем, что они «утонченный, культурный и просвещенный народ» и что новое правительство — «лучший тип, который когда-либо видел мир». Боже, упаси! Такова, несомненно, была речь африканского тирана, когда он сидел в величии на простертых телах своих подданных и радовался этому проявлению силы. Ведущий журнал, более чем любой другой орган работорговцев, повторяет первоначальное хвастовство с большей, чем первоначальная, жестокостью. После размышлений о «великой карьере и высокой судьбе», ожидающих новое правительство, «Ричмонд Экземайнер» от 28 мая 1863 года продолжает следующее: «Хотелось бы, чтобы все мы поняли и приняли близко к сердцу истинную природу этой карьеры и этой судьбы, и ответственность, которую она налагает. Установление Конфедерации — это, поистине, отчетливая реакция против всего курса ошибочной цивилизации века. Вместо свободы, равенства и братства мы сознательно подставили рабство, подчинение и правительство. Мы благоговейно чувствуем, что наша Конфедерация — это посланный Богом миссионер народам с великими истинами для проповеди. Мы должны говорить так смело; но «кто имеет уши слышать, да слышит»». Этого посланного Богом миссионера народам теперь предлагается приветствовать у домашнего очага цивилизованного мира.

К несчастью, есть старые нации, уже состоящие в семье, все еще терпящие рабство; но теперь впервые новая нация требует допуска туда, которая не только терпит рабство, но, ликуя в своем позоре, стремится обратить вспять суждение человечества, делая это возмущение своей главной опорой и славой, так что любое признание новой державы будет признанием святотатственной претензии,

“With one vast blood-stone for the mighty base.”

В других местах рабство было случайностью; здесь оно — главное. В других местах оно было только инструментом; здесь оно — вдохновение. В других местах его держали в подобающей скромности; здесь его выдвигают вперед во всей его животной наготе. В других местах оно не претендовало ни на что, кроме свободы жить; здесь оно претендует на лицензию править, с безграничной империей дома и за рубежом. Посмотрите на эту державу-кандидата во всем ее непрерывном существовании, от Альфы до Омеги, и это не что иное, как рабство. Его происхождение — рабство, его движущая сила — рабство, его цель — рабство. Где бы оно ни появлялось, что бы оно ни делало, какую бы форму ни принимало, это рабство и ничего больше; так что с мучительным отчаянием Сатаны оно могло бы воскликнуть:—

“Me miserable! which way shall I fly

Infinite wrath and infinite despair?

Which way I fly is Hell; myself am Hell.”

Восстание — это рабство в оружии, рабство верхом, рабство пешком, рабство, свирепствующее на поле боя, рабство, дикое на квартердеке, грабящее, разрушающее, сжигающее, убивающее, чтобы поддержать эту державу-кандидата. Его законодательство — это просто рабство в статутах, рабство в главах, рабство в разделах, с вводной частью. Его дипломатия — это рабство в притворных послах, рабство в хитрых письмах, рабство в обманчивых обещаниях, рабство в настойчивых переговорах — все для того, чтобы обеспечить державе-кандидату столь желанное приветствие. Говорите что хотите, пытайтесь избежать этого, если можете, вы вынуждены признать, что держава-кандидат — это не что иное, как организованное рабство, теперь, в своем безумии, окруженное своим преступным кланом и ведомое своими вождями-преступниками, бросающее вызов цивилизации века. Любое признание рабства достаточно плохо; но это будет признание с приветствием и благословением, придающее новое значение и респектабельность, и, что еще хуже, обеспечивающее новую возможность и плацдарм для верховенства, которое оно открыто провозглашает.

В древние времена кандидат был облачен в белое, в то время как в Капитолии и на Форуме он агитировал народ за свои голоса. Нация-кандидат, не стыдящаяся рабства, должна быть облачена в черное, пока она ведет великую агитацию и просит голоса христианских держав. «Пусть небеса облачатся в черное, уступите день ночи», по мере того как продолжается возмущение; ибо кандидат серьезно просит международного признания права владеть собственностью в человеке, продавать жену отдельно от мужа, продавать ребенка отдельно от родителя, закрывать врата знаний, присваивать все плоды чужого труда. Кандидат продолжает агитацию, несмотря на то, что вся история провозглашает рабство по существу варварским и что все, к чему оно прикасается, оно меняет на себя — что оно варваризирует законы, варваризирует бизнес, варваризирует манеры, варваризирует социальную жизнь и делает людей, которые лелеют его, варварами. И все же кандидат продолжает, хотя христианским державам известно, что партизаны рабства по своей природе «флибустьеры», всегда склонные к беззаконному вторжению и грабежу; что в последние годы, под их подстрекательством и для продвижения их претензий, экспедиции, идентичные по мотиву с нынешним восстанием, были выпущены в Мексиканский залив, дважды против Кубы и дважды также против Никарагуа, нарушая мир Соединенных Штатов и угрожая покою мира, так что Лопес и Уокер были лишь предшественниками Борегара и Джефферсона Дэвиса. И все же кандидат продолжает, хотя очевидно, что требуемое признание будет не чем иным, как торжественной санкцией христианскими державами рабства повсюду во всей новой юрисдикции, на суше или на море, так что каждое судно, будучи частью плавучей территории, будет рабовладельческой территорией. И все же, с фантазией, что человек может владеть собственностью в человеке, срывающейся с его губ, с оковами и кнутом в руках, с варварством на лбу, с флибустьерством в своей записанной жизни и с рабством, вплетенным в его флаг, где бы он ни развевался на суше и на море, кандидат требует независимого признания. Печально думать, что есть задержка в отражении невыносимой агитации. Могут ли христианские нации дольше колебаться? Чтобы ненавидеть и бороться с такой проклятой претензией, не обязательно даже быть христианином — достаточно быть человеком.

Если бы признание де-факто державы было обязанностью, наложенной на другие нации международным правом, не было бы возможности для возражений, основанных на принципе или политике. Но такой обязанности нет. Международное право оставляет каждой нации, точно так же, как муниципальное право оставляет каждому гражданину, какую компанию держать или какое товарищество формировать. Никакая компания и никакое товарищество не могут быть навязаны нации. Это все вопрос свободного выбора и принятия. Международное право в этом отношении подобно Конституции Соединенных Штатов, которая гласит: «Новые штаты могут быть приняты Конгрессом в этот Союз». Не должны, а могут — поскольку в усмотрении Конгресса определить, будет ли штат принят. Соответственно, при осуществлении этого усмотрения Конгресс долгое время отказывался принять Миссури как рабовладельческий штат. И теперь старый вопрос Миссури, в более возмутительной форме, на более обширной арене, с «монархами, наблюдающими за раздувающейся сценой», представлен христианским державам мира. Если было правильно исключить Миссури, имевшую лишь немногих рабов и рассматривавшую рабство лишь как временное состояние, должно быть правильным исключить притворную нацию, которая не только хвастается миллионами рабов, но и страстно провозглашает вечность и распространение рабства как причину и цель своего отдельного существования.

Практические государственные деятели всегда рассматривали признание как вопрос политики, который должен быть решен по всему делу, даже когда держава де-факто установлена — как это широко видно в парламентских дебатах о признании Испанской Америки. Если мы выйдем за рамки практических государственных деятелей и проконсультируемся с древнейшими оракулами международного права, мы обнаружим, что, согласно их наиболее одобренным высказываниям, не только в признании может быть отказано, но существуют соображения долга в этом направлении, которые нельзя обойти. Недостаточно того, что претендент имеет форму содружества. «Народ», — говорит Цицерон в определении, скопированном большинством юристов, — «это не всякое собрание людей, как бы оно ни было собрано, но собранное множество, ассоциированное через согласие в праве и общность интересов». Далее, он заходит так далеко, что говорит: «Когда король несправедлив, или аристократия, или сам народ, содружество не порочно, а ничтожно». Конечно, содружество, которое является ничтожным, не может быть признано. Этот же высокий стандарт часто встречается в свидетельстве великого римлянина. Но он не одинок. Гроций, который всегда говорит магистерским голосом учености и гения, дает справедливый вывод, когда, после заявления, что государство — это «полное тело свободных людей, объединенных для пользования правом и для их общей выгоды», он раскрывает различие между группой людей, которые, будучи уже признанным содружеством, виновны в систематическом преступлении — как, например, пиратство — и другой группой людей, которые, еще не признанные как содружество, объединяются для этой цели — sceleris causâ coeunt. Последних, по счастливой дискриминации, он помещает вне рамок признания. Когда прежде, во всей истории, существа, носящие человеческий облик, провозглашали преступный принцип своей ассоциации с дерзостью наших работорговцев? И все же есть колебание поместить их вне рамок признания. Недавний английский авторитет по праву наций принимает то же различие. Я цитирую мистера Филлимора, который, после упоминания обществ, объединенных ради преступления, говорит: «Все согласны классифицировать такие тела среди тех, о чьем корпоративном существовании закон не имеет представления (qui civitatem non faciunt), и поэтому как не имеющие права на международные права ни в мире, ни на войне».

Можно было бы утверждать, даже на основаниях разума и авторитета, что объявленный принцип притворной державы был нарушением международного права. Выдающиеся магистраты торжественно постановили, что в развитии цивилизации работорговля стала незаконной по закону, более высокому, чем любой статут. Сэр Уильям Грант, украшение британской скамьи, чей элегантный ум всегда руководствовался практическим смыслом, постановил, что эта торговля «не может, абстрактно говоря, считаться имеющей законное существование»; и наш собственный великий авторитет, мистер судья Стори, в замечательном решении заявил, что он вынужден «считать торговлю преступлением против универсального закона общества»; и высшие профессиональные авторитеты нашей страны приняли тот же вывод: я ссылаюсь особенно на покойных Уильяма Пинкни и Джеремайю Мейсона. Но аргументы, которые сильны против любого признания работорговли, сильны также против любого признания самого рабства, особенно когда оно является фундаментом новой державы.

При определении нынешнего долга не обязательно предполагать, что рабство или работорговля положительно запрещены существующим международным правом. Достаточно показать, что, согласно духу того суверенного закона, который «сидит императрицей, увенчивая добро, подавляя зло», а также согласно тем повелевающим принципам справедливости и человечности, которые не могут быть отвергнуты без потрясения самой человеческой природы, столь гнусное зло, как рабство, не может получить никакой добровольной поддержки от содружества наций. Это вопрос не права, а морали. Правило права иногда менее всеобъемлюще, чем правило морали, так что последнее может положительно осуждать то, что первое молчаливо терпит. Но в своей собственной области мораль не может быть менее авторитетной, чем право. Это, по сути, не что иное, как закон природы, который есть закон Божий. Если мы снова прислушаемся к языческому учению, мы признаем его истину. «Закон», — говорит Цицерон, — «есть высший разум, внедренный в природу, который предписывает то, что должно быть сделано, и запрещает обратное». Этот закон является существенной частью международного права, как и само христианство, и там, где договоры терпят неудачу и обычай молчит, это единственный закон между нациями. Юристы всех веков и стран с удовольствием признавали его авторитет, если он говорил только тихим, слабым голосом совести. Знаменитый профессор Германии в наши дни, Савиньи, чье имя почитается студентами юриспруденции повсюду, касается этого наставника наций, когда он заявляет, что «между различными нациями может существовать общее сознание права, подобное тому, которое порождает позитивное право отдельных наций». Это общее сознание права идентично тому закону, который, согласно Цицерону, является «высшим разумом, внедренным в природу». Таково правило морали.

Правило морали отличается от правила права в этом отношении — что первое находит поддержку в человеческой совести, второе — в санкциях публичной силы. Но моральная сила преобладает у хорошего человека так же, как если бы она была физической. Я не знаю другого правила для хорошей нации, чем для хорошего человека. Я уверен, что хорошая нация не будет делать то, что хороший человек постыдился бы сделать.

Существует правило благоразумия, добавленное к правилу морали. Гроций, обсуждая договоры, не забывает мудрость Соломона, который не в немногих местах предостерегает против общения с нечестивыми — хотя он добавляет, что это максимы благоразумия, а не права. И он напоминает нам высказывание Александра, «что тяжко согрешают те, кто вступает на службу к варварам». Еще лучше слова мудрого историка классической древности, который предписывает содружеству долг тщательно рассматривать, когда его просят о помощи, «является ли то, что ищется, достаточно благочестивым, безопасным, славным, или же оно является неподобающим»; а также те слова еврейского царя, который, после упрека в союзе с Ахавом, спрашивает с презрением: «Должен ли ты помогать нечестивым?»

Претензия на признание, когда она приводится к пробному камню этих принципов, легко отбрасывается.

Не настаивайте на практике наций в ее пользу. Никогда прежде в истории кандидатура не выдвигалась во имя рабства, и ужасное возмущение усугубляется христианским светом, который окружает его. Это не век тьмы. Но даже в Темные века, когда работорговцы побережья Варварии собрались в города, святой Людовик IX был вдохновлен относиться к одному из этих сообществ как к «гнезду ос». Впоследствии, но медленно, они получили «право легации» и «репутацию правительства»; когда, наконец, устав от их преступных претензий, пробужденная месть Великобритании и Франции стерла эту державу из списка наций. Людовик XI, который был описан как суверен, «который лучше всего понимал свой интерес», возмущенный Ричардом III Английским, который убил двух младенцев в Тауэре и узурпировал корону, отправил обратно его послов, не поддерживая с ними общения. Это наводящий на размышления прецедент, который я привожу по почтенному авторитету в дипломатической истории; но узурпатор-отцеубийца Англии никогда не убивал так много младенцев и не узурпировал так много, как притворная рабовладельческая держава, странно терпимая проницательным сувереном, который сидит на троне Людовика XI.

Однако нет необходимости заходить так далеко в историю, ни останавливаться на практике наций в удержании или предоставлении признания. Весь вопрос изложен Берком с его обычной силой.

«В случае разделенного королевства, по праву наций, Великобритания, как и любая другая держава, свободна принять любую сторону, какую пожелает. Она может отказаться, с большей или меньшей формальностью, согласно своему усмотрению, признать эту новую систему; или она может признать ее как правительство де-факто, отложив в сторону все обсуждение ее первоначальной законности и считая древнюю монархию законченной. Право наций оставляет нашему суду открытым выбор... Провозглашение нового вида правительства на новых принципах является реальным кризисом в политике Европы».

Это же правило Берк провозгласил в Парламенте, сказав, «что Французская Республика была sui generis и не имела аналогии ни с одной другой, которая когда-либо существовала в мире. Поэтому не следовало, что мы должны признать ее только потому, что различные державы в Европе признали Республику Англии при Оливере Кромвеле». И в своем знаменитом «Обращении от новых к старым вигам» этот прославленный авторитет провозгласил новое французское правительство «настолько фундаментально неверным, что оно совершенно неспособно исправить себя за любое время или быть сформированным в какой-либо вид политики, в отношении которого член Палаты общин мог бы публично заявить свое одобрение».

Другой красноречивый публицист, сэр Джеймс Макинтош, настаивая перед Парламентом на признании Испанской Америки, говорит: «Прием нового государства в общество цивилизованных наций посредством тех актов, которые составляют признание, является процессом, который не имеет юридического характера и является чисто моральным по своей природе»; и он продолжает утверждать, что, поскольку Англия «является единственным древне свободным государством в мире, для нее отказать в своей моральной помощи сообществам, борющимся за свободу, является актом неестественной суровости». Так он оправдывает признание ради свободы. Как истинно он отверг бы любое признание ради рабства, пусть свидетельствует его жизнь.

На Конгрессе в Вероне Шатобриан, как представитель Франции, ответил на предложение герцога Веллингтона по этому вопросу:—

«Франция находится под влиянием соображений более общего значения в отношении правительств де-факто. Она полагает, что принципы справедливости, на которых основано общество, не должны быть легко принесены в жертву вторичным интересам, и ей кажется, что эти принципы возрастают в важности, когда речь идет о признании политического порядка вещей, фактически враждебного тому, который существует в Европе».

Здесь правило изложено мягко, но в гармонии с правильным принципом. Новое правительство с рабством в качестве своей активной души должно быть «фактически враждебным» европейской цивилизации, чтобы сделать его признание невозможным; и принципы справедливости не могут быть легко принесены в жертву.

Никакого лучшего свидетельства практики наций нельзя найти, чем слова Ваттеля, чья работа, представляющая предмет в знакомой форме, сделала больше за последнее столетие для формирования мнения о праве наций, чем любой другой авторитет. Вот это кратко.

«Если есть какая-либо нация, которая делает открытую профессию попирания справедливости ногами, презирая и нарушая права других, когда она находит возможность, интерес человеческого общества уполномочит всех остальных объединиться, чтобы смирить и наказать ее».

«Формировать и поддерживать несправедливую претензию — значит нанести ущерб только той нации, которой касается такая претензия; насмехаться над справедливостью в целом — значит нанести ущерб всем нациям».

«Власть, которая помогает гнусному тирану, которая выступает на стороне несправедливого и мятежного народа, несомненно, нарушает свой долг».

«Что касается тех чудовищ, которые под титулом суверенов делают себя бичом и ужасом человечества, то они — свирепые звери, от которых каждый храбрый человек может по праву очистить землю».

«Если максимы какой-либо религии направлены на то, чтобы утвердить ее силой и угнетать всех тех, кто ее не принимает, то Естественное право запрещает нам покровительствовать этой религии или без необходимости объединяться с ее бесчеловечными последователями, и общая безопасность человечества скорее призывает их заключить союз против таких безумцев, чтобы подавить таких фанатиков, которые нарушают общественный покой и угрожают всем народам».

Вы не можете настаивать на этом признании, опираясь на какой-либо принцип вежливости между народами (Comity of Nations). Это емкий термин, в который входит многое из утонченности, любезности и гостеприимства цивилизации, а также нечто от обязательств морального долга. Но если акт наносит ущерб национальным интересам, противоречит национальной политике или сомнительен с точки зрения морали, он не может быть оправдан никакими соображениями учтивости. Высший долг не должен быть предан поцелуем. Ради вежливости между народами совершаются акты доброй воли и дружбы, не требуемые законом; но английский суд авторитетно заявил, что этот принцип не может превалировать, «когда он нарушает закон нашей собственной страны, Естественное право или Закон Божий», и на этом высоком основании было решено, что американский раб, нашедший убежище на борту британского военного корабля в открытом море, не может рассматриваться как раб. Тот же принцип должен превалировать против признания новой рабовладельческой нации.

И, наконец, это признание не может быть оправдано никакими соображениями мира. Не может быть мира, основанного на несправедливости; и любое признание есть несправедливость, которая будет вопиять, разносясь по всей земле. Вам может показаться, что у вас мир, но это будет лишь подавленная война, которая непременно разразится еще более страшной войной, чем прежде.

Таким образом, отвергается любой аргумент в пользу признания, будь то под звучными словами «практика наций», «вежливость между народами» или «мир». Нет ничего в практике, ничего в вежливости, ничего в мире, что не было бы направлено против любого подобного постыдного признания.

Применяя уже изложенные принципы — допуская то, что нельзя отрицать, а именно, что каждая держава вольна отказать в признании, — допуская, что не всякая группа людей может считаться государством, а только те, кто «объединены соглашением в праве и общностью интересов», — что люди, «сговаривающиеся ради систематического преступления», не могут считаться государством, — допуская, что каждый член семьи наций непременно будет соблюдать правило морали, — что он будет «избегать общения с нечестивцами», — что он не будет «поступать на службу к варварам», — что он будет избегать того, что «неподобающе», и делать только то, что «благочестиво, безопасно и славно», — и что, прежде всего, он не вступит в союз, чтобы «помогать нечестивым», — допуская все это, каждый такой член должен с негодованием отвергнуть новую претензию, чей заявленный принцип объединения столь внутренне порочен. Здесь не может быть вопросов. Дело ясно; и никакой язык поношения или презрения не будет слишком сильным, чтобы выразить непреодолимое отвращение к такой претензии, которая, подобно пороку, «чтобы быть ненавидимой, нуждается лишь в том, чтобы ее увидели». Конечно, не может быть христианской державы, которая не восстанет, чтобы разоблачить ее, воскликнув непреодолимым голосом:

Никакой новой санкции рабства!

Никакого нового оживления рабства в его активном и агрессивном варварстве!

Никакого нового поощрения «флибустьеров», порожденных рабством!

Никакого нового создания рабовладельческой территории!

Никакого нового создания рабовладельческого флота!

Никакой новой рабовладельческой нации!

Никакого утверждения рабства как новой цивилизации!

Но вся эта литания будет тщетной, если признание состоится, — от чего, Господи, избави нас! И это будет не конец.

Рабство через новую власть займет свое место в парламенте человечества с иммунитетами независимой нации, всегда готовое поддерживать и продвигать себя, организованное как неумолимая пропаганда новой веры. Власть, черпающая вдохновение в таком варварстве, должна быть по сути варварской; основанная на утвержденном праве пороть женщин и продавать детей, она должна принять характер отвратительной дерзости; и открыто заявляя о решимости революционизировать общественное мнение мира, она должна находиться в открытом расколе с самой цивилизацией, так что все ее влияния будут дикими, свирепыми, жестокими, а все ее порождения — родственными по характеру.

“Pards gender pards; from tigers tigers spring;

No doves are hatched beneath a vulture’s wing.”[137]

Такая власть по самой своей природе должна быть деспотией у себя дома, «смягченной лишь убийствами», с хлопковым полем в качестве своей Сибири, — в то время как за рубежом она должна быть агрессивной, опасной и возмутительной, сама по себе являясь Magnum Latrocinium (великим разбоем), чье общение не может принести ничего, кроме «скверны зла», и само существование которой будет невыносимым бедствием. Когда Данте в мстительном суде, обрушенном на свою собственную Флоренцию, назвал ее борделем, он не использовал термин, слишком сильный для могущественного дома терпимости, который христианские державы сейчас впервые просят лицензировать. Таков должен быть характер новой власти. Но, хотя это лишь недавнее зло, не ссылающееся на давность, безграничная дерзость его природы ни перед чем не остановится; и нет ничего оскорбительного или отвратительного, что оно не впитает в себя. Это будет Измаил, чья рука против всех. Это будет выводок гарпий, оскверняющий все, что он не может украсть. Это будет одноглазый циклоп наций, видящий только через призму рабства, презирающий всех как дураков, которые не видят так же, и ревущий в диком эгоизме:

“Know, then, we Cyclops are a race above

Those air-bred people and their goat-nursed Jove;

And learn our power proceeds with thee and thine

Not as he wills, but as ourselves incline.”[138]

Или это будет лестригонский каннибал, с рабством как вечно разверстой пастью, ужасный для цивилизованного мира, как та далекая сила для спутников Одиссея, когда, согласно Гомеру,

“One for his food the raging glutton slew.”[139]

Или, что еще хуже, это будет бездушный монстр Франкенштейна, жалкое творение человеческой науки без Бога, — наделенный жизнью и ничем иным, вечно неистово бушующий, скандал для человечества, могущественный только во зле, чье уничтожение будет необходимо для мира во всем мире.

Кто может приветствовать такое творение? Кто может общаться с ним? В этой идее есть нечто отвратительное. Даже в самой мысли есть зараза. Если живешь с хромыми, гласит древняя пословица, научишься хромать; если будешь держаться на кухне, будешь пахнуть дымом; если прикоснешься к смоле, осквернишься. Но какая хромота так жалка, как у этой мнимой власти? какой дым так зловонен, как ее дыхание? какая смола так оскверняет, как ее прикосновение? Есть восточная поговорка, что цистерна с розовой водой станет нечистой, если в нее бросить собаку; но океан розовой воды с мятежными работорговцами превратился бы в вульгарную лужу. Представьте себе все, что есть самого отвратительного, и эта мнимая власть еще отвратительнее. Натуралисты сообщают, что щука проглотит что угодно, кроме жабы, но этого она сделать не может. Эксперимент был проведен, и хотя эта рыба в нерешительной прожорливости всегда глотает все, что ей бросают, все же она неизменно извергает эту гадость из своей глотки. Наша работорговая претензия хуже жабы; и все же есть иностранные нации, которые вместо того, чтобы извергнуть ее, уже катают ее, как лакомый кусочек, на языке.

Есть еще одно основание, на котором я обращаюсь с этим призывом. Часть триумфа цивилизации состоит в том, что ни одна нация не может действовать только для себя. Все, что она делает во благо или во зло, затрагивает всех остальных. Поэтому нация не может забывать о своих обязательствах перед другими. Особенно международное право, когда оно провозглашает абсолютное равенство независимых наций, возлагает на всех обязанность тщательно обдумывать, как эта привилегия должна быть предоставлена, чтобы благосостояние всех могло быть наилучшим образом поддержано. Но вся семья наций была бы унижена, допустив эту новую претензию к какой-либо терпимости, тем более к равенству. Не может быть причин для такого допущения; ибо оно не может принести ничего для общего блага. Гражданское общество создано для безопасности и спокойствия. Нации собираются вместе и братаются ради общего блага. Но эта ненавистная претензия не может принести ничего, кроме зла для гражданского общества внутри страны или для наций в их общении друг с другом. Она не может предъявить никаких прав на признание, никакого паспорта для своих путешествий, никакого старого существования. Все это ново. И здесь я заимствую слова Берка по другому поводу:

«Это не новая власть старого рода. Это новая власть нового вида. Когда такая сомнительная форма должна быть впервые допущена в братство христианского мира, это не просто вопрос праздного любопытства — рассмотреть, насколько она по своей природе совместима с остальными».

Величайшая из корпораций — это нация; самая возвышенная из всех ассоциаций — та, что состоит из наций, независимых и равных, связанных узами мирного братства как великое христианское содружество. Работорговцы могут быть корпорацией де-факто, но никакая такая корпорация не может найти места в этом августейшем содружестве. С таким же успехом можно допустить тугов, чья первая статья веры — убивать чужеземцев, или буканьеров, этих «братьев побережья», которые грабили на море; или, что еще лучше, возродить старое королевство ассасинов, где король был ассасином, окруженным советниками и генералами, которые были ассасинами, и все его подданные были ассасинами; или же, опять-таки, лучше сразу и открыто признать Антихриста, высшее и величайшее олицетворение рабовладельческой власти.

Среди всеобщей деградации, последовавшей за таким поклонением рабству, есть две христианские державы, которые предстали бы в печальном и постыдном величии. Я имею в виду Великобританию, объявленную защитницей африканской расы, и Францию, объявленную поборницей «идей», которые из-за обилия обещаний находятся в таком положении, что не могут предать старое доброе дело и отвернуться от цивилизации без преступного лицемерия, которое не может скрыть никакая мантия дипломатии. Где же тогда британская преданность африканской расе, так красноречиво провозглашенная британским министром? Где же тогда французская преданность идеям, так показно объявленная французским императором? Вспомнили лишь для того, чтобы рассказать сказку и показать, как пали нации. Великобритания знает меньше Франции о национальных превратностях, но такой акт несправедливости сделал бы многое, чтобы уравнять условия этих двух наций. Лучше для прочно стоящего острова утонуть в море, унеся с собой свои соборы, замки, счастливые дома, поля славы, Раннимид, Вестминстер-холл и могилу Шекспира, чем совершить это. В другие времена Англия доблестно боролась против рабства, завоевав более истинную славу, чем любая, достигнутая ее оружием на суше или на море; а теперь она готова сдаться в момент, когда можно сделать больше, чем когда-либо прежде, против монстра, где бы он ни поднял голову, — ибо рабство повсюду имеет свою шею в этом мятеже. В другие времена Франция доблестно боролась за идеи; а теперь и она предлагает сдаться, хотя все, что она исповедует в душе, вовлечено в гибель рабства, которую слово с ее стороны могло бы ускорить безвозвратно. Именно в Англии, где была впервые одержана великая победа эмансипации, сейчас, даже больше, чем во Франции, проявляется сильнейшее чувство к мятежным работорговцам, составляющее моральную манию, которая угрожает пактом и конкордатом с самим мятежом, — как когда ранний Папа, глава христианской церкви, не колеблясь заключил пиратскую конвенцию с языческим врагом христианского имени. Остается только подписать новую коалицию, чтобы завершить невыразимую деградацию. Договаривающимися сторонами будут королева Англии и Джефферсон Дэвис, некогда покровитель «отречения от долгов», ныне глава мятежного рабства. Тогда эта добродетельная леди, чья гордость — всегда справедливость, должна склониться, чтобы принять автора закона о беглых рабах в качестве полномочного посла при своем дворе.

Новая власть, преданная рабству, займет свое место за великим советом, чтобы теснить троны и скамьи, в то время как она затмевает человечество. Ее гнусные адвокаты, пропитанные рабством, будут иметь свою лицензию в качестве послов рабства, чтобы бродить от двора к двору, по иностранным коврам, отравляя воздух, который был благородно провозглашен слишком чистым для того, чтобы им дышал раб. Увы Англии, тысячу раз поклявшейся в защите африканской расы и своей лучшей славой навеки связанной с этой священной верностью, ныне погружающейся в прелюбодейную связь с рабством, признающей новый и нечестивый протестантизм против самой свободы и злобно становящейся защитницей веры, как ее теперь исповедуют мятежные работорговцы! Увы королеве Англии, женщине и матери, уведенной от дела Уилберфорса и Кларксона, чтобы погрузиться в непристойную ассоциацию с истязателями женщин и аукционистами детей! — ибо «пятно», более глубокое, чем то, что вызвало муки Марии Терезии, ложится на ее правление. Увы тому королевскому супругу, гуманному и справедливому, чей предсмертный голос был отдан за то, чтобы смягчить тон той министерской депеши, которой в злой час Англия была вынуждена ударить по рукам с мятежным рабством! — ибо советник нужен сейчас, чтобы спасти землю, которую он украсил, от акта неискупимого позора.

И для всей этой тошнотворной аморальности я слышу лишь одно заявленное оправдание. Оно заключается в том, что Союз допускал и до сих пор допускает рабство, — поэтому иностранные нации могут признать мятежное рабство как новую власть. Здесь кроется точная ошибка. Англия все еще находится в дипломатических отношениях с Испанией и еще совсем недавно находилась в дипломатических отношениях с Бразилией, обе из которых допускают рабство; но эти две державы не являются новыми, они уже установлены, нет вопроса о признании, и они не претендуют на то, чтобы основать империю на рабстве. Нет никаких причин в любых отношениях с ними, почему новая власть, с рабством в качестве своего заявленного «краеугольного камня», чье евангелие — рабство, а чьи евангелисты — работорговцы, должна быть признана в семье наций. Если бы Ирландия находилась в триумфальном восстании против британской королевы, жалуясь на ущемленные права, было бы нашим долгом признать ее как независимую власть; но если бы Ирландия восстала с заявленной целью установления новой власти, которая была бы не чем иным, как гигантским преступлением и бедствием для мира, тогда нашим долгом было бы отвергнуть позорную претензию, и никакой триумф восстания не мог бы изменить это ясное и непреодолимое обязательство. И все же, перед лицом этого повелительного правила, нам говорят ожидать признания мятежного рабства.

Пробужденное общественное мнение, «коллективная воля мира» и возвращающийся разум в Англии и Франции позаботятся о том, чтобы цивилизация была спасена от этого потрясения, а сами нации — от ужасного возмездия, которое рано или поздно непременно должно последовать за ним. Ни одна держава не может позволить себе встать перед человечеством и открыто проголосовать за новую и ничем не ограниченную хартию несправедливости и жестокости. Бог — неусыпный мститель; и никакие армии, флоты, оплоты или «башни вдоль круч» не могут устоять против Его могучего гнева. На любое обращение за этим нечестивым признанием у христианских держав есть только одно слово. Это простое и суровое «Нет», с акцентом, который заставит замолчать аргументы и погасит саму надежду. И это провозглашение должно прозвучать быстро. Каждый момент колебания — это момент отступничества, отбрасывающий свою удлиняющуюся тень позора. Не обескуражить — значит поощрить; не проклясть — значит благословить. Пусть будет произнесено это простое слово, и рабство ускользнет с клеймом на лбу, как Каин, вечный бродяга, навеки проклятый; и проклятие Господне снизойдет на него, говоря: «И среди народов тех не успокоишься, и не будет места покоя для стопы ноги твоей, и Господь даст тебе там трепещущее сердце, истаивание очей и изнурение души; и жизнь твоя будет висеть пред тобою, и будешь бояться ночью и днем, и не будешь уверен в жизни твоей; от страха сердца твоего, с которым ты будешь смотреть, утром ты скажешь: «о, если бы пришел вечер!», а вечером скажешь: «о, если бы наступило утро!»».

V.

Слишком много я сказал для вашего терпения, если не достаточно для дела. Но есть еще одна тема, которую я приберег напоследок, потому что логически она принадлежит туда, или, по крайней мере, может быть лучше всего рассмотрена в собранном свете предыдущей дискуссии. Ее непосредственный практический интерес велик. Я имею в виду предоставление прав воюющей стороны, что является первой ступенью к независимости. Великобритания первой признала зарождающееся правительство воюющей стороной как на море, так и на суше, и прокламацией королевы объявила нейтралитет между двумя сторонами, — тем самым подняв зародыш, который был не чем иным, как одушевленным рабством, до равенства на море, так же как и на суше, со своим древним союзником, национальным правительством. Здесь была ошибка, если не преступление, не только в поспешности, с которой это было сделано, но и в том, что это было сделано вообще. За этим немедленно последовали Франция, а затем Испания, Голландия и Бразилия. Предоставление прав воюющей стороны на суше было лишь названием и ничем более, поэтому я ничего не говорю об этом. Но предоставление прав воюющей стороны на океане имеет совершенно иной характер, и два аргумента против признания независимости в равной степени применимы к этой уступке: во-первых, зарождающееся правительство не имеет морских или военно-морских прав воюющей стороны де-факто, и, во-вторых, зародыш мятежного рабства не может иметь характера де-факто, который оправдал бы предоставление морской или военно-морской воюющей стороны; так что, если бы уступка была оправдана на первом основании, она должна была бы провалиться на втором.

Предоставление прав воюющей стороны на океане — это лицензия от соглашающихся держав каждому крейсеру работорговцев, или, скорее, это контрасигнатура этих держав на поручение каждого такого крейсера. Без такой контрасигнатуры крейсер был бы вне закона, не имея права заходить в иностранный порт. Объявление воюющей стороны придает юридическую компетенцию и право свидетельствовать флагом и оружием. Без такой компетенции не было бы ни флага, ни права носить оружие на океане. Берк сентенциозно описывает это как «промежуточный договор, который ставит мятежников во владение международным правом в отношении войны». И это совершенно верно.

Масштаб этой уступки можно увидеть в трех аспектах: во-первых, в иммунитетах, которые она предоставляет, ставя зародыш мятежного рабства в равенство с установленными правительствами, делая его крейсеры законными, а не пиратскими, и открывая им безграничные возможности в море и в порту, чтобы они могли получать припасы и гостеприимство; во-вторых, в деградации, которую она навязывает национальному правительству, которое осуждено видеть свои корабли, рассматриваемые в равенстве с кораблями мятежного рабства, а также справедливое правило «нейтралитета» между воюющими сторонами, призванное сковать его активность против гигантского преступления; и, в-третьих, в нарушении торговли, которое она санкционирует, выпуская на волю беззаконных морских разбойников, вооруженных правами воюющей стороны, включая право досмотра, чья естественная безрассудность остается необузданной и без средств правовой защиты даже со стороны дипломатических отношений. Океан — это общая магистраль; но в интересах всех, кто ее пересекает, чтобы магистраль не была нарушена хищническими военными действиями. Такая уступка должна делаться с величайшей осторожностью и только в силу необходимости дела, на основе подавляющего авторитета факта: ибо от начала до конца это просто вопрос факта, абсолютно зависящий от тех условий и предпосылок, без которых океанская воюющая сторона не может существовать.

Как общее правило, права воюющей стороны предоставляются только тогда, когда мятежное правительство или противоборствующая сторона в гражданской войне приобрели такую форму и тело, что на данный момент, в определенных пределах, они являются суверенными де-факто, по крайней мере настолько, чтобы командовать войсками и отправлять правосудие. На этом последнем пункте я останавливаюсь особо. Именно способность отправлять правосудие является критерием, будь то на суше или на океане. Предоставление воюющей стороны — это признание такого ограниченного суверенитета, который относится к признанной независимости так же, как хрящ относится к кости. Очевидно, что такой суверенитет может существовать де-факто на суше, не существуя де-факто на океане. Он может преобладать в армиях, но отсутствовать во флотах. Короче говоря, факт может быть одним на суше и другим на океане. И его нельзя вывести на океане просто из существования на суше. Наш Верховный суд заявил, что может быть «ограниченная, частичная война», «сдержанная или ограниченная враждебность», «несовершенная война, или война в отношении определенных объектов и в определенной степени». Так, однажды военные действия были разрешены «в открытом море определенными лицами в определенных случаях», но без полномочий «совершать военные действия на суше». Но по тому же правилу может быть война на суше, а не на море, и это может следовать из необходимости дела. Если мятежное рабство не подпадает под условия океанской войны, то, какова бы ни была его воюющая сторона на суше, оно не может ожидать ее на океане. Поскольку каждая такая уступка враждебна первоначальному правительству и делается только в силу необходимости дела, она должна быть тщательно ограничена фактическим положением дел. Действительно, г-н Каннинг, который пролил столько света на эти темы, открыто занял позицию, что «воюющая сторона — это не столько принцип, сколько факт». И тогда возникает вопрос, приобрело ли мятежное рабство такой суверенитет де-факто на океане, который дает ему право на океанские права воюющей стороны.

Есть по крайней мере два «факта», очевидных для всех: во-первых, что мятежное рабство не имеет ни одного порта, в который даже законные крейсеры могли бы доставлять призы для судебного разбирательства; и, во-вторых, что корабли, которые сейчас претендуют на осуществление океанских прав воюющей стороны от его имени — составляющие тот флот, который член британского кабинета объявил «подлежащим созданию», — были все «созданы» в Англии, которая является военно-морской базой, откуда они выходят в хищнические рейды, ни разу не зайдя в порт своего собственного мнимого правительства.

Эти два «факта» различны по своей природе. Первый относится абсолютно к мнимой власти, делая ее некомпетентной осуществлять юрисдикцию воюющей стороны на океане. Второй относится к отдельным кораблям, делая их пиратскими. Эти простые и неоспоримые «факты» — ключ к решению настоящего вопроса.

Исходя из логики дела, не может быть океанской воюющей стороны без порта, в который она могла бы доставлять призы. Любое другое правило абсурдно. Недостаточно плавать по морю, как «Летучий голландец»; океанская воюющая сторона должна иметь возможность коснуться земли, и эта земля должна быть ее собственной. Это исходит из идеи цивилизованной войны, что нечто большее, чем голая сила, необходимо для завершенности захвата. Согласно более раннему правилу, переход собственности совершался «ночевкой» захваченного корабля в порту воюющей стороны — или, как это называлось, deductio infra præsidia. Еще в 1414 году, при Генрихе V в Англии, был принят акт парламента, требующий от каперов доставлять свои призы в порт королевства и делать об этом заявление надлежащему должностному лицу, прежде чем приступать к их распоряжению. Современное правило вводит дополнительный контроль над беззаконным насилием, требуя осуждения компетентным судом. Это правило, которое является одним из самых авторитетных в британском адмиралтействе, содержится в знаменитом письме сэра Уильяма Скотта и сэра Джона Николла, адресованном Джону Джею, следующим образом: «Прежде чем корабль или товары могут быть распоряжены захватчиком, должно быть регулярное судебное разбирательство, в котором обе стороны могут быть выслушаны, и осуждение после этого как приза в Адмиралтейском суде, судящем по международному праву и договорам». Это ясно и совершенно необходимо для защиты нейтральной торговли. Но это правило является французским, так же как и английским. Это часть международного права. Захват рассматривается лишь как предварительный акт, который не лишает права собственности, хотя и парализует право владельца. Последующий акт осуждения компетентным трибуналом необходим для определения того, является ли захват действительным. Вопрос кратко называется «Приз или не приз». Когда затрагивается собственность нейтральных лиц, это требование становится абсолютной необходимостью. При предоставлении воюющей стороны все обычные права воюющей стороны в отношении нейтральных лиц также предоставляются, так что права и интересы нейтральных лиц ставятся под угрозу. Здесь мы сразу видим причину зла. Если ничего не причитается цивилизации, то что-то причитается нейтральным лицам. Не останавливаясь на этом пункте, я довольствуюсь авторитетом двух недавних французских авторов. М. Отфёй в своем обстоятельном труде говорит: «Крейсер не признается собственником захваченных объектов, он не может распоряжаться ими, но его долг — предстать перед трибуналом и получить решение, объявляющее их призом». Более поздний автор, м. Эжен Коши, чей труд появился после начала нашей войны, говорит: «Обычай, который явно имеет своим источником естественную справедливость, требует, чтобы перед тем, как приступить к разделу добычи, было проведено расследование законности приза. Каждый приз, взятый у врага, должен быть доставлен судье, установленному сувереном захватчика». Но если власть, называющая себя воюющей, не может выполнить это условие — если у нее нет порта, в который она могла бы доставить захваченный корабль, и нет суда, согласно требованию британского адмиралтейства, с «регулярным судебным разбирательством, в котором обе стороны могут быть выслушаны», — она явно не в состоянии распорядиться кораблем или товарами как призом. Какова бы ни была ее сила в других отношениях, ей не хватает жизненно важного элемента океанской воюющей стороны. В том полусуверенитете, который составляет воюющую сторону на суше, должно быть положение об отправлении правосудия, без которого нет ничего, кроме толпы. В том же полусуверенитете на океане должно быть аналогичное положение. Недостаточно того, что есть корабли, должным образом уполномоченные брать призы, должны быть также суды, чтобы судить их; и последние не менее важны, чем первые. Таков вывод разума, гармонирующий с признанными принципами. Как же тогда признавать права воюющей стороны там, где это условие отсутствует?

Сам лорд Рассел, столь поспешный в этой уступке, вынужден признать необходимость призовых судов со стороны океанских воюющих сторон и тем самым разоблачает иррациональный характер своей собственной работы. В письме к Ливерпульской торговой палате, вызванном уничтожением британских грузов, министр говорит: «Владельцы любой британской собственности, не являющейся военной контрабандой, на борту федерального судна, захваченного и уничтоженного военным судном Конфедерации, могут требовать в призовом суде Конфедерации компенсацию за уничтожение такой собственности». Даже в самой речи, объявляющей права воюющей стороны наших мятежников, включая право посещать и задерживать британские торговые суда, имеющие на борту вражескую собственность, и конфисковать такую собственность, лорд Рассел был вынужден заявить, что «необходимо подразумевалось как условие такого признания, что задержание было с целью доставки задержанных судов перед установленный призовой суд, и что конфискация не происходила до осуждения таким компетентным трибуналом». Таково было прямое условие, очевидно, для обеспечения справедливости. Если нет призового суда, то справедливость должна потерпеть неудачу; и с этой неудачей рушится де-факто вся жалкая претензия на океанскую воюющую сторону, за исключением гальванизма прокламации королевы или уступки кабинета министров.

Если крейсер может в любое время сжигать призы, то это из-за какой-то исключительной необходимости в конкретном случае, а не согласно общему правилу, которое практически гласит, что не может быть права брать приз, если нет порта, в который его можно доставить. Право захвата и право суда дополняют друг друга, благодаря чему суровая прерогатива, как предполагается, облекается в надлежащую форму цивилизованной войны. Поэтому каждый корабль и груз, сожженные захватчиками по той причине, что у них нет порта, свидетельствуют о том, что они лишены того жизненно важного суверенитета на океане, который необходим при осуществлении юрисдикции воюющей стороны, и что они не являются океанскими воюющими сторонами де-факто. Более того, все эти морские костры взывают против власти, которая поспешной уступкой предоставила факел. С таким же успехом можно наделить этой океанской прерогативой мятежных раджей Индии, которые никогда не пробовали соленой воды, чтобы и они могли грабить и жечь; с таким же успехом можно сделать океанской воюющей стороной запертую на суше Польшу, ныне взявшуюся за оружие ради независимости, — или включить горную Швейцарию в тот же класс, — или присоединиться к Шекспиру, дав не имеющей выхода к морю Богемии выход к океану.

Чтобы усугубить эту уступку, все корабли построены, оснащены, вооружены и укомплектованы в Великобритании. Именно из британского дуба и британского железа они построены, оснащены британскими канатами, сделаны грозными британским оружием, обеспечены британскими канонирами и управляются британскими экипажами, так что они во всех отношениях составляют британскую военно-морскую экспедицию. Британские порты заменяют порты мятежных работорговцев. Британские порты открыты для них, когда их собственные закрыты. Британские порты составляют их военно-морскую базу операций и снабжения, предоставляя все необходимое, за исключением офицера, судовых документов и суда для разбирательства призов, каждый из которых необходим для законности экспедиции. И все же эти самые корабли, таким образом оснащенные в британских портах и ни разу не коснувшиеся порта мнимого правительства, от имени которого они грабят и жгут, — будучи просто ребром, вынутым из бока Англии и проституированным мятежному рабству, — получают дальнейший паспорт воюющей стороны от британского правительства, когда де-факто воюющая сторона не существует. Весь процесс, от закладки киля на британской верфи до вспыхивающего пламени на океане, является насмешкой над международным правом и оскорблением дружественной державы.

Иногда говорят, что этот случай нов; но он нов лишь постольку, поскольку никакое такое «отцеубийство» не предусмотрено в явных терминах. Этого не предвидели. Но принципы, которые управляют им, так же стары, как справедливость и человечность, в интересах которых, как говорят, предоставляются права воюющей стороны. Здесь все перевернуто, и теперь очевидно, что, каковы бы ни были мотивы британского правительства, уступка была в пользу несправедливости и бесчеловечности. Горящие корабли и разбросанные обломки — свидетели. Если такой случай не осуждается международным правом, то это право потеряло свою добродетель. Называйте такие крейсеры любым вежливым термином, который больше всего ласкает слух, и вы не измените их характер вместе с их именем. Без дома и без юридического характера они — просто цыгане моря, нарушители общей магистрали, изгои и враги человеческого рода.

Существует прецедент, который показывает, насколько невозможно для мнимой власти, не имеющей ни одного порта, обладать правами воюющей стороны на океане, и насколько невозможно для корабля такой мнимой власти быть чем-то иным, кроме преступного корабля. Яков II Английский, после того как перестал быть королем де-факто, и будучи в изгнании без единого порта, предпринял попытку выдать каперские свидетельства. Перед Тайным советом Вильгельма III было неопровержимо доказано, что низложенный принц не может получить от любого другого суверена «международные привилегии»; «что, если бы он мог выдать поручение захватывать корабли отдельной нации, это по сути было бы общей лицензией на грабеж, потому что те, кто был так уполномочен, были бы сами себе судьями всего, что они захватили»; и «что логика вещей, которая провозглашала, что разбойники и пираты, когда они формировались в гражданское общество, становились законными врагами, провозглашала также, что король без территории, без власти защищать невинных или наказывать виновных, или каким-либо образом отправлять правосудие, вырождался в пирата, если он выдавал поручения захватывать товары и корабли наций, и что те, кто принимал поручения от него, должны были по юридическому выводу считаться объединившимися 'sceleris causâ' (ради преступления) и не могли считаться членами гражданского общества». Эти веские слова строго применимы к настоящему случаю. Какова бы ни была сила мятежного рабства на суше, на океане оно не более чем «низложенный принц», «без власти защищать невинных или наказывать виновных, или каким-либо образом отправлять правосудие»; и, подобно принцу, оно «выродилось в пирата», за исключением той части, в которой оно поддерживается британской уступкой. Приводя этот прецедент, я следую за ученым экс-канцлером, лордом Челмсфордом, который использовал его, чтобы показать, что без предоставления прав воюющей стороны нашим мятежникам «любой англичанин, помогающий им путем оснащения капера против федерального правительства, был бы виновен в пиратстве». Но рассуждения в Тайном совете показывают также, что уступка не должна была быть сделана.

Существует еще один британский прецедент, который показывает, насколько существенны судебные разбирательства перед присвоением захваченного корабля или груза. Этот случай памятен. Это не кто иной, как знаменитый капитан Кидд, который при обвинении в пиратстве еще в 1701 году представил поручение в качестве оправдания. Но было сразу заявлено, что недостаточно показать поручение; он должен также показать осуждение захваченного корабля. Лорд-главный барон того времени сказал, что «если бы он действовал в соответствии со своим поручением, он должен был бы осудить корабль и товары»; что «тем, что он не осудил их, он, кажется, показывает свою цель, ум и намерение; что он не действовал в том случае в силу своего поручения, а совсем наоборот, ибо он берет корабль и делит деньги и товары, и пойман на том самом корабле... так что нет никакого цвета или претензии, которые бы появлялись, что он намеревался доставить этот корабль в Англию для осуждения или осудить его в какой-либо из английских плантаций»; и что, «пока люди следуют своим поручениям, они должны быть оправданы, но когда они делают вещи, не санкционированные или никогда не действовавшие ими, это как если бы поручения не было вовсе». Капитан Кидд был приговорен к смерти и казнен как пират. Если он был пиратом, достойным смерти, то по тому же правилу те разбойники, которые грабят грузы, сжигают корабли и украшают свои каюты рядами украденных хронометров, не заботясь о призовом суде, заслуживают малой милости от цивилизованной державы.

Не рассматривая более критически, какова должна быть судьба этих океанских поджигателей или каковы обязанности Англии, из которой они вышли, я довольствуюсь выводом, что они не имеют права на океанскую воюющую сторону. И здесь пусть будет понято, что никакой вопрос невозможен в отношении установленной власти с доступом к океану; ибо права воюющей стороны фиксируются международным правом без иностранного признания; и права такой власти не могут быть прецедентом для какой-либо уступки мятежному сообществу без портов и призовых судов.

Пират — это жесткое слово; но Джефферсон не уклонялся от применения его к «частным вооруженным судам», наводняющим наши побережья, охотящимся на нашу торговлю и совершающим захваты у самого входа в наши гавани, так же как и в открытом море. «Они увозили их», — говорит он, — «под предлогом законного судебного разбирательства; но, не осмеливаясь приблизиться к суду, они грабили и топили их по пути или в темных местах, где не могло возникнуть никаких доказательств против них, жестоко обращались с экипажами и бросали их в лодках в открытом море или на пустынных берегах без еды и одежды». Эти вещи, сродни тому, что делают наши мятежные крейсеры, он называет «чудовищностями», и объявляет, что снарядил силу, «чтобы доставить преступников для суда как пиратов».

Даже если мятежное рабство, коагулированное в зародышевое правительство, достигло того полусуверенитета де-факто на океане, который оправдывает права воюющей стороны, все же христианские державы должны с негодованием отказаться от этой уступки, потому что, делая это, они становятся соучастниками постыдного преступления. Здесь я избегаю деталей. Достаточно сказать, что каждый аргумент факта и разума, каждый шепот совести и человечности, каждый негодующий взрыв честного человека против признания рабства как независимой власти в равной степени силен против любой уступки океанской воюющей стороны. Такая уступка — это промежуточная станция к признанию, и может быть сделана только тогда, когда нация готова, если факт независимости достаточно установлен, признать его, по принципу Ваттеля, что «кто имеет право на цель, тот имеет право на средства». Столь же ясно, что там, где нация по соображениям совести должна отказать в признании независимости, она не может уступить воюющую сторону; ибо, где цель запрещена, средства также должны быть запрещены. Нелогичный абсурд такой уступки со стороны Великобритании, столь последовательной всегда против рабства и уже более поколения являющейся заявленной защитницей африканской расы, становится вдвойне очевидным, когда учитывается, что каждый мятежный корабль, построенный в Англии и наделенный океанской воюющей стороной, несет с собой закон рабства, так что британской уступкой корабль становится продолжением рабовладельческой территории и плавучим рабовладельческим замком.

И все же говорят, что этот самозванец имеет право на океанские права, и британскую королеву заставляют провозгласить их. Печальный день для Англии, когда был заключен еще один порочный компромисс с рабством, сродни тому старому договору, который заставляет краснеть щеки честных англичан, когда работорговля была защищена, а ее прибыли обеспечены британским подданным! Я не знаю прибылей, обеспеченных уничтожением американской торговли, но я знаю, что Утрехтский мир, обагренный кровью рабов, не так багров, как та безрассудная прокламация, которая дала рабству неистовую жизнь и помогла на время, нет, до сих пор помогает этому демону в ярости, с которой он сражается против прав человека. Такой корабль, с законом рабства на палубе и флагом рабства на мачте, плывущий ради рабства, сражающийся ради рабства, сжигающий ради рабства и не знающий иного суверенитета, кроме мнимого правительства мятежного рабства, не может быть ничем иным по духу и характеру, кроме рабовладельческого пирата и врага человеческого рода. Подобное порождает подобное, и родительская власть, которой является рабство, должна наложить свой отпечаток на корабль, делая его плавучим оскорблением Небес, без предела его дерзости, — диким, возмутительным, нечестивым, монстром глубин, на которого должны охотиться все, кто не забыл свой долг одинаково перед Богом и человеком.

Тем временем есть один простой акт, в котором справедливость Англии не может продолжать отказывать. Эта роковая уступка, сделанная в момент затмения, когда разум и человечность были омрачены, должна быть аннулирована. Ошибка-преступление должна быть отвергнута, чтобы рабовладельческие пираты больше не могли плавать по морю, грабя, разрушая, сжигая с британской лицензией. Тогда они быстро исчезнут навсегда, а вместе с ними и повод для раздора между двумя великими державами, которые должны быть, если не как мать и дитя, то по крайней мере как братья среди наций. И да поможет Бог в Своем милосердии этому завершению!

Здесь я оставляю эту часть предмета, основывая свои возражения на двух основаниях.

(1.) Зародыш мятежного рабства не обладает той степенью суверенитета на океане, которая существенна для воюющей стороны там.

(2.) Даже если бы он обладал необходимым суверенитетом, ни одна христианская держава не может сделать такую уступку ему без постыдного соучастия с рабством.

Оба являются возражениями факта. Любое из них достаточно. Даже если воюющая сторона кажется установленной как факт, все же ее уступка в этот век христианского света должна быть невозможной, за исключением некоторого временного отклонения, которое для чести Англии и благополучия человечества должно быстро пройти.

Снова, сограждане, я прошу прощения за это долгое вторжение. Если пройденное поле обширно, оно всегда было освещено светом международной справедливости, ясно обнажая от начала до конца священные ориентиры долга. Я был откровенен, ничего не скрывая и ничего не утаивая, так что вы смогли увидеть опасности, которым подвергается Республика из-за естественной склонности войны порождать войну, как показано в примерах истории, а также из-за роковой склонности иностранных держав вмешиваться, как показано в недавних примерах сварливой критики или навязчивого предложения, все враждебные доброму делу, в то время как пиратским кораблям позволено грабить нашу торговлю; затем как лучшие исторические примеры свидетельствуют в пользу свободы, и как любое вмешательство любого рода, будь то предложение посредничества или иное, становится невыносимым, когда его влияние направлено на установление этой бездушной аномалии, исповедуемой Республики, построенной на безнадежном и вечном рабстве расы; и особенно как Великобритания священно обязана всей логикой своей истории и всеми своими традициями в непрерывной линии против любой такой невыразимой низости; затем как все христианские державы, составляющие семью наций, твердо обязаны противостоять любому признанию зарождающегося правительства, — во-первых, потому что его независимость де-факто не установлена, и, во-вторых, потому что, даже если де-факто установлено, его признание невозможно без преступного соучастия в рабстве; и, наконец, как эти же христианские державы твердо обязаны по тем же двум причинам против любой уступки океанских прав этому отвратительному претенденту.

Остается только, чтобы Республика опоясалась величием своих обязанностей. Война ужасна и трудна для вынесения, с ее потерями, болями, ранами, похоронами. Но в этой войне мы не выбирали. Нам брошен вызов на защиту страны, и в этом священном деле — сокрушить рабство. Альтернативы нет. Рабство начало борьбу, поставив на кон жизнь и решив править или умереть. Пусть оно умрет; и для этой цели страна должна быть пробуждена. Нам нужна песня, подобная «Шотландцам, пролившим кровь с Уоллесом». Дело сейчас больше, чем тогда. Нам нужны слова, подобные словам Лютера, «полубитвы». Наша — другая Реформация и другая Революция. Попытку революции ради рабства мы встречаем контрреволюцией ради свободы. Чтобы мы могли оставаться свободными людьми, не должно быть рабов; и таким образом наша собственная безопасность связана с искуплением расы. Благословенная участь — среди суровости войны владеть оружием и наносить удары, под которыми монстр непременно падет! Битва могучая; ибо в рабство вошел Дух Зла. Она упорная; ибо такая собранная злоба, сконцентрированная, пробужденная и обезумевшая, должна иметь цепкость жизни, которая не уступит сразу. Но никакая сила и никакое время не могут спасти его теперь.

То, что вся война заключена в рабстве, можно увидеть не только в действиях национального правительства, но и в признаниях мятежных работорговцев. Президент уже провозгласил, что рабы на всей территории мятежного региона «являются и отныне будут свободными»; и чтобы закрепить необратимый характер этого возвышенного указа, он далее объявил, «что исполнительная власть Соединенных Штатов, включая ее военные и военно-морские органы, будет признавать и поддерживать свободу указанных лиц». Просвещенная комиссия создана для того, чтобы рассмотреть, как эти толпы освобожденных людей могут быть наилучшим образом использованы для их собственного блага и национальной обороны. Сыны Африки, будучи призванными солдатами Союза, уже проявили дисциплину и храбрость, достойные их древних предков, когда пророк Иеремия сказал: «Выходите, сильные мужи, эфиопы и ливийцы, держащие щит»; и более того, своим ростом, своим видом в строю и даже неожиданным свидетельством санитарной статистики, согласно которой на каждого черного солдата, выбывшего из строя по болезни, приходится более десяти белых, что делает армейское здоровье черных в десять раз более надежным, чем у белых, — всем этим они показали, что Отец истории, который является нашим древнейшим классическим авторитетом, был не совсем неправ, когда говорил об Эфиопии как о «самой отдаленной области земли, жители которой — самые высокие, самые красивые и самые долгоживущие из рода человеческого». Даже если бы эти акты национального правительства были менее значимыми, все сомнения развеиваются самими мятежными работорговцами, которые с сатанинской дерзостью открыто признают, что рабство является целью и смыслом правительства, которое они стремятся установить, так что вся кровавая война, которую они ведут, ведется во имя рабства. Поэтому, сражаясь против мятежа, мы сражаемся против рабства. Свобода — это растущее вдохновение наших армий и справедливая надпись на наших знаменах. Такая война — это не война покорения, а война освобождения, чтобы спасти Республику от мелкой олигархии надсмотрщиков и спасти четыре миллиона человеческих существ от жестокого угнетения. Не покорить, а освободить — вот цель нашей священной войны.

И все же британские государственные деятели, забыв на мгновение все моральные различия, забыв Бога, который не будет забыт, серьезно заявляют, что наше дело должно потерпеть неудачу. Увы! Индивидуальное нечестие слишком часто бывает успешным; но притворная нация, вскормленная на нечестии и хвастающаяся своим нечестием, новый Содом, со всей виной старого, ожидающий уничтожения, и все же, с бесстыдной наглостью, открыто ищущий дружбы христианских держав, обречена на поражение. Терпимость к такой претензии — это практический атеизм. Оскорблены и хронология, и география. Благочестие в ужасе. В этот век просвещения и в странах, кичащихся цивилизацией, не может быть места для ее варварских полномочных представителей. С таким же успехом можно ожидать крокодилов, ползающих по мостовым Лондона и Парижа, или плотоядных идолов Африки, установленных для поклонения в Вестминстерском аббатстве и Нотр-Даме.

Даже если бы Республика была менее сильной, я все равно рад верить, что мятеж должен потерпеть неудачу из-за принципиальной невозможности любого такого нечестивого успеха. Ответственность христианских держав возросла бы из-за нашей слабости. За нашей блокадой последовала бы моральная блокада; за нашими армиями стоял бы пробужденный суд цивилизованного мира. Но не по этой причине мы можем колебаться. Сейчас не время для пауз. Так и я, который раньше так часто выступал за мир, теперь настаиваю на свободе как на его непременном условии — ясно, потому что в этот ужасный момент нет другого пути к искреннему и прочному миру, без которого будет бесконечная война. Даже с экономической точки зрения было бы лучше, если бы эта война продолжалась, чем признавать какой-либо раздел, который, начавшись с унижения, должен повлечь за собой увековечение вооружений и снова вспыхнуть кровью. Но есть нечто худшее, чем пустая трата денег; это пустая трата характера. Дайте мне любой мир, кроме мира, убивающего свободу. В другие времена огромное красноречие Берка было направлено против мира, убивающего короля. Но мир, основанный на убийстве короля, не так плох, как мир, основанный на убийстве свободы; и самые печальные сцены такого мира не могут быть такими печальными, как повседневная жизнь, узаконенная рабством. Королева на эшафоте — не такое жалкое зрелище, как женщина на аукционном помосте.

Оставаясь твердыми в своих целях дома, мы не должны пренебрегать той должной умеренностью за рубежом, которая подобает осознанию силы и благородству нашего дела. Ошибочное сочувствие, которое иностранные державы питают к рабству, — или, возможно, ошибочная бесчувственность, — под благовидным названием «нейтралитет», которое они исповедуют, будет хуже для них, чем для нас. Для них это будет запись позора, которую их дети с радостью стерли бы слезами. Для нас это будет лишь еще одно препятствие, преодоленное в битве за цивилизацию, где, к несчастью, ложные друзья смешаны с открытыми врагами. Даже если дело на время кажется поставленным под угрозу иностранными державами, наши обязанности от этого не становятся менее неотложными. Если давление велико, сопротивление должно быть еще больше. И не может быть никакого отступления. Будь что будет, это место, где мы должны стоять.

Я не знаю, может ли республика, подобная нашей, рассчитывать даже сейчас на верную дружбу какой-либо европейской державы, если только это не Республика Вильгельма Телля. Само название неприятно для полноправных представителей монархической Европы, которые забывают, как гордо, даже в современной истории, Венеция носила титул Serenissima Respublica. Нам предстоит изменить все это. Нашего последовательного примера будет достаточно. До сих пор нас знали главным образом благодаря той жизненной силе, которую рабство могло только унизить, но не покорить. Теперь, наконец, со смертью рабства Республика начнет жить. Ибо что такое жизнь без свободы? Простираясь от океана до океана, изобилуя населением, богатая ресурсами всех видов, радуясь той праведности, которая возвышает нацию, и трижды счастливая во всеобщем освобождении, она будет больше, чем завоеватель. Нет ничего слишком огромного для ее силы, нет ничего слишком мелкого для ее заботы. Торжествуя над самым гнусным злом, когда-либо причиненным, после самой кровавой войны, когда-либо веденной, она познает величие права и красоту мира, всегда готовая поддерживать первое и культивировать второе. Сильная в своем собственном могучем росте, наполненная всей полнотой новой жизни и покрытая доспехами славы, она признает, что никакое господство не имеет ценности, если оно не способствует человеческому счастью. Рожденная в этот поздний день и дитя своей собственной борьбы, без наследственных претензий, но наследница всех веков, она выступит, чтобы утвердить достоинство человека, и где бы ни мог быть спасен любой член человеческой семьи, туда дойдет ее голос — как голос Кромвеля дошел через Францию даже до преследуемых горцев Альп. Такой будет эта Республика, выскочка среди наций. Да! Как паровой двигатель, телеграф и хлороформ — выскочки. Будучи утешителем и помощником, подобно им, она не может знать границ своей империи над желающим миром. Но первый этап — это смерть рабства.

ПРИЛОЖЕНИЕ.

Эта речь была произнесена в критический момент наших внешних отношений, когда за ними следили с большей, чем обычно, тревогой, которая началась с поспешного предоставления прав воюющей стороны еще 13 мая 1861 года. Среди болезненных инцидентов можно упомянуть дело «Трента» с сопутствующей угрозой, побег «Флориды», а затем «Алабамы», ущерб нашей торговле, нанесенный этими британскими судами, сообщения о других судах, строящихся для мятежников, рой британских прорывателей блокады с оружием и мощными пушками, враждебные речи британских государственных деятелей, оскорбительные статьи британской прессы и движения за признание мятежников независимой державой.

Еще 4 марта 1861 года г-н Грегори уведомил Палату общин, что в ближайшее время он обратит внимание правительства Ее Величества на целесообразность скорейшего признания Южной Конфедерации Америки. 16 апреля г-н Грегори возобновил свое уведомление и добавил требование о предоставлении документов. Это ходатайство было впоследствии отложено с 30 апреля на 13 мая, а 16 мая — на 7 июня, когда оно было окончательно отложено sine die. После этого в обеих палатах парламента происходили частые дебаты, затрагивающие курс Англии по отношению к Соединенным Штатам. Еще 30 июня 1863 года, летом перед речью г-на Самнера, в Палате общин начались долгие дебаты, инициированные г-ном Робаком при представлении петиции с просьбой к Палате вступить в переговоры с великими державами Европы с целью признания независимости Конфедеративных Штатов. Ко всему этому теперь добавилось открытое строительство в Биркенхеде двух мощных броненосных военных судов, известных как мятежные тараны.

Страна была встревожена, так как вклад этих мощных судов в мятежный флот ощущался как открытое участие в мятеже. Казалось, угрожает иностранная война. Г-н Самнер в частной переписке с Англией в течение лета не стеснялся говорить, что, по его мнению, выход этих мятежных таранов из английского порта после сделанного достаточного уведомления был бы равносилен объявлению войны Англией, не сильно отличающемуся от захвата испанских галеонов или бомбардировки Копенгагена. Наша дипломатическая переписка показывает схожие настроения в важных официальных кругах. 11 июля г-н Адамс, наш посланник в Лондоне, изложив «систематический план ведения войны против народа Соединенных Штатов, осуществляемый из порта Ливерпуль, а также в меньшей степени из других портов королевства», обратил внимание лорда Рассела на «строительство и оснащение парового военного судна самого грозного вида, известного в настоящее время», и намекнул, что такое действие «будет рассматриваться правительством и народом Соединенных Штатов с величайшей тревогой, как фактически равносильное участию в войне со стороны народа Великобритании». В разное время он передавал дополнительные документы, показывающие характер этих судов. Тем временем один броненосный таран, будучи спущенным на воду, получил свои двигатели и был занят погрузкой угля, готовый к отплытию, когда 4 сентября г-н Адамс, передавая дальнейшие свидетельства, просил разрешения зафиксировать от имени своего правительства «этот последний торжественный протест против совершения такого акта враждебности против дружественной нации». В тот же день он получил сообщение от лорда Рассела от 1 сентября, где, изложив предполагаемую недостаточность свидетельств против судов, он говорит: «Правительству Ее Величества сообщили, что они не могут каким-либо образом вмешиваться в дела этих судов». На следующий день г-н Адамс ответил: «Надеюсь, мне не нужно выражать, насколько глубоко мое сожаление по поводу заключения, к которому пришло правительство Ее Величества... Было бы излишним с моей стороны указывать Вашей светлости, что это война. Независимо от того, какая теория нейтралитета принята в борьбе, когда этот процесс осуществляется указанным образом с территории и при помощи подданных третьей стороны, эта третья сторона во всех отношениях перестает быть нейтральной. Также нет необходимости доказывать, что любое правительство, которое позволяет этому происходить, не справляется с обеспечением основных условий международного дружелюбия по отношению к стране, против которой направлена враждебность». В тот же день, когда был получен этот ответ, г-н Сьюард в Вашингтоне обратился к г-ну Адамсу со следующими словами: «Может ли британское правительство хоть на мгновение предположить, что такое нападение, как то, что замышляется, может быть совершено против нас построенными, вооруженными и укомплектованными британцами судами, не вызвав немедленно всю нацию и не сделав ответную войну неизбежной? ... Ради интересов обеих стран и цивилизации я надеюсь, что они не позволят нанести удар из-под своих рук, который сделает мир невозможным». Г-н Биман в своем эссе о претензиях «Алабамы», изучив эту переписку, говорит, что она «показывает, что если бы этим таранам позволили ускользнуть, мир между Великобританией и Соединенными Штатами был бы уже невозможен».

Легко увидеть, что две страны были на грани войны. К счастью, этого удалось избежать благодаря запоздалому акту, о котором г-ну Адамсу стало известно из записки от 8 сентября: «Лорд Рассел выражает свое почтение г-ну Адамсу и имеет честь сообщить ему, что были изданы инструкции, которые предотвратят отплытие двух броненосных судов из Ливерпуля». Мятежные тараны были остановлены.

Тем временем г-н Самнер принял приглашение выступить в Нью-Йорке по поводу наших внешних отношений в назначенное им самим время. Наблюдая за ходом событий и ясно видя альтернативу, которая стояла перед г-ном Адамсом и г-ном Сьюардом, он написал в конце августа, назначив 10 сентября для своей речи; и здесь его цель была двоякой. Стремясь остановить роковую тенденцию, он не терял надежды, что сможет добиться слушания в Англии, особенно со стороны кабинета министров, большинству из которых он был лично знаком; но если бы эта последняя откровенная попытка ради мира не увенчалась успехом, то он надеялся, что его речь станет оправданием его страны по вопросу, навязанному Англией, и призывом к моральным чувствам цивилизованного мира. По этой причине он особенно остановился на рабстве и невозможности в цивилизованный век признать новую державу, открыто провозглашающую это варварство своим краеугольным камнем.

Прием этой речи на родине был сердечным и сочувственным; в Англии — наоборот, хотя были и дружественные исключения. Несколько выдержек из американской прессы покажут единодушие с г-ном Самнером, что становится важным для иллюстрации его позиции, а также расхождение мнений в двух странах.

Нью-йоркская пресса была откровенна.

«Геральд» писала:—

«Очень объемная речь сенатора Самнера в Купер-Институте на днях в двух или трех пунктах является примечательным произведением. Его разоблачение и осуждение лицемерных доводов и ложных предлогов британского правительства в оправдание его подлого и вероломного нейтралитета в этой войне хорошо поданы, и, учитывая быстро распадающуюся Конфедерацию Дэвиса, эти взгляды ученого сенатора в это время не могут не произвести решительного впечатления не только на общественное мнение Англии, но и на носорожьи шкуры британского кабинета...»

«Но вся эта исчерпывающая и изматывающая речь неисчерпаемого сенатора испорчена его ядовитыми и яростными нападками на африканское рабство. Ввиду этого своеобразного южного института он становится таким же свирепым и беспощадным, как разъяренный бык, когда перед его глазами размахивают куском красной фланели».

«Таймс» писала:—

«Мы отдаем половину всей площади сегодняшнего выпуска «Таймс» важной речи о наших внешних отношениях, произнесенной сенатором Самнером в этом городе вчера вечером. Предмет в настоящий момент представляет такой глубокий общественный интерес и имеет такое подавляющее национальное значение, что мы считаем, что не можем оказать большей услуги, чем полностью изложив взгляды того, кто благодаря своему официальному положению председателя сенатского комитета по иностранным делам, своим отношениям с некоторыми из ведущих публицистов Англии и Франции и своим глубоким знанием всего предмета способен говорить со знанием дела, если не с авторитетом».

«Мы не можем дать анализ или оценку дискурса в данный момент, так как был поздний час ночи, прежде чем он закончил его произнесение; но каждый интеллигентный гражданин, несомненно, уделит должное изучение его взглядам и утверждениям, которые, не нужно говорить, изложены в стиле весьма витиеватом, но ясном и отличающемся всеми характеристиками профессионального оратора».

«Ивнинг Пост» писала:—

«Это очень важный предмет, рассмотренный им с большим мастерством и знанием, и в манере, которая должна оставить мало места для дополнений усердием других. Его слушали с глубоким вниманием и частыми выражениями интереса и одобрения одна из самых плотно заполненных аудиторий, которые когда-либо вмещал зал Купер-Института».

Гораций Грили в статье для «Индепендент» писал:—

«Речь г-на Самнера, следовательно, не является простой репетицией и обвинением уже перенесенных национальных обид. Это протест и предупреждение против тех, которые угрожают в ближайшем будущем. Показывая, как глубоко, вопиюще Франция и Англия уже согрешили против нас, он предостерегает их от упорства на злом пути, на который они вступили, от усугубления до невыносимости тех оскорблений и бесчинств, которыми они уже осыпали нас... Речь г-на Самнера — это подлинный голос не толпы, а народа. Он выражает чувства совестливых, интеллигентных, миролюбивых людей. Его неоскорбительный протест против несправедливостей, которым мы подверглись, совершенно лишен хвастовства или угроз. Это простая, но весьма убедительная демонстрация, путем применения к ней установленных принципов международного права, систематической несправедливости, которой мы как народ подверглись. Чудо исторической и государственной эрудиции, его обращение сурово, не будучи резким, — обвинительный акт, судебный в своем спокойствии, своей откровенности, своей неотразимой убедительности».

«Бостон Джорнал» писала:—

«Мы надеемся, что никого не отпугнет ее длина от чтения речи г-на Самнера о наших внешних отношениях; и мы уверены, что никто не будет отпугнут, кто справедливо приступит к предмету... Речь является самой способной и обстоятельной из всех, когда-либо произнесенных г-ном Самнером, и будет прочитана с большим интересом как за рубежом, так и в этой стране. Будем надеяться, что она поможет открыть глаза народам Англии и Франции на предательство их правителей по отношению к прогрессу цивилизации и духу времени».

Затем, в другой статье, та же газета писала:—

«Недавняя речь г-на Самнера встречает самые теплые выражения одобрения со всех сторон, за исключением, конечно, газет, которые привержены интересам рабства... Речь была, по сути, своевременной, и, хотя она была предназначена прежде всего для сообщения фактов величайшего интереса народу лояльных штатов, она окажет вторичный и не менее важный эффект, произведя впечатление на кабинеты Англии и Франции. Справедливость, откровенность, искренность и способность, с которыми великие вопросы международных прав обсуждаются государственным деятелем, столь хорошо известным за рубежом и столь уважаемым, как г-н Самнер, должны обеспечить речи внимательное прочтение теми, кто формирует общественное мнение в Старом Свете».

Корреспондент «Бостон Джорнал», называющий себя «Европейским демократом», писал:—

«Речь сенатора Самнера в Купер-Институте произведет поразительный эффект в Европе. Можно с уверенностью утверждать, что мнения этого джентльмена о международной политике принимаются с большей благосклонностью в Англии и Франции, чем мнения, пожалуй, любого другого американского государственного деятеля. Он считается наиболее либеральным и космополитичным в своих взглядах; его знакомство с ведущими общественными деятелями в обеих странах, как известно, одинаково обширно и близко; и такие заявления, следовательно, подобные тем, которые он сделал в прошлый четверг вечером, обязательно будут иметь чрезвычайный вес в политических и коммерческих кругах».

«Транскрипт» из Бостона писал:—

«Великая речь сенатора Самнера о внешних отношениях Соединенных Штатов привлечет внимание всех интеллигентных людей в Европе и Америке. Это тщательное и исчерпывающее обсуждение английской и французской дипломатии, насколько любая из них относится к нынешней войне. Эффект полного изложения политики Великобритании в отношении рабства с 1807 года, доказывающий на ясных и неопровержимых исторических примерах отступничество существующего министерства от высоких принципов, так долго поддерживаемых, должен быть велик среди всех мыслящих англичан... Всеобъемлющие взгляды г-на Самнера на международное право, обширные знания, которыми он обогащает его обсуждение, его убедительная логика и зажигательное красноречие, вместе с результатами, к которым он приходит, делают это обращение одним из величайших значений и не могут не оказать самого благотворного влияния в этой стране и в Европе».

«Индепендент» из Нью-Йорка в передовой статье под названием «Самнер и Берк» представила обстоятельную параллель между недавней речью и речью против Уоррена Гастингса.

«Суд над Гастингсом был на самом деле судом над самой Англией. Берк, очевидно, чувствовал это. Законопроект об обвинениях и речь по ним были скорее призывом против правителей Англии, чем против деспота Индии... Как он обвинял Англию против нее самой, так делает и Самнер. Как он стремился склонить ее к правому делу призывами к ее высочайшим профессиям и практикам против быстрого течения ее правящих страстей и целей, так делает и Самнер. Как он потерпел неудачу в своей попытке, так, мы боимся, потерпит и Самнер... Грандиознее его позиция, как и его призыв, чем у Берка. Он стоял перед Палатой британских лордов: Самнер стоит перед Конгрессом наций. Берк подверг импичменту поведение сатрапа: Самнер — глав могущественных наций. Берк осудил его во имя справедливости и закона, оскорбленных его злоупотреблением подчиненными провинциями: Самнер осуждает Англию в интересах оскорбленной интернациональности и человечности за ее поведение по отношению к свободной и равной нации, занятой изгнанием дьяволов, которых британская жажда золота и власти навязала ей во дни ее беспомощности. Он заставил высокомерные державы предстать перед судом наций. Мир услышит его мольбу и вынесет ему вердикт».

«Зайонс Геральд» из Бостона, способная религиозная газета, писала:—

«Эта речь не является враждебной по своему тону, если только наши трансатлантические друзья не сочтут нужным сделать ее таковой. Это грандиозное усилие в защиту тех принципов, которые должны лечь в основу нашей обновленной национальности; это благородное утверждение наших прав против несправедливостей, которые решительно осуждаются лучшими умами самой Англии и Франции. Если наши сестринские нации прислушаются к этому призыву и перестанут оказывать поддержку, до сих пор оказываемую нашим врагам, им еще не поздно обрести тем самым дружбу нашего народа и похвалу человечества; но если какая-либо европейская держава должна теперь прямо поддержать дело мятежа, ответственность за войну ляжет на них, а не на нас; и даже если они продолжат оказывать мятежникам свое сочувствие и моральную поддержку, суровые слова г-на Самнера будут лишь слабым выражением позора, которому возмущенное потомство предаст их».

Нью-йоркский корреспондент «Конгрегационалиста» в Бостоне писал:—

«Вся страна в долгу перед г-ном Самнером за это своевременное, тщательное и весомое изложение наших внешних отношений. Его факты и аргументы должны произвести сильное впечатление на популярный ум в Англии; и каждый американец, у которого есть друзья за рубежом, должен поспешить распространить в Великобритании как можно больше копий речи, сколько он может заказать. Ее тон, одновременно достойный, твердый и примирительный, поможет нашему делу везде, где бы ее ни читали, в то время как она не может не привлечь к нам всех, кто действительно ценит правду и честь между нациями и кто ненавидит рабство и его пособников».

Многочисленные письма, гармонирующие с прессой страны, свидетельствовали о том, в какой степени г-н Самнер был поддержан, являясь спонтанным свидетельством преобладающего настроения. Написанные, как они были, с целью сочувствия и поощрения, они показывают общую совесть и интеллект. Вызванные речью и относящиеся исключительно к ней, они могут считаться одними из ее инцидентов. Теплая оценка заслуг г-на Самнера была менее важна, чем стремление к стране и человечеству, которое они раскрыли.

Г-н Сьюард писал из Государственного департамента:—

«Я прочитал ваше обращение о внешних отношениях, ни разу не остановившись.

Вы оказали очень важную общественную услугу самым способным образом и в конъюнктуре, когда я надеюсь, что она будет полезна за рубежом и дома...»

«Вы на правильном пути. Разбудите национальность американского народа. Это инстинкт, на который вы всегда можете положиться, даже когда совесть, которая никогда не должна дремать, одурманена до смерти».

Г-н Чейз писал из Министерства финансов:—

«Несмотря на мельчайший шрифт, почти нечитаемый, я прочитал вашу великую речь от начала до конца. Это благородное усилие, вполне достойное вас. Оно исчерпывает весь предмет, не оставляя ничего даже для собирателя. Я буду ждать с любопытством, не лишенным тревоги, отголоска из Европы».

Достопочтенный Томас Корвин, полномочный министр в Мексике, писал:—

«Я не могу удержать свою лепту похвалы за поистине мастерскую манеру и содержание всей брошюры. Ваша страна, Европа, весь христианский мир, да и языческий мир тоже, являются вашими должниками».

Достопочтенный Кристофер Робинсон, полномочный министр в Перу, писал:—

«Я прочитал ее с большим вниманием и с высочайшим удовольствием за принципы, которые она провозглашает, факты, которые она излагает, и твердое и мужественное обсуждение их. Как объяснение великих принципов международного права, применимых к гнусному мятежу, она откроет глаза американскому народу на тот важный факт, что во всех своих маскировках английская и французская политика умышленно игнорировала принципы справедливости и свободы, которые правительство Соединенных Штатов изо всех сил пытается поддерживать».

Достопочтенный Горацио Дж. Перри, секретарь миссии в Мадриде, писал:—

«Ваше благородное усилие было своевременным. Я добился того, чтобы части его были воспроизведены в испанской прессе с наилучшим эффектом. Другая часть появится здесь в более долговечной форме, которую я постараюсь вам прислать.

Эти ваши наставления европейским державам всегда были величайшей возможной услугой. Какая бы необходимость ни была (а необходимость была) для наших дипломатических представителей действовать с величайшей осторожностью в нашем прямом общении с враждебными нам дворами, не менее необходимо было, чтобы голос с родины, высказывания наших палат Конгресса, наших ведущих сенаторов, были смелыми и непокоренными — уверенность в себе и в нашем деле, прежде всего, осознание правоты и доказательство того, что мы не боимся».

Профессор Чарльз Д. Кливленд, консул в Кардиффе, писал из своего консульства:—

«Мне вряд ли нужно говорить, с каким удовольствием я прочитал вашу недавнюю речь в Нью-Йорке. Хотя лорду Расселу не понравились некоторые вещи в ней, она, очевидно, принесла ему много пользы. Я думаю, я ясно видел, что он почувствовал силу ваших аргументов; ибо, если вы заметите, только после того, как ваша речь достигла этой страны, и после того, как были сделаны цитаты из нее в дружественных нам газетах, были отданы более решительные приказы остановить мятежные тараны в Мерси».

Последнее утверждение подтверждается депешей г-на Адамса г-ну Сьюарду от 16 октября, где он говорит: «Правительство за последнюю неделю приняло меры гораздо более позитивного характера, чем прежде, чтобы остановить паровые тараны».

Достопочтенный Т. О. Хоу, сенатор Соединенных Штатов, писал из Висконсина:—

«Останавливаясь здесь, где я должен выступить сегодня вечером, я не могу удержаться от того, чтобы не сказать вам, что я одобряю ее. Насколько я одобряю ее, я совершенно не в состоянии вам сказать.

Такая лаконичность изложения, такая полнота исследований, такое богатство иллюстраций, такая железная логика, нагретая, но не поддающаяся ковке, я действительно не думаю, что можно найти в какой-либо другой орации, древней или современной.

Мне она кажется переполненной новыми и самыми вдохновляющими идеями. Но даже когда вы имеете дело с идеями, которые не новы, а стары и знакомы, вы представляете их словами, столь чудесно выбранными, что они сами по себе являются гигантскими силами...»

«Ни один человек никогда так грандиозно не боролся против варварских тенденций ужасно развращенного поколения. Я, конечно, не могу предвидеть будущее; вы можете потерпеть поражение в этой схватке; но я знаю, что мир станет лучше от этого».

Достопочтенный Генри Б. Энтони, сенатор Соединенных Штатов, писал из Провиденса:—

«Я полагаю, вы устали от комплиментов по поводу вашей великой речи. Все говорят, что это одна из лучших вещей, которые даже вы сделали. Она должна иметь большой и благотворный эффект не только здесь, но и в Европе, где ваша репутация обеспечит ей внимание тех, кто контролирует общественные дела и формирует общественное мнение».

Достопочтенный Сэмюэл С. Блэр, представитель в Конгрессе от Пенсильвании, писал:—

«Я только что прочитал вашу нью-йоркскую речь о наших внешних отношениях и сердечно благодарю вас за изложение нашего дела, которое должно принести нам вердикт цивилизованного мира».

Достопочтенный Джошуа Р. Гиддингс, столько лет выдающийся как борец против рабства в Конгрессе, а затем генеральный консул в Монреале, писал:—

«Я только что прочитал вашу лекцию в Купер-Институте. Это произведение вызывает в моем сердце глубочайшую благодарность и высочайшее удовольствие».

Достопочтенный Саймон Кэмерон, который недавно вернулся из России, где он был посланником, писал:—

«Это мастерское произведение мастерского ума, и если бы вы никогда не делали ни одного умственного усилия раньше, или если бы вы перестали с этого момента наслаждаться силой речи, оно стояло бы как памятник, не имеющий себе равных среди многих великих произведений американских и британских государственных деятелей. Оно неопровержимо. Его влияние, как и всех великих идей, основанных на истине, может быть сравнительно медленным, но оно уже действует по всему миру, и в короткий срок оно станет настолько мощным, что люди и нации будут стыдиться признаваться в вере в любой другой моральный кодекс».

Преподобный Уильям Х. Фернесс, опытный унитарианский проповедник из Филадельфии, писал:—

«У меня нет слов, чтобы выразить свое чувство глубокого знакомства с человеческими делами и добросовестной верности, которую она показывает. Если бы вы не сделали ничего другого за последний год, кроме подготовки этого, я бы считал вас чудом работы. Невозможно, чтобы она не подействовала. Она указывает на государственное управление, соответствующее величию нашего несравненного дела».

Д-р Генри И. Боудич из Бостона, выдающийся в медицинской профессии и как аболиционист, писал:—

«Позвольте мне выразить вам мою самую сердечную благодарность за вашу благородную и, как мне кажется, неопровержимую речь в Нью-Йорке. Она поистине государственная, и я рассматриваю ее в этом свете как ту, которая прослужит дольше и окажет большее влияние, чем любая, произнесенная кем-либо в этой стране с начала войны. Она должна иметь широкое влияние в Европе. Я благодарю вас, поэтому, от всего сердца за нее. Она мощно поможет общественному настроению в Англии и будет стремиться заставить правительство этой страны, хотя бы ради последовательности, действовать более справедливо».

Паркер Пиллсбери, искренний аболиционист, писал из Конкорда, Нью-Гэмпшир:—

«Когда нация выражает свою восхищенную благодарность за вашу недавнюю мастерскую орацию о наших внешних отношениях, какое место или какая потребность в моем слабом высказывании остается? И все нации поблагодарят вас, когда они прочитают, в настоящее и грядущее время, эту главу в новом политическом устроении. Это писание для веков».

Достопочтенный Амаса Уокер, бывший представитель в Конгрессе, вице-президент Американского общества мира, преданный делу мира и писатель по политической экономии и финансам, писал:—

«Это самая грандиозная вещь, которую вы еще сделали, если я квалифицирован судить. Я думаю, она не может не оказать большого влияния дома и за рубежом. Я очень беспокоюсь узнать, как ее принимают в Англии, и сильно ошибаюсь, если она не произведет большого впечатления.

Друзья нашего правительства будут очень довольны ею, наши враги — очень раздражены ею.

У меня сложилось впечатление, что нет речи ни одного американского государственного деятеля, которая когда-либо была напечатана, которая обеспечит такую прочную репутацию и на которую будут так часто ссылаться в будущем, как эта».

Достопочтенный Джордж Р. Рассел, человек с разнообразным опытом, недавно вернувшийся из Европы, писал:—

«Я часто думал написать вам о вашей речи о наших внешних отношениях, которую я прочитал с большим вниманием, и решил, что это лучшее, что можно было сказать. Я встретил нашего друга несколько вечеров назад, и он сказал мне, что говорил вам, что вы совершили большую ошибку, нападая на Англию, как вы это сделали. Я встретил его с возражением, что вы попали в точку, что доказательства перемен, которые мы видим ежедневно, являются следствием ваших атак, и что вместо того, чтобы упрекать вас, мы обязаны вам нашей сердечной благодарностью за добро, которое вы сделали».

Бригадный генерал Сакстон из армии Соединенных Штатов писал со своей станции в Бофорте, Южная Каролина:—

«Я едва могу выразить вам то интенсивное удовлетворение и восторг, с которыми я прочитал вашу великую орацию, произнесенную в Нью-Йорке. По моему скромному мнению, вы оказали великую услугу нашей стране и человечеству. Слова истины и мудрости, которые вы произнесли, не могут не привлечь внимание и уважение государственных деятелей Англии, так же как и этой страны».

Капитан Джордж Уорд Николс из армии Соединенных Штатов писал со своей станции в Милуоки:—

«Я едва знаю, что сказать об этом красноречивом изложении, столь полном праведного негодования, ужасного осуждения, исчерпывающего исследования, неопровержимых аргументов — столь обильном, столь мощном и столь красноречивом в деле человечества. Мне она кажется похожей на часы, с которыми я с неизменной верой сверяюсь, чтобы отметить час в бурный день, не обращая внимания на удивительное искусство и остроумие, которые объединяют это совершенное целое. Я благодарю вас больше, чем могу сказать, за эту благородную речь. Она уже является частью истории этого важного времени. Она такой же факт, как Геттисберг или Виксберг».

Джордж Бати Блейк, эсквайр, банкир из Бостона, писал:—

«Я внимательно прочитал вашу речь, произнесенную в Нью-Йорке, и, позвольте мне сказать, я думаю, что она точно подходит к случаю; и если она найдет распространение в Великобритании, она не может не принести нам много пользы в наших внешних отношениях. Прямая речь с Джоном Буллем, и откровенно по существу, — это то, что всегда оказывается наиболее эффективным с ним, по моему опыту».

Покойный Джеймс А. Дикс, редактор «Бостон Джорнал», заявил о своих симпатиях:—

«Я не могу устоять перед искушением выразить удовольствие, которое доставило мне прочтение вашей речи о наших внешних отношениях. Я не думаю, что будет преувеличением сказать, что это самая способная речь, когда-либо произнесенная в этой стране. Конечно, это самая способная из всех, с которыми ее можно было бы уместно сравнить. По количеству, ценности, интересу и важности ее исторических фактов и прецедентов, по умелому использованию материалов, полученных в результате кропотливого исследования, и по ясному рассмотрению обсуждаемых тем, она не имеет себе равных».

Майор Б. Перли Пур, долгое время связанный с прессой, писал из своего загородного дома:—

«Если человеческая благодарность входит в число наших национальных добродетелей, высшие почести должны способствовать вознаграждению вас за ваше обращение о внешних отношениях, столь наполненное патриотизмом, ученостью и практическими знаниями, знаниями публичного права и практики наций, глубоким знакомством с гражданским правительством и великим вопросом свободы, который лежит в основе и превосходит все остальное. Я прочитал ее дважды мелким шрифтом в «Джорнал»».

Плини Майлз, писатель по почтовым делам, писал из Лондона президенту Линкольну, который переслал письмо г-ну Самнеру:—

«Недавняя речь г-на Самнера в Нью-Йорке прибыла сюда в газетах и привлекает большое внимание. Цитаты и выдержки из нее делаются в ведущих либеральных газетах; но на самом деле вся речь должна быть напечатана здесь и распространена в виде брошюры. Если ее разослать всем членам обеих палат парламента и в прессу, я думаю, она принесла бы большую пользу».

Дэниел Р. Гудло, долгое время связанный с прессой, затем из Вашингтона, а впоследствии из Северной Каролины, писал:—

«Я рассматриваю речь лорда Рассела в Блэргоури как ответ на вашу; и страна обязана вам важными уступками, которые он делает, и значительно измененным тоном, в котором он говорит о наших делах».

Достопочтенный А. К. Барстоу, бывший мэр Провиденса, писал:—

«Я вернулся из Вашингтона сегодня утром. Прочитал вашу речь с большим удовлетворением. Я думаю, вы нащупали общественный пульс шире, чем когда-либо прежде».

Речь имела другой прием в Англии, будучи раскритикованной прессой и лордом Расселом в публичной речи.

Нью-йоркский корреспондент лондонского «Стандард» назвал г-на Самнера «рупором президента» и сказал, что речь «была тщательно изучена президентом и проанализирована доверенными членами кабинета, прежде чем быть выпущенной для публики в этом великом городе». Это была ошибка. Ни президент, ни кто-либо из его кабинета не видели ни строчки из этой речи.

Ее произнесение было сообщено лондонской «Таймс» 22 сентября в телеграфной депеше из Гринкасла, Ирландия:—

«Он осудил поведение британского правительства, разрешившего строительство военных пароходов в британских портах для конфедератов и признавшего со стороны Юга любые права воюющей стороны на океане. Он не верил, что Франция или Англия вмешаются в пользу государства, которое основывалось на негритянском рабстве, и утверждал, что любое вмешательство во внутренние дела другой нации противоречит закону и разуму, если только такое вмешательство не было очевидно на стороне прав человека».

«Таймс» последовала с обстоятельной передовой статьей, взявшись исправить утверждения о законе и фактах, особенно остановившись на утверждении, что без предоставления прав воюющей стороны поставка военных боеприпасов мятежникам была бы нарушением английского закона. Здесь г-н Самнер имел авторитет английских лордов-судей в парламенте, открыто заявлявших, что без такого предоставления строительство мятежного корабля в Англии подпадало бы под наказания за пиратство, и трудно понять, почему соответствующее наказание не последовало бы за поставку военных боеприпасов. В каждом случае статья поставляется для правонарушения против дружественной державы. Сэр Джордж Корнуолл Льюис, примечательный своей ученостью и здравым смыслом, сказал: «Закон Англии признает принцип защиты иностранного правительства своими собственными муниципальными постановлениями»; и он ссылается на судебные процессы по делам о клевете на иностранных суверенов, а также на разбирательство в 1858 году против Симона Бернара, француза, обвиненного в заговоре с целью убийства императора Луи Наполеона, в поставке гранат, использованных Орсини в его попытке. В последнем случае лорд-главный судья Кэмпбелл сказал присяжным: «Если вы верите, что он, как есть сильные доказательства, будучи знакомым с взглядами Олсопа и зная, что Олсоп получил эти гранаты, помогал в их транспортировке в Брюссель, — если вы верите, что он купил в этой стране материалы для изготовления гремучего порошка, которым были заряжены эти гранаты, — если вы верите, что, живя в этой стране и будучи обязанным временной верностью суверену этой страны, он отправил револьверы с видом, что они должны быть использованы в заговоре против императора французов... будет справедливым выводом, я думаю, сделать, что он имел виновное знание об этом заговоре». Хотя это решение было по делу о заговоре с целью лишить жизни иностранного суверена, нелегко понять, почему тот же принцип не применим к заговору против дружественной державы. К этому делу можно добавить авторитет лорда Линдхерста, который установил в дебатах, с согласия других лордов-судей, что заговор в Соединенном Королевстве, либо коренными подданными, либо иностранцами, с целью совершения любого акта, либо дома, либо за рубежом, имеющего тенденцию втянуть правительство в конфликт с правительством любой иностранной страны, является проступком. Является ли мятеж без прав воюющей стороны чем-то иным, чем заговор? Его природа была изменена Прокламацией Королевы, которая не только помогла мятежникам, но и создала новый набор клиентов.

Характер передовой статьи в «Таймс» проявляется в ее заключении:—

«Мы верим, что наши читатели к этому времени получили достаточно логики г-на Самнера. Она основана не на законе и не на фактах, а на его собственных симпатиях и антипатиях, которые он изволит предполагать, должны быть также нашими, на предположении, которое мы не признаем, что Север очевидно прав, и на выводе, который мы отказываемся сделать, что даже если Север прав, мы обязаны нарушить законы нейтралитета, чтобы помочь им».

«Дейли Ньюс» из Лондона в своем первом уведомлении писала:—

«Он говорил под впечатлением, что английское правительство собирается позволить конфедеративным броненосцам покинуть эту страну, и он интерпретировал их предыдущую политику через это предполагаемое нарушение нейтралитета. Каждый беспристрастный человек сделает скидку на слова, сказанные под провокацией, и отличит их от высказываний устоявшейся злобы, подобных тем, которые мы привыкли слышать от американских государственных деятелей, находящихся сейчас в Ричмонде, и до сих пор слышим от их союзников в северных штатах».

Во второй статье та же газета подробно критиковала речь, говоря:—

«Это странное заблуждение. Это заставляет задуматься, возможно ли еще, что республиканский законодатель, ныне ослепленный паникой и сбитый с толку ревностью, должен даже сейчас восстановить свой здравый смысл и самообладание и увидеть дело так, как его видят другие... Вместо того чтобы использовать свое влияние, как друг многих англичан, чтобы привести два народа к ясному пониманию и спокойному настроению, которое возникает из него, он питал и распространял заблуждение и применил все свои силы влияния и красноречия, чтобы поднять и разжечь страсти своих соотечественников против нации, которая, если и не привыкла льстить, способна на прочную и долговечную дружбу с народом, проявляющим такие качества, как те, которые проявляют сейчас граждане свободных штатов. Американскому народу нечего бояться от нас, пока они относятся к нам справедливо. Мы верим, что г-н Самнер знает это так же хорошо, как и мы, как бы он ни был на час обманут страстью и ошибкой».

«Скотсмен» из Эдинбурга писал:—

«Великолепная орация, которую он произнес в Нью-Йорке 10-го числа, хотя и полная странной несправедливости по отношению к нам самим, не должна уменьшать нашу любовь к человеку и увеличит наше восхищение оратором и филантропом; но если была какая-то идея, что г-н Самнер может ясно рассуждать, а также правильно чувствовать и красноречиво говорить, эта идея будет рассеяна. Все множество красноречивых и жгучих слов, которые он изливает против рабства, здесь найдет готовое эхо; и даже когда он вступает в обвинения против этой страны как «вмешавшейся на стороне рабства», будет чувствоваться, что он говорит в духе не подлого и ревнивого врага, а высокомыслящего, хотя и ошибающегося друга. Но ни один неамериканский человек не может не заметить, что в основе всех жалоб, которые он предъявляет нам, лежит грандиозная ошибка: он хотел бы, чтобы Великобритания в своем национальном качестве имела дело с американскими делами в соответствии с моральными чувствами, в отличие от политических правил, и он осуждает ее за то, что она делает то, что он делал сам и делает до сих пор... Он пытается, действительно, провести различие между гипотетическими Конфедеративными Штатами и всеми другими рабовладельческими штатами, включая бывшие Соединенные Штаты. Они, говорит он, сформируют «новую» рабовладельческую державу. Он забывает, что, хотя держава может быть новой, рабство будет старым».

Манчестерская газета Guardian писала:

«Мы получили с последним пароходом из Нью-Йорка отчет о речи, недавно произнесенной лицом, занимающим весьма высокое положение в советах нынешнего правительства в Вашингтоне, которое утверждает, что благосклонность, уже оказанная Конфедерации Англией, заслуживает проклятия человечества и дает, если потребуется, веский повод для войны. Оратор, на которого мы ссылаемся, — это г-н Чарльз Самнер, председатель Комитета Сената по иностранным делам. Он, как нам сообщают, заклеймил признание Англией штатов Конфедерации воюющей стороной и ее прокламацию о нейтралитете как «предательство цивилизации». Абсурдная несправедливость этой часто повторяемой жалобы достаточно ясно видна из простого наблюдения: признавая права воюющей стороны за Югом, мы сделали в точности то же самое, что сделало само Федеральное правительство и что оно продолжает делать с самого начала войны. Более того, мы сделали то, чего не могла бы избежать ни одна держава, не намереваясь при этом напрямую участвовать в подавлении сецессионистских штатов. Но г-н Самнер правильно оценивает последствия этого курса, принятого нами и Францией, понимая, что он обеспечил Югу свободное использование всех возможностей ведения войны, которыми могло бы обладать независимое государство, опираясь на собственные ресурсы».

Лондонский еженедельник Economist в статье под заголовком «Речь г-на Самнера в Нью-Йорке», среди многих замечаний, продиктованных дурным настроением и сомнительной искренностью, писал:

«Г-н Чарльз Самнер выступил с речью перед переполненной аудиторией в Нью-Йорке, которая причинит много боли и разочарования всем друзьям и доброжелателям Федеративных Соединенных Штатов. Она слаба по аргументации, несправедлива и пристрастна в своих утверждениях, а также горька по тону и настроению. Если люди с образованием и положением г-на Самнера в Америке действительно верят в то, что говорят, и предаются чувствам, которые они выражают, то совершенно безнадежно пытаться просветить их разум или умерить их раздражение…»

«Два других соображения полностью оправдывают нас в том, чтобы охарактеризовать выступление г-на Самнера как отмеченное самым недвусмысленно несправедливым и недружелюбным отношением к нашей стране. Первое заключается в том, что он тщательно избегал воздать хоть малейшую справедливость сильному антирабовладельческому чувству, которое преобладает среди нас, и даже намекает на склонность к поддержке рабовладельческой империи Юга…»

«Наконец, как следует толковать тот примечательный факт, что на протяжении всей своей речи, пытаясь разжечь гнев своих соотечественников порочным перечислением предполагаемых преступлений Великобритании, он не говорит ни слова против Франции, которая участвовала почти во всех из них и добавила другие, свои собственные? Он обвиняет нас во враждебных замыслах, потому что мы признали права воюющей стороны за конфедератами; но он не произносит ни слова жалобы против Франции, которая признала их в ту же дату и на тех же условиях».

Ссылаясь на речь г-на Самнера, можно увидеть, насколько неверно утверждение, что он не сказал «ни слова против Франции»; также неправда, что он был несправедлив к «сильному антирабовладельческому чувству», которое сделало столько чести английской истории, хотя он и сожалел, что оно оказалось бессильно спасти Англию от роковой уступки мятежному рабству.

В провинциальной прессе присутствовал критический дух. Газета Halifax Reporter в Новой Шотландии писала:

«Г-н Самнер, чье суждение явно искажено его отвращением к рабству, по-видимому, ожидает, что Англия должна рассматривать Север как ведущий войну во имя человеческой свободы. Очевидно, он считает, что, признав конфедератов воюющей стороной, ее государственные деятели проявили симпатию к рабовладельцам, которая является неоправданной…»

«Г-н Самнер особенно разгневан тем, что какой-то части британского народа было позволено оказывать помощь и поддержку мятежникам, предоставляя им припасы различного рода».

Газета Globe в Торонто писала:

«Он с большим жаром рассматривает все сделки между Англией и Соединенными Штатами с начала гражданской войны, начиная с прокламации о нейтралитете и заканчивая броненосцами г-на Лэрда, и извращает каждое действие британского правительства в проявление недружелюбия по отношению к Республике. Мы ожидали от г-на Самнера более просвещенного учета обстоятельств, в которых оказался английский народ, и некоторого признания провокаций, которые они получили с этой стороны Атлантики…»

«Есть только одно оправдание для г-на Самнера. Как аболиционист, он привык искать в Англии сочувствия и помощи, и он разочарован, обнаружив так много врагов там, где он предполагал увидеть только друзей. Однако это чувство не должно мешать ему поступать справедливо как публицисту, равно как и, будучи государственным деятелем, следовать курсу, наиболее мудрому и целесообразному в данный момент».

В ином тоне лондонская газета Morning Star, постоянный сторонник национального дела, писала:

«Достопочтенный Чарльз Самнер не обманул доверия, внушенного долгой и блестящей карьерой. Он по-прежнему твердо остается сторонником мира, и особенно мира между Великобританией и Америкой. Красноречивый голос, который так часто использовал запасы богато одаренного ума для убеждения в международной дружбе, не был, как предполагали телеграммы, воспламенен жаром внутреннего конфликта для распространения раздора между родственными народами. Его речь в Нью-Йорке 10 сентября действительно тяжела обвинениями против Франции и Англии. Но это призыв к справедливости, а не подстрекательство к распре. Это жалоба на обманутые надежды, на отказанную дружбу, на ошибки, поспешно принятые и упорно поддерживаемые. Это, однако, аргумент, который делает честь даже тем, против кого он выдвигается, и который направлен на установление будущих отношений самого тесного союза. Главный упрек сенатора Самнера заключается в следующем: мы действовали недостойно самих себя, неверно нашим самым глубоким убеждениям и лучшим воспоминаниям…»

«Через всю гигантскую орацию г-на Самнера — слишком длинную, чтобы быть произнесенной в напечатанном виде, но при этом не содержащую ни слова лишнего аргумента или декламации — проходит идея, которой мы сейчас можем лишь коснуться. С первого предложения до последнего рабство присутствует в его сознании. Оно окрашивает все его рассуждения. Оно вдохновляет его на поразительное красноречие. Не только как сенатор от Массачусетса, почитаемый вождь политических аболиционистов, но и как председатель Комитета по иностранным делам, он везде видит присутствие рабовладельческой власти. Против нее он призывает, в периоды классической красоты и пылкой силы, все моральные силы метрополии. К Англии он обращается со страстным и патетическим призывом — больше ради нее самой, чем ради раба, больше ради будущего, чем ради нынешних последствий, — чтобы она отозвала всякую благосклонность и помощь от мятежных рабовладельцев».

Газета Northern Whig из Белфаста, Ирландия, особо отметила заявление о морской воюющей стороне:

«Один момент, однако, на котором останавливается г-н Самнер, имеет столь неотложное нынешнее значение, что делает желательным воспроизведение его замечаний в том объеме, который позволяет наше место. Мы имеем в виду его критику претензий конфедератов на права воюющей стороны на море. Является ли позиция, которую занимает г-н Самнер по этому вопросу, состоятельной или нет, подтверждают ли авторитеты и примеры, которыми он ее подкрепляет, его правоту — это вопрос, который не может быть решен в спешном порядке. Его аргументация, вне всякого спора, является в высшей степени мастерской, заслуживает тщательного внимания английского правительства и его юридических советников и, несомненно, займет изобретательность авторов по международному праву».

Эти выражения мнений показывают некоторую степень того, в какой мере г-н Самнер получил поддержку, а также британскую критику, с которой он столкнулся. К последней необходимо добавить неожиданный эпизод.

Лорд Рассел находился с визитом в Шотландии, когда прибыла речь г-на Самнера. Будучи приглашенным на публичный обед в ратуше Блэргоури 26 сентября, он воспользовался этим случаем, чтобы рассмотреть вопросы войны и, в частности, ответить г-ну Самнеру, тем самым создав новый прецедент. Неизвестно, чтобы какой-либо европейский государственный деятель когда-либо прежде произносил речь, критикующую речь в другой стране. Часть, касающаяся нас, была предварена замечанием: «Я говорю о том, что произошло в том, что несколько лет назад было Соединенными Штатами Америки»; а затем, ближе к концу, он говорит: «Народ того, что было Соединенными Штатами, называют ли их федералами или конфедератами».

Следующие отрывки относятся к этому ответу.

«Невозможно было смотреть на восстание сообщества из пяти миллионов человек как на простое мелкое восстание [«Слушайте! слушайте!»] или как на не имеющее прав, которые во все времена предоставляются тем, кто по своей численности и значимости или по размеру территории, которой они обладают, имеют право на эти права. [Аплодисменты.] Что ж, говорили, что мы не должны были этого делать, потому что они были сообществом рабовладельцев».

«Джентльмены, я верю, что наше отвращение к рабству нисколько не уменьшилось и не ослабло. [Громкие и продолжительные аплодисменты.] Со своей стороны, я считаю его одним из самых ужасных преступлений, которые до сих пор позорят человечество. [Аплодисменты.] Но затем, когда мы рассматриваем отношения, которые мы поддерживаем с сообществом людей, я сомневаюсь, было бы целесообразно или полезно для человечества, если бы мы ввели этот новый элемент, объявив, что мы не будем иметь никаких отношений с народом, который позволяет рабству существовать среди них. Мы никогда еще не принимали этого, мы не приняли этого в случае с Испанией или Бразилией, и я не верю, что дело человечества выиграло бы от нашего принятия этого. [«Слушайте! слушайте!»]»

«Что ж, тогда говорили, что эти штаты Конфедерации были мятежниками — мятежниками против Союза. Возможно, джентльмены, я не так щепетилен, как должен был бы быть в этом вопросе. Но я помню, что мы восстали против Карла Первого [смех], мы восстали против Якова Второго, и народ Новой Англии, не довольствуясь этими двумя восстаниями, восстал против Георга Третьего. [«Слушайте!» и смех.] … Но, конечно, если я посмотрю на декларации этих ораторов Новой Англии — а я читал в последнее время, если не целиком, то очень большую часть очень длинной речи г-на Самнера по этому вопросу, произнесенной в Нью-Йорке, — признаюсь, я не могу не удивляться, видя этих людей, потомков, так сказать, трех восстаний, как мы являемся потомками двух восстаний, действительно говорящих, подобно царю России, султану Турции или самому Людовику Четырнадцатому, об ужасном преступлении и вине восстания. [Громкий смех и аплодисменты.] …»

«Я сказал, что в Америке, хотя были некоторые местные суды, которые не имели авторитета таких людей, как лорд Стоуэлл и сэр Уильям Грант, тем не менее, был Апелляционный суд, был Верховный суд в Соединенных Штатах, который содержал и имел в течение многих лет людей столь же ученых и с такой же высокой репутацией в праве и с такой же незапятнанной репутацией в отношении честности, как и любые, кто заседал в наших английских судах правосудия, и что мы должны терпеливо ждать решения этих трибуналов. Теперь каково же мое удивление обнаружить, и каково было бы ваше удивление обнаружить, что г-н Самнер настолько предубежден, что он выдвигает эти мои декларации против меня, говоря, что я умалил репутацию американских судов и что я показал себя предвзятым против Федеральных штатов, сделав тогда это заявление в Парламенте! [Джентльмен из южных штатов среди присутствующих здесь воскликнул: «Ему нельзя верить».]»

«Я не буду задерживать вас дольше по этим вопросам; но одно замечание я должен сделать по поводу общей тенденции этих речей и писаний в Америке. Правительство Америки обсуждает эти вопросы очень справедливо с английским правительством. Иногда мы думаем, что они совершенно неправы; иногда они говорят, что мы совершенно неправы; но мы обсуждаем их справедливо, и в отношении государственного секретаря я не вижу причин для жалоб. Я думаю, он взвешивает недостатки и трудности нашего положения на очень справедливых и равных весах. Но есть другие, и г-н Самнер — один из них, его речь является почти воплощением всего, что содержалось в американской прессе, которыми наше поведение оценивается совсем иначе».

Защищая уступку прав воюющей стороны мятежному рабству, лорд Рассел забыл две вещи: во-первых, что у мятежников, независимо от их численности, не было портов или призовых судов, и поэтому они были неспособны вершить правосудие на океане, что было существенно для защиты нейтральных сторон и, по самой природе вещей, являлось предварительным условием любой такой уступки; и, во-вторых, он забыл, что, какими бы ни были традиционные отношения с существующими нациями, «позволяющими рабству существовать среди них», теперь впервые в истории предлагалось признать мятежное сообщество, стремящееся основать новую нацию, чьим провозглашенным краеугольным камнем было рабство, что, как настаивал г-н Самнер, противоречило добрым нравам и антирабовладельческим принципам, столь постоянно и высокопарно провозглашаемым Англией.

По другому случаю лорд Рассел, по-видимому, установил правило, требующее наличия призовых судов, как будет видно из речи г-на Самнера. [172] Он настаивал на том, что захваченные суда должны рассматриваться в призовом суде. Если это правило верно, как оправдать предоставление прав воюющей стороны сообществу без призовых судов? Можно также задать другой вопрос: если рабство является, как заявил лорд Рассел, «одним из самых ужасных преступлений, которые до сих пор позорят человечество», как могла Англия сделать какую-либо уступку мятежникам, чьей единственной провозглашенной целью отдельного существования было именно это преступление?

Ответ г-ну Самнеру по поводу призовых судов будет оценен после прочтения отчета в лондонской Times от 16 июня 1863 года [173] о том, что лорд Рассел на самом деле сказал в Палате лордов.

«Что касается решений в призовых судах, я должен сказать, что сожалею, что Конституция Соединенных Штатов такова, что вместо того, чтобы быть представленными сразу перед Адмиралтейским судом, где обычно председательствует очень выдающийся судья, прекрасно знакомый с правом наций, такие дела идут в первую очередь перед окружными судами, затем, я думаю, перед окружным апелляционным судом, и только после значительной задержки они попадают перед Верховный суд Соединенных Штатов. Я говорю это потому, что верю, что мы все должны очень уважать решение Верховного суда Соединенных Штатов, и прискорбно, что существует значительная задержка, прежде чем решение этого трибунала может быть получено».

Комплимент Верховному суду Соединенных Штатов, который, подобно Палате лордов и Тайному совету, не является судом первой инстанции по призовым делам, вряд ли оправдает выпад против окружных судов, которые являются адмиралтейскими судами Соединенных Штатов — особенно если учесть, что в Бостоне и Нью-Йорке, где призовые дела происходили главным образом, они отправлялись в то время судьями, которые могли бы выгодно сравниться с современным судьей английского Адмиралтейства. Судья Спрэг из Бостона и судья Беттс из Нью-Йорка были «очень выдающимися» и «прекрасно знакомыми с правом наций», хотя и были лишь судьями окружных судов.

Речь лорда Рассела была отмечена г-ном Адамсом в депеше г-ну Сьюарду от 1 октября 1863 года:

«Событием недели стала речь лорда Рассела в Блэргоури, очевидно, вызванная отчетом о выступлении г-на Самнера в Нью-Йорке». [174]

Она стала предметом комментариев прессы Англии и Соединенных Штатов. Сочувствующая Morning Star писала:

«Орация г-на Самнера возымела неожиданный эффект. Она взбудоражила флегматичную натуру лорда Рассела. Министр иностранных дел ответил из своего шотландского уединения на жалобы и упреки сенатора от Новой Англии. Абсурдно презрительный в своих личных аллюзиях на выдающегося сенатора, лорд Рассел признает силу его обвинений, беря на себя труд ответить на них…»

«Было бы также хорошо, если бы наш министр иностранных дел включил в свой ответ некоторое внимание к одной из самых четких и серьезных жалоб г-на Самнера. Защита нашего признания конфедератов воюющей стороной не является чем-то новым. Это простое повторение старого утверждения, что наши военно-морские командиры требовали инструкций, должны ли они уважать новый флаг или относиться к нему как к флагу пирата. Лорд Рассел не затрагивает возражение, выдвинутое г-ном Самнером, что у конфедератов не было океанского флота и они могли обеспечить его только из нейтральных портов. Также его светлость не объясняет, почему решение признать конфедератов воюющей стороной было принято в отсутствие в этой стране федерального министра».

«Но, несмотря на эти недостатки, речь лорда Рассела в Блэргоури является огромным шагом вперед по сравнению с его предыдущими высказываниями по американскому вопросу. Очевидно, что он начинает осознавать реальный предмет конфликта и правильно оценивает направление британских настроений».

Бостонская газета Traveller писала:

«Лорд Рассел допустил несколько серьезных ошибок в ходе своих замечаний. Он совершенно неверно понял весь настрой речи г-на Самнера, когда говорит, что она «взвешивает трудности английского правительства на неравных весах» и что она является «воплощением почти всего, что содержалось в прессе Америки» по вопросу о неприязни к Великобритании и ее нейтралитету, столь широко распространенной среди нас. Чувство, вызванное воинственными статьями New York Herald, имеет совсем другой характер, чем то, что было произведено замечаниями г-на Самнера. Лорд Рассел обвиняет его в несправедливости к английскому народу. Если бы он прочитал речь, на которую претендует ответить, с большим вниманием, не нашлось бы оснований для поддержания такого обвинения».

Во Франции речь г-на Самнера была опубликована в сокращенном виде под следующим заголовком:

«Внешние отношения Соединенных Штатов. Предисловие и сокращенный перевод А. Мальспина [из Opinion Nationale]. Париж, 1863. 31 стр., 8-я доля листа».

Выдающийся историк Анри Мартен, писавший в Siècle об американских делах, упомянул эту речь.

«Мы не закончим эти соображения, не порекомендовав читателям Siècle красноречивый призыв, обращенный к общественному мнению одним из величайших граждан Соединенных Штатов, Чарльзом Самнером, председателем Комитета по иностранным делам в американском Сенате. Французский перевод этого дискурса о внешних отношениях Соединенных Штатов только что появился. Он рассматривает здесь вопрос о иностранном вмешательстве по факту и по праву, доказывает победоносным образом, по нашему мнению, что Юг не имел права быть допущенным в качестве воюющей стороны, и считает невозможным, чтобы Франция и Англия могли признать политическое общество, основанное на рабстве. Мы думаем, что сегодня дело выиграно. Ни сыны 89-го года, ни страна Уилберфорса не будут иметь этого пятна на своей истории».

Эти различные свидетельства на родине и за рубежом, где критика не отсутствует, показывают, что г-н Самнер говорил не напрасно. Очевидно, он добился того, чтобы его услышали в поддержку национального дела.

НАШИ ВНУТРЕННИЕ ОТНОШЕНИЯ: ВЛАСТЬ КОНГРЕССА НАД МЯТЕЖНЫМИ ШТАТАМИ.

Статья в Atlantic Monthly, октябрь 1863 г.

Этот аргумент был подготовлен как речь по резолюциям от 11 февраля 1862 года под названием «Восстание штата — самоубийство штата, эмансипация и реконструкция»; но запоздалый успех нашего оружия и наплыв дел вызвали его отсрочку, пока во время перерыва в работе Конгресса не было решено напечатать его как статью в Atlantic Monthly. Она широко обсуждалась. Достопочтенный Монтгомери Блэр, в то время член кабинета министров, в своей речи в Роквилле, Мэриленд, 3 октября, подробно ответил на нее, настаивая на том, что это «ключевая нота революции», — «программа движения», — представляющая «вопрос, на котором партия аболиционистов решила основывать свои надежды на установление своего господства в этой стране»; и в противовес этой «программе» он поставил «ту, которая представлена президентом Линкольном», утверждая, что г-н Самнер прямо противопоставил себя президенту по вопросу фундаментальной политики в ведении войны. National Intelligencer в Вашингтоне в обстоятельной передовой статье поддержала позицию г-на Блэра.

С этого времени дискуссия продолжалась в прессе, на публичных собраниях и в Конгрессе, за ней последовали меры Реконструкции, включая, в частности, требование Конгресса о предоставлении избирательных прав цветному населению при реорганизации мятежников и в их новых конституциях [175], все из которых предполагали власть Конгресса.

В этот момент все наши внутренние отношения зависят от одного вопроса — как обращаться с мятежными штатами. Ни один гражданин-патриот не сомневается в триумфе нашего оружия в подавлении восстания. Рано или поздно триумф неизбежен — возможно, путем внезапного краха кровавого обмана, или, возможно, путем более медленной и постепенной капитуляции. Со своей стороны, мы готовы к любой альтернативе и не будем разочарованы, если придется подождать еще немного; но когда придет день триумфа, политические обязанности займут место военных. Победа, одержанная нашими солдатами, должна быть обеспечена мудрыми советами, чтобы ее с таким трудом добытые плоды не были потеряны.

Отношения штатов к Национальному правительству должны быть тщательно рассмотрены — не слишком смело, не слишком робко, — чтобы мы могли понять, каким образом или с помощью какого процесса переход от мятежных форм может быть наиболее надежно осуществлен. Если я не сильно ошибаюсь, окажется, что полномочия Конгресса, до сих пор столь эффективные в наборе армий и снабжении деньгами, будут важны, если не необходимы, в установлении условий вечного мира. Но есть один момент, по которому не может быть никаких вопросов. Догма и заблуждение о правах штатов, как они были превратно истолкованы, которые сделали так много для восстания, не должны позволить нейтрализовать все, что наше оружие приобрело.

Уже в одном примечательном случае президент отнесся к претензии на права штатов с должным безразличием. Тихо и без особых дискуссий он учредил военные правительства в мятежных штатах с губернаторами, назначенными им самим: все это свидетельствует против старого заблуждения. Странно будет, если эта чрезвычайная власть, в полной мере предоставленная президенту, будет отказана Конгрессу. Практически весь вопрос открыт здесь. Поэтому к этому его аспекту я прошу вашего первого внимания.

Уже назначены четыре военных губернатора: один для Теннесси, один для Южной Каролины, один для Северной Каролины и другой для Луизианы. Насколько известно, назначение каждого было произведено простым письмом от военного министра. Но если это можно сделать в четырех штатах, где предел? Это может быть сделано в каждом мятежном штате; и если не в каждом другом штате Союза, то это будет просто потому, что существование законного правительства штата исключает осуществление этой чрезвычайной власти. Предполагая, что по мере того, как наше оружие берет верх, это будет сделано в каждом мятежном штате, у нас тогда будет одиннадцать военных губернаторов, все получающие власть из одного источника, правящие населением, составляющим более девяти миллионов человек. И это императорское владычество, неопределенное по масштабам, будет также неопределенным по продолжительности; ибо если по Конституции и законам уместно назначать таких губернаторов, ясно, что они могут быть сохранены без учета времени — годами, если угодно, так же как и неделями; и весь регион, которым они призваны управлять, будет военной империей со всеми полномочиями — исполнительными, законодательными и даже судебными, — исходящими от одного человека в Вашингтоне. Говорят о «власти одного человека»! Вот она, во всей красе. Говорят о военном правлении! Вот оно, во имя республики.

Одного изложения этого дела может быть достаточно, чтобы мы были настороже. Мы можем вполне колебаться, организуя отдельный штат под военным управлением, когда видим, к чему ведет такой шаг. Если вы одобряете один, вы должны одобрить одиннадцать, и Национальное правительство может кристаллизоваться в военный деспотизм.

Назначая военных губернаторов штатов, мы следуем одобренному примеру в определенных случаях вне юрисдикции Национальной Конституции — как в Калифорнии и Мексике после их завоевания и до наступления мира. Очевидно, что в этих случаях не было ограничений со стороны Конституции, и мы были совершенно свободны действовать в соответствии с предполагаемой необходимостью. Может быть уместно назначить военных губернаторов для завоеванной страны вне нашей гражданской юрисдикции, и все же может быть сомнительно, должны ли мы брать на себя установление таких губернаторов в штатах, которые, как мы все утверждаем, находятся в пределах нашей гражданской юрисдикции. Во всяком случае, эти два случая различны, так что нелегко аргументировать от одного к другому.

В инаугурационной речи Джефферсона, где он развивает то, что называет «существенными принципами нашего правительства и, следовательно, теми, которые должны формировать его администрацию», он упоминает «верховенство гражданской власти над военной» как один из этих «существенных принципов», а затем говорит:

«Они должны быть кредо нашей политической веры, текстом гражданского наставления, пробным камнем, по которому следует проверять услуги тех, кому мы доверяем; и если мы отклонимся от них в моменты ошибки или тревоги, давайте поспешим вернуться назад и вновь обрести путь, который один ведет к миру, свободе и безопасности». [176]

Берясь за создание военных губернаторов штатов, мы меняем политику Республики, как торжественно провозгласил Джефферсон, и подчиняем гражданскую власть военной. Если это было сделано в патриотическом пылу, без должного рассмотрения, в момент ошибки или тревоги, остается только, согласно Джефферсону, «поспешить вернуться назад и вновь обрести путь, который один ведет к миру, свободе и безопасности».

Нет ничего нового под солнцем, и военные губернаторы, которых мы начинаем назначать, находят прототип в Протекторате Оливера Кромвеля. После казни короля и установления Содружества Протектор задумал идею разделения королевства на военные округа, которых было одиннадцать, что в точности соответствует числу, ныне предлагаемому, при благоприятном успехе, среди нас. Об этой системе великий авторитет, г-н Халлам, говорит следующее:

«Управлять в соответствии с законом может иногда быть желанием узурпатора, но редко может быть в его власти. Протектор оставил всякую мысль об этом. Разделив королевство на округа, он поставил во главе каждого генерал-майора, как своего рода военного магистрата, ответственного за подчинение своей префектуры. Их было одиннадцать, людей, горько враждебных роялистской партии и дерзких по отношению ко всей гражданской власти». [177]

Карлейль в своей «Жизни Кромвеля» дает представление об этом военном правительстве.

«Начало универсальной схемы генерал-майоров, лорд-протектор и его Государственный совет хорошо обдумали и нашли ее наиболее осуществимой — «если не хорошей, то лучшей». … «Это произвольное правительство», — ропщут многие. Да, произвольное, но полезное. Это полномочия, неизвестные английской Конституции, я полагаю; но они очень необходимы для пуританской английской нации в это время». [178]

Возможно, не нашлось бы лучших слов в объяснение кромвелевской политики, принятой нашим президентом.

Современный республиканец, генерал-лейтенант Ладлоу, чьи «Мемуары» дополняют аутентичную историю тех интересных времен, характеризует этих военных магистратов как неких «пашей». Вот некоторые из его слов:

«Генерал-майоры вели дела с неслыханной дерзостью в своих округах, децимируя до крайности кого хотели и прерывая судебные разбирательства по петициям тех, кто заявлял, что они обижены; угрожая тем, кто не хотел проявить готовую покорность их приказам, ссылкой на Ямайку или другие плантации в Вест-Индии». [179]

Далее тот же современный автор говорит:

«Иногда юристы и сельские джентльмены высказывали горькие замечания по поводу действий генерал-майоров, обвиняя их в том, что они совершили много вещей, угнетающих народ, прерывая ход закона и угрожая тем, кто не хотел подчиниться их произвольным приказам, ссылкой за моря». [180]

Наконец, даже Кромвель, на пике своей власти, счел необходимым отказаться от политики военных губернаторов. Он уполномочил своего зятя, г-на Клейпола, объявить в Парламенте, «что он ранее считал необходимым, в отношении состояния, в котором находилась нация, чтобы генерал-майоры были наделены властью, которую они осуществляли; но в нынешнем состоянии дел он считает несовместимым с законами Англии и свободами народа продолжать их власть дольше».

Поведение по крайней мере одного из наших военных магистратов, кажется, было аналогом поведения этих «пашей» Кромвеля; и нет аргумента против того раннего военного деспотизма, который нельзя было бы выдвинуть против любой попытки возродить его в наши дни. Некоторые действия губернатора Стэнли в Северной Каролине сами по себе являются аргументом против всей системы.

Ясно, что эти военные магистраты не имеют прямой санкции в Конституции или существующих законах. Они даже не «генерал-майоры» или другие военные офицеры, наделенные обязанностью обеспечения соблюдения военного положения, а специальные создания военного министра, действующего при президенте и наделенного универсальными полномочиями. Как губернаторы в пределах штата, они очевидно предполагают упразднение старых правительств штатов, для которых они являются заменой, и президент, назначая их, предполагает власть над этими штатами, родственную его признанной власти над территориями Союза; но, назначая губернаторов для территорий, он действует в соответствии с Конституцией и законами, по совету и с согласия Сената.

То, что президент должен предполагать вакантность правительств штатов, само по себе не является аргументом против создания военных губернаторов, ибо это просто допущение неоспоримого факта; но если верно, что правительства штатов перестали существовать, то путь подготовлен для установления временных правительств Конгрессом. Короче говоря, если новое правительство должно быть предоставлено, это должно быть сделано Конгрессом, а не президентом, и это должно быть в соответствии с установленным законом, а не в соответствии с простой волей какого-либо функционера, чтобы наше правительство могло быть «правительством законов, а не людей».

Нет аргумента в пользу военных губернаторов, который не был бы столь же силен для правительств Конгресса, в то время как последние имеют в свою пользу два контролирующих соображения: во-первых, что они исходят от гражданской, а не военной власти; и, во-вторых, что они созданы законом. Поэтому, рассматривая, должны ли быть созданы правительства Конгресса, я начинаю с того, что принимаю все в их пользу, что уже предоставлено другой системе. Я бы не делал этого, если бы система военных диктаторов не была сейчас признана; так что вопрос остро поставлен, что из двух выбрать. Даже если временные правительства Конгресса неконституционны, из этого не следует, что военные правительства без санкции Конгресса могут быть конституционными. Но, с другой стороны, я не могу сомневаться, что если военные правительства конституционны, то, безусловно, временные правительства Конгресса должны быть таковыми тоже. По правде говоря, не может быть возможности для военных правительств, которая не была бы также возможностью для правительств Конгресса, с этим большим преимуществом для последних, что они находятся в гармонии с нашими институтами, которые благоприятствуют гражданской, а не военной власти.

Таким образом, заявляя о сознательном предпочтении правительств Конгресса, я подкреплен очевидным разумом. Но есть положительный авторитет по этому идентичному вопросу. Я ссылаюсь на записанное мнение канцлера Кента.

«Хотя Конституция наделяет исполнительной властью президента и объявляет его главнокомандующим армии и флота Соединенных Штатов, эти полномочия должны обязательно быть подчинены законодательной власти в Конгрессе. Мне представляется, что политика или истинное толкование этого простого и общего предоставления исполнительной власти президенту состоит в том, чтобы не позволить ей вмешиваться в те специфические полномочия Конгресса, которые более безопасно депонированы в законодательном департаменте, и что полномочия, таким образом принятые президентом, не принадлежат ему, а принадлежат Конгрессу». [182]

Таково весомое свидетельство этого уважаемого мастера о принятии власти президентом в 1847 году над мексиканскими портами, находящимися в нашем владении. Оно содержится в последнем издании его «Комментариев», которые пользовались надзором автора. Конечно, оно в равной степени применимо к недавним допущениям на нашей собственной территории. Его суждение ясно в пользу правительств Конгресса.

В обычные времена и при обычных обстоятельствах ни одна система правления не была бы действительной. Штат в полном пользовании своими правами отверг бы военного губернатора или губернатора Конгресса. Он настаивал бы на том, чтобы его губернатор не был ни военным, ни от Конгресса, а таким, какого его собственный народ решил избрать; и никто не поставил бы под сомнение это право. Президент не думает о посылке военного губернатора в Нью-Йорк; также и Конгресс не думает об установлении временного правительства в этом штате. Только в отношении мятежных штатов возникает этот вопрос. Случай, таким образом, для осуществления этой чрезвычайной власти найден в восстании. Без восстания не было бы разговоров о каком-либо губернаторе, будь то военный или от Конгресса.

Здесь становится важным рассмотреть действие восстания в открытии пути к этому вопросу. Для этой цели мы должны понять отношения между штатами и Национальным правительством по Конституции Соединенных Штатов. Когда я подхожу к этому вопросу исключительной деликатности, позвольте мне сказать на пороге, что для всех тех прав штатов, которые совместимы с миром, безопасностью и постоянством Союза, согласно целям, величественно объявленным в Преамбуле Конституции, я являюсь решительным сторонником во все времена и в любых местах. Никогда, ни через какое слово или действие мое, эти права не будут ущемлены; также никакие из тех других прав, которыми штаты удерживаются в гармоничных отношениях как друг с другом, так и с Союзом, не будут поставлены под сомнение. Но, будучи столь решительным за все, что справедливо принадлежит штатам, я не могу уступить им иммунитеты, несовместимые с той Конституцией, которая является высшим законом страны; также я не могу признать безупречность штата.

С периода, даже предшествующего Национальной Конституции, существовала извращенная претензия на права штатов, которая постоянно вмешивалась в единство нашего правительства. На протяжении всей Революции эта претензия была сдерживающим фактором для полномочий Конгресса, будь то в отношении армий или финансов, так что он слишком часто был вынужден довольствоваться языком совета или убеждения, а не команды. Декларацией независимости было торжественно провозглашено, что «эти Соединенные Колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми штатами» и что, как таковые, «они имеют полную власть вести войну, заключать мир, заключать союзы, устанавливать торговлю и совершать все другие акты и вещи, которые независимые штаты могут по праву делать». Таким образом, этой первоначальной хартией ранние колонии были превращены в независимые штаты, под защитой которых были помещены свободы страны.

Были предприняты ранние шаги для устранения недостатков этого правительства, которое было эффективным только благодаря щедрому патриотизму народа. В июле 1778 года, через два года после Декларации, Статьи Конфедерации были ратифицированы девятью штатами, но согласие всех не было получено до марта 1781 года. Характер этого нового правительства, которое приняло стиль «Соединенные Штаты Америки», виден в названии этих Статей, которое было следующим: «Статьи Конфедерации и Вечного Союза между штатами Нью-Гэмпшир, Массачусетс-Бэй, Род-Айленд и плантации Провиденс, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Пенсильвания, Делавэр, Мэриленд, Виргиния, Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия». Второй статьей было провозглашено, что «каждый штат сохраняет свой суверенитет, свободу и независимость, и всякую власть, юрисдикцию и право, которые не делегированы этой Конфедерацией прямо Соединенным Штатам в Конгрессе, собранном вместе». Третьей статьей было далее провозглашено, что «вышеупомянутые штаты настоящим по отдельности вступают в твердую лигу дружбы друг с другом для их общей защиты, безопасности их свобод и их взаимного и общего благосостояния». Другой статьей «комитет штатов или любые девять из них» был уполномочен в перерыве исполнять полномочия Конгресса. Правительство, таким образом созданное, было договором между суверенными штатами, или, согласно его точному языку, «твердой лигой дружбы» между этими штатами, управляемой в перерыве Конгресса «комитетом штатов». Так восторжествовали права штатов.

Но слабость Конфедерации из-за этой претензии вскоре стала очевидной. Еще в декабре 1782 года комитет Конгресса сделал обстоятельный отчет об отказе Род-Айленда, одного из штатов, предоставить определенные полномочия Конгрессу в отношении доходов и торговли. В апреле 1783 года было выпущено Обращение Конгресса к штатам, взывающее к их справедливости и данной вере и представляющее последствия неспособности с их стороны поддержать правительство и обеспечить его нужды. В апреле 1784 года аналогичный призыв был сделан к тому, что называлось «несколькими штатами», чьим законодательным органам было рекомендовано наделить «Соединенные Штаты в Конгрессе, собранном вместе» определенными полномочиями. В июле 1785 года комитет Конгресса сделал еще один обстоятельный отчет о причине, по которой штаты должны предоставить Конгрессу полномочия, перечисленные в нем, в ходе которого было настоятельно заявлено, что «если штаты не действуют вместе, нет плана политики, в который они могли бы отдельно вступить, который они не были бы отдельно заинтересованы сорвать, и, конечно, все их меры должны оказаться тщетными и безрезультатными». В феврале и марте 1786 года были три других отчета комитетов Конгресса, демонстрирующих неспособность штатов выполнить требования Конгресса и необходимость полного присоединения всех штатов к системе доходов. В октябре 1786 года был еще один отчет, самым решительным образом возобновляющий прежние призывы к штатам. Ничто не могло быть более неотложным.

Еще в июле 1782 года, даже до первого отчета Конгрессу, были приняты резолюции штатом Нью-Йорк, объявляющие, «что ситуация этих штатов является в особом порядке критической» и что «радикальным источником большинства наших затруднений является нехватка достаточной власти у Конгресса для осуществления того готового и совершенного сотрудничества различных штатов, от которого зависят их немедленная безопасность и будущее счастье». [183] Наконец, в сентябре 1786 года в Аннаполисе комиссары от нескольких штатов, объявив «ситуацию Соединенных Штатов деликатной и критической, призывающей к проявлению объединенной добродетели и мудрости всех членов Конфедерации», рекомендовали созыв Конвента «для разработки таких дальнейших положений, которые покажутся им необходимыми для того, чтобы сделать Конституцию Федерального правительства адекватной потребностям Союза». В соответствии с этой рекомендацией Конгресс Конфедерации предложил Конвент «для единственной и выраженной цели пересмотра Статей Конфедерации и представления Конгрессу и нескольким законодательным органам таких изменений и положений в них, которые, будучи согласованы в Конгрессе и подтверждены штатами, сделают Федеральную Конституцию адекватной потребностям правительства и сохранению Союза».

В соответствии с призывом делегаты на предложенный Конвент были должным образом назначены законодательными органами нескольких штатов, и Конвент собрался в Филадельфии в мае 1787 года. Нынешняя Конституция была хорошо созревшим плодом их обсуждений. Передавая ее Конгрессу, генерал Вашингтон, который был президентом Конвента, в письме от 17 сентября 1787 года использует этот поучительный язык:

«Очевидно непрактично в Федеральном правительстве этих штатов обеспечить все права независимого суверенитета каждому и при этом обеспечить интересы и безопасность всех. Индивидуумы, вступающие в общество, должны отдать часть свободы, чтобы сохранить остальное. Величина жертвы должна зависеть как от ситуации и обстоятельств, так и от объекта, который должен быть получен. Во все времена трудно провести с точностью линию между теми правами, которые должны быть сданы, и теми, которые могут быть зарезервированы; и в настоящем случае эта трудность была увеличена различием между несколькими штатами в отношении их ситуации, масштабов, привычек и частных интересов. Во всех наших обсуждениях по этому предмету мы постоянно держали в поле зрения то, что представляется нам величайшим интересом каждого истинного американца, — консолидацию нашего Союза, в которой вовлечены наше процветание, счастье, безопасность, возможно, наше национальное существование».

Эти знаменитые слова были в гармонии с постоянными чувствами Вашингтона. Вот дополнительное свидетельство из письма Джону Джею летом 1786 года:

«У нас есть ошибки, которые нужно исправить. Мы, вероятно, имели слишком хорошее мнение о человеческой природе, формируя нашу Конфедерацию. Опыт научил нас, что люди не будут принимать и приводить в исполнение меры, наилучшим образом рассчитанные для их собственного блага, без вмешательства принудительной власти. Я не представляю, что мы можем существовать долго как нация, не имея где-то заложенной власти, которая будет пронизывать весь Союз столь же энергичным образом, как власть правительств штатов распространяется на несколько штатов».

Это слова Вашингтона; и затем он продолжает:

«Бояться наделить Конгресс, конституированный как этот орган, достаточными полномочиями для национальных целей, представляется мне самой кульминацией популярного абсурда и безумия». [184]

Конституция была должным образом передана Конгрессом нескольким законодательным органам, которыми она была представлена Конвентам делегатов, «выбранных в каждом штате народом оного», которые ратифицировали ее. Впоследствии Конгресс резолюцией от 13 сентября 1788 года, излагая, что Конвент представил «Конституцию для народа Соединенных Штатов», которая была должным образом ратифицирована, приступил к разрешению необходимых выборов при новом правительстве.

Конституция, как будет видно, была создана для устранения трудностей, возникающих из прав штатов. Настолько первостепенной была эта цель, что, согласно письму Вашингтона, она постоянно держалась в поле зрения во всех обсуждениях Конвента, который не колебался объявить консолидацию нашего Союза существенной для процветания, счастья, безопасности и, возможно, национального существования.

Единство правительства было выражено в термине «Конституция» вместо «Статьи Конфедерации и Вечного Союза между штатами» и в идее «более совершенного союза» вместо «твердой лиги дружбы». Оно было также объявлено решительно в Преамбуле:

«Мы, народ Соединенных Штатов, чтобы образовать более совершенный союз, установить справедливость, обеспечить внутреннее спокойствие, обеспечить общую оборону, содействовать общему благосостоянию и обеспечить блага свободы для нас самих и наших потомков, постановляем и устанавливаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

Не «мы, штаты», а «мы, народ Соединенных Штатов». Таково начало и происхождение нашей Конституции. Здесь нет договора или лиги между штатами, вовлекающей признание прав штатов, но правительство, постановленное и установленное народом Соединенных Штатов для себя и своих потомков. Это правительство не установлено штатами, также оно не установлено для штатов; но оно установлено народом для себя и своих потомков. Верно, что в организации правительства существование штатов признается и первоначальное название «Соединенные Штаты» сохраняется; но суверенитет штатов поглощен в том более совершенном союзе, который был тогда установлен. Существует только один суверенитет, признанный, и это суверенитет Соединенных Штатов. Нескольким штатам оставлен тот специфический местный контроль, который существенен для удобства и бизнеса жизни, в то время как Соединенным Штатам, как Множественному Единству, выделен тот командующий суверенитет, который охватывает и удерживает всю страну в пределах своей постоянной и необратимой юрисдикции.

Этот очевидный характер Конституции не остался незамеченным во время ее принятия. Действительно, Конституции самым решительным образом противодействовали на том основании, что штаты поглощаются нацией. В ходе дебатов на конвенте Виргинии Патрик Генри протестовал против консолидированной власти.

«И здесь я хотел бы задать этот вопрос тем достойным деятелям, которые составляли часть недавнего Федерального конвента. Я уверен, что они были полностью убеждены в необходимости формирования великого консолидированного правительства, а не конфедерации. То, что это консолидированное правительство, доказуемо ясно; и опасность такого правительства, на мой взгляд, весьма поразительна. Я питаю глубочайшее почтение к этим джентльменам; но, сэр, позвольте мне спросить: какое право они имели говорить „Мы, народ“?… Кто уполномочил их говорить на языке „Мы, народ“, вместо „Мы, штаты“?» [185]

И снова, на другом этапе дебатов, тот же патриотичный противник Конституции лаконично заявил:

«Вопрос, сэр, сводится к этой жалкой мелочи, выражению „Мы, народ“, вместо „штаты“ Америки». [186]

На том же конвенте другой патриотичный противник Конституции, Джордж Мейсон, вслед за Патриком Генри сказал:

«Хороша Конституция или плоха, нынешняя статья ясно показывает, что это национальное правительство, а не конфедерация». [187]

Но вопреки всей этой оппозиции и перед лицом этого разоблачения Конституция была принята от имени народа Соединенных Штатов. Многое, конечно, было оставлено на усмотрение штатов; но правительство было организовано уже не от их имени, а жалкие притязания на «суверенитет» штатов были отброшены. Даже в дискуссиях Национального конвента г-н Мэдисон высказывался так прямо:

«Некоторые утверждают, что штаты суверенны, когда на самом деле они являются лишь политическими обществами. Штаты никогда не обладали неотъемлемыми правами суверенитета. Они всегда были закреплены за Конгрессом». [188]

Серьезные слова, особенно если учесть положение их автора. Их по существу повторил Элбридж Джерри из Массачусетса, впоследствии вице-президент, который сказал:

«Мне кажется, что штаты никогда не были независимыми. У них были только корпоративные права». [189]

По другому случаю г-н Мэдисон сказал:

«Я считаю фундаментальным положением, что индивидуальная независимость штатов совершенно несовместима с идеей совокупного суверенитета». [190]

Еще лучшие слова прозвучали от г-на Уилсона из Пенсильвании, известного впоследствии как ученый судья Верховного суда, а также своими «Лекциями о праве»:

«Оправдает ли уважение к правам штатов принесение в жертву прав человека? Если мы будем действовать на любом другом фундаменте, кроме последнего, наше здание не будет ни прочным, ни долговечным». [191]

Этот аргумент был неопровержим тогда. Он неопровержим и сейчас. Вы не можете возвысить суверенитет штатов над Конституцией Соединенных Штатов. Это было бы даже более отвратительно, чем ранние притязания на суверенную власть над Великой хартией вольностей, согласно памятным словам лорда Кука, записанным Рашуортом:

«Суверенная власть — это не парламентское слово. На мой взгляд, оно ослабляет Великую хартию вольностей и все наши статуты; ибо они абсолютны, без всяких оговорок о суверенной власти; и если мы добавим его сейчас, мы ослабим фундамент закона, и тогда здание неизбежно рухнет. Будем же осмотрительны в том, на что мы соглашаемся. Великая хартия вольностей — такой субъект, что не потерпит над собой суверена». [192]

Но Конституция — это наша Великая хартия вольностей, которая не может терпеть иного суверена, кроме самой себя, в чем вы сразу убедитесь, если рассмотрите ее характер. И эта практическая истина была признана при ее формировании, что можно увидеть в трудах нашего Рашуорта: я имею в виду Натана Дейна, который был членом Конгресса при Конфедерации. Он прямо говорит нам, что термины «суверенные штаты», «суверенитет штата», «права штатов», «права штатов» — это «не конституционные выражения». [193]

При осуществлении своего суверенитета Конгресс наделен обширными и особыми полномочиями. Обратите внимание на них, и вы увидите, как мало «суверенитета» осталось у штатов. Их простое перечисление является аргументом против этого притязания. Конгресс может «устанавливать и взимать налоги, пошлины, сборы и акцизы для оплаты долгов и обеспечения общей обороны и общего благосостояния Соединенных Штатов»; он может «занимать деньги в кредит Соединенных Штатов»; «регулировать торговлю с иностранными государствами, между отдельными штатами и с индейскими племенами»; «устанавливать единообразные правила натурализации и единообразные законы о банкротстве на всей территории Соединенных Штатов»; «чеканить монету, регулировать ее стоимость и стоимость иностранной монеты, а также устанавливать стандарты весов и мер»; «предусматривать наказание за подделку ценных бумаг и находящейся в обращении монеты Соединенных Штатов»; «учреждать почтовые отделения и почтовые дороги»; «содействовать развитию науки и полезных искусств, обеспечивая на ограниченный срок авторам и изобретателям исключительное право на их соответствующие сочинения и открытия»; «учреждать суды, подчиненные Верховному суду»; «определять и наказывать за пиратство и тяжкие преступления, совершенные в открытом море, и преступления против международного права»; «объявлять войну, выдавать каперские свидетельства и разрешения на репрессалии, а также устанавливать правила относительно захватов на суше и на воде»; «формировать и содержать армии»; «обеспечивать и содержать военно-морской флот»; «устанавливать правила для управления и регулирования сухопутных и военно-морских сил»; «предусматривать созыв ополчения для обеспечения исполнения законов Союза, подавления восстаний и отражения вторжений»; «предусматривать организацию, вооружение и дисциплину ополчения, а также управление той его частью, которая может быть использована на службе Соединенных Штатов, оставляя за штатами соответственно назначение офицеров и полномочия по обучению ополчения в соответствии с дисциплиной, предписанной Конгрессом»; «осуществлять исключительное законодательство во всех случаях без исключения в отношении места пребывания правительства Соединенных Штатов и аналогичные полномочия в отношении всех мест, приобретенных с согласия законодательного органа штата, в котором они находятся, для возведения фортов, складов, арсеналов, верфей и других необходимых зданий»; и «издавать все законы, которые будут необходимы и надлежащие для приведения в исполнение вышеуказанных полномочий и всех других полномочий, возложенных настоящей Конституцией на правительство Соединенных Штатов или на любой его департамент или должностное лицо».

Таковы обширные и разнообразные полномочия Конгресса, охватывающие все те функции, которые входят в понятие суверенитета. С этой уступкой Соединенным Штатам для отдельных штатов остается, по-видимому, немногое. В праве «объявлять войну» и «формировать и содержать армии» Конгресс обладает исключительной властью, самой по себе огромной и безграничной, над лицами и собственностью в отдельных штатах, в то время как посредством права «регулировать торговлю» он может ограничивать деятельность отдельных штатов; и даже в случае с ополчением, которое является первоначальной военной организацией народа, штатам не остается ничего, кроме «назначения офицеров» и полномочий обучать его «в соответствии с дисциплиной, предписанной Конгрессом». Таким образом, все эти великие функции возложены на Соединенные Штаты, в то время как отдельные штаты подчинены их осуществлению.

Постоянно и во всем мы наблюдаем конституционное подчинение штатов. Но существуют и другие положения, которыми штаты прямо лишаются важных полномочий. Например: «Ни один штат не должен заключать какие-либо договоры, союзы или конфедерации; чеканить монету; выпускать кредитные билеты; делать что-либо, кроме золотой и серебряной монеты, законным платежным средством при уплате долгов». Или, если штаты могут осуществлять определенные полномочия, то только с согласия Конгресса. Например: «Ни один штат не должен без согласия Конгресса взимать какие-либо тоннажные сборы, содержать войска или военные корабли в мирное время, заключать какие-либо соглашения или договоры с другим штатом или с иностранной державой». Здесь Конгрессу предоставлена властная прерогатива, совершенно несовместимая с притязаниями на права штатов. Затем снова: «Ни один штат не должен без согласия Конгресса взимать какие-либо импортные или экспортные пошлины, за исключением тех, которые могут быть абсолютно необходимы для исполнения его инспекционных законов; и чистый доход от всех пошлин и сборов, взимаемых любым штатом с импорта или экспорта, должен поступать в пользу казны Соединенных Штатов; и все такие законы подлежат пересмотру и контролю со стороны Конгресса». Здесь, опять же, Конгрессу предоставлена аналогичная властная прерогатива; и как будто для того, чтобы еще больше лишить штаты их столь восхваляемого суверенитета, законы, которые они принимают с согласия Конгресса, прямо объявлены подлежащими «пересмотру и контролю со стороны Конгресса». Есть еще один пример. Согласно Конституции, «Во всех штатах должно оказываться полное доверие и уважение к публичным актам, записям и судебным решениям каждого другого штата»; но здесь отметьте контролирующую власть Конгресса, который уполномочен «предписывать порядок, в котором такие акты, записи и решения должны быть подтверждены, и их юридическую силу».

Существует пять других положений Конституции, которыми положительно устанавливается ее верховенство. (1) «Граждане каждого штата имеют право на все привилегии и иммунитеты граждан в различных штатах». Поскольку Конгресс обладает исключительным правом устанавливать «единообразные правила натурализации», он может, согласно этим словам Конституции, обеспечить своим вновь наделенным правами гражданам «все привилегии и иммунитеты граждан в различных штатах» вопреки правам штатов. (2) «Новые штаты могут быть приняты Конгрессом в этот Союз». Согласно этим словам, штаты даже не могут определять своих партнеров, а зависят в этом отношении от воли Конгресса. (3) Не довольствуясь лишением штатов этих важных функций суверенитета, торжественно провозглашается, что Конституция и законы Соединенных Штатов, принятые в соответствии с ней, а также все договоры, заключенные под властью Соединенных Штатов, «должны быть верховным законом страны, и судьи в каждом штате должны быть связаны этим, несмотря ни на какие положения в Конституции или законах любого штата, противоречащие этому». Таким образом, права штатов снова подчинены Национальной Конституции, которая возведена в ранг высшей власти. (4) Это делается снова другим положением, которое гласит, что «члены законодательных органов отдельных штатов, а также все должностные лица исполнительной и судебной власти как Соединенных Штатов, так и отдельных штатов, должны быть связаны присягой или торжественным обещанием поддерживать эту Конституцию»; так что не только законы штатов подчинены Национальной Конституции, но и создатели законов штатов и все другие должностные лица штатов обязаны заявить о верности этой Конституции, тем самым ставя штат, как через свои акты, так и через своих агентов, в полное подчинение суверенитету Соединенных Штатов. (5) Этот суверенитет далее провозглашается в торжественном предписании, что «Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления и защищают каждый из них от вторжения». Здесь на Соединенные Штаты возложены обязанности гарантии и защиты, которыми их положение закрепляется как верховной власти. Не может быть такой гарантии без подразумеваемого права изучать и рассматривать правительства отдельных штатов, и не может быть такой защиты без аналогичного права изучать и рассматривать положение отдельных штатов, подчиняя их законному надзору и руководству со стороны Национального правительства.

Таким образом, рассматриваем ли мы обширные полномочия, возложенные на Конгресс, полномочия, абсолютно запрещенные штатам, полномочия, запрещенные штатам без согласия Конгресса, или те другие положения, которые предоставляют верховенство Соединенным Штатам, мы находим притязания на суверенитет штатов лишенными основания, за исключением воображения их сторонников. До Конституции такой суверенитет, возможно, и существовал; он был провозглашен в Статьях Конфедерации; но с тех пор он прекратился. Он исчез и затерялся в верховенстве Национального правительства, так что его больше нельзя признать. Извращенные люди, настаивающие на том, что он все еще существует, и слабые люди, принимающие тень былой власти за реальность, выдвигали от его имени высокомерные притязания. Когда Конституция была провозглашена и Джордж Вашингтон принес присягу поддерживать ее в качестве президента, началась наша карьера как нации, со всем единством нации. Штаты остались живыми частями тела, важными для национальной силы и существенными для тех течений, которые поддерживают национальную жизнь, но явно подчиненными Соединенным Штатам, которые тогда и там предстали как нация, единая и неделимая.

Новое правительство едва успело вступить в должность, как его потревожило пагубное притязание на права штатов, которое с тех пор никогда не переставало его тревожить. Недовольство договором между Соединенными Штатами и Великобританией, заключенным тем чистейшим патриотом Джоном Джеем по указанию Вашингтона в 1794 году, побудило Виргинию даже в те ранние дни начать оппозицию его ратификации от имени прав штатов. Вскоре после этого появились знаменитые резолюции Виргинии и Кентукки, обычно известные как «Резолюции 98-го года», провозглашавшие, что Национальное правительство основано на договоре между штатами, и претендующие на право штатов судить Национальное правительство и вмешиваться, если они сочтут нужным: все это, как вы увидите, от имени прав штатов. Это притязание росло, пока, наконец, при мягком предложении приложить перспективный запрет на рабство в качестве условия принятия Миссури в Союз в качестве нового штата, оппозиция не разразилась яростно, вплоть до угрозы существованию Союза; и это тоже было сделано от имени прав штатов. Десять лет спустя притязание приняло знаменитую форму нуллификации, настаивая на том, что Национальное правительство — это лишь договор штатов, любой из которых волен аннулировать акт Конгресса по своему усмотрению; и все это от имени прав штатов. В течение ряда лет после этого — при представлении петиций против рабства, петиций о признании Гаити, при вопросе о Техасе, при Уилмотской оговорке, при принятии Калифорнии в качестве свободного штата, при обсуждении компромиссов 1850 года, при Канзасском вопросе — Союзу угрожали; и всегда от имени прав штатов. Угроза была постоянной; и иногда она проявлялась по малым, а иногда и по великим поводам, но всегда от имени прав штатов. Когда предполагалось, что Фримонт вот-вот будет избран президентом, угроза стала громче, и к ней примешивался хриплый ропот войны; и вся эта дерзость была от имени прав штатов.

Но осенью 1860 года, после избрания Авраама Линкольна, положение стало гораздо хуже. Едва результат стал известен по телеграфу, как страну потрясли другие известия о том, что некоторые штаты на Юге собираются привести в исполнение давно назревавшую угрозу сецессии, конечно, от имени прав штатов. Первой была Южная Каролина, которая постановлением, принятым на конвенте штата, предприняла попытку отменить первоначальный акт, которым была принята Конституция в этом штате, и объявить, что Южная Каролина перестала быть одним из штатов Союза. В то же время штатом была выпущена Декларация независимости, которая приступила к организации в качестве независимого сообщества. Этому примеру последовательно последовали другие штаты, которые формальными актами сецессии предприняли попытку разорвать отношения с Союзом, всегда, заметьте, от имени прав штатов. Этими штатами была сформирована новая Конфедерация с новой Конституцией и Джефферсоном Дэвисом во главе; и те же клятвы верности, которыми местные чиновники всех этих штатов были связаны с Союзом, теперь были перенесены на эту новую Конфедерацию, конечно, в полном нарушении Конституции Соединенных Штатов, но всегда от имени прав штатов. Постановления о сецессии затем поддерживались войной, которая, начавшись с нападения на форт Самтер, потрясла всю страну, пока, наконец, все штаты новой Конфедерации не оказались в открытом мятеже, который правительство Соединенных Штатов сейчас прилагает усилия, собирая свои силы и облагая налогами свой народ, чтобы подавить. Первоначальное требование от имени прав штатов разрослось до масштабов беспрецедентной войны, которая от имени прав штатов теперь угрожает национальной жизни.

Притязания от имени прав штатов на этом не заканчиваются. Пока постановления о сецессии созревали и еще не были осуществлены, г-н Бьюкенен, который тогда был президентом, отказался вмешаться на том основании, что то, что было сделано, было сделано штатами, и что это противоречит теории нашего правительства «принуждать штат», тем самым делая притязание на права штатов оправданием слабоумия. Если бы президент тогда вмешался быстро и лояльно, нельзя сомневаться, что все это невыносимое преступление могло быть растоптано навсегда. И теперь, когда предлагается, чтобы Конгресс организовал правительства в этих штатах, которые абсолютно лишены лояльных правительств, мы сталкиваемся с возражением, основанным на правах штатов. Тот же катастрофический голос, который с самого начала нашей истории звучал в наших ушах, все еще дает о себе знать; но, увы! теперь он звучит из уст друзей. В той же мере, в какой он преобладает, невозможно снова установить Конституцию на всей территории мятежных штатов. Права штатов полностью торжествуют, если, во-первых, от их имени могут быть организованы мятежные правительства, а затем снова от их имени можно сопротивляться Конгрессиональным правительствам, призванным заменить мятежные правительства. Если их можно использовать сначала для того, чтобы отделить штаты от Союза, а затем для того, чтобы помешать Союзу распространить свою власть на них, права штатов становятся одновременно мечом и щитом мятежа. Именно из-за слабоумия г-на Бьюкенена штатам было позволено использовать меч: да не допустит Бог, чтобы теперь, из-за какого-либо подобного слабоумия Конгресса, им было позволено использовать щит!

И здесь мы подходим к практическому вопросу, которому суждено занять так много общественного внимания. Предлагается направить действия Конгресса непосредственно на мятежные штаты. Это может быть сделано путем создания временных правительств под властью Конгресса или просто путем постановки принятия или признания штатов в зависимость от действий Конгресса. Существенная особенность предложения заключается в том, что Конгресс должен взять на себя юрисдикцию над мятежными штатами. Законопроект, разрешающий временные правительства в этих штатах, был внесен в Сенат г-ном Харрисом из штата Нью-Йорк и впоследствии был представлен Судебным комитетом этого органа; но он остался в числе незавершенных дел, когда срок полномочий последнего Конгресса истек 4 марта. Оппозиция этому предложению, насколько я ее понимаю, принимает две формы: во-первых, что эти штаты всегда должны рассматриваться как штаты, с их столь восхваляемыми правами штатов, и поэтому не могут управляться Конгрессом; и, во-вторых, что если над ними должно быть установлено какое-либо правительство, то это должно быть просто военное правительство с военным губернатором, назначенным президентом, как это имеет место в Теннесси и Северной Каролине. Но права штатов нарушаются военным правительством в той же мере, что и Конгрессиональным правительством. Местное правительство в одном случае отстраняется так же, как и в другом. Если президент в пределах штата может приступить к организации военного правительства для осуществления всех полномочий штата, то, безусловно, Конгресс может приступить к организации гражданского правительства в тех же пределах для той же цели; и никакие притязания на права штатов не могут быть эффективны против Конгресса в большей степени, чем против президента. Действительно, власть принадлежит Конгрессу по более высокому праву, чем президенту: во-первых, потому что гражданское правительство более гармонирует с нашими институтами и, где это возможно, требуется; и, во-вторых, потому что существуют положения Конституции, на основании которых эта власть четко выводится.

Предполагая, таким образом, что притязание на права штатов столь же обосновано против одной формы правительства, как и против другой, и далее предполагая, что в случае военных правительств это притязание практически отвергается, по крайней мере, президентом, мы снова подходим к рассмотрению его эффективности, когда оно выдвигается против Конгрессиональных правительств.

Утверждается, что акты сецессии недействительны и ничтожны, и поэтому штаты продолжают существовать точно так же, как и прежде, с их местными конституциями, законами и институтами в руках предателей, но совершенно неизменными и готовыми к оживлению возвращающейся лояльностью. Таково, я полагаю, откровенное изложение притязания на права штатов против Конгрессиональных правительств, которые, как утверждается, не могут быть заменены правительствами штатов.

Чтобы доказать, что мятежные штаты продолжают существовать точно так же, как и прежде, нам напоминают, что Эндрю Джонсон продолжал занимать свое место в Сенате после того, как Теннесси принял свой акт сецессии и вступил на путь мятежа, и что его присутствие свидетельствовало о том, что мятежный Теннесси все еще был штатом Союза. Никакой такой вывод не оправдан этим инцидентом. Существуют два принципа парламентского права, установленные давным-давно: во-первых, что власть, однажды предоставленная выборами в парламент, является безотзывной, так что на нее не влияет никакое последующее изменение в составе избирателей; и, во-вторых, что член парламента, будучи однажды избранным, является членом для всего королевства, становясь тем самым, согласно словам раннего автора, не просто рыцарем, гражданином или бюргером графства, города или боро, который его избрал, но рыцарем, гражданином или бюргером Англии. [194] Если эти два принципа не являются полностью неприменимыми к нашей политической системе, то место Эндрю Джонсона никоим образом не было затронуто последующим безумием его штата, и законность его места не может быть никаким аргументом в пользу его штата.

Нам также напоминают, что во время последней сессии Конгресса два сенатора от Виргинии представляли этот штат в Сенате, и выдвигается аргумент, что никакое такое представительство не было бы действительным, если бы правительство штата Виргиния было вакантным. Это ошибка. Две вещи устанавливаются присутствием этих сенаторов в Национальном Сенате: во-первых, что старое правительство штата Виргиния не существует; и, во-вторых, что на его месте было создано новое правительство. Мне довелось слышать, как один из этих сенаторов искренне осуждал идею о том, что правительство штата может исчезнуть. Я не мог не подумать, что он странным образом забыл принцип, которому был обязан своим местом в Сенате, как люди иногда забывают благодетеля.

Бесспорно верно, что акты сецессии недействительны и ничтожны против Конституции Соединенных Штатов. Хотя они были созрели на последовательных конвентах, санкционированы в различных формах и поддерживались с тех пор кровавой войной, эти акты, как бы они ни назывались, одинаково бессильны изъять хоть акр территории или хоть одного жителя из законной юрисдикции нации. Но, будучи столь бессильными против Соединенных Штатов, из этого не следует, что они были столь же бессильны в деле саморазрушения. Ясно, что мятежники, приложив все усилия, не могли подорвать национальную юрисдикцию; но остается увидеть, не подействовала ли их враждебность фатальным рикошетом на те самые права штатов, от имени которых они начали свою измену.

Иногда говорят, что сами штаты совершили самоубийство, так что как штаты они перестали существовать, оставив всю свою юрисдикцию открытой для занятия Соединенными Штатами по Конституции. Это предположение основано на том факте, что, какими бы ни были существующие правительства в этих штатах, они никоим образом не являются конституционными; и поскольку сам штат узнается по правительству, с которым переплетена его жизнь, он должен перестать существовать конституционно, когда его правительство больше не существует конституционно. Было бы лучше, пожалуй, избежать всего вопроса о жизни или смерти штата и ограничиться исследованием состояния его правительства. Нелегко сказать, что составляет ту сущность, которую мы называем штатом; и дискуссия не сильно продвигается какой-либо теорией. На мой взгляд, это тема, подходящая для старых схоластов или современного дискуссионного общества; и все же, учитывая ту роль, которую она уже сыграла, мне простят краткое упоминание о ней.

Существуют хорошо известные слова, которые задают и отвечают на вопрос: «Что составляет штат?» Но ученый поэт [195] не думал о «штате» Американского Союза. Действительно, этот термин различен в употреблении. Иногда он означает само гражданское общество. Иногда это общее название для политического сообщества, не сильно отличающееся от «нации» или «страны» — как когда наши отцы в Резолюции о независимости, которая предшествовала Декларации, говорили о «штате Великобритании». Иногда он означает правительство — как когда Людовик XIV в зените своей власти воскликнул: «Государство — это я», — или когда сэр Кристофер Хаттон в знаменитом фарсе «Критик» воскликнул:

“I cannot but surmise,—forgive, my friend,

If the conjecture’s rash,—I cannot but

Surmise the State some danger apprehends.”[196]

Среди нас этот термин наиболее известен как техническое название одного из политических обществ, составляющих наш Союз. При использовании в этом ограниченном смысле его нельзя путать с тем же термином, когда он используется в другом, более широком смысле. Но очевидно, что некоторые люди приписывают одному некоторые качества, которые могут принадлежать только другому. Никто, полагаю, не предполагал, что какой-либо «штат» нашего Союза через мятеж перестал существовать как гражданское общество или даже как политическое сообщество. Только как «штат» Союза, вооруженный правами штата, или, по крайней мере, как местное правительство, ежегодно обновляющееся, как змея свою кожу, он может быть поставлен под вопрос. Но тщетно требовать для технического «штата» или для ежегодного правительства того бессмертия, которое принадлежит гражданскому обществу. Одно — это искусственное тело, другое — естественное тело; и в то время как первое, подавленное восстанием или войной, может измениться или умереть, второе может измениться или умереть только с исчезновением самого сообщества, независимо от его названия или формы.

Именно из-за путаницы в использовании этого термина возникло так много путаницы в политических спорах, где он использовался. Но нигде эта путаница не привела к большему абсурду, чем в притязании, недавно выдвинутом от имени прав штатов, — как будто разумно требовать для технического «штата» Союза того бессмертия, которое принадлежит гражданскому обществу.

Из одобренных авторитетов следует, что «штат», даже в более широком значении, может потерять свою жизнь. Д-р Филлимор в своей недавней работе по международному праву говорит: «Штат, как и индивид, может умереть», и среди различных способов, говорит он, «через его подчинение и дарение себя, так сказать, другой стране». [197] Но в случае наших мятежных штатов произошло явное подчинение и дарение себя, эффективное, по крайней мере, для того, чтобы разорвать непрерывность правительства, если не уничтожить то бессмертие, на которое претендуют. И не может иметь никакого значения в разрыве этой непрерывности то, что подчинение и дарение, составляющие своего рода атторнамент, совершаются врагам внутри страны, а не врагам за рубежом — Джефферсону Дэвису, а не Луи Наполеону. Нить оборвана в одном случае так же, как и в другом.

Но изменение формы в фактическом правительстве может быть столь же эффективным. Цицерон говорит об изменении настолько полном, что «не оставляет после себя никакого образа штата». Это именно то, что было сделано на всей мятежной территории: не осталось никакого образа конституционного штата. Другой авторитет, Аристотель, чьи слова всегда весомы, говорит, что, поскольку форма штата изменена, штат уже не тот же самый, как гармония не та же самая, когда мы модулируем из дорийского лада во фригийский. Но если когда-либо несчастный народ модулировал из одного лада в другой, то это были наши мятежники, когда они предприняли попытку модулировать из гармоний Конституции в свои кровавые диссонансы.

Не останавливаясь далее на этих отступлениях, я довольствуюсь свидетельством Эдмунда Берка, который в поразительном отрывке, который, кажется, был написан для нас, изображает исчезновение политического сообщества; но я цитирую его красноречивые слова скорее для предложения, чем как авторитет.

«В состоянии грубой природы нет такой вещи, как народ. Множество людей сами по себе не имеют коллективной дееспособности. Идея народа — это идея корпорации. Она полностью искусственна и создана, как и все другие юридические фикции, по общему согласию. Какова была конкретная природа этого согласия, выводится из формы, в которую было отлито конкретное общество. Любая другая — не их договор. Когда люди, следовательно, разрывают первоначальный договор или соглашение, которое придает корпоративную форму и дееспособность штату, они больше не являются народом, они больше не имеют корпоративного существования, они больше не имеют законной принудительной силы, чтобы связывать внутри, ни притязания на признание за рубежом. Они — множество расплывчатых, свободных индивидов, и ничего более. С ними все нужно начинать сначала. Увы! они мало знают, сколько утомительных шагов нужно сделать, прежде чем они смогут сформировать себя в массу, которая имеет истинную политическую личность». [198]

Если бы можно было услышать того великого мастера красноречия, кто может сомневаться, что он заклеймил бы наши мятежные штаты как бессмысленные сообщества, которые принесли в жертву то корпоративное существование, которое делает их живыми, составными членами нашего Союза штатов?

Опять же, иногда говорят, что штаты в результате вопиющей измены утратили свои права как штаты, так что они граждански мертвы. Это очевидный и неоспоримый факт, что эта гигантская измена была инициирована со всеми формами закона, известными штатам; что она осуществлялась не только индивидами, но и штатами, насколько штаты могут совершать измену; что штаты притворялись, что выходят физически, в своих корпоративных качествах; что мятеж, как он проявился, был штатами, а также в штатах; что он был правительствами штатов, а также народом штатов; и что для обычного наблюдателя преступление было совершено несколькими корпорациями, а также индивидами, из которых они состояли. Из этого факта, очевидного для всех, делается вывод, что, поскольку, согласно Блэкстону, предатель «отказался от своих связей с обществом и больше не имеет права на те преимущества, которые ранее принадлежали ему исключительно как члену сообщества» [199], по тому же принципу предательский штат больше не должен рассматриваться как член Союза. Но нет необходимости по настоящему случаю настаивать на применении любого такого принципа к штатам.

Опять же, говорят, что штаты своей изменой и мятежом, ведя войну против Национального правительства, отреклись от своих мест в Союзе; и здесь аргумент подкрепляется историческим примером Англии во время Революции 1688 года, когда после бегства Якова и отказа от своих королевских обязанностей обе палаты парламента проголосовали, что монарх, «нарушив фундаментальные законы и удалившись из этого королевства, отрекся от правительства, и что трон тем самым вакантен». [200] Но нам нет необходимости полагаться на какое-либо утверждение об отречении, применимое, как оно может быть.

Остается только видеть вещи такими, какие они есть, и не пытаться подменять теорию фактом. По этому важному вопросу я отбрасываю всякую теорию, будь то самоубийство штата, или утрата прав штата, или отречение штата, с одной стороны, или права штатов, бессмертные и неоспоримые, с другой стороны. Такие дискуссии — лишь бесконечные лабиринты, в которых может потеряться целый Сенат. И отбрасывая всякую теорию, я отбрасываю также юридический вопрос, например, являются ли мятежные штаты, пока мятеж в разгаре, де-юре штатами Союза, со всеми правами штатов. Достаточно того, что в настоящее время и при отсутствии лояльного правительства они не могут принимать участия и выполнять никакой функции в Союзе, так что они не могут быть признаны Национальным правительством. Причина ясна. Поскольку в этих штатах нет местных чиновников, связанных конституционными присягами, фактически нет конституционных чиновников; и поскольку правительство штата обязательно состоит из таких чиновников, не может быть правительства штата. Таким образом, например, в Южной Каролине Пикенс и его сообщники могут называть себя губернатором и законодательным органом, а в Виргинии Летчер и его сообщники могут называть себя губернатором и законодательным органом; но мы не можем признать их таковыми. Поэтому всем притязаниям от имени правительств штатов в мятежных штатах я противопоставляю простой ФАКТ, что в настоящее время таких правительств не существует. Обширные пространства, когда-то занимаемые этими правительствами, теперь заброшены и вакантны.

Тот лояльный сенатор, Эндрю Джонсон — верный среди неверных, Абдиэль Юга — начал свою попытку реорганизовать Теннесси с обращения еще 18 марта 1862 года, в котором он использовал следующие слова:

«Я нахожу большинство, если не все, должности, как штата, так и федеральные, вакантными, либо в результате фактического оставления, либо в результате действий лиц, занимающих их, в попытке подчинить свои функции власти, враждебной фундаментальному закону штата и подрывной по отношению к ее национальной верности». [201]

Используя слово «вакантный», г-н Джонсон попал в самый термин, который в знаменитой Резолюции 1688 года был признан наиболее эффективным в свержении короля Якова. После объявления, что он отрекся от правительства, было добавлено, «что трон тем самым вакантен»; по поводу чего Маколей удачно замечает:

«Слово „отречение“ примирило политиков более робкой школы… Для настоящего государственного деятеля простой важной статьей была та, которая объявляла трон вакантным; и если эту статью можно было провести, его мало заботило, какой преамбулой она могла быть введена». [202]

Тот же простой принцип сейчас стоит на повестке дня. Достаточно того, что мятежные штаты будут объявлены вакантными, как фактически они и являются, от всякого местного правительства, которое мы обязаны признать: так что путь открыт для осуществления законной юрисдикции.

Здесь возникает вопрос: как эта законная юрисдикция должна быть установлена в вакантном штате? Есть некоторые, настолько увлеченные правами штатов и настолько обеспокоенные формами, даже за счет сути, что они настаивают на немедленном восстановлении старых правительств штатов во всех их частях через посредство лояльных граждан, которые тем временем должны быть защищены в этой работе по восстановлению. Но, предполагая, что все это осуществимо, как это явно не так, это приписывает лояльным гражданам мятежного штата, как бы малочисленны они ни были — возможно, это незначительное меньшинство — власть, явно несовместимую с принятым принципом народного правительства, что большинство должно править. Тринадцати избирателям Старого Сарума было разрешено вернуть двух членов парламента, потому что это место — когда-то римский форт, а впоследствии пастбище для овец — много поколений назад, при ранней конституции Палаты общин, имело право на это представительство; но аргумент в пользу прав штатов предполагает, что все эти права могут быть сосредоточены в избирателях, столь же малочисленных, как те, что когда-либо контролировали гнилой боро Англии.

Прошу вас, допуская, что незначительное меньшинство должно организовать новое правительство, как это должно быть сделано и кем оно должно быть приведено в движение? Ставя эти вопросы, я открываю трудности. Поскольку первоначальное правительство перестало существовать и нет никого, кто мог бы быть его законными преемниками, чтобы привести к требуемым присягам, нелегко увидеть, как новое правительство может быть приведено в движение без прибегания к какому-либо революционному действию, инициированному либо гражданами, либо военной властью — если только Конгресс, в осуществлении своей полной власти, не возьмет на себя организацию новой юрисдикции.

Но всякого революционного действия следует избегать. В памяти всех, кто знаком с нашей историей, что наши отцы, регулируя отделение колоний от родины, были осторожны, чтобы все было сделано в соответствии с формами закона, так что нить законности продолжала оставаться неразрывной. С этой целью Континентальный конгресс вмешался посредством направляющего руководства. Но аргумент тори отрицал власть Конгресса тогда так же решительно, как и сейчас. Г-н Дуэйн из Континентального конгресса сделал себя его рупором.

«Конгресс не должен определять вопрос такого рода об учреждении правительства. Что Конгрессу до того, как отправляется правосудие? У вас нет права принимать резолюцию, не больше, чем у парламента. Как получается, что на наши петиции вряд ли будет дан благоприятный ответ?» [203]

Вопреки этому аргументу, Конгресс того времени предпринял попытку формальными резолюциями указать процесс, посредством которого должны быть созданы новые правительства. [204]

Если мы ищем принцип, который вошел в это действие Континентального конгресса, мы находим его в идее, что ничего нельзя оставлять на незаконное или неформальное действие, но что все должно быть сделано в соответствии с правилами конституции и закона, ранее установленными. Возможно, этот принцип никогда не был более четко или мощно сформулирован, чем г-ном Уэбстером в его речи против Конституции Дорра в Род-Айленде. Согласно ему, этот принцип является фундаментальной частью того, что он называет нашей американской системой, при которой право голоса предписывается предыдущим законом, включая его квалификации, время и место его осуществления, и способ его осуществления; а затем, опять же, результаты удостоверяются центральной власти по некоторому определенному правилу, некоторыми известными государственными должностными лицами, в некоторой ясной и определенной форме, тем самым достигая двух вещей: во-первых, что каждый человек, имеющий право голоса, может проголосовать; во-вторых, что его голос может быть отправлен вперед и подсчитан, так что практически он может осуществлять свою часть суверенитета вместе со своими согражданами. Таковы, согласно г-ну Уэбстеру, мелкие формы, которые должны соблюдаться, если мы хотим придать результату венчающий характер закона. И вот другие позитивные слова от него по этому важному пункту.

«Мы не должны принимать волю народа от публичных собраний, ни от бурных сборищ, которыми пугаются робкие, тревожатся благоразумные и которыми нарушается общество. Это не американские способы выражения воли народа, и они никогда ими не были».

«Разве не достаточно очевидно, что люди не могут собраться вместе и пересчитать себя, и сказать, что их столько-то сотен и столько-то тысяч, и судить о своих собственных квалификациях, и называть себя народом, и создавать правительство? Что ж, другая группа людей, в сорока милях отсюда, в тот же день, с той же уместностью, с такими же хорошими квалификациями и в таком же большом количестве, может встретиться и создать другое правительство».

«Когда в ходе событий становится необходимым установить волю народа при новой чрезвычайной ситуации или новом положении вещей или мнений, законодательная власть обеспечивает это установление посредством обычного законодательного акта».

«За что я выступаю? Я говорю, что воля народа должна преобладать, когда она установлена; но должен быть какой-то законный и аутентичный способ установления этой воли, и тогда народ может создать какое угодно правительство».

«Все, что здесь необходимо, — это чтобы воля народа была установлена по некоторому регулярному правилу судопроизводства, предписанному предыдущим законом».

«Но закон и Конституция, вся система американских институтов не предусматривают случай, в котором потребуется прибегнуть к разбирательствам aliunde, или вне закона и Конституции, с целью внесения поправок в структуру правительства». [205]

К счастью, мы не ограничены никаким таким революционным действием. Новые правительства могут быть организованы Конгрессом, который является естественным опекуном народа, без какого-либо непосредственного правительства и в пределах юрисдикции Национальной Конституции. Действительно, с правительствами штатов, уже вакантными из-за мятежа, Конституция становится на время верховным и единственным законом, обязательным как для президента, так и для Конгресса, так что ни один из них не может установить какой-либо закон или институт, несовместимый с ней; и вся мятежная область, лишенная всякого местного правительства, подпадает под исключительную юрисдикцию Конгресса, точно так же, как любая другая территория — или, другими словами, отрицание местного правительства оставляет всю эту обширную область без какого-либо иного правительства, кроме Конгресса, если только президент не возьмет на себя управление ею посредством военной силы. Как бы ни казалось поразительным это предложение, особенно всем тем, кто верит, что существует «божество, которое ограждает» штат едва ли не меньше, чем короля, оно при тщательном рассмотрении окажется столь же обоснованным в Конституции, сколь простым и естественным, в то время как оно предлагает легкое и конституционное решение всех нынешних затруднений.

У меня нет теории, которую нужно поддерживать, а только истина; и, представляя этот аргумент в пользу Конгрессионального правительства, я просто следую учениям, которые не могу контролировать. Мудрость Сократа, словами Платона, метко описала эти учения, когда он говорит:

«Эти вещи, как я утверждаю, удерживаются и связаны (хотя несколько грубо так говорить) доводами из железа и адаманта, как это действительно кажется, — так что, если только вы или кто-то сильнее вас не сможет их сломать, невозможно, чтобы кто-либо, кто говорит иначе, чем я сейчас говорю, мог говорить правильно; ибо мое утверждение всегда одно и то же — что я не знаю, как обстоят эти дела, но что из всех людей, с которыми я когда-либо беседовал, как сейчас с вами, никто, кто говорит иначе, не может избежать того, чтобы быть смешным». [206]

Покажите мне, что я неправ, что этот вывод не основан на Конституции и не подкреплен разумом, и я немедленно откажусь от него; ибо в нынешнем положении дел не может быть никакой гордости мнением, которая не должна немедленно пасть перед священными требованиями страны. Не как партизан, не как адвокат я обращаюсь с этим призывом, а просто как гражданин, стремящийся со всей искренностью внести свой вклад в установление той политики, посредством которой могут быть восстановлены Союз и мир.

Рассматривая происхождение этой власти в Конгрессе, мы находим, что она исходит из трех различных источников, любой из которых достаточен, чтобы обеспечить ее. Три источника, щедрые и гостеприимные, найдены в Конституции, готовые для этого случая.

Во-первых. Из необходимости случая, ex necessitate rei, Конгресс должен иметь юрисдикцию над каждой частью Соединенных Штатов, где нет другого правительства; и поскольку в данном случае нет другого правительства, вся область подпадает под юрисдикцию Конгресса. Эта юрисдикция является следствием, если угодно, той опеки и верховного права собственности, принадлежащих Соединенным Штатам над всей своей территорией и народом, и вступающих в действие, когда местное правительство прекращается. Это может быть поставлено под сомнение только от имени местного правительства; но поскольку это правительство исчезло в мятежных штатах, юрисдикция Конгресса там беспрепятственна. Вся широкая мятежная область — это tabula rasa, или «чистый лист», где Конгресс, согласно Конституции Соединенных Штатов, может писать законы. Принимая этот принцип, я следую авторитету Верховного суда Соединенных Штатов в определении юрисдикции Конгресса над территориями. Вот слова главного судьи Маршалла:

«Возможно, власть управления территорией, принадлежащей Соединенным Штатам, которая не приобрела, став штатом, средств самоуправления, может вытекать с необходимостью из фактов, что она не находится в юрисдикции какого-либо конкретного штата и находится во власти и юрисдикции Соединенных Штатов. Право управлять может быть неизбежным следствием права приобретать территорию». [207]

Если право управлять может быть неизбежным следствием права приобретать территорию, безусловно, и по гораздо более веской причине, это право должно быть неизбежным следствием суверенитета Соединенных Штатов, везде, где нет местного правительства.

Во-вторых. Юрисдикция может также быть выведена из прав войны, которые, безусловно, не менее обильны для Конгресса, чем для президента. Если президент, игнорируя притязание на права штатов, может назначать военных губернаторов в мятежных штатах для временных целей, кто может сомневаться, что Конгресс может осуществлять аналогичную юрисдикцию? Власть президента выводится из военных полномочий; но они не закрыты для Конгресса. Если спросят, где в Конституции такие полномочия предоставлены Конгрессу, я отвечу, что они находятся именно там, где президент сейчас находит свои полномочия. Но ясно, что полномочия «объявлять войну», «подавлять восстания» и «содержать армии» вполне достаточны для этой цели. Именно Конгресс побеждает, и та же власть, которая побеждает, должна управлять. И эта власть не выводится из какого-либо натянутого толкования; она исходит из самого сердца Конституции. Она находится среди тех полномочий, скрытых в мирное время, которые война и восстание вызывают к жизни, но столь же внутренне конституционных, как и любая другая власть.

Даже если эти полномочия не признаются за Президентом, они должны быть признаны за Конгрессом. Хотите узнать их объем? Они содержатся в авторитетных текстах по международному праву — в трудах Гроция, Ваттеля и Уитона. Это полномочия, которые цивилизованное общество предоставляет воюющим нациям, известные как права воюющей стороны — одновременно многочисленные и детальные, обширные и разнообразные. Было бы странно, если бы Конгресс мог организовывать армии и флоты для завоевания, но не мог при этом организовывать правительства для защиты.

Токвиль, который с такой проницательностью наблюдал за нашими институтами, заметил, что, поскольку, вопреки всем политическим фикциям, преобладающая власть сосредоточена в штатах, а не в нации, гражданская война здесь была бы «не чем иным, как замаскированной иностранной войной». Разумеется, естественным следствием этого было бы предоставление нации в такой гражданской войне всех прав, которыми она обладала бы в войне иностранной. И этот вывод, сделанный проницательным публицистом, был практически принят Верховным судом Соединенных Штатов в тех недавних делах, где этот трибунал, после глубочайших юридических прений и тщательного рассмотрения, постановил, что, начиная с Акта Конгресса от 13 июля 1861 года, нация ведет «территориальную гражданскую войну», в которой вся плавучая собственность, принадлежащая жителю территории воюющей стороны, подлежит захвату и конфискации в качестве законного приза. Но, безусловно, если нация может придать всем жителям этой территории воюющей стороны статус иностранных врагов, чтобы подвергнуть суда и грузы штрафам конфискации, она может выполнить и более мягкую задачу — установить все необходимые правила и положения для управления этой территорией в соответствии с Конституцией, пока это требуется ради мира и порядка; а поскольку цель войны — «возмещение за прошлое и безопасность в будущем», она может сделать все необходимое для обеспечения этих целей. Но одного подавления восстания будет недостаточно; его ужасный корень должен быть искоренен, чтобы он больше не мог процветать в крови.

В-третьих. Существует еще один источник этой юрисдикции, общий как для Конгресса, так и для Президента. Он содержится в конституционном положении о том, что «Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления и защищают каждый из них от вторжения». Здесь, заметьте, содержатся слова о гарантии и обязательстве защиты. В первоначальном предоставлении Соединенным Штатам этой двойной власти было открытое признание конечной ответственности и долга Национального правительства, что наделяло его юрисдикцией выше любых мнимых прав штатов; и теперь настал момент для осуществления этой двойной власти, столь торжественно признанной. Слова о двойной власти и соответствующем обязательстве ясны и не подлежат сомнению. Если и есть какая-то двусмысленность, то только в том, что именно составляет республиканскую форму правления. Но в настоящее время этот вопрос не возникает. Достаточно того, что преступное восстание предприняло попытку отделить определенные штаты от Союза и вывести их из-под его защиты и суверенитета, угрожая поиском иностранного союза и поддержки, даже ценой всех отличительных институтов. Хорошо известно, что г-н Мэдисон предвидел именно эту опасность со стороны рабства и поддерживал именно это предоставление власти, чтобы противодействовать данной опасности. Его слова, которые можно найти в еще не опубликованном документе, представленном г-ном Колламером в Сенате, кажутся пророческими.

Среди недостатков, которые он отметил в старой Конфедерации, было то, что он назвал «отсутствием гарантии штатам их конституций и законов против внутреннего насилия». Показывая, почему эта гарантия была необходима, он говорит, что «согласно республиканской теории, право и власть, будучи оба сосредоточены в руках большинства, считаются синонимами; согласно фактам и опыту, меньшинство может, прибегнув к силе, оказаться сильнее большинства»; и затем он добавляет слова удивительной прозорливости: «Там, где существует рабство, республиканская теория становится еще более ошибочной». Это было написано в апреле 1787 года, до собрания Конвента, который сформировал Национальную Конституцию. Вот происхождение самой статьи, о которой идет речь. Опасность, которую предвидел этот государственный деятель, теперь наступила. Когда штат не может поддерживать республиканское правительство с должностными лицами, присягнувшими в соответствии с требованиями Конституции, он перестает быть конституционным штатом. Настал именно тот случай, который предусматривался Конституцией, и Национальное правительство наделено всей полнотой власти, будь то в мирное или военное время. Нет ничего в арсенале мира и нет ничего в арсенале войны, что оно не могло бы использовать для поддержания этой торжественной гарантии и для расширения той защиты от вторжения, которой оно обязалось следовать. Но эта чрезвычайная власть влечет за собой соответствующий долг. Все, что проявляет себя как опасное для республиканской формы правления, должно быть устранено без промедления или колебаний; и если это зло — рабство, наши действия будут более решительными, когда станет известно, что опасность была предвидена.

Рассматривая эти три источника власти, я не знаю, какой из них является наиболее полным. Любой из них достаточен сам по себе, но все три вместе — достаточны втройне. Таким образом, из этого тройного источника, или, если хотите, с помощью этой тройной нити, я вывожу власть Конгресса над освободившимися штатами.

Есть еще другие слова Конституции, которые нельзя забывать. «Новые штаты могут быть приняты Конгрессом в этот Союз». Предполагая, что мятежные штаты больше не являются штатами этого Союза де-факто, но что территория, занимаемая ими, находится в юрисдикции Конгресса, тогда эти слова становятся полностью применимыми. Конгрессу решать, каким образом он сочтет нужным, регулировать их возвращение в Союз, будь то по времени или по способу. Никакой специальной формы не предписано. Но жизненно важный акт должен исходить от Конгресса. Здесь снова содержится еще одно свидетельство той власти Конгресса, которая, согласно Конституции, восстановит Республику.

Против этой власти я не слышал ничего, что можно было бы назвать аргументом. Существуют возражения, проистекающие главным образом из пагубной претензии на права штатов; но эти возражения продиктованы скорее предрассудками, чем разумом. Предполагая непогрешимость штата и открыто заявляя, что штаты, подобно королям, не могут ошибаться, в то время как, подобно королям, они носят «венец суверенитета», политики относятся к ним с самым ошибочным снисхождением и нежностью, как будто эти мятежные корпорации можно убаюкать до лояльности. При каждом предложении о строгости призываются права штатов; и нам яростно говорят не разрушать штаты, когда все, что предлагает Конгресс, — это просто признать фактическое состояние штатов и взять на себя их временное управление, обеспечив условия для политического обморока, в который они впали, и в течение этого интервала заменить их неконституционные полномочия своими собственными конституционными полномочиями. Конгресс не сотрет ни одной звезды с флага и не аннулирует обязательства штатов; но он будет стремиться, согласно своему долгу, наилучшим образом поддерживать великий и реальный суверенитет Союза, сохраняя флаг незапятнанным и обеспечивая повсюду в своей юрисдикции верховенство закона Конституции.

В конце аргументации, которая уже слишком затянулась, я не стану приводить соображения разума и целесообразности в пользу этой юрисдикции; я также не буду останавливаться на неизбежном влиянии, которое она должна оказать на рабство, являющееся мотивом восстания. На мой взгляд, ничто не может быть яснее, как положение конституционного права, чем то, что повсюду в исключительной юрисдикции Национального правительства рабство невозможно. Аргумент так же краток, как и неопровержим. Рабство настолько отвратительно, что может существовать только в силу позитивного права, ясного и недвусмысленного; но таких слов нет в Конституции; следовательно, рабство невозможно в рамках исключительной юрисдикции Национального правительства. В течение многих лет я придерживался этого убеждения и постоянно отстаивал его. Я рад верить, что оно подразумевается, если не выражено прямо, в Чикагской платформе. Известно, что г-н Чейз, среди наших общественных деятелей, искренне принимает его. Таким образом, рабство на территориях неконституционно; но если мятежная территория попадает под исключительную юрисдикцию Национального правительства, то рабство становится там невозможным. В юридическом и конституционном смысле оно должно умереть немедленно. Воздух слишком чист для раба. Я не могу сомневаться, что этот великий триумф уже одержан. В тот момент, когда пали штаты, пало и рабство; так что даже без какой-либо прокламации Президента рабство перестало иметь законное и конституционное существование в каждом мятежном штате.

Даже если мы колеблемся принять этот важный вывод, который рассматривает рабство в мятежных штатах как уже мертвое в законе и Конституции, нельзя сомневаться, что с расширением юрисдикции Конгресса, как предлагается сейчас, многие трудности будут устранены. Удерживая каждый акр земли и каждого жителя в своей юрисдикции, Конгресс может легко сделать все необходимое в пределах мятежных территорий, чтобы обеспечить свободу и спасти общество. Земля может быть разделена между солдатами-патриотами, бедными белыми и вольноотпущенниками; но, прежде всего, жители могут быть спасены от вреда. Те граждане в мятежных штатах, которые на протяжении всей тьмы восстания сохранили свою верность, будут защищены, а вольноотпущенники спасены из рук, которые угрожают вернуть их в рабство.

Эта юрисдикция, которая является столь практически полной, также является в высшей степени консервативной. Если бы было рано признано, что рабство зависит исключительно от местного правительства и падает вместе с этим правительством, кто может сомневаться, что каждое движение мятежников было бы пресечено? Теннесси и Виргиния никогда бы не шелохнулись; Мэриленд и Кентукки никогда бы не подумали о том, чтобы шелохнуться; не было бы разговоров о нейтралитете между Конституцией и восстанием; и каждый пограничный штат был бы закреплен в лояльности. Пусть будет установлено заранее, как неотъемлемый инцидент каждого акта сецессии, что он не только бессилен против Национальной Конституции, но что при его возникновении как земля, так и жители переходят под юрисдикцию Конгресса, и ни один штат больше никогда не попытается отделиться. Слово «территория», согласно старой и причудливой этимологии, как говорят, происходит от terreo, устрашать, потому что это был оплот против врага: Territorium est quidquid hostis terrendi causâ constitutum est — «Территория — это все, что создано с целью устрашения врага»; но я не знаю способа, которым наш мятежный враг был бы более напуган, чем если бы ему сказали, что его курс неизбежно приведет его штат к территориальному состоянию. Пусть этот принцип будет принят, и он внесет существенный вклад в ту консолидацию Союза, которая была так близка сердцу Вашингтона.

Необходимость этого принципа очевидна как сдерживающий фактор против беззаконной мстительности и бесчеловечности мятежных штатов, будь то против сторонников Союза или против вольноотпущенников. Сторонники Союза в Виргинии уже дрожат при мысли о том, что их передадут правительству штата, управляемому изначальными мятежниками, притворяющимися патриотами; но вольноотпущенники, которые только недавно получили свое право по рождению, оправданно испытывают еще большую тревогу, опасаясь, что оно будет потеряно, как только будет обретено. Г-н Солсбери, сенатор от Делавэра, с самой поучительной откровенностью объявил в публичных дебатах, что будут делать восстановленные правительства штатов. Предполагая, что местные правительства будут сохранены, он предсказывает, что в 1870 году в Соединенных Штатах будет больше рабов, чем было в 1860 году, и затем раскрывает причину следующим образом, все из чего можно найти в «Congressional Globe».

«Своими актами вы пытаетесь освободить рабов. Вы не хотите иметь их среди себя. Вы оставляете их там, где они есть. Тогда каков будет результат? Я полагаю, что местные правительства штатов будут сохранены. Если они будут сохранены, если люди имеют право создавать свои собственные законы и управлять собой, они не только снова поработят каждого человека, которого вы пытаетесь освободить, но они снова поработят всю расу».

И не только сенатор от Делавэра выступал с ужасной угрозой повторного порабощения. Она была высказана даже г-ном Уили, мягким сенатором от Виргинии, выступавшим от имени прав штатов. Газеты подхватили и повторили этот отвратительный мотив. То есть, независимо от того, что может быть сделано для эмансипации, будь то прокламацией Президента или даже Конгрессом, штат, возобновляя свое место в Союзе, в осуществлении своей суверенной власти снова поработит каждого цветного человека в своей юрисдикции; и это угроза из Делавэра и даже из возрожденной Западной Виргинии! Я благодарен сенаторам за их откровенность. Если бы потребовался дополнительный мотив для той настойчивости, с которой я утверждаю власть Конгресса, он был бы найден в претензиях, столь дико провозглашенных. Во имя Небес, давайте не пожалеем усилий, чтобы спасти страну от такого позора, а угнетенный народ — от дополнительного насилия.

Цитируя г-на Уили, я хочу, чтобы его точные слова были поняты, чтобы страна могла увидеть необходимость действий Конгресса. Выступая против эмансипации в округе Колумбия, он описал несчастную судьбу вольноотпущенника.

«Предположим, они эмансипированы, что тогда? Являются ли они свободными людьми на деле? Будут ли они иметь права свободных людей? Сэр, такая идея совершенно ошибочна. Практически это не будет означать ничего. Вы не можете превратить раба в свободного человека актом Конгресса. Хартия его свободы может быть написана, зарегистрирована и принята как закон со всеми формальностями законодательства, и все же он должен оставаться фактически рабом».

Продолжая в том же духе в более поздних дебатах по Биллю о конфискации, который предусматривал эмансипацию в определенных случаях, сенатор сказал:

«Сэр, каков будет необходимый и неизбежный результат этой политики, если она будет осуществлена? Он будет заключаться в том, что Виргиния, из-за этого увеличения свободного негритянского населения в результате действия этого билля, будет вынуждена не только снова поработить тех, кто может быть освобожден в результате действия настоящего билля, но также снова поработить шестьдесят тысяч свободных негров, уже находящихся там... Сэр, зло будет невыносимым, и результатом будет повторное порабощение рабов, таким образом освобожденных, а также тех, кто уже свободен в нашем штате».

Я цитирую эти слова с крайней болью. Их автор не известен как фанатик рабства. Поэтому они раскрывают ужасную опасность, которую Конгресс должен предотвратить.

«Однажды свободный — всегда свободный». Это правило права и инстинкт человечности. Это самоочевидная аксиома, которую отрицали только тираны и работорговцы. Брутальная претензия, столь ярко выдвинутая, уже заставляет нас всех быть начеку. Не должно быть никаких шансов или лазеек для такого невыносимого, бросающего вызов Небесам беззакония. Увы! В истории человечества были преступления, но я не знаю ни одного чернее этого. Были акты низости, но я не знаю ни одного более совершенно подлого. Против возможности такой жертвы мы должны взять обязательство, которое нельзя отменить; и это можно найти только в полномочиях Конгресса.

Конгресс уже сделал многое. Помимо своего благородного Акта об эмансипации, он предусмотрел, что каждое лицо, виновное в государственной измене или в подстрекательстве или содействии восстанию, должно быть «лишено права занимать любую должность в Соединенных Штатах»; и другим Актом он предусмотрел, что каждое лицо, избранное или назначенное на любую почетную или доходную должность при Правительстве Соединенных Штатов, должно перед вступлением в свои обязанности принять и подписать присягу или подтверждение в том, что оно «никогда добровольно не брало в руки оружие против Соединенных Штатов с тех пор, как стало их гражданином», или «добровольно не оказывало помощи, поддержки, совета или поощрения лицам, участвующим в вооруженной враждебности против них», или «не стремилось, не принимало и не пыталось осуществлять функции какой-либо должности вообще, под какой-либо властью или мнимой властью, враждебной Соединенным Штатам». Эта присяга является препятствием для возвращения на национальную должность любого, кто принимал участие в действиях мятежников. Она заранее исключает всю преступную компанию. Но эти же лица, отвергнутые Национальным правительством, остаются свободными занимать должности в штатах; и здесь еще один мотив для дальнейших действий Конгресса. Присяга хороша, насколько она действует; больше должно быть сделано в том же духе.

Но достаточно. Дело ясно. Взгляните на мятежные штаты, взявшиеся за оружие против того отеческого правительства, которому, как высшему условию конституционного существования, они обязаны долгом и любовью; и взгляните на все законные власти, исполнительную, законодательную и судебную, в этих штатах, оставленные и вакантные. Остается только, чтобы Конгресс вошел и принял надлежащую юрисдикцию. Если мы не готовы воскликнуть вместе с Берком, говоря о революционной Франции: «Это лишь пустое место на политической карте», мы можем, по крайней мере, принять ответ, брошенный Мирабо, что это пустое место — вулкан, красный от пламени и переполненный потоками лавы. Но имеем ли мы дело с ним как с «пустым местом» или как с «вулканом», юрисдикция, гражданская и военная, сосредоточена в Конгрессе, чтобы быть использованной для счастья, благополучия и славы американского народа — превращая рабство в свободу, а нынешний хаос в космос вечной красоты и силы.

БЕНДЖАМИН ФРАНКЛИН И ДЖОН СЛАЙДЕЛЛ В ПАРИЖЕ.

Статья в Atlantic Monthly, ноябрь 1863 г.

Эта статья первоначально появилась под названием «Монография из старой записной книжки». Помимо любопытства дискуссии, целью в критический момент было противопоставление дипломатического представителя наших отцов в Париже и представителя мятежного рабства с новым призывом к Франции. Это было в том же духе, что и недавняя речь о наших иностранных отношениях.

В знаменитой речи, произнесенной в Палате лордов 6 марта 1838 года против восточной работорговли, лорд Брум прерывает ход своего красноречия следующим иллюстративным отступлением.

«Я часто слышал споры среди критиков о том, какая из всех цитат была наиболее подходящей, наиболее тесно применимой к иллюстрируемому предмету; и пальма первенства обычно присуждается той, которая применила к д-ру Франклину строку из Клавдиана —

‘Eripuit fulmen cœlo, mox sceptra tyrannis’;

все же существует разница во мнениях, и даже эта цитата, как бы удивительно точна она ни была, имеет соперников».

Британский оратор ошибается, приписывая этот замечательный стих Клавдиану, возможно, введенный в заблуждение воспоминанием о созвучных словах этого поэта —

“Rapiat fulmen sceptrumque Typhœus.”[218]

И он также ошибается в цитировании самого стиха, который он не может привести с полной точностью. И эта двойная ошибка становится более заметной, когда она появляется в тщательно подготовленном сборнике речей, пересмотренном на досуге и сохраненном в постоянных томах.

Красота этого стиха, даже в его наименее точной форме, не будет подвергнута сомнению, особенно применительно к Франклину, который до Американской революции, в которой он сыграл столь выдающуюся роль, уже пробудил восхищение мира, извлекая молнию с небес. Но, помимо своей признанной красоты, этот стих имеет исторический интерес, который никогда не был адекватно оценен. Появившись в тот момент, когда он появился, он тесно связан с признанием американской независимости. Проще говоря, он называет Георга III «тираном» и объявляет, что скипетр был вырван из его рук. Это был счастливый союзник Франклина во Франции и с тех пор является вдохновляющим голосом. В последнее время он был принят городом Бостоном и выгравирован на граните золотыми буквами в честь своего величайшего сына и гражданина. Возможно, не будет совсем лишним пересказать историю стиха, который справедливо привлек столько внимания и в истории цивилизации был более ценен, чем весь штат Южная Каролина.

С момента своего первого применения к Франклину этот стих вызвал нечто большее, чем любопытство. Лорд Брум говорит нам, что его часто обсуждают в частных кругах. Есть и другие свидетельства интереса, который он вызвал. Например, в раннем номере «Notes and Queries» есть следующий запрос: —

«Можете ли вы сообщить мне, кто написал строку о Франклине,

‘Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis’?

Генри Х. Брин.

Сент-Люсия».

Последующий автор в той же работе, назвав стих «пародией» на определенную строку древности, говорит: «Я не могу, однако, сказать, кто адаптировал эти слова к карьере Франклина. Был ли это Кондорсе?» Другой автор в той же работе говорит: «Надпись была написана Мирабо».

Я хорошо помню светское развлечение в Бостоне, где выдающийся ученый нашей страны, в ответ на вопрос за столом, сказал, что стих основан на строке из «Astronomicon» Манилия, которую он повторил: —

“Eripuitque Jovi fulmen, viresque tonandi.”[223]

Джон Куинси Адамс, который присутствовал, по-видимому, согласился. Г-н Спаркс в своих примечаниях к переписке Франклина приписывает ему то же происхождение. Но есть и другие места, где его происхождение прослеживается с большей точностью. Один из корреспондентов «Notes and Queries» говорит, что он читал, но не помнит где, «что эта строка была непосредственно взята из одной в «Anti-Lucretius» кардинала Полиньяка». Другой корреспондент показывает промежуточный авторитет. Мои собственные заметки были сделаны без какого-либо знания этих исследований, которые, фиксируя его литературное происхождение, не показывают его важный характер, особенно как иллюстрирующий историческую эпоху.

Стих нельзя найти ни у одного древнего писателя — ни у Клавдиана, ни у кого-либо еще. Ясно, что он не происходит из древности, если только косвенно; также не кажется, что во время его первого появления он относился к какому-либо древнему писателю. Манилий не упоминался. Это современное изобретение, и оно было сочинено после прибытия Франклина в Париж с его важной миссией. Сначала он был анонимным, но приписывался иногда Д’Аламберу, а иногда Тюрго. Вне всякого сомнения, это не было произведением Д’Аламбера, в то время как он найден в трудах Тюрго, опубликованных после его смерти, в следующей форме: —

“Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis.”[227]

Редактор не дает объяснения обстоятельств, при которых был написан стих; но он приведен среди поэтических сборников автора, сразу после перевода на французский язык «Опыта о человеке» Поупа, в связи со следующим французским сочинением, озаглавленным «Стихи под портретом Бенджамина Франклина»: —

“Le voilà ce mortel dont l’heureuse industrie

Sut enchaîner la Foudre et lui donner des loix,

Dont la sagesse active et l’éloquente voix

D’un pouvoir oppresseur affranchit sa Patrie,

Qui désarma les Dieux, qui réprime les Rois.”

Одиночный латинский стих — это удивительная замена этим расплывчатым и слабым строкам.

Если бы были какие-либо сомнения относительно его авторства, они были бы устранены положительным утверждением Кондорсе, который в своей «Жизни Тюрго», написанной вскоре после смерти этого великого человека, говорит: «Известен от Тюрго только один латинский стих, предназначенный для портрета Франклина»; и он дает стих в этой форме: —

“Eripuit cœlo fulmen, mox sceptra tyrannis.”[228]

Но Спаркс и Минье, а также оба биографических словаря Франции — Мишо и Дидо — приписывая его Тюрго, сходятся в форме, уже процитированной из трудов Тюрго, которая была также принята Женгене, ученым, который сделал так много для иллюстрации итальянской литературы, на титульном листе его «Science du Bon-Homme Richard», с сокращенной жизнью Франклина в 1794 году, и Кабанисом, который жил в такой близости с Франклином. Нельзя сомневаться, что это была окончательная форма, которую принял стих — так как она, несомненно, лучшая.

Этот стих не был обычным событием. Это было новое выражение французского союза и гарантия независимости. После его появления и всеобщего принятия для Франции не было пути назад.

Чтобы оценить его важность в ознаменовании и помощи великой эпохе, необходимо помнить определенные даты. Франклин прибыл в Париж со своей миссией к концу 1776 года. Он уже подписал Декларацию независимости, и его нынешней обязанностью было добиться признания Франции для новой власти. Очень умная мадам дю Деффан в своей забавной переписке с Горацием Уолполом описывает его во время визита к ней «в меховой шапке на голове и очках на носу», в том же маленьком кругу с мадам де Люксембург, великой дамой того времени, аббатом Бартелеми и герцогом де Шуазелем, бывшим премьер-министром. Это было 31 декабря 1776 года. Неплохое начало. Последовало более года усилий и тревог, скрашенных, наконец, капитуляцией Бергойна при Саратоге. 6 февраля 1778 года работа американского полномочного представителя была увенчана подписанием двух договоров о союзе и торговле, которыми Франция признала нашу независимость и пообещала свою военную поддержку. 13 марта один из этих договоров, с дипломатической нотой, объявляющей, что колонии являются свободными и независимыми штатами, был сообщен британскому правительству в Лондоне, которое незамедлительно ответило на него объявлением войны. 20 марта Франклин был принят королем в Версале, и эта замечательная сцена описана тем же женским пером, которому мы обязаны ранним взглядом на него по прибытии в Париж. Но на протяжении всего этого промежуточного периода он жил не неизвестным. Действительно, он сразу стал знаменитостью. Лакретель, выдающийся французский историк, говорит: «По эффекту, который Франклин произвел во Франции, можно было сказать, что он выполнил свою миссию не при дворе, а перед свободным народом... Его добродетели и слава вели переговоры за него».

Кондорсе, который был частью того интеллектуального общества, которое приветствовало нового полномочного представителя, оставил запись о его приеме. «Знаменитость Франклина в науках, — говорит он, — дала ему дружбу всех, кто любит или культивирует их, то есть всех, кто оказывает реальное и длительное влияние на общественное мнение. По прибытии он стал объектом почитания для всех просвещенных людей и любопытства для других. Он подчинился этому любопытству с естественной легкостью своего характера и с убеждением, что тем самым служит делу своей страны. Было честью видеть его. Люди повторяли то, что слышали от него. Каждый праздник, который он был готов принять, каждый дом, куда он соглашался пойти, распространял в обществе новых поклонников, которые становились столькими же сторонниками Американской революции... Люди, которых чтение философских книг тайно расположило к любви к свободе, стали энтузиастами свободы чужого народа... Вскоре поднялся общий крик в пользу Американской войны, и друзья мира не осмеливались даже жаловаться, что мир был принесен в жертву делу свободы». Это живая картина очевидца. Но все авторитеты сходятся в ее правдивости. Даже Капефиг, чье дело — принижать все, что действительно велико, и особенно стирать имена, связанные с человеческой свободой, в то время как, подобно другому «Старому Смертному», он начищает надгробия королевских любовниц, все же вынужден засвидетельствовать популярность и влияние, которых достиг Франклин. Критик останавливается на том, что он называет его «квакерским нарядом», его «белье такое белое под коричневой одеждой», а также на искусстве философа, который понимал Францию и хорошо знал, «что популярный человек вскоре становится более могущественным, чем сама власть»; но он не может отрицать, что философ «выполнял свои обязанности с большим превосходством» или что он сразу стал знаменитым. Биограф Дианы де Пуатье, мадам де Помпадур и мадам дю Барри, естественно, преуменьшал бы значение представителя науки и революции.

Из других источников поступают согласующиеся свидетельства. Корреспондент в Париже писал: «Он теперь поглощает все внимание публики. Люди всех рангов отдают ему должное. Его обходительность и любезное поведение завоевали ему уважение величайших людей в этом королевстве». Другой писал немного позже: «Когда д-р Франклин появляется на людях, это больше похоже на публичного, чем на частного джентльмена, и любопытство людей увидеть его так велико, что можно сказать, что за ним следует благородная толпа». Его таинственная сила была подтверждена американской газетой, объявляющей о его намерении «вскоре произвести электрическую машину такой удивительной силы, что вместо того, чтобы дать легкий удар по локтям пятидесяти или ста тысяч человек, которые соединены рука об руку, она даст сильный шок даже самой природе, чтобы разъединить королевства, соединить острова с континентами и сделать людей одной нации чужими и врагами друг другу». Лондонская газета, которая называла его «старым лисом», признавала его силу.

Влияние Франклина было велико, превосходя влияние любого американца в Европе с тех пор. Его присутствие придало характер делу, которое он представлял, и было постоянной рекомендацией нашей страны. Джефферсон, который прослужил с ним два года в Париже, описывает его влияние там и в ответ на обвинение в подчиненности говорит многозначительными словами: «Он обладал доверием этого правительства в высшей степени, настолько, что можно истинно сказать, что они были больше под его влиянием, чем он под их. Факт в том, что его характер был настолько любезен и примирителен, его поведение настолько рационально, никогда не настаивая на невозможном или даже на вещах, необоснованно неудобных для них, короче говоря, настолько умеренно и внимательно к их трудностям, а также к нашим собственным, что то, что его враги называли подчиненностью, я видел, было лишь тем разумным расположением, которое, осознавая, что преимущества не должны быть на одной стороне, уступая то, что справедливо и либерально, более верно в получении либеральности и справедливости». Легко понять, как такой характер получил от французского народа славу вырывания скипетра у тирана.

Прибытие Франклина вскоре сопровождалось отъездом юного Лафайета, который пересек море, чтобы предложить свой вдохновенный меч на службу американской свободе. Наше дело было теперь широко известно. В переполненных кафе и местах общественного пользования его обсуждали с симпатией и восхищением. И Франклин был настолько полностью признан представителем новых идей, что император Австрии Иосиф II, будучи профессиональным реформатором, посещая Францию под именем графа Фалькенштейна, как сообщается, заметил, когда его попросили увидеть его: «Мое дело — быть роялистом», — тем самым отдавая дань уважения реальному характеру того, в ком была олицетворена Республика.

Франклин сразу же, по естественному влечению, стал желанным гостем той блестящей компании философов, которые оказали такое влияние на восемнадцатый век. «Энциклопедия» была их работой, и они были хозяевами в Академии. Он был принят в их гильдию. За знаменитым столом барона Гольбаха, где дважды в неделю, в воскресенье и четверг, за обедом, длившимся с двух до семи часов, собирались остроумцы того времени, он нашел гостеприимный стул. Но больше всего он был дома у мадам Гельвеций, вдовы богатого и красивого философа, чье имя, происходящее из Швейцарии, сейчас почти неизвестно. В ее доме он встречал в социальном общении Д’Аламбера, Дидро, Гольбаха, Морелле, Кабаниса и Кондорсе с их сверстниками. Там также был Тюрго, величайший из всех. Был еще один, знаменитый в некоторых отношениях, как любой из них, но ведущий другую жизнь, которого Франклин часто видел — Карон Бомарше, автор уже «Севильского цирюльника», как он был впоследствии «Женитьбы Фигаро», который, отвернувшись от непревзойденного успеха в театре, проявил свой особый гений, чтобы привлечь французское правительство на сторону борющихся колоний, предсказал их триумф и, наконец, под вымышленным именем торгового дома стал агентом графа де Верженна в предоставлении тайных поставок оружия до признания независимости. Предполагается, что через этого популярного драматурга Франклин поддерживал связь с французским правительством, пока маска не была сброшена.

Вне всякого сомнения, Тюрго — один из самых замечательных умов, которые произвела Франция. Он был по натуре философом и реформатором; но он был также государственным деятелем, с местом в кабинете Людовика XVI, сначала как министр морского флота, а затем как генеральный контролер финансов. Возможно, ни один министр никогда не изучал более полно благо народа. Его администрация была одним постоянным благодеянием. Но он был слишком хорош для своего века — или, скорее, век был недостаточно хорош для него. Короля убедили расстаться с ним, забыв его ранние слова: «Вы и я — единственные два человека, которые действительно любят народ». Это было где-то в мае 1776 года; так что Франклин по прибытии нашел этого выдающегося француза свободным от всех ограничений министерской должности. Характер Тюрго показывает, как естественно он сочувствовал колониям, борющимся за независимость, особенно когда их представлял такой человек, как Франклин. В конкурсном эссе своей юности, написанном в 1750 году, когда ему было всего двадцать три года, он предсказал Американскую революцию. Вот его замечательные слова: —

«Колонии подобны плодам, которые держатся на дереве только до своей зрелости. Став достаточными сами себе, они делают то, что сделала Карфаген, то, что Америка однажды сделает».

Одним из его последних актов перед уходом из министерства было подготовка мемуара об Американской войне для информации и по просьбе короля, где он говорит, что «идея абсолютного отделения колоний и материнской страны кажется бесконечно вероятной — что, когда независимость колоний будет полной и признанной самими англичанами, произойдет полная революция в политических и коммерческих отношениях Европы и Америки — и что все родительские государства будут вынуждены отказаться от всякой империи над своими колониями, оставить им полную свободу торговли со всеми нациями и довольствоваться разделением с другими этой свободы и сохранением со своими колониями уз дружбы и братства». Этот мемуар французского государственного деятеля датирован 6 апреля 1776 года, почти за три месяца до Декларации независимости.

Покинув министерство, Тюрго посвятил себя литературе, науке и благотворительности, переводя оды Горация и части Вергилия, изучая геометрию с Боссю, химию с Лавуазье, астрономию с Рошоном и интересуясь всем, чем продвигается человеческое благополучие. Такой характер, с таким опытом управления и пророк американской независимости, был естественно готов приветствовать Франклина не только как философа, но и как государственного деятеля.

Классическое приветствие было частично предвосхищено — по крайней мере, в безуспешной попытке. Барон Гримм в той интересной и поучительной «Correspondance», подготовленной первоначально для пользы далеких дворов, но теперь составляющей литературный и социальный памятник периода, упоминает под датой октября 1777 года, что следующие французские стихи были сделаны для портрета Франклина работы Кошена, гравированного Сен-Обеном: —

“C’est l’honneur et l’appui du nouvel hémisphère;

Les flots de l’Océan s’abaissent à sa voix;

Il réprime ou dirige à son gré le tonnerre:

Qui désarme les dieux, peut-il craindre les rois?”[245]

Эти строки, кажется, содержат ту же идею, что и в стихе Тюрго. Но они были подавлены в то время цензором на том основании, что они были «богохульными», хотя в примечании добавлено, что «они касались только короля Англии». Было ли это потому, что переговоры с Франклином еще не были достаточно продвинуты? И здесь отметьте даты.

Только после сообщения Великобритании о Договоре о союзе и приема Франклина в Версале печать, кажется, была сломана. Барон Гримм в своей «Correspondance» под датой апреля 1778 года делает следующую запись.

«Очень красивый латинский стих был сделан для портрета д-ра Франклина —

‘Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis.’

Это счастливая имитация стиха из «Anti-Lucretius» —

‘Eripuitque Jovi fulmen, Phœboque sagittas.’”[246]

Вот самое раннее упоминание этого стиха, подтверждающее его происхождение. Ничего больше не говорится об «Anti-Lucretius»; ибо в тот день он был знаком каждому образованному человеку. Но я расскажу о нем, прежде чем закончу.

Всего несколько дней спустя стих появляется в переписке мадам д’Эпине, чьи близкие отношения с бароном Гриммом — предмет любопытства и скандала — объяснят ее раннее знание о нем. Она записывает его в письме к очень замечательному итальянскому аббату Галиани под датой 3 мая 1778 года. И она продолжает давать перевод на французские стихи, который, по ее словам, «Д’Аламбер сделал на днях, проснувшись». Галиани, который сам был мастером латинского стихосложения и внимательно следил за судьбами Америки, должно быть, наслаждался данью уважения. В письме, написанном вскоре после этого, он входит во все величие случая. «Вы, — говорит он, — в этот час решили величайшую революцию земного шара — вопрос о том, будет ли Америка править Европой или Европа продолжит править Америкой. Я бы поставил в пользу Америки». В этих словах неаполитанец сказал столько же, сколько Тюрго.

Я не могу цитировать Галиани, не добавив, что никто не видел Америку более пророческим глазом, чем этот вдохновенный Пульчинелла из Неаполя. Еще 18 мая 1776 года, за несколько недель до Декларации независимости и гораздо дольше, чем она была известна в Европе, он писал: «Настала эпоха для полного падения Европы и для переселения в Америку... Не покупайте тогда свой дом на Шанз-Элизе, а в Филадельфии. Несчастье для меня в том, что в Америке нет аббатств». Однажды фаворит в том самом кругу, где приветствовали Франклина, он покинул Париж ради Италии до прибытия переговорщика, так что он знал о дани уважения только через верную переписку.

Вскоре после этого стих появляется в другой сцене. Он достиг салонов мадам Дубле, откуда был перенесен в «Mémoires Secrets» Башомона под датой 8 июня 1778 года как «очень красивый стих, вполне подходящий для характеристики г-на Франклина и для того, чтобы служить надписью для его портрета». Эти мемуары, как хорошо известно, являются записью новостей и городских разговоров, собранных в кругу этой почтенной Эгерии сплетен; и вот доказательство публичности, которую это приветствие быстро получило.

Стих был теперь справедливо запущен. Война была в разгаре между Францией и Великобританией. Больше не было причин, почему новый союз между Францией и Соединенными Штатами не должен был быть помещен под покровительство гения, и почему та же рука, которая вырвала молнию с небес, не должна была иметь славу вырывания скипетра у короля Георга III. Настало время для свободной речи. Он больше не был «богохульным».

Будет замечено, что эти записи этого стиха не упоминают непосредственного автора. Был ли он неизвестен в то время? Или тот факт, что он недавно был министром кабинета, побудил его спрятаться за маской? Тюрго был мастером эпиграммы — как свидетельствуют ужасные строки о Фридрихе Прусском; но он был очень осторожен в поведении. «Никто, — сказал Вольтер, — так искусен запускать стрелу, не показывая руки». Есть письмо от не менее важного лица, чем Д’Аламбер, которое раскрывает кое-что о «шлифовке», которой подвергся стих, и кое-что о лицах, с которыми консультировались. К несчастью, письмо без даты; также неясно, кому оно было адресовано, кроме того, что «cher confrère» кажется подразумевает, что это было брату по Академии. Это письмо найдено в работе, которая теперь известна как компиляция маркиза Гаэтана де ла Рошфуко, озаглавленной «Mémoires de Condorcet sur la Révolution Française, extraits de sa Correspondance et de celles de ses Amis», и введено следующими словами маркиза: —

«Известно, как Франклина чествовали, когда он приехал в Париж, потому что он был представителем республики. Философы, особенно, приняли его с энтузиазмом. Можно сказать, среди прочего, что Д’Аламбер потерял сон; и мы собираемся доказать это письмом, которое он написал, ломая голову, чтобы сочинять стихи в честь Франклина».

Письмо затем приведено следующим образом: —

«Пятница утром.

Мой дорогой коллега — ... Вы знакомы со стихом о Франклине —

‘Eripuit cœlo fulmen, mox sceptra tyrannis.’

Вы должны, безусловно, заставить поместить его в парижскую газету, если его там еще нет.

Я склонен согласиться с Лагарпом, что sceptrumque лучше: во-первых, потому что mox sceptra немного жестко, а затем потому что mox, согласно словарю Геснера, который приводит примеры, означает одинаково statim или deinde, что создает двусмысленность, mox eripuit или mox eripiet.

«Как бы то ни было, вот как я попытался перевести этот стих для портрета Франклина: —

‘Tu vois le sage courageux

Dont l’heureux et mâle génie

Arracha le tonnerre aux dieux

Et le sceptre à la tyrannie.’

Если вы найдете эти стихи достаточно сносными, чтобы люди не смеялись надо мной, вы можете поместить их в парижскую газету, даже с моим именем. Я буду гордиться тем, что воздаю эту дань уважения Франклину, но при условии еще раз, что вы найдете стихи пригодными для печати. Поскольку я не претендую на них, я буду совершенно доволен, если вы отвергнете их как плохие.

«Третий стих можно было бы поставить, A ravi le tonnerre aux cieux или aux dieux. Я бы предпочел другое; но вы выберете».

Из этого письма следует, что критическое суждение Лагарпа, подтвержденное Д’Аламбером, склонилось в пользу sceptrumque как лучшего, чем mox sceptra.

Стих Тюрго был не единственным в своем свидетельстве. Инцидент, точно современный этому, показывает, насколько полностью Франция попала под очарование американского дела. Вольтер, признанный глава французской литературы в блестящем восемнадцатом веке, после многих лет занятого изгнания в Фернее, в окрестностях Женевы, где он владел своим далеко идущим скипетром, был побужден в старости посетить Париж еще раз, прежде чем он умрет. Он покинул свое швейцарское убежище 6 февраля 1778 года, в тот самый день, когда Франклин подписал союз с Францией, и после путешествия, которое напоминало прогресс суверена, прибыл в Париж 10 февраля. Он был сразу окружен почетом всех самых выдающихся в литературе и науке, в то время как театр, благодарный за его вклад, соперничал с Академией. Было два персонажа, на которых патриарх, как его нежно называли, расточал свою собственную дань уважения. Он уже адресовал Тюрго самое замечательное послание в стихах, настроение которого можно увидеть в его названии «Épître à un Homme»; но, увидев отвергнутого государственного деятеля, который был так верен благожелательным идеям, он вышел вперед, чтобы встретить его, говоря всей душой: «Позвольте мне поцеловать руку, которая подписала спасение народа». Сцена с Франклином была еще более трогательной. Вольтер начал на английском, на котором он говорил в начале жизни, но, потеряв привычку, вскоре перешел на французский, говоря, что он «не может сопротивляться желанию поговорить на один момент на языке Франклина». Последний привел с собой своего внука, для которого он попросил благословения. «Бог и свобода», — сказал Вольтер, положив руки на голову ребенка; «это единственное благословение, подходящее для внука Франклина». Несколько недель спустя, на публичном заседании Академии, они были помещены бок о бок, когда среди аплодисментов просвещенной компании два старика встали и обнялись. Политические триумфы Франклина и драматические триумфы Вольтера вызвали восклицание: «Солон и Софокл обнимаются!» Это было больше, чем это. Это были Франция и Америка, обнимающиеся под благословением «Бога и свободы». Всего месяц спустя Вольтер умер. Но союз с Францией получил новую гарантию, а дело американской независимости — неизменный импульс.

Тюрго не дожил до окончательного триумфа, которому он дал столь замечательное выражение. Он скончался 20 марта 1781 года, за несколько месяцев до той «венчающей милости» — взятия Корнуоллиса, и почти за два года до подписания Предварительных мирных статей, по которым колонии были признаны свободными и независимыми штатами. Но его привязанность к Франклину была одной из радостей его последних лет. Помимо стихов, о которых так часто упоминалось, существует интересный случай, свидетельствующий об общности идей между ними, если не о прямом влиянии Тюрго. Капитан Кук, выдающийся мореплаватель, который «направил британский дуб в неведомый мир», находился в далеких морях в экспедиции. Такое предприятие, естественно, заинтересовало Франклина, и в духе утонченного гуманизма он стремился уберечь его от случайностей войны. Соответственно, он выдал паспорт, адресованный «всем капитанам и командирам вооруженных судов, действующих по поручению Конгресса Соединенных Штатов Америки, находящихся ныне в состоянии войны с Великобританией», где, изложив характер плавания английского мореплавателя, он продолжал: «Настоящим самым настоятельно рекомендуется каждому из вас, чтобы в случае, если упомянутое судно, которое, как ожидается, вскоре вернется в европейские моря, попадет в ваши руки, вы не рассматривали его как врага, не допускали никакого разграбления находящегося на нем имущества и не препятствовали его немедленному возвращению в Англию путем задержания или отправки в любую другую часть Европы или в Америку, но чтобы вы отнеслись к упомянутому капитану Куку и его людям со всей вежливостью и добротой, оказывая им, как общим друзьям человечества, всю посильную помощь, в которой они могут нуждаться». Этот документ датирован 10 марта 1779 года. Но Тюрго опередил Франклина. При первой же угрозе войны он представил французскому правительству меморандум, на основании которого было отдано распоряжение, чтобы с капитаном Куком обращались не как с врагом, а как с благодетелем всех европейских наций. Здесь был триумф цивилизации, от которого выиграли и мы; ибо такой пример универсален и обладает бессмертным влиянием.

Существует еще одно обстоятельство, которое следует упомянуть как раскрывающее тождество симпатий у этих двух выдающихся личностей. Каждый из них стремился жениться на мадам Гельвеций: Тюрго — в молодости, когда она была еще мадемуазель Линивиль, принадлежавшей к семье из двадцати одного ребенка из замка в Лотарингии, и была племянницей мадам де Графиньи, автора «Перуанских писем»; Франклин — в старости, будучи желанным гостем в интеллектуальном обществе, которое эта овдовевшая дама продолжала собирать вокруг себя в Отёе, по соседству с Парижем и недалеко от его собственного дома в Пасси. На протяжении всего своего пребывания во Франции он поддерживал неразрывные отношения с этим кругом, часто обедая с ними и внося большой вклад в их веселье, в то время как мадам Гельвеций со своими друзьями обедала у него раз в неделю. Со слезами на глазах он расставался с той, которую никогда не надеялся увидеть снова в этой жизни; и по прибытии в свой американский дом он обратился к ней со словами трогательной нежности: «Я простираю к вам свои руки, несмотря на необъятность морей, разделяющих нас, в ожидании небесного поцелуя, который, я твердо верю, однажды дам вам».

В постоянную группу вокруг мадам Гельвеций входили Кабанис и Морелле, оба много лет жившие под ее гостеприимным кровом. Первому из них мы обязаны интересным отрывком, процитированным выше. Близость с Франклином подтверждается и другими способами. Никто, кто посещал Императорскую библиотеку в Париже, не может забыть его очень приятную автограф-записку на французском языке, касающуюся мадам Гельвеций, выставленную в той же витрине, что и автограф-записка Генриха IV к Габриэль д’Эстре.

Еще один штрих добавляет миссис Адамс, которая в своей семейной переписке описывает сцену в доме Франклина. «Доктор вошел в одну дверь, она [мадам Гельвеций] — в другую; после чего она бросилась к нему, схватила его за руку, “Hélas, Franklin!” — затем дала ему двойной поцелуй, один в каждую щеку, а другой в лоб... Она вела основную часть беседы за обедом, часто сцепляя свою руку с рукой Доктора». Франклин отзывался о ней как о «подлинной француженке, полностью свободной от жеманства или скованности в поведении, и одной из лучших женщин в мире». Мадам Гельвеций скончалась в Отёе 12 августа 1800 года в возрасте восьмидесяти одного года и, согласно ее желанию, была похоронена в своем саду. Несколько лет спустя тот же дом стал местом жительства Бенджамина Томпсона, графа Румфорда, который там скончался и был похоронен на соседнем кладбище.

Но история со стихами еще не закончена. И здесь она переплетается с историей Франклина в Париже, составляя эпизод Американской революции. Стихи были написаны для портрета. И теперь, когда был сделан дорогостоящий первый шаг, портрет Франклина можно было увидеть повсюду — в живописи, скульптуре и гравюре. Я насчитал в превосходной коллекции Императорской библиотеки в Париже сорок семь гравированных изображений его головы. На королевской выставке картин нашлось место и республиканскому портрету, и имя Франклина было напечатано полностью в каталоге — обстоятельство, которое не осталось незамеченным в то время; ибо «Английский шпион», фиксируя это, трактует как «объявление о том, что он начал выходить из своей безвестности». Тот же любопытный источник, описывая праздник в Марселе, сообщает под датой 20 марта 1779 года: «Я был поражен, войдя в зал, увидев толпу портретов, изображающих повстанцев; но портрет г-на Франклина особенно привлек мое внимание из-за девиза: “Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis”. Это было начертано недавно, и все восхищались этой возвышенной истиной». Таким образом, Франция была полностью, не только в своем светском центре, где мода диктует закон, но и на своих отдаленных окраинах, привержена делу, представителем которого был Франклин.

Как в научных залах и популярных местах отдыха, так и во дворце принцев находился наш полномочный представитель. Биограф принца де Конде с восхищением останавливается на прославленном характере, который во время великих дебатов и последовавших переговоров приковал к себе взоры Парижа, Версаля, да и всего королевства — хотя и в простом, фермерском обличье, столь непохожем на тех позолоченных полномочных представителей, к которым привыкла Франция, — и он с большой симпатией рассказывает, что принц после двухчасовой беседы заявил, что «Франклин показался ему даже выше своей репутации». И здесь мы снова сталкиваемся с невольным свидетельством Капефига, который говорит, что его повсюду преследовали, завладевая «сердцами и умами», и что «его изображение в простом квакерском костюме было подвешено у очага бедняка и в будуаре модницы», — все это гармонирует с более сочувственной записью Лакретеля, который говорит, что «портреты Франклина можно было увидеть повсюду с этой надписью, которую сам Двор нашел справедливой и возвышенной: “Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis”».

Фрагонар, придворный художник короля, присоединился к этому обожанию. Французская газета описывает художника, проявляющего свои величайшие усилия «в элегантной картине, посвященной гению Франклина, который представлен одной рукой противопоставляющим эгиду Минервы удару молнии, который он первым научился укрощать своими проводниками, а другой приказывающим Богу Войны сражаться против Скупости и Тирании, в то время как Америка, благородно прислонившись к нему и держа в руке фасции, истинную эмблему союза американских штатов, с безмятежностью взирает на своих побежденных врагов». Затем говорится, что «художник на этой картине прекраснейшим образом выразил идею латинского стиха, который был столь справедливо применен к г-ну Франклину». Восторженный журналист, не довольствуясь картиной и стихами, принялся утверждать, что он французского происхождения. «Франклин кажется скорее французского, чем английского происхождения. Несомненно, что фамилия Франклин, или Франкелен, очень распространена в Пикардии, особенно в округах Виме и Понтье. Очень вероятно, что один из предков Доктора был жителем этой страны и отправился в Англию с флотом Жана де Бьянкура или тем, который был снаряжен знатью этой провинции». История Гомера, кажется, ожила.

Дань уважения мадам д’Удето была самой своеобразной. Эта дама, одна из загадок французского общества XVIII века, которую Руссо изобразил в пассаже необычайного пыла и сделал вдохновительницей своей «Новой Элоизы», принимала Франклина в своем замке под Парижем в блестящем кругу с банкетом и стихами в его честь. Знаменитого гостя по прибытии, а затем за обедом с каждым бокалом вина приветствовали новыми стихами, все из которых заканчивались приписыванием Тюрго. Вопрос в том, восхищаться ли философом в этом случае или жалеть его.

В сознании французов Франклин всегда ассоциировался с этим стихом; но такая ассоциация не была обычной славой. Маркиз де Шастелю, находясь на борту французского фрегата в Чесапикском заливе, на котором он собирался отбыть после тех путешествий, которые сделали так много для того, чтобы наша страна стала известна в Европе, адресовал послание профессору Мэдисону из Виргинии об изящных искусствах в Америке, где он рекомендует для всех крупных городов портрет Франклина «с латинским стихом, начертанным во Франции под его портретом». Таким образом, обучая наших отцов почтению, причитающемуся великому гражданину, великодушный француз не забыл свидетельство своего соотечественника.

Французская изобретательность не остановилась на Тюрго. Другие стихи были написаны в том же ключе. Гравюра Франклина работы Шевийе по портрету Дюплесси содержит такую дань уважения:—

“Honneur du Nouveau Monde et de l’Humanité,

Ce Sage aimable et vrai les guide et les éclaire;

Comme un autre Mentor, il cache à l’œil vulgaire,

Sous les traits d’un mortel, une Divinité.”

Под другой гравюрой Ф. Н. Мартине, где Франклин сидит в кресле, находятся эти строки:—

“Il a ravi le feu des cieux,

Il fait fleurir les arts en des climats sauvages;

L’Amérique le place à la tête des sages,

La Grèce l’auroit mis au nombre de ses Dieux.”

Именно при Дворе, даже в дворцовых пределах Версаля, портрет и его знаменитая надпись пережили свой самый примечательный опыт. Об этом есть достоверный отчет в «Мемуарах Марии-Антуанетты» ее приближенной, мадам Кампан. Этот женский летописец рассказывает, что Франклин появился при дворе в одежде американского фермера. Его прямые волосы без пудры, круглая шляпа, сюртук из коричневого сукна контрастировали с расшитыми блестками и вышивкой нарядами, напудренными и надушенными прическами придворных. Новизна очаровала живое воображение французских дам. Элегантные празднества устраивались в честь человека, о котором говорили, что он соединяет в себе славу одного из величайших естествоиспытателей с «теми патриотическими добродетелями, которые заставили его принять благородную роль Апостола Свободы». Мадам Кампан записывает, что она присутствовала на одном из этих празднеств, где самая красивая из трехсот дам была выбрана, чтобы возложить лавровый венок на седую голову американского философа и два поцелуя на щеки старика. Даже во дворце, на выставке севрского фарфора, медальон Франклина с легендой «Eripuit cœlo» и т. д. продавался прямо на глазах у короля. Мадам Кампан, однако, добавляет, что король избегал высказываться по поводу этого энтузиазма, который, «без сомнения, его здравый смысл заставлял его осуждать». Но один инцидент, названный «шуткой», который остался совершенно неизвестным, говорит больше, чем слова, объясняя тайные чувства Людовика XVI. Графиня Диана де Полиньяк, преданная Марии-Антуанетте, горячо разделяла «увлечение» Франклином. Король заметил это. Но здесь история должна быть рассказана на языке выдающейся дамы, которая ее записала: «Он приказал изготовить на Севрской мануфактуре ночной горшок, на дне которого был помещен медальон с легендой, столь модной, и послал его в качестве новогоднего подарка графине Диане». Таково было исключительное отношение к Франклину и надписи в его честь, которая была «так в моде». Придавая этому инциденту его естественное толкование, невозможно не прийти к выводу, что французский народ, а не король, санкционировал американскую независимость.

Поведение королевы в этом случае не зафиксировано, хотя та же словоохотливая летописица, бывшая спутницей Ее Величества, сообщает нам, что она не стеснялась выражать себя более открыто, чем король, по поводу участия Франции в пользу американской независимости, которой она постоянно противилась. Письмо Марии-Антуанетты, адресованное мадам де Полиньяк от 9 апреля 1787 года, выражает тщетное сожаление памятными словами: «Время иллюзий прошло, и сегодня мы дорого платим за наше увлечение и энтузиазм по поводу Американской войны». Очевидно, Мария-Антуанетта, как и ее брат Иосиф, считала, что ее «дело — быть роялисткой».

Но имя Франклина восторжествовало во Франции. Пока он продолжал там жить, его принимали с почестями; и когда после достижения независимости и окончательного исполнения всего, что было провозглашено в стихах Тюрго, он собрался вернуться домой, королева — которая с такой малой благосклонностью смотрела на дело, которое он столь грандиозно представлял, — прислала носилки, чтобы принять его больное тело и бережно доставить к морю. Когда начала проявляться великая Революция, его имя было встречено с новыми почестями; и это было естественно; ибо Французская революция была вспышкой того духа, который поднялся, чтобы приветствовать его. Вырвав скипетр у тирана, он преподал урок Франции. Его смерть, когда она наконец наступила, стала поводом для великолепной эвлогии Мирабо, который, заимствуя идею Тюрго, воскликнул с трибуны Национального собрания: «Античность воздвигла бы алтари могучему гению, который, на благо человечества, охватывая своей мыслью и небо, и землю, смог укротить молнию и тиранов». По его предложению Франция объявила траур по Франклину. Его бюст стал излюбленным украшением, и во время праздника Свободы его несли вместе с бюстами Сидни, Руссо и Вольтера перед народом, чтобы получить их почитание. Чуть позже выдающийся врач Кабанис, живший в тесном общении с Франклином, добавил свое свидетельство, сказав, что освобождение Соединенных Штатов было во многих отношениях его делом, и что Революция, самая важная для счастья людей из всех, что были совершены на земле, соединилась с одним из самых блестящих открытий физической науки, чтобы освятить его память; и он заключает, цитируя стихи Тюрго. Долгое время спустя его последний выживший спутник по веселому кругу мадам Гельвеций, оставаясь верным идее Тюрго, приветствовал его как «того великого человека, который поставил свою страну в число независимых государств и совершил одно из самых важных открытий века».

Пришло время взглянуть на этот стих в его литературных связях, от которых я был отвлечен его доминирующим значением как политического события; но это естественно повышает интерес к его происхождению.

Поэмой, послужившей прототипом знаменитого стиха, была «Анти-Лукреций, или о Боге и Природе» кардинала Мельхиора де Полиньяка. Ее автор принадлежал к тому патрицианскому дому, который был так тесно связан с Марией-Антуанеттой в ранней Революции и с Карлом X в поздней Революции, имевшему свою колыбель в горах Оверни, недалеко от колыбели Лафайета, и свою нынешнюю гробницу на историческом кладбище Пикпюс, рядом с гробницей Лафайета, так что эти два великих имени, представляющие противоположные идеи, начинаются и заканчиваются бок о бок. Он был не только автором, но и государственным деятелем и дипломатом при Людовике XIV и XV. Благодаря его дипломатии французский принц был избран королем Польши. Он представлял Францию на Утрехтском мире, где держался очень гордо по отношению к голландцам. По номинации Претендента, находившегося в то время во Франции, он получил кардинальскую шапку. В Риме он был фаворитом, как и в Версале, с некоторыми перерывами. Его внешность, выдающиеся манеры, гений и таланты — все рекомендовало его. Литературные почести были добавлены к политическим и церковным. Он наследовал кафедру Боссюэ в Академии. Но он не был лишен превратностей политической жизни. Впав в немилость при дворе, он был сослан в аббатство Бонпор. Там просвещенный Принц Церкви занялся опровержением Лукреция латинскими стихами.

Происхождение поэмы не лишено интереса. Встретив Бейля в Голландии, француз обнаружил, что неутомимый скептик настойчиво цитирует Лукреция, в чьих искусных стихах развивается и превозносится атеистический материализм Эпикура. Другие отвечали философу напрямую; но возмущенный христианин был побужден ответить поэту, через которого провозглашалась опасная система. Его поэма была, таким образом, оправданием Бога и религии в прямом ответе на мастерскую поэму античности, в которой они подвергались нападкам. Попытка была возвышенной, особенно когда поборник принял язык Лукреция. Пожалуй, ни один автор латинских стихов со времен прославленного Саннадзаро не имел равного успеха. Еще до публикации в 1747 году ее читали при дворе, и ею восхищались в княжеском кругу Со. Она выходила в элегантных изданиях, была переведена на французскую прозу Бугенвилем и на французские стихи Жанти-Лораном, а также весьма успешно на итальянские стихи Риччи. В конце прошлого века, когда Франклин прибыл в Париж, она была известна в литературных кругах едва ли не меньше, чем том «Истории» Грота в наши дни. Вольтер, современный арбитр литературной славы, рассматривая автора только со стороны литературы, сказал о нем в своем «Храме вкуса»:—

“Le Cardinal, oracle de la France,

…

Réunissant Virgile avec Platon,

Vengeur du Ciel et vainqueur de Lucrèce.”[275]

Последняя строка этой замечательной эвлогии имеет движение и баланс, не совсем непохожие на латинский стих Тюрго или тот, что подсказал его в поэме Полиньяка; но похвала, которую она так остро предлагает, подтверждает славу автора. И эта похвала не ограничивалась «прекрасным безумием» стихов. «Анти-Лукреций» был серьезно провозглашен «соперником одной из величайших поэм древнего Рима» — «со стихами, столь же плавными, как у Овидия, иногда приближающимися к элегантной простоте Горация, а иногда к благородству Вергилия», — и затем снова, с философией и поэзией, объединенными так, что «не были бы отвергнуты ни Декартом, ни Вергилием».

Обращаясь теперь к самой поэме, мы видим, как полностью стих Тюрго находит свой прототип. Эпикур с негодованием описывается как отрицающий у богов всякую власть и объявляющий человека независимым, чтобы действовать самому; и здесь поэт говорит: «Нападая на громовержущие храмы небес, он вырвал молнию у Юпитера и стрелы у Аполлона и, освободив человеческий род, повелел ему дерзать во всем»:—

“Cœli et tonitralia templa lacessens,

Eripuit fulmenque Jovi, Phœboque sagittas;

Et mortale manumittens genus, omnia jussit

Audere.”[277]

Отрицать власть Бога и объявлять независимость от Его повелений, что поэт здесь выставляет на суд, очень непохоже на жизнь Франклина, все служение которого было в послушании законам Божьим, будь то вырывание молнии с небес или скипетра у тиранов; и все же очевидно, что стих, рисующий Эпикура в его нечестии, подсказал образ американского полномочного представителя в его двойных трудах науки и государственного управления.

Настоящая история не будет полной без дальнейшего упоминания поэмы Античности, которая, как предполагается, подсказала стих Тюрго и которая, несомненно, подсказала стих «Анти-Лукреция». Манилий — поэт малоизвестный. Трудно сказать, когда он жил и кем был. Иногда его представляют жившим при Августе, иногда при Феодосии. Иногда его представляют римским рабом, иногда римским сенатором. Его поэма под названием «Астрономикон» — это трактат по астрономии в стихах, рассказывающий о происхождении материальной вселенной, демонстрирующий отношения небесных тел и оправдывающий эту древнюю науку. Описывая рост знаний, постепенно овладевающих Природой, поэт говорит:—

“Eripuitque Jovi fulmen, viresque tonandi.”[278]

Смысл этой строки виден в контексте, который для ясности, а также из любопытства, я цитирую из метрической версии первой книги, озаглавленной «Сфера Марка Манилия, превращенная в английскую поэму Эдвардом Шербурном, эсквайром» и посвященной Карлу II:—

“Nor put they to their curious search an end,

Till reason had scaled heaven, thence viewed this round,

And Nature latent in its causes found:

Why thunder does the suffering clouds assail;

Why winter’s snow’s more soft than summer’s hail;

Whence earthquakes come, and subterranean fires;

Why showers descend; what force the wind inspires:

From error thus she wondering minds uncharmed,

Unsceptred Jove, the Thunderer disarmed.”

Достаточно было сказано о вопросе происхождения; но есть еще один аспект этой истории.

Стих был едва обнародован, как стал поводом для различных попыток перевода. Тюрго уже перевел его на французский; так же поступил Д’Аламбер. Г-н Ногаре написал Франклину, приложив попытку перевода, и говорит в своем письме: «Французы сделали все возможное, чтобы перевести этот латинский стих, где вам отдается должное в столь немногих словах. Они казались столь же ревнивыми к переносу этой эвлогии на свой язык, сколь ревнивы к обладанию вами. Но никто не преуспел, и я думаю, никто не преуспеет». Затем он цитирует перевод, который считает дефектным, хотя он появился в «Альманахе муз» как лучший:—

“Cet homme que tu vois, sublime en tous les tems,

Dérobe aux dieux la foudre et le sceptre aux tyrans.”[279]

На это послание д-р Франклин дал следующий ответ.

“Passy, 8 March, 1781.

«Сэр, — я получил письмо, которое вы удостоили написать мне 2-го числа сего месяца, в котором, осыпав меня потоком комплиментов, которых я никогда не надеюсь заслужить, вы просите моего мнения о вашем переводе латинского стиха, который был применен ко мне. Если бы я был, а я действительно не являюсь, достаточно сведущ в вашем прекрасном языке, чтобы быть надлежащим судьей его поэзии, предположение о том, что я являюсь предметом, должно было бы удержать меня от высказывания какого-либо мнения об этой строке, кроме того, что она приписывает мне слишком много, особенно в том, что касается тирана, — Революция была делом многих способных и храбрых людей, в котором для меня достаточная честь, если мне будет позволена малая доля. Я очень обязан за благоприятные чувства, которые вы изволите питать ко мне...»

«С уважением, имею честь быть, сэр, и т. д.,

«Б. Франклин».

В знак признательности г-н Ногаре говорит: «Париж доволен переводом вашего “Eripuit”, и ваш портрет, как я и предвидел, делает состояние гравера». Но неясно, какой именно перевод он имеет в виду.

Вот попытка, сохранившаяся в трудах Тюрго:—

“Il a, par ses travaux toujours plus étonnans,

Ravi la foudre aux Dieux et le sceptre aux Tyrans.”[282]

Г-н Спаркс нашел среди бумаг Франклина следующую парафрастическую версию:—

“Franklin sut arrêter la foudre dans les airs,

Et c’est le moindre bien qu’il fit à sa patrie;

Au milieu de climats divers,

Où dominait la tyrannie,

Il fit régner les arts, les mœurs, et le génie;

Et voilà le héros que j’offre à l’univers.”[283]

Не должен я опустить и перевод на английский г-на Эльфинстона:—

“He snatched the bolt from Heaven’s avenging hand,

Disarmed and drove the tyrant from the land.”[284]

Песня аббата Морелле, написанная для одного из обедов мадам Гельвеций, принимает в некоторых своих стихах идею Тюрго.

“Comme un aigle audacieux,

Il a volé jusqu’aux cieux,

Et dérobé le tonnerre

Dont ils effrayaient la terre,

Heureux larcin

De l’habile Benjamin.

“L’Américain indompté

Recouvre sa liberté;

Et ce généreux ouvrage,

Autre exploit de notre sage,

Est mis à fin

Par Louis et Benjamin.”

Эти стихи характерны для того интимного круга. L’habile Benjamin!

Ничто в отношении Франклина не является более любопытным, чем мемуары долгожителя-аббата, включая, в частности, юмористическую гравюру, иллюстрирующую благожелательность Природы в конструкции локтя, по дизайну захватчика молний и скипетров. В некоторых экземплярах эта гравюра отсутствует. Франклин представлен как особенно любящий шотландские арии и застольные песни, которые он иногда аккомпанировал на гармонике, «инструменте, как известно, его изобретения». Скандальные шепотки в отношении него, странно принятые немецким путешественником в нашей стране, вероятно, не имели лучшего основания, чем эти веселья и хорошо известное «увлечение» придворных дам. Но добрый аббат, который видел его так свободно с друзьями, которых он любил, останавливается на его изысканных социальных качествах, его совершенном добродушии, простоте манер, прямоте души, которая проявлялась в самых малых вещах, его крайней терпимости и, прежде всего, его сладкой безмятежности, легко переходящей в веселье; и он описывает великую пустоту, образовавшуюся в том кругу, когда он уехал в Америку.

Завершая этот очерк, я хочу сказать, что литературные ассоциации предмета не соблазняли меня; но я не мог устоять перед побуждением представить в надлежащем свете интересный инцидент, который по-настоящему понятен только тогда, когда рассматривается в его политических отношениях. Его история, даже в деталях, становится важной, так что стих, который занимал столько внимания, должен быть признан не только в своем ученом очаровании, но и в своем широко распространенном влиянии среди ученых и даже модных людей в Париже и по всей Франции, связывая эту великую нацию неизменной клятвой поддержке Американской Свободы. Слова иногда являются делами; но никогда слова не были столь полностью делами, как те, которыми Тюрго приветствовал Франклина. Память об этом приветствии не может быть забыта в Америке. Может ли она когда-либо быть забыта во Франции?

И теперь страна поражена сообщением о том, что первоначальное приветствие Франции Америке и вдохновенное приветствие Тюрго Франклину забыты Францией наших дней, или, скорее, позвольте мне сказать, забыты Императором, чья память на время является памятью Франции. Говорят, что Луи Наполеон замышляет союз с мятежными работорговцами нашей страны, основанный на признании их независимости, чтобы они могли занять свое место как новая сила в Семье Наций. Действительно, нам сообщили через колонки официального органа «Монитор», что он желает сделать это. Может ли он вообразить, что следует великому примеру прошлого века?

Какое безумие!

Два случая находятся в разительном контрасте — противоположные, как полюса, непохожие, как Свобода и Рабство.

Борьба за американскую независимость была борьбой за Свободу и была возвышена на всем своем протяжении этим святым делом. Но борьба за независимость работорговцев является необходимо и явно борьбой за Рабство и деградирует на всем своем протяжении невыразимой низостью своих неприкрытых притязаний.

Ранняя борьба, принятая просвещенным гением Франции, была торжественно помещена под благословение «Бога и Свободы». Нынешняя борьба, к счастью, до сих пор отвергаемая тем же просвещенным гением, не может иметь иного благословения, кроме «Сатаны и Рабства».

Ранняя борьба заключалась в том, чтобы вырвать скипетр у королевского тирана. Нынешняя борьба заключается в том, чтобы вложить кнуты в руки мятежных работорговцев, которыми они будут принуждать к работе без оплаты, тем самым давая порочную власть вульгарным тиранам без числа.

Ранняя борьба была удачно изображена приветствием Тюрго Франклину. Но должно быть найдено другое чувство и изобретены другие слова, чтобы изобразить борьбу, ныне ищущую защиты Франции.

Ранняя борьба была грандиозно представлена Бенджамином Франклином, который был уже известен возвышенным открытием в науке. Нынешняя борьба характерно представлена Джоном Слайделлом, чья великая слава происходит от предвыборных махинаций по контролю над президентскими выборами; так что его характер удачно обрисован, когда говорят, что он впихивал фальшивые голоса в избирательную урну, а кнуты — в руки надсмотрщиков.

Ранняя борьба была предсказана Тюрго, который сказал, что в ходе Природы колонии должны отпадать от родительского стебля, как спелые плоды. Но где тот Тюрго, который предсказал, что в ходе Природы великая Республика должна быть разрушена, чтобы основать новую власть на краеугольном камне Рабства?

Ранняя борьба собрала вокруг себя симпатии ученых, добрых и мудрых, в то время как народ Франции поднялся, чтобы назвать ее благословенной. Нынешняя борьба не может ожидать ничего, кроме отвращения от всех, кто не потерял долг и честь, в то время как народ Франции должен покрыть ее проклятиями.

Ранняя борьба пользовалась благосклонностью Франции, будь то в собраниях ученых или модных, вопреки своему Королю. Остается увидеть, не должна ли нынешняя борьба позорно провалиться во Франции, все еще помнящей свои ранние клятвы, вопреки своему Императору.

Где долг и честь столь ясны, больно думать, что даже на мгновение может возникнуть колебание.

Увы Франции!

ПОБЕДА И МИР ЧЕРЕЗ ЭМАНСИПАЦИЮ.

Письмо цветным гражданам в Нью-Йорке, празднующим годовщину Прокламации, 18 декабря 1863 года.

Вашингтон, 18 декабря 1863 года.

ГОСПОДА, — Я не в силах присутствовать на вашем празднике в честь Прокламации об эмансипации. Но где бы я ни был, я буду праздновать ее в своем сердце.

Эта Прокламация была ключом к открытию врат победы и мира. Без нее победа была бы сомнительной, а мир — невозможным. И теперь оба они несомненны.

Примите мои наилучшие пожелания и поверьте мне, Господа,

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Комитету и т. д.

МЕЙФЛАУЕР И РАБСКИЙ КОРАБЛЬ.

Письмо Новоанглийскому обществу в Нью-Йорке, 21 декабря 1863 года.

На годовщине Общества с речами выступили преподобный д-р Хичкок, мэр Опдайк, генерал Дикс, генерал Бернсайд, генерал Сиклс, сенатор Хейл, преподобный Генри Уорд Бичер и Джеймс Т. Брэди, эсквайр. Среди зачитанных писем было одно от г-на Самнера.

Зал Сената, 21 декабря 1863 года.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Я рассчитывал принять участие в вашем патриотическом, бодрящем и приятном празднике, где новоанглийцы вдали от дома ежегодно встречаются для общения; но Сенат заседает, и вы знаете, что у меня нет привычки оставлять свой пост. Я должен отложить на другой случай удовольствие, которое обещал себе.

Никогда прежде, с тех пор как «Мейфлауер» высадил свой драгоценный груз, у новоанглийцев не было больше причин для гордости и поздравлений, чем сейчас. Нам говорят, что малая закваска квасит все тесто, и эта поговорка подтверждается. Принципы и идеи, составляющие силу и славу Новой Англии, распространялись вопреки оппозиции и поношениям, пока, наконец, их влияние не стало видимым в возрожденной стране — испытанной, может быть, убийственным заговором и мятежом, но пробужденной и стимулированной к мужественной поддержке Прав Человека.

Среди всех скорбей конфликта без прецедента давайте будем твердо держаться утешения, что именно в простом послушании духу, в котором была основана Новая Англия, мы сейчас сопротивляемся кровавым усилиям воздвигнуть порочную власть на краеугольном камне Рабства Человека, и что как новоанглийцы мы не могли поступить иначе.

Если такая порочная власть может быть воздвигнута на этом континенте, «Мейфлауер» пересек свое зимнее море напрасно.

Мы помним также, что другой корабль пересек его в то же время, борясь с тем же морем. Это был голландский корабль с двадцатью рабами, которые были высажены в Джеймстауне, в Виргинии, и стали роковым семенем того Рабства, которое угрожало затмить землю. Таким образом, тот же океан в том же году принес на Западный континент Отцов-пилигримов, освященных Свободой Человека, а также груз рабов. В трюмах этих двух кораблей были зародыши нынешней ужасной войны, и простой вопрос сейчас стоит между «Мейфлауером» и рабским кораблем. Кто, не забывший Бога, может сомневаться в результате? «Мейфлауер» должен победить.

Поверьте мне, с большим уважением, мой дорогой Сэр,

Очень искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Эллиоту К. Коудину, эсквайру.

КОММУТАЦИЯ ДЛЯ ПРИЗЫВА: РАЗНИЦА МЕЖДУ БОГАТЫМИ И БЕДНЫМИ.

Замечания в Сенате по поправке, внесенной в Закон о призыве, 8, 12 января и 20 июня 1864 года, и 7 февраля 1865 года.

8 января 1864 года, когда Сенат рассматривал законопроект о внесении поправок в акт, озаглавленный «Акт о зачислении и призыве национальных сил и для других целей», утвержденный 3 марта 1863 года, г-н Самнер внес поправку, впоследствии измененную следующим образом.

«Что в дополнение к замене, предоставленной призванным лицом, или, если замена не предоставлена, то в дополнение к сумме, установленной Военным министром для получения замены, каждое такое призванное лицо должно до своего освобождения от призыва быть обязано внести определенную долю, в виде десятины, от своих годовых доходов, прибылей или поступлений, полученных ли от любого вида собственности, дивидендов, жалованья или от любой профессии, торговли или занятости, согласно следующим ставкам, а именно: на весь доход свыше одной тысячи долларов и не свыше двух тысяч долларов — пять процентов; свыше двух тысяч долларов и не свыше пяти тысяч долларов — десять процентов; и на весь доход свыше пяти тысяч долларов — двадцать процентов. И обязанностью каждого такого лица, стремящегося быть освобожденным, является предоставление отчета, лично или через своего опекуна, провост-маршалу своего округа о сумме своего дохода в соответствии с требованиями Акта об обеспечении внутренних доходов от 1 июля 1862 года. И далее предусмотрено, что внесенный таким образом взнос должен быть использован Военным министром по его усмотрению для содействия призыву или в пользу призванных лиц».

8 января г-н Самнер объяснил свою поправку, отметив следующее.

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, — Я полагаю, что не преувеличу, если скажу, что из всех вопросов, связанных с этим законопроектом, вопрос, касающийся коммутации за службу, является самым трудным и самым чувствительным. Это вопрос, который больше всего занимал внимание страны. Он больше всего обсуждался в газетах, а также в разговорах. Я полагаю, что это основание для возражений, чаще всего выдвигаемых против призыва.

Теперь я думаю, что все сенаторы объединятся в любом предложении, которое обещает хоть как-то сгладить эти трудности — короче говоря, сделать популярной часть законопроекта, которая была открыта для столь многих возражений среди народа.

12 января в ходе дебатов г-н Самнер ответил г-ну Шерману из Огайо.

Сенатор из Огайо, не ограничившись противодействием поправке, ввел другие и посторонние вопросы, которые обсуждались с тех пор, отвлекая наши умы от первоначального предложения. Но если я могу получить его внимание на несколько минут, мне кажется — я не знаю — я, возможно, даже удовлетворю его тем, что его аргумент был недостаточно обоснован.

Если я правильно понимаю сенатора, он возражает против моего предложения на том основании, во-первых, что это необычный налог. Сэр, что такое призыв, как не налог? Призыв заставляет всех призванных лиц вносить силу, мышцы, жизнь в защиту Республики. Это, если я не ошибаюсь, самый высокий налог, который может наложить страна. Но, далее, что такое коммутация, которую закон положительно требует, как не налог? Если, следовательно, есть что-то в аргументе сенатора, то и сам призыв, и коммутация в триста долларов являются налогом, и оба поэтому предосудительны. Но ни то, ни другое не является налогом в принятом смысле, потому что ни то, ни другое не является взиманием для получения дохода; и я прошу внимания сенатора к различию, ни то, ни другое не является взиманием для получения дохода. Не на таком основании я представляю эту поправку, а просто и отчетливо на обязанности уравнять это бремя, чтобы оно ложилось, насколько мы можем это сделать, с чем-то вроде равенства на богатых и бедных. Теперь я должен сказать, что в настоящее время бремя не уравнено и что оно не ложится с чем-то вроде равенства на богатых и бедных. Вы заставляете бедняка платить триста долларов; но богач платит не больше. Это ли равенство?

Но сенатор пошел дальше. Не довольствуясь возражением против поправки на том основании, что это налог, он жаловался, что это непомерный налог, и спросил меня, могу ли я во всей истории указать на какой-либо пример налога в тридцать процентов на доход. Мне кажется, что гордостью нашей страны в этот момент и по случаю, подобному этому, должно быть то, что ее не удержит история от попытки уравнять бремя на богатых и бедных. Потому что другие нации не брались уравнивать это бремя, является ли это причиной, по которой мы не должны подать пример? Но является ли налог непомерным? Я прочитаю его.

«На весь доход свыше шестисот долларов и не свыше двух тысяч долларов — десять процентов; свыше двух тысяч долларов и не свыше пяти тысяч долларов — двадцать процентов; и на весь доход свыше пяти тысяч долларов — тридцать процентов».

Теперь сенатор жалуется на тридцать процентов, то есть тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов. Предположим, призван человек с доходом свыше пяти тысяч долларов, я спрашиваю сенатора, какая сумма была бы слишком велика для него, чтобы заплатить за освобождение, несущее с собой, как это делает призыв, подверженность смерти, болезням, ранам, с абсолютной тратой времени в течение периода одного, двух или трех лет, в зависимости от продолжительности службы? Являются ли тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов слишком большой платой за освобождение? Является ли это непомерным? Такова ли оценка, которую сенатор дает такому подверганию опасности? Он требует триста долларов с бедняка, у которого нет дохода, но он считает непомерным требовать тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов. Сэр, я не думаю, что даже в требовании этой поправки есть равенство. Если какое-либо возражение может быть выдвинуто, то это то, что она слишком мягкая, что она не идет достаточно далеко.

Я уверен, что, будучи выдающимся сенатором и справедливо представляя свой штат, он не представляет по этому вопросу каждого гражданина этого штата. У меня в руках письмо, полученное после того, как эта поправка была впервые упомянута, от весьма уважаемого гражданина Цинциннати, и с вашего разрешения я прочитаю три или четыре предложения из него. Я читаю просто для того, чтобы показать, как это предложение воспринимается гражданами на расстоянии, хотя они имеют в нем тот же интерес, что и мы.

«Позвольте незнакомцу обратиться к вам с несколькими словами, выражающими одобрение вашего законопроекта»—

Он называет это законопроектом, когда это только поправка.

—«предусматривающего пересмотр Закона о призыве, чтобы обеспечить скользящую шкалу коммутации для призыва, цель которой — оценить коммутацию в соответствии со средствами призванного лица. Я цитирую телеграммы сегодняшних новостей. По моему скромному мнению, вы попали в точку. Я думаю, что это единственный метод уравнять бремя и удовлетворить все требования справедливости и равноправного обращения. Когда любая фиксированная сумма указывается как плата за коммутацию для освобождения от действительной военной службы, нужно немного размышлений, чтобы увидеть, что она косвенно налагает премию на собственность, в то время как облагает налогом бедных».

Затем он продолжает предполагать случай, довольно подробно, весьма обстоятельно, между двумя гражданами Цинциннати, соседями, которых он детально описывает, и наконец завершает эту часть своего послания словами:—

«Предположим, что последний человек [которого он называет Джоном Смитом] призван. Что ж, триста долларов для него — не больше, чем трехпенсовая буханка для другого человека. Разве я не прав, что фиксированная сумма за освобождение налагает налог на честную бедность и премию на богатство?»

Этот умный избиратель сенатора возражает против всей его теории как налога на честную бедность и премии на богатство. Сенатор возражает против моей поправки как налога на богатство. Назовите это, если хотите, налогом на богатство. Пришло время, когда его следует взимать. Но я откладываю такой язык. Я откладываю идею, кроме общего смысла, что сам призыв является налогом, а поправка просто направлена на то, чтобы уравнять этот налог.

Поправка была отклонена — За 15, Против 25.

15 января г-н Самнер внес свою поправку как дополнительную секцию. Она снова была отклонена — За 16, Против 28.

20 июня, когда Сенат рассматривал законопроект о запрете освобождения лиц от ответственности за военную службу по причине уплаты денег, г-н Самнер снова внес прежнюю поправку с дополнительным условием:—

«Что внесенные таким образом взносы должны быть использованы Военным министром как фонд для премий, выплачиваемых людям, фактически призванным и зачисленным на службу по любому вызову после даты этого Акта, всякий раз, когда они будут с почетом уволены, или, в случае смерти, вдове и несовершеннолетним детям любого такого человека, согласно правилам и положениям, установленным Военным министерством».

Г-н Самнер снова защищал свою поправку. В ходе своих замечаний он сказал:—

Когда гражданин призывается как солдат и возникает вопрос о его выкупе денежным взносом, нет элемента справедливости, который не был бы потрясен, так говорит мне моя совесть, если вы не регулируете требование денег в соответствии с богатством индивида. Что есть такого, чего человек не отдаст за свою жизнь? Что есть такого, чего человек, имеющий средства и не расположенный к военным опасностям, не заплатит за свое освобождение? И все же, сэр, по закону, как он сейчас существует, вы заставляете бедных платить столько же, сколько богатых. Богач призван, и он платит триста долларов, что для него ничто; он сует руку в кошелек, как вы суете свою в карман, чтобы найти сдачу для газеты; тогда как бедняк, возможно, вынужден продать все, что у него есть, чтобы спасти себя для своей семьи. Сэр, справедливо ли это? По моему мнению, нет.

…

Предположим, что сам сенатор был призван; не расположенный, как он, вероятно, был бы, к тяготам войны, что есть такого, чего он не согласился бы заплатить за освобождение? Для него при таких обстоятельствах требуемая сумма была бы ничем; и все же для бедняка это все. Короче говоря, есть многие, у кого этого нет; и есть многие, кто, обращаясь к своим друзьям и исчерпывая все ресурсы в пределах своей досягаемости, не способны собрать эту малую сумму; другие, возможно, едва способные собрать ее, вынуждены обременять свои семьи и отказывать в комфорте жене и ребенку.

Теперь, сэр, богатый человек не связан подобным обязательством. Если его призывают на службу согласно действующим законам, он находит себе замену или вносит в Казначейство требуемую сумму; он выписывает чек, и на этом все заканчивается. Сэр, в существующем законе нет справедливости. Предложение, которое я вношу, содержит два элемента: во-первых, оно направлено на достижение справедливости; во-вторых, оно создает фонд, из которого Военный министр может распределять вознаграждения среди лиц, призванных и зачисленных на службу. Это еще один стимул для службы — или, если это не стимул, то нечто, что смягчит ее тяготы. Солдат, находясь на поле боя или в изнурительном походе, будет помнить, что когда наконец придет время почетного увольнения или если он погибнет, то в пользу своей жены и несовершеннолетних детей он сможет рассчитывать на вознаграждение из этого фонда, сформированного за счет данных взносов, которое станет для него или для них своего рода поддержкой. Таким образом, в рассматриваемой поправке содержится стимул, который, как все признают, необходим для продолжения нашего призыва, а также нечто большее для облегчения его условий.

По предложению г-на Граймса из Айовы законопроект был возвращен в Комитет по военным делам, который представил его без поправок.

7 февраля 1865 года, когда Сенат рассматривал другой законопроект в дополнение к нескольким актам о призыве и мобилизации национальных сил и для других целей, г-н Самнер воспользовался случаем, чтобы вновь внести свою поправку и еще раз обосновать ее. В ответ г-ну Коуэну из Пенсильвании он сказал:

Сенатор от Пенсильвании выступает против моего предложения и потчует Сенат весьма пространными рассуждениями о политической экономии в целом, об обесценивании валюты в частности, а также о налогообложении и, более того, о жалованьях.

Теперь, сэр, признавая все, что достопочтенный сенатор так искусно изложил, совершенно верным, и что это соответствует справедливым принципам политической экономии и мировому опыту (ибо я не намерен в данный момент вступать в эту дискуссию с ученым сенатором), должен сказать, что предложение, которое я имею честь внести, не затрагивается ни на йоту. Мое предложение не касается вопросов политической экономии, валюты, налогообложения или жалований. Оно не имеет никакого отношения ко всем этим материям. Его единственная и исключительная цель — уравнять бремя призыва. В нем нет политической экономии. В нем нет ничего, кроме справедливости. Поэтому я предлагаю, чтобы каждый призывник до освобождения от призыва был обязан внести не только замену, но и определенную десятину от своих годовых доходов.

Я не настаиваю на конкретном проценте. Если сенаторы предложат иную ставку, я буду совершенно готов уступить. Это предложение — лучшее, что я могу разработать в данных обстоятельствах. Другие сенаторы могут улучшить его; оно открыто для улучшений; но я утверждаю, что критика сенатора от Пенсильвании нисколько его не затрагивает. Предложение по-прежнему остается в своем первоначальном виде как мера, которая, будучи принятой, уравняла бы это бремя призыва. Оно, если позволите так выразиться, смягчило бы этот ужасный призыв для бедных слоев страны. Оно показало бы им, что законодатели здесь, вводя его, думали о бедных и предприняли все возможные шаги, чтобы это бремя не давило на них с чрезмерной суровостью, — чтобы оно могло, в определенной степени, быть уравнено между ними и богатыми. Я прекрасно понимаю, что этого нельзя достичь полностью; но, сэр, попытка в этом направлении чего-то стоит. Я думаю, что Сенат должен предпринять эту попытку. От имени бедных, подлежащих призыву, я прошу об этом. Пусть страна увидит, что, требуя этого призыва, мы признаем неравенство условий — что одни бедны, а другие богаты, и что одна и та же сумма не должна взиматься со всех одинаково.

Предложение снова было отклонено — 8 голосов «за», 30 «против». Война была близка к завершению, и Сенат не был склонен в столь поздний срок приступать к изменениям.

СПЕЦИАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ ПО ВОПРОСАМ РАБСТВА И ОСВОБОЖДЕННЫХ РАБОВ.

Резолюция в Сенате, 13 января 1864 года.

Г-н Самнер представил следующую резолюцию, которая была рассмотрена с общего согласия и принята.

РЕШЕНО: Председателю назначить Специальный комитет из семи человек для рассмотрения всех предложений и документов, касающихся рабства и обращения с освобожденными рабами, с правом представления отчетов в виде законопроектов или иным образом.

14 января Вице-президент назначил в этот Специальный комитет г-на Самнера, г-на Говарда из Мичигана, г-на Карлайла из Виргинии, г-на Помероя из Канзаса, г-на Бакалью из Пенсильвании, г-на Брауна из Миссури и г-на Коннесса из Калифорнии. Отчеты этого комитета будут представлены на последующих страницах.

ОСНОВАНИЕ БЕСПЛАТНОЙ ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКИ В БОСТОНЕ.

Письмо комитету в Бостоне, 20 января 1864 года.

В 1850 году достопочтенный Джон П. Бигелоу, мэр Бостона, отказался принять дорогостоящую вазу в качестве дани уважения за добросовестное исполнение служебных обязанностей и предложил направить средства, собранные для этой цели, на основание Бесплатной публичной библиотеки в Бостоне. Соответственно, одна тысяча долларов была выплачена городу от имени г-на Бигелоу, и это стало первым вкладом в это важное дело. В отеле «Тремонт-Хаус» состоялся обед в ознаменование этого благодеяния, сопровождавшийся речами и письмами. Среди последних было и следующее.

Зал заседаний Сената, 20 января 1864 года.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Слишком поздно мне присылать что-либо к вашему собранию завтра вечером; но не слишком поздно выразить благодарность и восхищение, с которыми я в свое время наблюдал за выделением той первой тысячи долларов на Бесплатную публичную библиотеку в Бостоне. Деньги, собранные как свидетельство признания любимого мэра, стали краеугольным камнем любимого учреждения, которому суждено быть предметом гордости до тех пор, пока существует наш любимый город.

Верьте мне, дорогой сэр, искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

Д-ру Дэвиду К. Хичкоку.

ЛОЯЛЬНОСТЬ В СЕНАТЕ: ЖЕЛЕЗНАЯ ПРИСЯГА ДЛЯ СЕНАТОРОВ.

Речь в Сенате о новом правиле, требующем присяги на верность для сенаторов, 25 января 1864 года.

Актом Конгресса от 2 июля 1862 года была предписана новая присяга при вступлении в должность в следующих выражениях:

«Впредь каждое лицо, избранное или назначенное на любую почетную или доходную должность при Правительстве Соединенных Штатов, будь то в гражданских, военных или военно-морских ведомствах государственной службы, за исключением Президента Соединенных Штатов, должно перед вступлением в обязанности такой должности и до получения права на какое-либо жалованье или иные вознаграждения по ней принять и подписать следующую присягу или торжественное заявление».

Затем следует присяга или торжественное заявление, как указано ниже:

«Я, А. Б., торжественно клянусь (или заявляю), что никогда добровольно не брал в руки оружие против Соединенных Штатов с тех пор, как стал их гражданином; что я добровольно не оказывал никакой помощи, поддержки, совета или поощрения лицам, ведущим вооруженные враждебные действия против них; что я не искал, не принимал и не пытался исполнять функции какой-либо должности вообще при любой власти или мнимой власти, враждебной Соединенным Штатам; что я не оказывал добровольной поддержки никакому мнимому правительству, власти, силе или конституции в пределах Соединенных Штатов, враждебным или неприязненным к ним. И я далее клянусь (или заявляю), что в меру своих знаний и способностей буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних и внутренних; что буду хранить ей истинную верность и преданность; что принимаю это обязательство свободно, без каких-либо мысленных оговорок или намерений уклониться; и что буду хорошо и добросовестно исполнять обязанности должности, к которой приступаю. Да поможет мне Бог».

Далее в Акте предусматривается:

«Указанная присяга, таким образом принятая и подписанная, должна храниться в архивах Суда, Палаты Конгресса или Департамента, к которому может относиться указанная должность».

Эта присяга была широко известна как «железная присяга».

При организации Сената 4 марта 1863 года, что было первой организацией после принятия статута, требующего присяги, возникла необходимость рассмотреть вопрос о его применимости к Сенату. Последовали дебаты, которые можно понять только после предварительного разъяснения.

Сенат был организован в отсутствие Вице-президента путем избрания достопочтенного Соломона Фута из Вермонта временным председателем. Присяга на верность Конституции была приведена к нему г-ном Фостером из Коннектикута, но дополнительная присяга была опущена. Затем временный председатель продолжил:

«Избранные сенаторы и сенаторы, чей срок полномочий начинается в связи с переизбранием в настоящее время, примут присягу при вступлении в должность в том порядке, в котором их имена будут вызваны Секретарем».

Затем Секретарь зачитал имена длинного списка сенаторов, которые вышли вперед и приняли обычную присягу. Но временный председатель не предложил принять дополнительную присягу; также во время квалификации об этом не было сказано ни слова. После завершения церемонии г-н Трамбулл из Иллинойса сказал:

«Я желаю обратить внимание Председателя Сената и самого Сената на Акт Конгресса, утвержденный 2 июля 1862 года».

Затем, зачитав Акт, он добавил:

«Я не знаю, нужно ли в связи с этим какое-либо предложение, кроме как обратить внимание председательствующего и Сената на закон».

Временный председатель сказал:

«Председатель полагает, что достаточно обратить внимание сенаторов на эту обязанность, и что эта обязанность будет исполнена в соответствии с законом».

Однако ни Председателем, ни сенаторами ничего сделано не было.

На следующий день, 5 марта, два других сенатора, г-н Хендрикс и г-н Спрэг, вышли вперед для прохождения квалификации. Председатель приступил к приведению этих сенаторов к обычной присяге на верность Конституции, но не привел их к дополнительной присяге, и эти сенаторы заняли свои места. Вскоре после этого, во время заседания в тот же день, при поименном голосовании все эти сенаторы были вызваны и ответили на свои имена.

Сразу после этого вызова г-н Самнер внес предложение о дополнительном правиле Сената, требующем, чтобы присяга или торжественное заявление, предписанные Актом Конгресса от 2 июля 1862 года, были приняты и подписаны каждым сенатором в открытом заседании Сената перед вступлением в свои обязанности.

На следующий день, 6 марта, г-н Байард из Делавэра, который до этого отсутствовал, вышел вперед для прохождения квалификации. Председатель, как и в других случаях, привел его к присяге на верность Конституции, но опустил дополнительную присягу, и г-н Байард занял свое место. Впоследствии, в тот же день, г-н Самнер вынес предложенное правило на рассмотрение и возразил против закрытого заседания до тех пор, пока вопрос о правиле не будет решен, следующим образом.

«Здесь имеется статут Конгресса, и вопрос в том, собирается ли Сенат подать пример подчинения ему или неподчинения; вот и все... Если Сенат сейчас решит перейти к закрытому заседанию, он решит приступить к исполнению важнейших обязанностей в нарушение Акта Конгресса, который сам же помог внести в свод законов».

Выйдя из закрытого заседания, которое было назначено, Сенат приступил к рассмотрению предложенного правила, когда г-н Самнер выступил в его защиту, заключив следующим образом.

«А теперь, сэр, в заключение позвольте мне сказать, что я желаю принять и подписать новую присягу в открытом заседании Сената, чтобы я мог во всех отношениях квалифицировать себя для исполнения своих обязанностей сенатора. Другие будут делать так, как им угодно, или как того потребует Сенат. Но я надеюсь, что могу обратиться к Председателю с просьбой привести меня к этой присяге или распорядиться, чтобы она была приведена. С выражением этого желания я занимаю свое место».

Временный председатель не предложил привести к присяге, а просто сказал:

«Предмет находится на стадии обсуждения».

Дебаты продолжались до тех пор, пока сенатор от Иллинойса [г-н Трамбулл] не предложил Председателю приступить к приведению к присяге, в то время как г-н Самнер выразил надежду, что Председатель согласится привести его к присяге.

Вскоре после этого временный председатель сказал:

«Председатель предлагает теперь принять и подписать эту присягу в соответствии с законом от 2 июля прошлого года, и, после того как это будет сделано, Председатель приведет к присяге тех членов, которые добровольно ее примут».

Затем присяга была приведена г-ну Футу г-ном Фостером. Вернувшись на место председателя, временный председатель затем сказал:

«Председатель теперь распорядится, чтобы Клерк вызвал в алфавитном порядке имена всех сенаторов, которые были избраны или переизбраны после 2 июля 1862 года, так как это день утверждения Акта; и присутствующие сенаторы, чьи имена будут вызваны, по своему желанию выйдут к столу Секретаря и примут присягу при вступлении в должность, приводимую Председателем, после чего у них будет возможность подписать присягу».

Присутствующие сенаторы, чьи имена были вызваны, некоторые после задержки, вышли вперед и приняли присягу; а затем, по предложению Председателя, г-н Самнер отозвал резолюцию. Сенатор от Делавэра [г-н Байард] в то время не присутствовал.

Перед отзывом резолюции г-н Самнер, отвечая г-ну Реверди Джонсону из Мэриленда, вновь обосновал предложенное правило, настаивая на том, что статут применим к сенаторам как к «гражданским должностным лицам», и заключил следующим образом.

Наш долг — охранять лояльность этой Палаты. Требуя, чтобы лицо очистило себя в отношении прошлого, мы просто берем новую гарантию верности для настоящего. Другие могут думать, что Джефферсон Дэвис, Роберт Тумбс или Джуда Бенджамин могут вернуться на свои места в этом органе, приняв простую присягу на верность Конституции. Я так не думаю; и я с радостью пользуюсь первой же возможностью, после комментария сенатора от Мэриленда, заявить о своем убеждении, что ни одно лицо, чья лояльность не очевидна для Сената, не может быть допущено к вашему столу для принятия присяги сенатора. Сенат должен закрыть перед ним дверь. Это не первый раз, когда я делаю это заявление: и я не ограничился лишь заявлением; я аргументировал его. Нет ничего яснее этого: предатель не может быть членом Сената. Но лицо, которое не может принять эту присягу, пусть даже она имеет обратную силу, должно было быть предателем. Раз предатель — всегда предатель, если только это не изменено помилованием или амнистией.

Я не знаю, какие изменения могут потребоваться в связи с меняющимися событиями. Что касается меня, я всегда буду приветствовать любой акт справедливого милосердия или прощения. Но в настоящее время статут мудр и консервативен. Остается только придерживаться его.

На следующей сессии Конгресса г-н Самнер вернулся к этому вопросу. 17 декабря 1863 года он представил резолюцию, предлагающую новое правило.

«Решено, что к правилам Сената следует добавить следующее:—

«Присяга или торжественное заявление, предписанные Актом Конгресса от 2 июля 1862 года, которые должны быть приняты и подписаны перед вступлением в обязанности должности, должны быть приняты и подписаны каждым сенатором в открытом заседании Сената перед вступлением в свои обязанности. Она также должна быть принята и подписана таким же образом Секретарем Сената; но другие должностные лица Сената могут принять и подписать ее в офисе Секретаря».

18 декабря резолюция поступила на рассмотрение, когда г-н Солсбери из Делавэра предложил в качестве замены поручить Юридическому комитету выяснить, включены ли сенаторы и представители в положения Акта, предписывающего присягу, и является ли Акт конституционным. Впоследствии он предложил передать весь предмет, включая резолюцию и замену, в Юридический комитет, что после дебатов было отклонено — 15 голосов «за», 26 «против». Дебаты продолжались, в ходе которых г-н Байард из Делавэра, г-н Реверди Джонсон из Мэриленда и г-н Колламер из Вермонта выступили с пространными речами.

25 января 1864 года г-н Самнер выступил следующим образом.

Г-Н ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Всему свое время; но бывают времена, когда определенные вещи неуместны; и этот принцип особенно применим к настоящим дебатам. Вопрос стоит о принятии правила Сената для выполнения существующего статута. Речь идет не о принятии статута или о его предполагаемой отмене, а просто о его признании в качестве действующего статута и обеспечении выполнения его ясного требования. Учитывая простоту вопроса, мы можем лишь удивляться многому из того, что было привнесено в эти дебаты.

Сенат является ветвью законодательной власти совместно с Палатой представителей и Президентом. Никто из них в одиночку не может создать или отменить закон. Согласие всех трех необходимо как при создании, так и при отмене. Пока существует закон, нет никакой разницы между обязательствами Сената и обязательствами самого скромного гражданина, за исключением, пожалуй, того, что Сенат, который помог создать закон, обязан подавать пример послушания, превосходящий пример любого гражданина.

Поэтому я отбрасываю как совершенно неуместное многое из того, что мы слышали против предложенного правила. Сейчас не время говорить о том, что присяга неконституционна или что она имеет обратную силу. Эти соображения должным образом возникают при принятии статута или при предложении о его отмене. Сенатор от Делавэра [г-н Байард] и сенатор от Мэриленда [г-н Джонсон], которые так исчерпывающе аргументировали эти темы, либо опоздали, либо поторопились. Статут уже является законом страны, и законопроекта о его отмене на рассмотрении нет.

Ранее я уже обосновывал конституционность статута и теперь охотно оставляю эту тему на усмотрение сенаторов, просвещенных мудростью сенатора от Вермонта [г-на Колламера], чей аргумент не был опровергнут. Но я повторяю, что это возражение совершенно неуместно в данный момент.

Сенатор напротив [г-н Хендрикс] зашел так далеко, что представил мой курс в прошлом как оправдание нежелания принимать присягу. Поскольку я осудил позорный статут, который был скандалом для цивилизации, как неконституционный и совершенно недостойный поддержки добродетельных граждан, утверждается, что рабовладельцы, находившиеся тогда у власти, были более снисходительны ко мне, чем мы сейчас к ним. Другими словами, рабовладельцы требовали от меня присяги на верность статуту, который я ненавидел, и поэтому мы неправы, требуя предложенную присягу. Но этот аргумент смешивает два случая, которые далеки друг от друга, как полюса. Осуждая возмутительный статут и отказываясь играть роль охотника за рабами, я никогда не присоединялся к восстанию против своей страны и не произносил ни слова, кроме как в духе лояльности. Но здесь находятся люди с окровавленными руками, в боевом порядке, наносящие удары по всему, что нам дорого, — или другие, которые действовали вместе с ними. Такие лица будут справедливо подвергнуты испытанию присягой, и они не могут требовать иммунитета, ссылаясь на пример тех граждан-патриотов, которые, осознавая преступность рабства, отказались стать в какой-либо мере его орудиями.

А другой сенатор [г-н Джонсон] воспользовался этим случаем, чтобы обвинить меня в определенных мнениях по другому вопросу, и жаловался, что я помещаю их под защиту решения Верховного суда. Сейчас не время для обсуждения «Реконструкции». Это не имеет никакого отношения к делу, рассматриваемому Сенатом. Я могу думать, что Правительство Соединенных Штатов обладает правами воюющей стороны, а также правом суверенитета над мятежными штатами, — что особенно важно для Конгресса позаботиться о том, чтобы эти права осуществлялись таким образом, чтобы подавить восстание и предотвратить его повторное возникновение, — и что для этой цели Конгресс должен принять все возможные обязательства на будущее. Эти мнения, которые сенатор решил охарактеризовать резко, могут быть ошибочными, но они не имеют никакого отношения к рассматриваемому делу. В надлежащее время я буду готов их защищать. В настоящее время я предпочитаю не отвлекаться от вопроса, стоящего перед нами.

Отбрасывая неуместные вопросы и представляя единственный пункт спора, дело становится слишком ясным для аргументации. Оно просто таково: будет ли Сенат подчиняться существующему статуту? Но здесь мы должны рассмотреть значение статута.

То, что Сенат открыто откажется от подчинения существующему статуту, недавно принятому в поддержку лояльности, нельзя предполагать без сомнения в лояльности самого Сената. Только потому, что вопрос о подчинении был осложнен другими вопросами, возникли хоть какие-то сомнения на этот счет. Очевидно, что Сенат не будет нарушать существующий статут. Следовательно, вопрос может возникнуть только по самому статуту, и ни по чему другому.

И здесь я прошу позволения вернуть Сенат от ученого комментария и пространного отвлечения сенатора от Делавэра. Фактический вопрос — это тот, который можно рассмотреть без учености и без усилий. Он возникает из следующих слов статута:

«Впредь каждое лицо, избранное или назначенное на любую почетную или доходную должность при Правительстве Соединенных Штатов, будь то в гражданских, военных или военно-морских ведомствах государственной службы, за исключением Президента Соединенных Штатов, должно перед вступлением в обязанности такой должности и до получения права на какое-либо жалованье или иные вознаграждения по ней принять и подписать следующую присягу или торжественное заявление [здесь следует присяга]; указанная присяга, таким образом принятая и подписанная, должна храниться в архивах Суда, Палаты Конгресса или Департамента, к которому может относиться указанная должность».

Нельзя не заметить здесь, что язык скорее простой, чем технический. Каждое лицо, «избранное» или «назначенное» на любую «должность» в «гражданских, военных или военно-морских ведомствах государственной службы», должно принять присягу. Какие слова могут быть шире, чем «ведомства» и «государственная служба»?

Очевидно, и вне всякого сомнения, сенатор является «избранным». Поэтому по данному пункту вопросов нет.

Возникает вопрос: является ли сенатор «должностным лицом» в «гражданском ведомстве государственной службы»?

Является ли он «должностным лицом»?

Находится ли он в «гражданском ведомстве»?

Поднимать эти вопросы кажется абсурдным. Но не я их поднял. Это делают другие. С таким же успехом можно было бы поднять вопрос, является ли человек существом и принадлежит ли он к человеческому роду.

Посмотрите теперь на эти вопросы по порядку.

1. Является ли сенатор «должностным лицом»? Здесь, пожалуйста, обратитесь к словарю. Я обращаюсь к Вебстеру.

«Должность. — Должности бывают гражданские, судебные, административные, исполнительные, законодательные, политические, муниципальные, дипломатические, военные, церковные и т. д.»

Таким образом, ясно, что должности бывают законодательными. Но зачем вызывать словарь? И все же рвение другой стороны не оставляет выбора.

Не ограничиваясь словарем, я обращаю внимание на использование этого слова в других авторитетных местах — и простите меня, если я начну с Конституции Массачусетса, написанной первоначально Джоном Адамсом.

В Билле о правах этой Конституции провозглашено:

«Вся власть, изначально принадлежащая народу и исходящая от него, а различные магистраты и должностные лица правительства, наделенные властью, будь то законодательной, исполнительной или судебной, являются их заместителями и агентами и во все времена подотчетны им».

Члены Законодательного собрания классифицируются среди должностных лиц, и таким образом это слово получило свое толкование.

В другой части той же Конституции предусмотрено:

«Любое лицо, избранное Губернатором, Вице-губернатором, Советником, Сенатором или Представителем и принимающее доверие, должно перед тем, как приступить к исполнению обязанностей своего места или должности, сделать и подписать следующую декларацию».

Здесь место или доверие Сенатора или Представителя называется должностью. И это же использование этих терминов как синонимичных и применимых к посту Сенатора или Представителя продолжается:

«Каждое лицо, избранное на любое из мест или должностей вышеуказанных [имеются в виду должности Губернатора, Вице-губернатора, Советника, Сенатора или Представителя]... должно перед тем, как приступить к исполнению дел своего места или должности, принять и подписать» и т. д.

Авторитет Нью-Гэмпшира подобен авторитету Массачусетса. Ее Конституция провозглашает:

«Вся власть, изначально принадлежащая народу и исходящая от него, все магистраты и должностные лица правительства являются их заместителями и агентами и во все времена подотчетны им».

Здесь слово «должностные лица» очевидно означает заместителей и агентов народа. Но кто является заместителями и агентами народа больше, чем сенаторы?

Затем, опять же, в той же Конституции провозглашено:

«Никакая должность или место вообще в правительстве не должны быть наследственными».

Здесь слово «должность» сделано синонимом «места».

Конституция Вермонта свидетельствует:

«Вся власть изначально присуща народу и, следовательно, исходит от него, поэтому все должностные лица правительства, будь то законодательные или исполнительные, являются их доверенными лицами и слугами».

Таким образом, в Вермонте члены Законодательного собрания являются «должностными лицами».

Старая Конституция Нью-Джерси также свидетельствует в пункте, предписывающем квалификации, дающие право голоса:

«Для представителей в Совете и Ассамблее, а также для всех других государственных должностных лиц, которые будут избраны народом округа в целом».

Здесь опять же члены Законодательного собрания рассматриваются как «государственные должностные лица».

Конституция Пенсильвании свидетельствует:

«Члены Генеральной Ассамблеи и все должностные лица, исполнительные и судебные, должны быть связаны присягой или торжественным заявлением о поддержке Конституции этого Содружества и о добросовестном исполнении обязанностей своих соответствующих должностей».

Здесь члены Генеральной Ассамблеи классифицируются вместе с теми, кто занимает «должности».

Первоначальная Конституция Нью-Йорка более категорична:

«Канцлер и судьи Верховного суда не должны одновременно занимать какую-либо другую должность, за исключением должности Делегата в Генеральный Конгресс по особым случаям; и первые судьи окружных судов в различных округах не должны одновременно занимать какую-либо другую должность, за исключением должности Сенатора или Делегата в Генеральный Конгресс».

Здесь пост Делегата в Генеральный Конгресс, а также «Сенатора» рассматривается как «должность».

Конечно, этого достаточно. Пост Сенатора — это почетная или доходная должность, а «Сенатор» — это «должностное лицо».

2. Но, предполагая, что пост Сенатора — это «должность», а Сенатор — «должностное лицо», возникает вопрос: к какому «ведомству государственной службы» он принадлежит?

Ясно, что он не относится к «военному» или «военно-морскому» ведомству. Но если не «военное» или «военно-морское», то оно должно быть «гражданским». Здесь опять же обратитесь к словарю. Я цитирую Вебстера.

«Гражданский. Он отличается от церковного, который относится к Церкви, и от военного, который относится к армии и флоту. — Этот термин часто используется в противопоставлении военному: например, гражданская больница, гражданская служба и т. д.»

«Гражданский список. В Англии, ранее, список всех расходов гражданского правительства; отсюда должностные лица гражданского правительства, которые получают жалованье из государственной казны; также доход, выделенный на поддержку гражданского правительства».

«Гражданское состояние. Весь корпус мирян или граждан, не включенных в военное, морское и церковное состояния».

Сказать, что сенатор не включен в этот всеобъемлющий, но отличительный термин, — просто абсурд.

Очевидно, что Конгресс принял слова статута, потому что они были всеобъемлющими и отличительными. Они явно охватывали всех «должностных лиц» на «государственной службе», будь то «избранные», как сенатор, или «назначенные», как судья. Но, помимо их ясности, эти слова имели то дополнительное преимущество, что уже более поколения они получали практическое толкование от Конгресса.

Вот знакомая «Синяя книга». Ее титульный лист начинается так:

«Реестр должностных лиц и агентов, гражданских, военных и военно-морских, на службе Соединенных Штатов».

Переходя к содержанию, мы находим в этом списке членов Конгресса, включая сенаторов и представителей, вместе с «должностными лицами и агентами» обеих Палат.

Если мы вернемся к «Синей книге» за 1820 год, которая сейчас у меня в руках, мы найдем то же название и то же перечисление сенаторов и представителей.

Эта «Синяя книга» до сих пор публикуется в соответствии с совместной резолюцией Конгресса, первоначально принятой еще 27 апреля 1816 года, со следующим названием:

«Резолюция, требующая от Государственного секретаря составлять и печатать один раз в два года реестр всех должностных лиц и агентов, гражданских, военных и военно-морских, на службе Соединенных Штатов».

Если сенаторы должным образом включены в такой реестр, то только как принадлежащие к «гражданскому ведомству государственной службы», что именно там, где они были помещены недавним Актом Конгресса.

Единственное оправдание возражения, выдвигаемого с самого начала этих дебатов с таким упорством, основано на деле г-на Блаунта, сенатора, исключенного и впоследствии подвергнутого импичменту в конце прошлого века. Я не буду тратить время на рассмотрение этого дела. Это было в достаточной мере сделано другими. В прошлых случаях я делал это подробно. И все же я не оставлю его без протеста, что оно совершенно неприменимо к настоящему случаю. Если бы это дело было в стороне, никто бы не предположил, что «Сенатор» не является «должностным лицом в гражданском ведомстве государственной службы». Теперь, что решило это дело? Пусть другой даст резюме. Я цитирую слова г-на Уортона в примечаниях к его изданию Государственных процессов.

«С юридической точки зрения все, что решает это дело, заключается в том, что сенатор Соединенных Штатов, исключенный со своего места, не подлежит после такого исключения импичменту; и, возможно, из этого можно сделать более широкий вывод, что никто не подлежит импичменту, кроме должностных лиц правительства в техническом смысле, исключая тем самым членов Национального Законодательного собрания».

Дело г-на Блаунта не имеет отношения к настоящему вопросу. Это не толкование статута, и, насколько оно иллюстрирует Конституцию, оно касается только ответственности по импичменту. Но даже это дело часто подвергалось сомнению. И если мы заглянем в протоколы того времени, мы обнаружим, что решение, каким бы оно ни было, встретило умелую и решительную оппозицию.

Среди тех, кто принимал выдающееся участие в том случае, был Джеймс А. Байард из Делавэра, выдающийся представитель, который вел импичмент в качестве Управляющего со стороны Палаты представителей. В своем эффективном аргументе он изложил истинное значение Конституции. Из аргумента сенатора от Делавэра [г-на Байарда] в настоящих дебатах я уверенно апеллирую к аргументу более раннего г-на Байарда. Вот отрывок.

«Я представил в ходе своего аргумента, что здравый принцип толкования, который следует принять в отношении толкования документа, имеющего в виду обширную цель установления полномочий Правительства и прав народа, заключается в том, чтобы дать ему такое толкование, которое наилучшим образом рассчитано на то, чтобы придать силу в целом всем его частям в соответствии с его истинным замыслом. Если я буду поддержан в этом принципе, я смогу показать на сильных примерах согласно Конституции, что ее неоспоримое намерение должно быть сорвано, если сенатор не будет считаться должностным лицом Соединенных Штатов.

«Я нахожу в седьмом пункте третьего раздела первой статьи положение о том, что обвинительный приговор по импичменту лишает осужденную сторону права занимать любую почетную, доверительную или доходную должность при Соединенных Штатах. Если место в Сенате не является должностью, дисквалификация на него не распространяется. И все же можно ли разумно утверждать, что политика, которая лишает гражданина, если он осужден по импичменту, права занимать должность, самую низкую и скромную, не применяется к случаю сенатора? Мудрость Конституции, сэр, рассматривает обвинительный приговор как доказательство моральной непригодности к общественному доверию. Это никогда не может случиться, кроме как в случае великого национального преступления. И должен ли такой преступник, низведенный с возможности быть даже привратником этой Палаты, все же сохранять возможность быть членом органа, обладающего наибольшим достоинством, доверием и властью в стране? Это солецизм в политике, абсурд в разуме, который, я надеюсь, этот достопочтенный суд не будет охотно своим актом привязывать к документу, столь высоко и справедливо почитаемому, как Конституция нашего Правительства.

«Я нахожу также положение в седьмом [восьмом] пункте девятого раздела первой статьи, что «ни одно лицо, занимающее какую-либо доходную или доверительную должность при Соединенных Штатах, не должно без согласия Конгресса принимать какой-либо подарок, вознаграждение, должность или титул любого рода от любого короля, принца или иностранного государства». Если сенатор не занимает никакой доходной или доверительной должности при Соединенных Штатах, для него законно принимать подарок, титул или должность от любого короля или иностранного государства. Может ли быть возможно, что государственное должностное лицо, из всех других являющееся особым объектом этого ревнивого ограничения, является, по сути, единственным объектом освобождения от его действия? Можно ли вообразить, что сенатор, на которого Конституция возложила полномочия и доверие законодателя, судьи и исполнительного магистрата, является единственным лицом, которое остается подверженным соблазнам иностранного влияния? Никогда нельзя допустить, чтобы ситуация, которая в силу своего доверия и важности больше всего приглашает к коррупции, была единственной, от которой Конституция не защитила. Если, сэр, сенатор не является должностным лицом согласно этому пункту, может случиться так, что Сенат Соединенных Штатов может стать Палатой лордов. Власть любого короля в Европе могла бы изменить наше свободное правительство и преобразовать одну ветвь, по крайней мере, из республиканской в аристократическую форму. Вы не позволите прапорщику в вашей армии принять скромный титул Шевалье, и все же вы позволите составной части Правительства состоять из графов и герцогов. И позвольте мне молить достопочтенный Суд помнить в то же время, что Конституция предусмотрела, что член любой из Палат не должен иметь права сохранять свое место и занимать какую-либо комиссию, гражданскую или военную, при Соединенных Штатах. У Президента нет титулов для предоставления, ни должностей с большим вознаграждением для наделения; и все же чистый республиканизм Конституции не позволит сенатору чувствовать влияние его патронажа; и все же в то же время он может законно быть пенсионером или титулованным дворянином иностранной державы. Такое учение не просто абсурдно, но бесконечно опасно».

В свете этих выразительных слов трудно понять, как кто-либо может настаивать на том, что «Сенатор» не является «гражданским должностным лицом», даже согласно тексту Конституции. Уступая решению по делу об импичменте весь авторитет, который может ему принадлежать, вы не можете должным образом вывести из него никакого заключения, кроме того, что сенатор, уже исключенный, не является «гражданским должностным лицом», подлежащим импичменту: ничего сверх этого.

Но каково бы ни было значение этого слова в Конституции, даже уступая все, что для него там требуется, этот пример совершенно неприменим к толкованию рассматриваемого статута. Если есть сомнения относительно Конституции, то их нет относительно статута. Последний ясен, и нет никаких сопутствующих слов, которые мешали бы его естественному и недвусмысленному значению.

Я завершаю эту ветвь предмета так же, как начал, отбрасывая все неуместные материи, все излишние вопросы, все излишества, все темы, не относящиеся должным образом к дебатам. Нет вопроса о Конституции, нет вопроса об обратной силе, а есть простой вопрос о значении статута.

Присяга предписана Конгрессом. Слишком поздно обсуждать ее конституционность таким образом, попутно. Остается только принять ее, быстро, патриотично. Промедление в этих дебатах — дурной пример. Как мы можем ожидать готовности к лояльности среди народа, если Сенат колеблется?

Другое возражение против предложенного правила было выдвинуто сенатором от Вермонта [г-ном Футом]. По его словам, статут обязателен, и присяга должна быть принята сенаторами, но правило, требующее присяги, излишне и не имеет прецедента. Аргумент сенатора правдоподобен, но он опровергается простым изложением фактов, в которых, как председательствующий Сената, он сыграл заметную роль.

Из этого изложения станет ясно, что правило или какое-либо эквивалентное действие Сената не является излишним.

Здесь г-н Самнер изложил факты по существу, как они представлены во Введении, показывая необходимость предложенного правила, а затем продолжил.

Язык Председателя, когда он приглашал сенаторов принять присягу, оставил лазейку, через которую они могли избежать присяги. Это было: «Такие присутствующие сенаторы, которые пожелают сделать это, выйдут вперед», а затем «у них будет возможность подписать присягу». В таких выражениях сенаторам было предложено делать так, как им угодно, тем самым создавая различие между более ранней присягой, которую они были обязаны принять, чтобы быть квалифицированными, и дополнительной присягой, которую они были вольны игнорировать.

Таково простое изложение фактов, которое я делаю не в духе личной критики, а просто для того, чтобы вы могли увидеть повод для предложенного правила.

Если бы Председатель вначале приступил к приведению к дополнительной присяге, как к более ранней присяге, не было бы повода для правила. Или если бы Председатель впоследствии, когда было обращено внимание на упущение, привел к дополнительной присяге в соответствии с требованием статута, не было бы повода для правила.

Председатель не сделал ничего подобного, а оставил принятие присяги на совесть или волю каждого сенатора. И хотя статут торжественно провозглашает, что «каждое лицо, избранное или назначенное на любую почетную или доходную должность при Правительстве Соединенных Штатов... должно перед вступлением в обязанности такой должности и до получения права на какое-либо жалованье или иные вознаграждения по ней принять и подписать» присягу, о которой идет речь, все же сенатор от Делавэра [г-н Байард] не только «вступил в обязанности» своей должности сенатора, но и продолжал исполнять эти обязанности и получать свое жалованье, хотя никогда не принимал и не подписывал присягу.

Очевидно, что нужно что-то сделать, чтобы исправить это несоответствие и реабилитировать, если можно так выразиться, Акт Конгресса. Я не знаю лучшего способа, чем предложенное правило. Но у меня нет пристрастия к этому методу. Я готов к любому другому предложению, которое выведет статут из состояния десуэтуды и пренебрежения, в которое ему позволили впасть, и обеспечит его исполнение. В предстоящих событиях этот статут будет защитой Республики, и его исполнение здесь обеспечит его исполнение повсюду. Для предателя, ищущего должность, это будет пробным камнем, в то время как с охранительной силой он оттолкнет от этих Палат всех тех жестоких врагов, которые ради рабства помогли наполнить нашу землю трауром.

При поименном голосовании результат был: 28 голосов «за», 11 «против». Таким образом, резолюция была принята.

26 января г-н Байард принял предписанную присягу, а 29-го ушел в отставку со своего места в Сенате.

25 января г-н Самнер попросил и с общего согласия получил разрешение внести законопроект, дополняющий Акт под названием «Акт о предписании присяги при вступлении в должность и для других целей», утвержденный 2 июля 1862 года, который был прочитан первый и второй раз с общего согласия и передан в Юридический комитет. Он предусматривал, что ни одно лицо не должно быть допущено к адвокатуре Верховного суда Соединенных Штатов или любого Окружного или Районного суда Соединенных Штатов, или Суда по претензиям в качестве адвоката или советника такого суда, или не должно быть допущено к появлению и слушанию в любом таком суде в силу любого предыдущего допуска или специальной доверенности, если оно предварительно не приняло присягу, предписанную Актом от 2 июля 1862 года.

28 июня г-н Трамбулл от Юридического комитета представил отрицательный отчет по этому законопроекту.

22 декабря по предложению г-на Самнера Сенат приступил к рассмотрению этого законопроекта, и он был принят — 27 голосов «за», 4 «против». 23 января 1865 года он был принят Палатой представителей, а 24 января утвержден Президентом.

ПОКОЙНЫЙ ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ДЖОН У. НОЭЛЛ, ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ОТ ШТАТА МИССУРИ.

Выступление в Сенате в связи с его кончиной, 1 февраля 1864 г.

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Мое личное знакомство с г-ном Ноэллом было весьма поверхностным, но я глубоко уважал его как государственного служащего, который в критический момент ясно осознал свой долг и имел мужество следовать ему.

Родившись среди рабов и живя под вечной тенью рабства, он не позволил своему характеру испортиться, а суждению — помутиться. Все мы, хотя и рожденные среди свободных людей и живущие вдали от того влияния, которое столь пагубно тревожит нашу страну, могли бы поучиться его разумной готовности к действию. В то время как другие колебались, он действовал незамедлительно. В то время как другие предавались промедлению, он сразу же вступил в борьбу с этим гигантским злом. Такой человек был исключением, и теперь, когда его нет в живых, он заслуживает исключительных почестей.

В истории есть люди, которые одним своим усилием приковывают к себе внимание общественности. Один член парламента в прошлом столетии был известен как «Гамильтон одной речи». Другие прославились поддержкой какой-то одной меры. Возможно, г-н Ноэлл займет место в этом ряду. Но никакой «Гамильтон одной речи» не мог бы претендовать на то почтение, которое принадлежит ему.

В Конгрессе было много представителей от рабовладельческих штатов, но он был первым в нашей истории, кто воодушевился внести законопроект об отмене рабства в штате. Отвергнув очевидные софизмы, с помощью которых пытались отложить акт несомненной справедливости, и отбросив идею о том, что со злом нужно бороться медленно, постепенно или в будущем, он предложил немедленную эмансипацию. Пусть это будет сказано в его похвалу. Пусть это будет высечено на его надгробии. Его законопроект прошел Палату представителей. Он был отклонен в Сенате. Но он не был потерян для его славы. Он умер, не дождавшись исполнения своих желаний, но дело, с которым связано его имя, не может умереть.

Среди благодетелей человечества из штата Миссури, столь богатого природными ресурсами, он всегда должен занимать свое место; и его память будут чтить там ровно в той мере, в какой люди будут понимать, что больше всего способствует богатству, характеру и истинному благородству штата. В будущем, когда нынешний конфликт закончится и мир вновь благословит нашу обширную землю, его будут с благодарностью упоминать вместе с теми, кто верно видел, как обеспечить это благословение, и храбро боролся за него. Лучше в тот день быть привратником в доме Свободы, чем обитателем в шатрах нечестивых: и какое нечестие может сравниться с нечестием рабства, будь то кнут надсмотрщика или речь его апологета?

РЕКОНСТРУКЦИЯ СНОВА: ГАРАНТИИ И МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ ПРОТИВ РАБСТВА И ДЛЯ ЗАЩИТЫ ОСВОБОЖДЕННЫХ РАБОВ.

Резолюции в Сенате, 8 февраля 1864 г.

В Сенате 8 февраля 1864 г. были зачитаны и переданы в печать следующие резолюции, представленные г-ном Самнером.

Резолюции, определяющие характер национального конфликта и протестующие против любого преждевременного восстановления мятежных штатов без надлежащих гарантий и мер предосторожности против рабства и для защиты освобожденных рабов.

ПОСТАНОВЛЕНО, что при определении обязанностей Национального правительства первостепенное значение имеет то, чтобы мы видели и понимали истинный характер конфликта, навязанного Соединенным Штатам, ибо неспособность оценить этот конфликт должна закончиться неудачей в тех надлежащих усилиях, которые необходимы для восстановления единства и согласия; что, признавая конфликт в его истинном характере, как он должен быть записан историей, очевидно, что это не обычный мятеж или обычная война, а что он абсолютно беспрецедентен, отличаясь от любого другого мятежа и любой другой войны, поскольку является дерзкой попыткой, впервые в истории, основать порочную власть на краеугольном камне рабства; и что такая попытка, имеющая эту единственную цель — рассматривается ли она как мятеж или как война, — настолько полностью пронизана и поглощена, настолько целиком наполнена и одержима рабством, что ее нельзя рассматривать иначе, как огромное олицетворение этого преступления, одновременно мятежного и воюющего, или, другими словами, как рабство в оружии.

2. Что, признавая тождественность мятежа и рабства, так что одно является для другого вторым «я», становится ясно, что мятеж не может быть подавлен без подавления рабства, как рабство не может быть подавлено без подавления мятежа; что всякое снисхождение к одному есть снисхождение к другому, и каждый удар по одному есть удар по другому; что все, кто терпит рабство, терпят мятеж, и все, кто наносит удар по рабству, наносят удар по мятежу; и что, следовательно, наш высший долг, в котором заключены все другие текущие обязанности, состоит в том, чтобы позаботиться о том, чтобы варварство рабства, в котором одном только мятеж имеет свое происхождение и жизнь, было настолько полностью искоренено, чтобы оно никогда не смогло снова возникнуть где-либо в мятежном и воюющем регионе; ибо, если оставить этот долг невыполненным, ничего не сделано, и вся наша кровь и сокровища растрачены впустую.

3. Что при ведении мятежной войны Национальное правительство наделено двумя классами прав — одни это права суверенитета, присущие и неотъемлемые повсюду в национальных границах, а другие — права войны, или права воюющей стороны, привнесенные характером и масштабом конфликта; что в силу прав суверенитета мятежный и воюющий регион в настоящее время подчинен нации как своему единственному законному правительству, обязанному по Конституции выполнять все обязанности суверенитета, а также специальным мандатом обязанному гарантировать каждому штату республиканскую форму правления и защищать его от вторжения; что в силу прав войны этот же регион подчинен всем условиям и последствиям войны в соответствии с установленными обычаями христианских наций, из чего выводится знакомая максима общественного долга: «Возмещение за прошлое и безопасность для будущего».

4. Что при стремлении к восстановлению штатов на их надлежащих местах в качестве членов Республики, чтобы каждый штат снова пользовался своими конституционными функциями, а каждая звезда на национальном флаге представляла штат как в реальности, так и по названию, необходимо проявлять осторожность, чтобы мятежу не было позволено из-за какой-либо небрежности или ошибочной уступки сохранить хотя бы малейший плацдарм для будущей деятельности или малейший зародыш будущей жизни; что, независимо от того, осуществляется ли это путем реализации суверенных прав или прав воюющей стороны, должны быть приняты одинаковые меры предосторожности против будущей опасности; что, следовательно, любая система «реконструкции» должна быть отвергнута, если она не предусматривает необратимых гарантий против продолжения существования или возможного возрождения рабства, и что такие гарантии могут быть получены прежде всего через посредство Национального правительства, которое для этой цели должно утвердить временное верховенство, военное или гражданское, на всей территории мятежного и воюющего региона, достаточной продолжительности, чтобы запечатлеть на этом регионе характер Свободы.

5. Что при осуществлении этого необходимого верховенства нации на Конгресс возлагается торжественная обязанность следить за тем, чтобы ни один мятежный штат не был преждевременно восстановлен в своих конституционных функциях, пока в его границах не будут установлены все надлежащие меры безопасности, чтобы лояльные граждане, включая новоиспеченных освобожденных рабов, не могли в любое время подвергаться притеснениям со стороны злонамеренных лиц, и особенно чтобы никто там не мог быть обращен в рабство; что эта торжественная обязанность принадлежит Конгрессу по Конституции, будь то при осуществлении прав суверенитета или прав войны, и что при ее выполнении лучшей будет та система «реконструкции», как бы она ни называлась, которая обещает наиболее верно достичь желаемой цели, чтобы рабство, являющееся синонимом мятежа, абсолютно прекратилось на всей территории мятежного и воюющего региона, а земля, которую оно привело в безумие, обеднило и унизило, стала безопасной, плодородной и славной благодаря обеспеченной эмансипации.

6. Что в процессе «реконструкции» недостаточно обеспечить смерть рабства только на территории мятежного и воюющего региона; что опыт свидетельствует против рабства везде, где оно существует, не только как против преступления против человечности, но и как против нарушителя общественного спокойствия и похитителя общественных свобод, включая свободу прессы, свободу слова и свободу передвижения и транзита; что в ходе прогресса цивилизации оно стало несовместимым с хорошим управлением, и особенно с той «республиканской формой правления», которую Соединенные Штаты обязаны гарантировать каждому штату; что с начала этой мятежной войны, даже в штатах, заявляющих о своей лояльности, оно было открытым препятствием для патриотического долга и открытым пособником мятежа, являясь источником несомненной слабости для национального дела; что дерзкие притязания хозяина, требующего контроля над своим рабом, находятся в прямом конфликте с высшими правами нации; и что, следовательно, дальнейшим долгом Конгресса, при осуществлении своих двойных полномочий по Конституции, как стража национальной безопасности, является принятие всех необходимых мер для искоренения рабства, даже в штатах, заявляющих о своей лояльности, чтобы это преступление против человечности, этот нарушитель общественного спокойствия и этот похититель общественных свобод больше нигде не существовал, угрожая всеобщей гармонии, чтобы цивилизация больше не была потрясена, чтобы конституционная гарантия республиканской формы правления для каждого штата могла быть выполнена, чтобы мятеж мог быть лишен предательской помощи и поддержки, которые рабство инстинктивно предлагало, и чтобы хозяин, претендующий на неестественную собственность на человеческую плоть, больше не мог бросать вызов нации.

7. Что в дополнение к гарантиям, предусмотренным Конгрессом, и в качестве завершающего камня в его работе по восстановлению и примирению, сама Конституция должна быть изменена таким образом, чтобы запретить рабство повсюду в пределах Республики; что такой запрет, оставляя все личные претензии, будь то раба или хозяина, на усмотрение законодательства Конгресса и штатов, будет священной и нерушимой гарантией, представляющей коллективную волю народа Соединенных Штатов и ставящей всеобщую эмансипацию под санкцию Конституции, чтобы Свобода была выгравирована на каждом футе национальной почвы и вплетена в каждую звезду национального флага, в то время как она возвышает и вдохновляет все наше национальное существование, и Конституция, столь часто призываемая в защиту рабства, но наконец находящаяся в гармонии с Декларацией независимости, станет, согласно чаяниям ее основателей, возвышенным стражем неотъемлемого права каждого человека на жизнь, свободу и стремление к счастью: все это должно быть сделано во имя Союза, из долга перед человечеством и ради постоянного мира.

МОЛЬБА СТА ТЫСЯЧ.

Речь в Сенате при представлении петиции Национальной женской лиги с просьбой о всеобщей эмансипации актом Конгресса, 9 февраля 1864 г.

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Я предлагаю петицию, которая сейчас лежит на столе передо мной. Она слишком громоздка, чтобы я мог ее поднять. Мне не нужно добавлять, что она слишком громоздка, чтобы ее мог нести кто-либо из наших пажей.

Эта петиция знаменует собой этап общественного мнения в истории рабства, а также в подавлении мятежа. Поскольку она короткая, я зачитаю ее.

«Сенату и Палате представителей Соединенных Штатов: —

«Нижеподписавшиеся, женщины Соединенных Штатов в возрасте старше восемнадцати лет, настоятельно просят ваш достопочтенный орган принять в кратчайший возможный срок акт об эмансипации всех лиц африканского происхождения, находящихся в недобровольном услужении или труде в Соединенных Штатах».

Существует также дубликат петиции, подписанный «мужчинами в возрасте старше восемнадцати лет».

Можно заметить, что петиция представлена в свитках. Каждый свиток представляет штат. Например, вот Нью-Йорк со списком из семнадцати тысяч семисот шести имен, Иллинойс с пятнадцатью тысячами тремястами восьмьюдесятью и Массачусетс с одиннадцатью тысячами шестьюстами сорока одним. Но я зачитаю краткое изложение, которое мне предоставили.

State.Men.Women.Total.

New York6,51911,18717,706

Illinois6,3828,99815,380

Massachusetts4,2497,39211,641

Pennsylvania2,2596,3668,625

Ohio3,6764,6548,330

Michigan1,7414,4416,182

Iowa2,0254,0146,039

Maine1,2254,3625,587

Wisconsin1,6392,3914,030

Indiana1,0752,5913,666

New Hampshire3932,2612,654

New Jersey8241,7092,533

Rhode Island8271,4512,278

Vermont3751,1831,558

Connecticut3931,1621,555

Minnesota3961,0941,490

West Virginia82100182

Maryland11550165

Kansas8474158

Delaware6770137

Nebraska1320 33

Kentucky21..21

Louisiana..1414

Citizens of the United States living in New Brunswick191736

—————————

34,39965,601100,000

Эти отдельные петиции объединены в одну, являясь еще одной иллюстрацией девиза на нашей монете — E pluribus unum.

Эта беспрецедентная петиция подписана ста тысячами мужчин и женщин, которые объединились в этом несравненном количестве, чтобы поддержать ее мольбу. Они из всех частей страны и из всех условий жизни: с морского побережья, обдуваемого свободными ветрами океана, и с Миссисипи и прерий Запада, обдуваемых свободными ветрами, которые оживляют этот обширный регион; из семей образованных и необразованных, богатых и бедных, каждой профессии, бизнеса и призвания в жизни, представляя каждое чувство, мысль, надежду, страсть, деятельность, интеллект, которые вдохновляют, укрепляют и украшают нашу социальную систему. Вот они, могучая армия, сто тысяч сильных, без оружия и знамен, авангард еще более крупной армии.

Хотя эти просители памятны своим количеством, они более памятны мольбой, в которой они объединились. Они просят не меньше, чем всеобщей эмансипации; и об этом они просят непосредственно у Конгресса. Никакой причины не приводится. Мольба говорит сама за себя. Она проста, позитивна. Поскольку она исходит от женщин страны, это естественно петиция, а не аргумент. Но мне не нужно напоминать Сенату, что нет причины сильнее, чем причина сердца. Разве не все великие мысли приходят из сердца?

Не мне в этот момент приводить причины, которые сто тысяч просителей предпочли не называть. Но я могу должным образом добавить, что, естественно и очевидно, все они чувствуют в своих сердцах то, что подтверждают разум и знание, не только то, что рабство как единое целое, неделимое, является виновным источником мятежа, но и то, что его влияние повсюду, даже за пределами мятежных штатов, враждебно Союзу, всегда подрывая лояльность, а иногда открыто угрожая национальному делу. Не требуется сложной логики, чтобы прийти к выводу, что такой монстр, где бы он ни показал свою голову, является национальным врагом, которого нужно преследовать и уничтожать как такового, или, по крайней мере, помехой для национального дела, которую нужно устранить как таковую.

Просители хорошо знают, что Конгресс является хранилищем тех высших полномочий, с помощью которых мятеж, как в своем корне, так и в отдаленных ответвлениях, может быть надежно подавлен, в то время как единство и мир будут постоянно обеспечены. Они хорошо знают, что действия Конгресса могут осуществляться при сотрудничестве рабовладельцев или даже без их сотрудничества, в силу преобладающего закона военной необходимости или повелительного предписания Конституции гарантировать республиканскую форму правления. Прежде всего, они хорошо знают, что для спасения страны от опасности, особенно для спасения национальной жизни, нет такой силы в обширном арсенале самообороны, которую Конгресс не мог бы использовать; ибо Конгрессу по Конституции принадлежит прерогатива римского диктатора — следить за тем, чтобы Республика не понесла ущерба. Поэтому к Конгрессу эти просители и обращаются.

Я прошу передать петицию в Специальный комитет по вопросам рабства и освобожденных рабов.

Последовали горячие дебаты, которые закончились передачей петиции.

РАВНАЯ ОПЛАТА ЦВЕТНЫХ СОЛДАТ.

Замечания в Сенате по различным предложениям, 10, 29 февраля и 11 июня 1864 г.

3 февраля г-н Уилсон из Массачусетса внес совместную резолюцию об уравнивании оплаты солдат армии Соединенных Штатов, которая предусматривала, что все цветные лица, которые были или могут быть призваны на военную службу Соединенных Штатов, должны получать такое же обмундирование, одежду, оружие, снаряжение, лагерное имущество, рационы, медицинское и госпитальное обслуживание, оплату и вознаграждения, кроме премиальных, как и другие солдаты регулярных или добровольческих сил Соединенных Штатов того же рода службы, в течение всего срока, в который они будут или были на такой службе, и каждое цветное лицо, которое будет в дальнейшем призвано на службу, должно получать такие суммы в качестве премиальных, какие Президент прикажет в разных штатах и частях Соединенных Штатов, не превышающие ста долларов.

4 февраля Сенат рассмотрел совместную резолюцию. Г-н Фессенден из Мэна «хотел узнать, насколько уместно нам возвращаться назад и выплачивать им это повышение за уже оказанные услуги». Г-н Уилсон считал, что «как акт справедливости законопроект должен иметь обратную силу», — что «грубая несправедливость, совершенная страной по отношению к этим людям, должна быть исправлена». Г-н Фессенден был сторонником и всегда был сторонником того, чтобы поставить цветных солдат на один уровень с белыми, но он был против оплаты людям за уже оказанные услуги, если только этим людям не было обещано полное жалованье приказами, исходящими от Военного министерства. Г-н Самнер, заявив, что существует два класса призывов, во-первых, по статуту 1861 года и, во-вторых, по статуту 1862 года, настаивал на том, что по первому статуту любое лицо африканского происхождения могло быть призвано и иметь право на такое же жалованье, как и белый солдат. «В статуте не было ограничений. Там не было цвета. Не было ничего против призыва цветных людей по этому статуту, кроме слепого предрассудка, который мы должны забыть». Он заключил: «Я хочу видеть наши цветные войска, во всех отношениях рассматриваемыми как белые войска. Но я не стал бы настаивать на этом первом принципе с помощью какого-либо предложения, имеющего обратную силу, за исключением случаев, когда вера Правительства скомпрометирована, и там я бы не колебался. Казначейство может выдержать любое дополнительное бремя лучше, чем страна может выдержать совершение несправедливости».

10 февраля, когда предмет все еще находился на рассмотрении, г-н Самнер сказал: —

ГОСПОДИН ПРЕДСЕДАТЕЛЬ, — Я благодарен сенатору от Коннектикута [г-ну Фостеру] за его замечательный аргумент по этому вопросу; и все же мне кажется, если он простит меня, что даже с точки зрения закона он не изложил дело в пользу этого обязательства так сильно, как оно могло бы быть изложено. Можно вспомнить, что когда эта дискуссия завершалась на днях, я рискнул высказать замечание, что очевидно существуют два класса случаев: первый, когда призывы добросовестно осуществлялись по статуту 1861 года; и второй, когда они осуществлялись по статуту 1862 года.

С точки зрения закона кажется очевидным, что если призывы были сделаны добросовестно по статуту 1861 года и не было никаких законных возражений против этих призывов, то Соединенные Штаты связаны обязательствами. Если, напротив, они были сделаны по последующему статуту, то это просто вопрос политики и целесообразности, будем ли мы производить эту выплату. Весь предмет открыт для обсуждения — во-первых, в свете настроений, которые могут включать целесообразность и политику, и, во-вторых, в свете закона. Я не буду ничего говорить об этом в первом аспекте, кроме одного замечания — что наша страна в этот момент едва ли может позволить себе взять на себя ответственность за отказ в справедливости цветным солдатам, которым она позволила проливать свою кровь за свое дело. Душа отвергает любую такую жертву — ибо это будет жертва, одновременно чести и интереса. Я не развиваю эту идею, а перехожу сразу ко второму аспекту, который я назвал вопросом закона; и здесь я расхожусь с моим ученым другом из Коннектикута, когда говорю, что есть определенные цветные полки в поле, которые с точки зрения закона имеют право на полную заработную плату в тринадцать долларов в месяц.

Г-н Фостер. Если сенатор простит меня, я настаивал на этом факте и сказал, что они были призваны не по закону, а по инструкциям Департамента, уполномочивающим офицеров призывать их на тех же условиях, что и белые войска, что составило бы тринадцать долларов в месяц.

Г-н Самнер. Очень хорошо. Я все еще понимал сенатора как намекающего на то, что, возможно, с точки зрения закона может быть некоторое сомнение, несет ли Правительство ответственность за тринадцать долларов в месяц. Я предлагаю развить аргумент немного дальше и показать, обратив внимание на один момент на статуты — не очень подробно — что по самим статутам Правительство обязано платить определенным полкам тринадцать долларов в месяц.

Я начну с пятьдесят четвертого и пятьдесят пятого Массачусетских полков; и их можно взять в качестве примеров. У меня перед глазами фактический приказ, по которому были сформированы эти два полка.

«Военное министерство, город Вашингтон, 26 января 1863 г.

«Приказано, что губернатор Эндрю из Массачусетса уполномочен до дальнейших распоряжений сформировать такое количество добровольческих артиллерийских рот для службы в фортах Массачусетса и в других местах, и такие корпуса пехоты для добровольческой военной службы, какие он сочтет удобными; такие добровольцы должны быть призваны на три года» —

Заметьте, сэр, если угодно, срок службы — «на три года» —

«или до более раннего увольнения, и могут включать лиц африканского происхождения, организованных в отдельные корпуса. Он сделает обычные необходимые запросы в соответствующие штабные бюро и офицерам для надлежащей транспортировки, организации, снабжения, продовольствия, вооружения и снаряжения таких добровольцев.

«Эдвин М. Стэнтон, Военный министр».

Теперь, исходя из этого приказа, губернатор Массачусетса уполномочен сформировать определенные полки в добровольческой службе Соединенных Штатов на три года. По какому статуту? Безусловно, не по иному, как по статуту 1861 года, ибо именно по этому статуту была разрешена организация на три года. Если вы обратитесь к более позднему статуту — и на это я прошу обратить особое внимание — от 17 июля 1862 года, который содержит специальное положение в отношении африканских войск, вы обнаружите, что он предназначен для формирования войск на девять месяцев.

«Раздел 3. И постановлено далее, что Президент уполномочен, в дополнение к добровольческим силам, которые он в настоящее время уполномочен законом формировать, принять услуги любого количества добровольцев, не превышающего ста тысяч, в качестве пехоты, на срок девять месяцев, если не будут уволены ранее».

А затем, сэр, в разделе двенадцатом этого же статута Президент далее уполномочен использовать лиц африканского происхождения. В разделе пятнадцатом мы переходим к вопросу оплаты.

«И постановлено далее, что все лица, которые были или будут в дальнейшем зачислены на службу Соединенных Штатов по этому Акту» —

«По этому Акту» — Акту, разрешающему зачисление на девять месяцев, а не на три года —

«должны получать жалованье и рационы, разрешенные в настоящее время законом солдатам, в соответствии с их соответствующими званиями: При условии, что лица африканского происхождения, которые по этому закону будут использоваться, должны получать десять долларов в месяц и один рацион, три доллара из которого ежемесячного жалованья могут быть в виде одежды».

Теперь, сэр, у вас есть вопрос точно: по какому статуту были сделаны эти призывы? Были ли они по девятимесячному статуту или по трехлетнему статуту? Чтобы ответить на этот вопрос, посмотрите на приказ Военного министерства: —

«Приказано, что губернатор Эндрю из Массачусетса уполномочен, до дальнейших распоряжений, сформировать такое количество добровольческих артиллерийских рот для службы в фортах Массачусетса и в других местах, и такие корпуса пехоты для добровольческой военной службы, какие он сочтет удобными; такие добровольцы должны быть призваны на три года или до более раннего увольнения».

Здесь нет девятимесячных людей. Никого нет по второму статуту, но все ясно по первому, исходя из простого языка приказа. И это остается верным, даже если второй статут, насколько это касается африканцев, может быть истолкован как санкционирующий более длительный срок призыва.

Заметьте хорошо, что «все лица, которые были или будут в дальнейшем зачислены на службу Соединенных Штатов по этому Акту, должны получать жалованье и рационы, разрешенные в настоящее время законом солдатам». (§ 15.) Но разве солдаты пятьдесят четвертого и пятьдесят пятого Массачусетских полков не были «зачислены на службу Соединенных Штатов»? Бесспорно, если войска когда-либо были зачислены.

Но именно оговорка, которая следует, вызывает вред. «Лица африканского происхождения, которые по этому закону будут использоваться, должны получать десять долларов» и т. д.

Говорят, что эти цветные солдаты были «использованы» — это все — не «зачислены», а «использованы»; и на этом различии обещание губернатора Эндрю от имени Национального правительства и честные ожидания солдат отбрасываются.

Приказ Военного министра касается «добровольческих артиллерийских рот», а также «корпусов пехоты», «которые должны быть призваны на три года», «и могут включать лиц африканского происхождения». Лица африканского происхождения должны быть включены в артиллерию или пехоту, «призванные». Такие лица заранее объявлены людьми, которые должны быть призваны. И все же аргумент, который отказывает им в их честно заработанной заработной плате, утверждает, что они только «использованы», а не призваны. Но если они «использованы», то «корпуса пехоты», в которые они включены, также «использованы».

Для меня вывод кажется неотразимым, исходя из этих фактов, что эти войска были зачислены или призваны по более раннему статуту. Ясно, что губернатор Эндрю думал так в то время, и столь же ясно, что сами войска думали так в то время.

Но остается еще один вопрос. Есть ли что-либо в существующем законодательстве, что препятствует призыву цветного лица по статуту 1861 года? На это я отвечаю положительно отрицательно и бросаю вызов противоречию. В этом статуте нет цвета. Нет цвета ни в одном статуте, формирующем войска для армии Соединенных Штатов, ни цвета в любом статуте, формирующем матросов для флота Соединенных Штатов. Только в наших статутах о милиции вы найдете слово «белый». Во всех наших армейских и флотских статутах нет такого ограничения. Статут 1861 года, следовательно, с точки зрения закона охватывал всех лиц, будь то черные или белые, и это было полностью по усмотрению Президента, до принятия статута 1862 года, организовывать или принимать цветные войска по этому статуту. Он колебался. Я сожалел в то время о его колебаниях. Я считал это ошибкой, от которой пострадала страна. Мы попытались исправить эту ошибку поправкой, внесенной храбрым сенатором от Нью-Йорка, которого здесь больше нет [г-н Кинг], которую вы найдете в статутах 1862 года. Но я сомневаюсь, что кто-либо в то время, кто уделял внимание этому предмету, полагал эту поправку необходимой, за исключением как поощрение политики, которую Правительство было слишком медлительным, чтобы принять. Что касается меня, я хорошо помню свои собственные чувства при голосовании за нее. Я принял ее как уведомление Администрации, что, по мнению Конгресса, пришло время, когда цветные войска должны быть использованы. С точки зрения закона было ясно, что она не может стоять на пути зачисления по более раннему статуту.

И Военный министр, кажется, действовал на основе этого толкования; ибо при попытке сформировать цветные войска не было сделано никакой ссылки на статут 1862 года, но язык его приказа во всех деталях указывал на статут 1861 года. Ошибаюсь ли я тогда, если скажу, что с точки зрения закона эти цветные войска имеют точно такое же право на полную оплату солдата, какое любой сенатор в этом зале имеет на свою компенсацию? Это по такому же хорошему праву и так же твердо в книге статутов, как и ваша собственная оплата, сэр.

Я предположил на днях, что существуют два класса случаев — один, когда призывы были сделаны добросовестно по более раннему статуту, и второй класс, когда они были сделаны по более позднему статуту; и я предположил, что если мы склонны признать разницу между этими двумя классами, это могло бы дать решение нашим нынешним трудностям. Я не склонен на каком-либо основании настроений налагать ненужный налог на обремененную казну моей страны, хотя нет налога, требуемого справедливостью, который я бы колебался наложить. Если в нашей службе есть цветные войска, которые в момент призыва не имели оснований полагать, что они были призваны по статуту 1861 года, которые были введены в заблуждение, что они подпадают под статут 1862 года, то есть на оплату в десять долларов, я не склонен настаивать для них на каком-либо требовании на основании настроений — то есть за прошлое. Я принимаю прошлое как оно есть; но на будущее я настаиваю, чтобы они были поставлены в положение равенства. Истинное равенство в прошлом — это для Национального правительства выполнить свои обещания, будь то прямые или только подразумеваемые — будь то абсолютное обещание, о котором у вас есть запись, или только вывод или понимание, основанное, возможно, на заблуждении, но все же принятое добросовестно невиновными сторонами. На этом основании, в подходящий момент, я буду готов предложить поправку, что-то вроде следующей, которая должна войти сразу после слова «служба»: —

«При условии, что в отношении всей прошлой службы, если будет удовлетворительно доказано Военному министру, что такие лица в момент призыва на службу были введены в заблуждение, что они были призваны по Акту Конгресса, одобренному 22 июля 1861 года, в качестве добровольцев в армию Соединенных Штатов».

Г-н Фессенден не мог согласиться с толкованием г-ном Самнером Акта 1862 года. Г-н Лейн из Индианы считал: «если мы поставим цветные войска в дальнейшем в положение равенства с белыми войсками, это, безусловно, столько, сколько они могут просить, либо от справедливости, либо от щедрости этого Сената; ибо никто в здравом уме не скажет, что их услуги стоят столько же или что они такие же хорошие солдаты». Г-н Самнер ответил: —

Господин Председатель, — Я надеюсь, сенатор от Индианы простит меня, если я обращусь к нему на одну минуту. Он настолько неизменно щедр и справедлив, что я был тем более удивлен, когда слушал его замечания только что. Я был удивлен его отсутствием щедрости и отсутствием справедливости — он простит меня — по отношению к этим цветным солдатам. Я был удивлен — он простит меня — его несправедливостью по отношению к штату Массачусетс. Он пренебрежительно отзывался о цветных солдатах. Он думал, что им заплатили достаточно. Он думал, что доблестная кровь, пролитая на парапетах форта Вагнер, была оплачена достаточно; и он не смог увидеть, что люди, которые умерли за нас в ту кровавую ночь и были похоронены в той же могиле с преданным полковником, который вел их, теперь стояли живыми в этом присутствии, чтобы просить о равенстве своей расы. Как я могу не сожалеть, что сенатора привели к такому замечанию?

Также, в пылу своего высказывания — он простит меня еще больше — сенатор взялся сказать, что если мы приступим к этой выплате, мы обременяем Казначейство какими-то ста или двумястами миллионами в дополнение к его нынешнему бремени. Почему, сэр, это полная ошибка. Даже если мы оплатим все, что предусмотрено резолюцией, мне говорят, что все это будет немногим более миллиона: много, я признаю, чтобы налагать без необходимости на Казначейство, но не та очень большая сумма, которая, казалось, наполняла патриотическое видение сенатора.

Г-н Лейн из Индианы. Сенатор совершенно неправильно понял мое заявление. Мое заявление состояло в том, что если нас призовут сейчас вернуться назад и увеличить оплату цветных войск на три доллара в месяц больше, чем предусматривал закон, с той же уместностью нас могут призвать вернуться назад и увеличить оплату наших белых солдат, потому что они думали, что их оплата была недостаточной; и это добавило бы к бремени Казначейства на очень большую сумму.

Г-н Самнер. Я с радостью принимаю поправку. Конечно, у меня нет желания настаивать на чем-либо сверх смысла сенатора. Но он позволит мне сказать, что я едва ли ошибся в его аргументе. Он состоял в том, что мы должны обременить Казначейство бременем, которое оно едва ли может вынести. Теперь, если эти деньги причитаются, давайте обременим Казначейство бременем; и это возвращает меня снова к прямому вопросу: разве деньги не причитаются? Сенатор отрицает это; но он простит меня снова, если я скажу, что он едва ли перешел к аргументу по этому пункту. Я повторяю тогда, причитаются ли деньги? Я не люблю беспокоить Сенат, переходя к темам, уже слишком много обсуждавшимся; но я верю, что они извинят меня, если я изложу дело еще раз. По многим причинам я признаю особый интерес к нему; не в последнюю очередь это то, что я хотел бы, чтобы моя страна была выше совершения несправедливости, меньше всего несправедливости к людям расы, слишком долго раздавленной несправедливостью.

Аргумент не должен быть длинным. Во-первых, статут 1861 года не содержит слов, которые могут быть истолкованы каким-либо образом, чтобы исключить зачисление цветных лиц по нему. Я бросаю вызов любому сенатору упомянуть хотя бы одно слово в этом статуте, разрешающее любое такое исключение. У вас есть тогда статут в деле. Это первый пункт. Затем у вас есть приказ от Военного министра губернатору Эндрю, разрешающий зачисление на три года, не делающий различий между лицами африканского происхождения и белыми солдатами. Это второй пункт. У вас есть, в-третьих, открытые обещания и обязательства губернатора Эндрю, по этому приказу, и на тот момент агента Соединенных Штатов, торжественно обещающего полную оплату тринадцать долларов в месяц этим цветным лицам как солдатам Соединенных Штатов. И, в последнем пункте, у вас есть сами условия призыва, подписанные этими солдатами в момент призыва, которые я читал на днях, где прямо указано, что они вступили на службу по статуту 1861 года.

Эти четыре пункта — статут 1861 года, приказ Министра, обещание губернатора Эндрю от имени Соединенных Штатов и условия призыва — все это составляет дело, по которому, как мне кажется, Правительство связано обязательствами. Перед лицом этого, как можно сказать, что эти цветные войска были «использованы» по статуту 1862 года? Нет никакой изобретательности толкования, которая может поместить их туда.

Что я не ошибаюсь в фактах, на которых я основываю этот аргумент, очевидно из письма, которое я держу в руке, написанного одним из этих солдат, сейчас на острове Моррис. Я довольствуюсь кратким отрывком.

«В феврале 1863 года губернатор Джон А. Эндрю объявил, что он получил разрешение от Военного министерства сформировать полк пехоты, который должен состоять из цветных людей. Призыв начался немедленно, и пятьдесят четвертый полк был заполнен до краев за три месяца. Единственным стимулом, который он предложил этим людям, было признание их человеческого достоинства; ибо он обещал, что Правительство Соединенных Штатов будет относиться к ним во всех отношениях так же, как к другим добровольческим полкам из штата Массачусетс».

Г-н Лейн. Позволит ли сенатор мне момент прямо там?

Г-н Самнер. Конечно.

Г-н Лейн. Они должны были рассматриваться во всех отношениях как добровольческие войска из Массачусетса. Будет ли сенатор утверждать, что офицеры цветных полков могли быть набраны из самих цветных войск после принятия закона 1862 года? Не было ли это неравенством? Было ли это отношение к ним как к другим войскам?

Г-н Самнер. Конечно, приказ применим просто к рядовому составу. Он не применим к офицерам.

Письмо продолжает говорить —

«Призывные списки, подписанные этими людьми, обязывали их подчиняться Президенту» и т. д.

Как?

«В соответствии с законом, принятым в июле 1861 года, призывающим добровольцев».

Таково было понимание. Этой приманкой вы привлекли этих людей на поле жертвы.

Я уже сказал слишком много, но прежде чем я сяду, я не могу забыть, что сенатор от Индианы в своем порывистом движении задел Содружество Массачусетс. Я не помню его точных слов, и я не забочусь помнить их. Но он более чем намекнул, что со стороны этого штата было что-то иное, чем патриотический мотив в настаивании на этом обязательстве. Я думаю, он сказал, что все это усилие — чтобы сэкономить выплату этих дополнительных денег. Разве сенатор не знает, что Массачусетс уже предусмотрел выплату этой суммы, насколько это касается его собственных двух полков, и что эти полки отказались принять ее? Эти цветные войска заявляют, что они были призваны как солдаты Соединенных Штатов и как таковые имеют право на оплату солдат Соединенных Штатов от Правительства Соединенных Штатов. Если неправильно поддерживать их требование, тогда Массачусетс неправ, тогда я неправ. Если требование поддерживается искренне, это потому, что как в законе, так и в настроении, и на любом основании политики или целесообразности, оно рекомендует себя тем, кто представляет Массачусетс. И теперь, поскольку этот штат был поставлен под вопрос, я не буду довольствоваться просто высказыванием своих собственных мнений и аргументов, но я прошу вас выслушать его достопочтенного губернатора.

В официальном сообщении Законодательному собранию Массачусетса губернатор Эндрю обсудил весь этот вопрос с присущей ему ясностью и тщательностью. Вот что-то из того, что он говорит.

«По моему собственному мнению, право этих людей по существующим статутам на законную оплату и пособия добровольцев является демонстративно ясным. Но если это сомнительно, то согласовано, я полагаю, во всех кругах, что долгом и удовольствием Конгресса будет воспользоваться ранней возможностью, чтобы предотвратить позитивным законодательством продолжение этого сомнения. Тем временем я должен воспользоваться раннейшим случаем, чтобы призвать Законодательное собрание Массачусетса восстановить справедливость людям этих полков вне возможности сомнения, путем ассигнования необходимых средств из нашей собственной казны, пока Национальный Конгресс или Исполнительный департамент не исправят ошибку».

Губернатор, рассмотрев некоторые детали аргумента, продолжает следующим образом.

«Я думаю, не может быть предложения закона более ясного, чем это, а именно, что цветные люди компетентны быть призванными в регулярную армию Соединенных Штатов, в добровольческую армию Соединенных Штатов, во флот Соединенных Штатов и быть использованными в любом роде службы».

«Закон о военном призыве 1814 года требовал только, чтобы рекрут был «свободным, эффективным, здоровым человеком в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет». (См. Акт от 10 декабря 1814 г.) Он не требовал, чтобы человек был моложе сорока пяти, ни гражданином, ни белым, в трех отношениях из которых он отличается от старого Акта о милиции. Военно-морской акт 1813 года не менее ясен».

Таково заявление губернатора по этому вопросу с точки зрения закона. В то время, когда эти полки были призваны на службу, он верил, что действует законно по статутам Соединенных Штатов. Он так проинструктировал этих людей; и эти люди естественно поверили ему и отдали себя, щедро, благородно, прекрасно, на общественную службу. Откажется ли теперь страна от них? Наложит ли теперь страна запрет на них и заставит ли их сказать в своих сердцах, что их обманули?

13 февраля, когда предмет все еще был перед Сенатом, г-н Самнер предложил оговорку, о которой он уже дал уведомление в конце своих первых замечаний; но после дебатов он отозвал ее по просьбе г-на Уилсона, который, видя оппозицию совместной резолюции, предложил отказаться от всей той части, которая делает ее имеющей обратную силу. Отзывая ее, г-н Самнер снова оправдал ее, сказав в заключение: «Я не желаю отзывать предложение. Я сделаю это, если мой коллега желает этого. Во всяком случае, я бы предпочел, для своего собственного удовлетворения, иметь голосование по нему».

В дебатах, которые последовали, г-н Реверди Джонсон сказал: «Если губернатор Массачусетса дал обещание, которое закон не разрешал, если он создал, как между Массачусетскими солдатами и губернатором Массачусетса, обязательство, которое должно быть искуплено, пусть Массачусетс искупит его». «Они приняли закон, чтобы искупить его», сказал г-н Фессенден, «но эти полки отказываются принять его от Массачусетса».

Г-н Уилсон внес предложение вставить слова, делающие резолюцию применимой только «с и после первого дня января 1864 года», что было согласовано. После дебатов г-н Самнер снова внес свою оговорку, которая была отклонена — За 16, Против 21. Другие поправки были внесены, и дебаты продолжались днями.

23 февраля г-н Дэвис внес в качестве замены три резолюции — что все негры и мулаты, под каким бы термином они ни обозначались, на военной службе Соединенных Штатов, должны быть уволены и разоружены, а также предусматривающие оплату лояльным владельцам за рабов, взятых на службу. Отклонено — За 7, Против 30.

Г-н Колламер из Вермонта, внеся поправку, предусматривающую определенный класс случаев, г-н Самнер, 25 февраля, выдвинул свою поправку в следующих терминах: —

«При условии, также, что все лица, чьи документы о призыве покажут, что они были призваны по Акту Конгресса от июля 1861 года, должны получать с момента их призыва оплату, обещанную этим статутом».

Предлагая это снова, он сказал: «Я верю, если какие-либо лица призвались на национальную службу и через какую-либо двусмысленность или неверное толкование законодательства их права были поставлены под вопрос, принадлежит Конгрессу, как стражу и консерватору прав каждого гражданина, видеть, что они имеют надлежащее средство правовой защиты». Поправка была принята — За 19, Против 18.

29 февраля г-н Фессенден обратился к Сенату в объяснение своей позиции. Он был с самого начала сторонником того, чтобы поставить цветных солдат на ту же основу, что и белых; но он возражал против попытки предусмотреть исключительные случаи по этому общему законопроекту, и он спросил: «подняли бы мы такой шум по всей стране, если бы эта поправка была в отношении трех или четырех или более белых полков, чтобы вернуться назад и выплатить им дополнительную сумму с момента их призыва, и принцип был бы оспорен».

Г-н Самнер, в ответ, пересмотрел дело и в заключение сказал: —

От вопроса закона я перехожу к тому другому вопросу, который занимал внимание сенатора от Мэна, о том, когда и где мы должны встретить это обязательство. Он говорит: внесите отдельный законопроект. Это было сказано на днях. Я говорю: встречайте его, когда бы он ни появился. Это само по себе случай такой абсолютной и подавляющей справедливости, что Сенат не должен откладывать его ни на один день — особенно не должен откладывать его, когда он имеет на рассмотрении законопроект, столь полностью относящийся к делу, как настоящий. Если бы это был законопроект о Тихоокеанской железной дороге или продаже золота, могло бы быть сомнительно, должно ли предложение быть привито к нему; но, поскольку это законопроект, чтобы поставить цветные войска в положение равенства с другими войсками на национальной службе, я говорю, что ожидающее предложение совершенно относится к делу, и, будучи само по себе повелительной справедливости, не должно быть отложено. Это обычное устройство врагов — возражать против меры по конкретному законопроекту. Что касается меня, я хочу, чтобы было понято, что я за предложение по любому законопроекту и в любое время.

Затем, по предложению г-на Граймса из Айовы, совместная резолюция была передана обратно в Комитет по военным делам.

2 марта г-н Уилсон представил новый законопроект взамен широко обсуждавшейся первоначальной совместной резолюции, который, помимо положений совместной резолюции, содержал дополнительный раздел, по существу соответствующий оговорке г-на Самнера, предоставляющий всем цветным лицам, зачисленным и принятым на службу в Соединенные Штаты, денежное довольствие, установленное законом для других добровольцев на службе, начиная с даты их зачисления, если оно было гарантировано или обещано им любым офицером или лицом, которое при даче такого обязательства или обещания действовало по поручению Военного министерства; при этом министр обороны должен был разрешать любой вопрос факта, возникающий в связи с этим положением.

8 марта, когда законопроект находился на рассмотрении, г-н Дэвис внес дополнительный раздел, предоставляющий лояльным владельцам рабов, взятых на службу, компенсацию, размер которой должен определяться комиссарами, назначенными окружным судом Соединенных Штатов.

9 марта г-н Дэвис выступил с пространной речью, отстаивающей право собственности на рабов.

10 марта, после дальнейших дебатов, дополнительный раздел г-на Дэвиса был отклонен — 6 голосов «за», 31 «против», — как и другая поправка, предложенная им. Затем законопроект был принят Сенатом — 31 голос «за», 6 «против». В Палате представителей положения, занимавшие внимание Сената, были заменены другими вопросами, поскольку цель уже была достигнута иным путем.

22 апреля, когда на рассмотрении находился законопроект об ассигнованиях на нужды армии, г-н Уилсон внес в качестве поправки законопроект об уравнивании денежного довольствия солдат, который был принят Сенатом. Г-н Фессенден посчитал, что «меру следует принять, и принять немедленно». Если Сенат откажется от возражения против включения ее в законопроект об ассигнованиях, он возражать не будет. Поправка была принята — 31 голос «за», 5 «против».

Затем последовала еще одна серия столкновений. Палата представителей внесла поправки, с которыми Сенат не согласился. Затем последовало не менее трех различных согласительных комитетов. Отчет последнего комитета, представленный 10 июня, содержал следующую замену поправки Сената:

«Все цветные лица, которые были свободны на девятнадцатый день апреля 1861 года и которые были зачислены и приняты на военную службу Соединенных Штатов, с момента их зачисления имеют право на получение денежного довольствия, вознаграждения и обмундирования, предусмотренных для таких лиц законами, действовавшими во время их зачисления. И генеральный прокурор Соединенных Штатов настоящим уполномочен разрешать любой правовой вопрос, возникающий в связи с этим положением. И если вышеупомянутый генеральный прокурор определит, что кто-либо из таких зачисленных лиц имеет право на получение какого-либо денежного довольствия, вознаграждения или обмундирования сверх того, что они уже получили, министр обороны должен издать все необходимые постановления, чтобы позволить финансовому отделу произвести выплату в соответствии с таким решением».

Г-н Самнер заметил, что отчет, по-видимому, не решает спорный вопрос; что если бы он заботился только об интересах своих избирателей и полков, сформированных в Массачусетсе, он мог бы остаться доволен; но что он не желает одобрять урегулирование, которое не охватывает всех цветных военнослужащих. Дебаты продолжились на следующий день, когда г-н Самнер заметил:

Вчера вечером я заявил, что, по моему мнению, этот отчет пытается что-то решить, но не решает. После дальнейшего рассмотрения я убедился, что не сильно ошибся. Это решение, в котором ничего не решено. Могу также сказать, что это не делает чести Конгрессу, и, поскольку я сейчас принимаю результат, я делаю это с большой неохотой. Конгрессу было бы лучше признать священный долг перед теми, кто сейчас подставляет грудь за нас в бою и падает на вражеских бастионах, а не ставить под сомнение их право на солдатское жалованье, которое, я считаю, столь же обоснованно для них, как и для любых белых солдат. Я искренне сожалею, что их право не было прямо признано в тексте закона; но после усилий в обеих палатах и назначения нескольких согласительных комитетов такое признание не состоялось. Я отчаялся добиться его, по крайней мере, в рамках настоящего законопроекта. По этой причине я вынужден критически взглянуть на представленное нам предложение, чтобы увидеть, дает ли оно хоть какую-то меру справедливости. В некотором смысле оно не дает ничего; и я полагаю, что сенатор от штата Мэн [г-н Моррилл], который был в последнем комитете, не будет со мной спорить по этому пункту; но оно четко и недвусмысленно передает вопрос на усмотрение генерального прокурора Соединенных Штатов. По сути, Конгресс соглашается принять его мнение. Он его уже высказал. У меня в руках сообщение от 23 апреля 1864 года по делу, представленному Президентом.

«Я не знаю, чтобы какая-либо норма права, конституционная или законодательная, когда-либо запрещала прием, организацию и зачисление «лиц африканского происхождения» на военную службу Соединенных Штатов в качестве рядовых или добровольцев. Но любые сомнения, которые могли существовать по этому вопросу, были полностью разрешены до издания этого приказа 11-м разделом Закона от 17 июля 1862 года, гл. 195, который уполномочил Президента использовать столько лиц африканского происхождения, сколько он сочтет необходимым и целесообразным для подавления восстания, и для этой цели организовывать и использовать их таким образом, как он сочтет наилучшим для общественного блага».

А затем он говорит:

«Я уже сказал, что не знаю ни одного положения закона, конституционного или законодательного, которое запрещало бы прием лиц африканского происхождения на военную службу Соединенных Штатов; и если они могут быть законно приняты в качестве рядовых солдат, то они также могут быть законно приняты в качестве офицеров, если они иначе соответствуют требованиям для этого. Но прямое полномочие, предоставленное Президенту 11-м разделом Закона от 17 июля 1862 года, гл. 195, упомянутого ранее, использовать эту категорию лиц для подавления восстания так, как он сочтет наилучшим для общественного блага, дает все необходимые законные основания для найма цветного капеллана для добровольческого полка его собственной расы».

В отчете, представленном Сенату, заявлено следующее: «И генеральный прокурор настоящим уполномочен разрешать любой правовой вопрос, возникающий в связи с этим положением». В полной уверенности, что мы, наконец, через генерального прокурора добьемся той справедливости, в которой отказал Конгресс, я соглашаюсь отдать свой голос за этот отчет.

Отчет был одобрен. Генеральный прокурор, г-н Бейтс, как и предвидел г-н Самнер, подтвердил равные права цветных солдат.

ОТКРЫТИЕ ДОСТУПА К ТРАМВАЯМ ДЛЯ ЦВЕТНЫХ ЛИЦ.

Речи в Сенате по различным предложениям, 10 февраля, 17 марта, 21 июня 1864 года.

Открытие доступа к уличным трамваям в Вашингтоне представляет собой особую главу усилий, которая, помимо местного влияния, была важна как пример для всей страны.

27 февраля 1863 года, когда Сенат рассматривал законопроект, разрешающий железнодорожной компании Александрии и Вашингтона продлить свою дорогу через реку Потомак и через город Вашингтон до станции Балтиморской и Огайской железной дороги, г-н Самнер внес поправку следующего содержания:

«И при условии также, что ни одно лицо не должно быть исключено из вагонов по признаку цвета кожи».

Внося это предложение, он обратил внимание на то, что показалось ему новым проявлением варварства рабства. Пожилой цветной человек был высажен из вагона и брошен в грязь. Он счел этот инцидент постыдным и заявил, что долг Конгресса — вмешаться. Затем последовал следующий диалог.

Г-н Хоу (от Висконсина). Я хотел бы спросить сенатора от Массачусетса, как правовой вопрос: если бы эта железнодорожная компания, будучи общим перевозчиком, высадила любого человека или отказалась везти любого человека, который предложил им плату за проезд, не несли бы они ответственности согласно действующему законодательству без какого-либо специального постановления?

Г-н Самнер. Если вы задаете мне этот вопрос как юристу, я бы сказал, что они несли бы ответственность; но опыт здесь, как я полагаю, показывает, что эта ответственность не признается. Сенатор хорошо знает, что под влиянием рабства права человека игнорируются, а те принципы права, которые он признает, отбрасываются. Поэтому долгом Конгресса становится вмешаться и специально их провозгласить.

Г-н Хоу. Будет ли эффект от поправки чем-то большим, чем повторное принятие существующего закона?

Г-н Самнер. Так говорили о «оговорке Уилмота», как сенатор, вероятно, помнит.

Вопрос был поставлен на голосование, результаты: 19 голосов «за», 18 «против»; таким образом, поправка была принята. Она была одобрена Палатой представителей и утверждена Президентом 3 марта 1863 года.

Это положение, хотя и применимое к одной дороге, по-видимому, утвердило принцип. Но другие железные дороги в Вашингтоне не рассматривали его таким образом и продолжали исключать цветных лиц, часто при болезненных обстоятельствах.

10 февраля 1864 года г-н Самнер обратил внимание на этот предмет следующей резолюцией:

«Резолюция: Поручить Комитету по округу Колумбия рассмотреть целесообразность принятия дальнейших законодательных мер против исключения цветных лиц из равного пользования всеми железнодорожными привилегиями в округе Колумбия».

Г-н Самнер разъяснил резолюцию.

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, — Необходимо, чтобы я обратил внимание на недавнее возмутительное событие, которое произошло в этом округе. Я делаю это с большим колебанием. В какой-то момент я был склонен хранить молчание, полагая, что доброе имя нашей страны требует молчания; но поскольку это уже попало в журналы, я не могу сомневаться, что это должно попасть в эту палату.

Офицер Соединенных Штатов, в звании майора, в национальной форме, был вытолкнут из вагона на Пенсильвания-авеню только за то, что он был черным. Теперь, сэр, я хочу открыто сказать, что нам лучше отказаться от железных дорог в национальной столице, если мы не можем иметь их без такого оскорбления человечности и национального характера. Подобный инцидент, сэр, в данный момент хуже, чем поражение в битве. Он создает врагов нашему делу за рубежом и сеет недоверие. Я надеюсь, поэтому, что Комитет по округу Колумбия — я знаю расположение моего достопочтенного друга, председателя этого комитета — в законопроектах, которые мы должны рассмотреть относительно железных дорог в этом округе, позаботится о том, чтобы были установлены такие гарантии, которые предотвратят повторение любого подобного зла.

В ответ г-ну Хендриксу из Индианы г-н Самнер выступил снова.

Г-н Президент, — Я уверен, что сенатор от Индианы [г-н Хендрикс] ошибается относительно положения цветных людей. Может быть, кое-где, время от времени, раз в долгий промежуток времени, найдется вагон, в который могут войти цветные люди; но любой человек, проходящий по авеню, увидит, что такие вагоны появляются очень редко; и если кто-то возьмет на себя труд ознакомиться с фактическим положением вещей, он узнает, что существуют большие злоупотребления и лишения, особенно среди женщин, проистекающие из этого возмутительного факта. Я использую простой язык, сэр, ибо это возмутительно. Это позор для этого города, а также позор для Национального правительства, которое допускает это на своих глазах. Это лишь отпрыск рабства, которое мы, к счастью, изгнали из Вашингтона.

Теперь вернемся к фактам, на которых я основывал свое ходатайство. Сенатор от Айовы [г-н Граймс] упомянул цветного офицера. У меня в руках его письмо, адресованное его военному начальству с отчетом о случае, и, поскольку оно очень краткое, я зачитаю его.

«Вашингтон, округ Колумбия, 1 февраля 1864 года.

«Сэр, — Имею честь доложить, что сегодня утром мне препятствовал в проезде в суд кондуктор вагона № 32 линии Четырнадцатой улицы городской железной дороги.

«Я отправился со своей квартиры в больницу, которой я ранее руководил, чтобы получить некоторые записи по делу, в котором я должен был дать показания, и подозвал вагон на углу Четырнадцатой улицы и улицы I. Он остановился для меня, и когда я попытался войти, кондуктор оттащил меня назад и сообщил, что я должен ехать спереди с кучером, так как правилами запрещено цветным лицам ездить внутри. Я сказал ему, что не поеду спереди, и он ответил, что я вообще не поеду. Затем он высадил меня с платформы и в то же время отдал приказ кучеру ехать дальше. Таким образом, я был вынужден идти пешком по грязи и дождю, а также опоздал на заседание суда.

«Поэтому я самым почтительным образом прошу, чтобы правонарушитель был арестован и предан наказанию.

«Остаюсь, сэр, ваш покорный слуга,

«А. Т. Огаста, доктор медицины, хирург 7-го полка цветных войск США».

«Капитан К. У. Клиппингтон, судья-адвокат».

По моему мнению, автор этого письма имел точно такое же право находиться в этом вагоне, как и сенатор от Индианы, и высадить его было таким же возмутительным актом, как высадить этого сенатора. Я иду дальше и говорю — простите за сравнение — что высадка этого сенатора не принесла бы этой столице и половины того позора, который высадка этого цветного офицера неизбежно приносит столице. Я, конечно, не намерен делать это замечание личным; но поскольку сенатор от Индианы вступил в эту дискуссию и решил оправдать эту бесчеловечность, я упоминаю его лично.

Резолюция была принята — 30 голосов «за», 10 «против».

24 февраля г-н Уилли из Западной Виргинии от Комитета по округу Колумбия представил отчет в следующих выражениях.

«Что Закон, озаглавленный «Закон об инкорпорации Вашингтонской и Джорджтаунской железнодорожной компании», утвержденный 17 мая 1862 года, не делает различий в отношении пассажиров этой дороги или в отношении каких-либо привилегий этой дороги по признаку цвета кожи пассажира, и что, по мнению Комитета, цветные лица имеют право на все привилегии этой дороги, которые имеют любые другие лица, и на все средства правовой защиты в случае любого отказа или нарушения таких привилегий, которые принадлежат любым другим лицам. Комитет, следовательно, просит освободить его от дальнейшего рассмотрения данного вопроса».

25 февраля г-н Самнер обратил внимание на этот отчет и внес предложение пересмотреть голосование по его принятию. Г-н Граймс заявил, что «Комитет придерживается мнения, что каждый человек имеет право ездить в вагонах и что цветной человек имеет те же средства правовой защиты в случае любого нарушения его прав Компанией, что и кто-либо другой». Г-н Самнер затем спросил, «было ли понимание Комитета таковым, что высадка цветного лица из вагона была незаконной». Г-н Граймс ответил: «Как я это понимал». Г-н Самнер: «Что высадка была незаконной?» Г-н Граймс: «Да, сэр». Г-н Реверди Джонсон присоединился к этому выводу. Г-н Уилли сказал: «Закон сейчас полон и совершенен во всех своих положениях и приспособлениях для обеспечения цветным лицам пользования привилегиями этой железной дороги». Г-н Уилсон из Массачусетса сказал: «Я думаю, что по закону он прав, но на практике неоспоримым фактом является то, что дух старого закона и старые обычаи все еще сохраняются в некоторой степени здесь, в округе». Г-н Солсбери из Делавэра последовал за ним: «Я самым сердечным образом одобряю действия офицера на борту этого железнодорожного вагона. Я думаю, он заслужил благодарность общества. Когда эти негры ходят, высовывая свои головы в железнодорожные вагоны, и среди белых людей, и в зал Верховного суда, я думаю, что офицер совершенно прав, говоря им, что им там нечего делать». Г-н Самнер заметил следующее.

После заявлений, сделанных сегодня, я, по крайней мере на данный момент, удовлетворен и не буду продолжать свое ходатайство. Я был особенно благодарен сенатору от Мэриленда за его очень четкое изложение закона. Я не сомневаюсь, что он совершенно прав. Это всегда было моим мнением. Я рад, что оно подтверждено этим выдающимся сенатором и юристом. Я также благодарен сенатору от Западной Виргинии, который представил отчет и который так четко изложил свои собственные убеждения, и, как я его понимаю, также единодушное мнение Комитета о том, что эти люди имеют законные права, точно так же, как и белые лица, на полное пользование всеми привилегиями железной дороги в этом округе. Если они имеют такие законные права, то в данный момент они, несомненно, подвергаются тому, что я должен назвать возмутительным обращением. Если бы белого человека высадили из вагонов из-за его кожи, мы бы все почувствовали, что это возмутительно. Является ли это меньшим возмущением, потому что высаженный человек просто виновен в другой коже? Я признаюсь, что, на мой взгляд, это большее возмущение, потому что обязательства больше пропорционально смирению и слабости тех, с кем мы имеем дело.

Но, сэр, у меня нет желания продолжать этот вопрос. Я на данный момент удовлетворен. Моя надежда, однако, заключается в том, что железнодорожная корпорация немедленно примет к сведению и будет действовать в соответствии с законом.

Затем г-н Самнер отозвал свое ходатайство.

Перед лицом этого отчета исключение цветных лиц продолжалось, часто сопровождаясь невыносимыми возмутительными действиями. Пожилых людей выбрасывали на улицу. Наконец представилась возможность вынести этот вопрос на голосование в Сенате.

16 марта 1864 года Сенат рассматривал законопроект об инкорпорации Метрополитенской железнодорожной компании в округе Колумбия, иногда известной как дорога F-стрит, когда г-н Самнер внес следующую поправку:

«При условии, что не должно быть никаких правил, исключающих любое лицо из любого вагона по признаку цвета кожи».

Последовали дебаты, в которых г-н Солсбери из Делавэра и г-н Реверди Джонсон из Мэриленда решительно выступили против поправки. 17 марта последний, признавая, что в законопроекте нет ничего, что давало бы «полномочия исключать пассажиров вообще», настаивал на том, что цветные лица, исключенные таким образом, должны обращаться в суды, и он не видел, «почему необходимо предусматривать более специальные гарантии для черного человека, чем предусмотрены для белого человека»; «если черный человек неправомерно исключен из одного из этих вагонов... он имеет право обратиться в суды и искать там свое средство правовой защиты, и белый человек не имеет большего права»; что г-н Самнер «мог бы с таким же успехом предложить принять закон, предусматривающий, что эти черные мужчины и черные женщины должны иметь такое же право посещать президентский особняк по публичным случаям, как белые мужчины и белые женщины»; и затем он обсудил вопросы социального и политического равенства, настаивая на том, что те, кто только что сбежал из рабства, «не являются людьми, которые могут осуществлять избирательное право и смешиваться в обществе с образованными классами, из которых и которыми должны всегда состоять и формироваться общественные советы страны».

Г-н Самнер ответил:

Г-н Президент, — Вопрос перед Сенатом очень прост. Он ясен, как одна из Десяти заповедей. Но сенатор от Мэриленда, с той ловкостью речи, которая ему присуща, взявшись обсуждать его, охватил очень обширное поле. Он угостил Сенат рассуждением почти обо всем, и еще кое-чем — избирательном праве, социальных привилегиях президентского особняка, равенстве рас, межрасовых браках, состоянии рабства в Мэриленде, а также в некоторых других штатах, а затем о состоянии рабства в целом. Теперь, сэр, я не буду следовать за ним ни по одной из этих тем. Мое желание — представить точный предмет спора. Тогда Сенат будет готов голосовать.

Но сенатор от Мэриленда позволит мне напомнить ему, что он, по-видимому, демонстрирует редкую непоследовательность — сначала заявляя об абсолютном праве цветных людей на место в вагонах, а затем утверждая, что по всем соображениям общественной жизни и принципа они не должны быть допущены к такой привилегии. Эти две части не сочетаются. Если цветные люди имеют законное право входить в эти вагоны, почему сенатор утверждает, что они не должны иметь этого права? Я согласен с сенатором в первом пункте. Они имеют законное право входить в эти вагоны, и владельцы являются нарушителями, когда они исключают их. Здесь я согласился с сенатором на днях. На мой взгляд, это ясно, потому что любой другой вывод уполномочивает корпорацию установить касту, оскорбительную для религии и человечности, вредную для целой расы, ныне живущей среди нас, и приносящую позор нашей стране.

Сенатор спрашивает, почему, принимая этот вывод, я выдвигаю настоящее предложение? На это есть два ответа, любой из которых достаточен. Первый заключается в том, что в последнем железнодорожном статуте, принятом Конгрессом, это положение было введено, и я не слышал никаких жалоб или проблем из-за него. В том, что сейчас перед нами, давайте введем то же положение и сделаем их единообразными. Это одна причина. Но лучшая причина заключается в том, что, хотя, вне всякого сомнения, цветные лица имеют законное право даже без этой поправки, тем не менее это законное право было поставлено под сомнение. На самом деле они исключаются из вагонов. Сенатор от Мэриленда ссылается на один случай, потому что он стал хорошо известен. Я знаком со многими другими случаями. Они доводятся до моего сведения почти ежедневно. Существует, таким образом, в данный момент существующее злоупотребление. Цветные лица лишаются своих прав. Но мы не можем позволить себе в этот кризис нашей истории санкционировать несправедливость. Каждый такой акт восстает в суде против нас и висит на движениях наших армий, сдерживая даже потоки победы.

Сенатор признает их права, но он говорит: пусть они идут в суды. Сэр, что это для бедного, смиренного человека, без средств и без веса? Сенатор знает кое-что о судебных проволочках и судебных расходах; и я спрашиваю его, справедливо ли подвергать угнетенный народ этому дополнительному угнетению, когда несколькими словами Конгресс, ныне заседающий, может опрокинуть это зло.

Г-н Джонсон. Позволит ли сенатор задать ему вопрос в качестве ответа? Предположим, поправка принята; если она не даст им большего права, чем они имеют сейчас, и Компания откажется позволить им пользоваться этим правом, каково их средство правовой защиты? Они должны идти в суды. Я полагаю, другого средства нет. Вы не предусматриваете, что хартия будет немедленно аннулирована.

Г-н Самнер. Я очень хорошо знаю, что они могут, в конечном счете, быть вынуждены обратиться в суды; но я знаю, что Компании будет труднее исключить их перед лицом положительного статута, чем когда их права просто основаны на выводе. Положительные слова, которые я предлагаю, не оставляют лазейки для сомнений. Им должны подчиняться.

Нет ничего более обычного в законодательстве, чем в случае сомнения относительно значения статута или общего права, устранить его тем, что хорошо известно как «декларативный» статут. У меня в руках авторитетная работа, которую сенатор хорошо знает, «Дваррис о статутах», из которой я читаю:

«И во-первых, о декларативных актах. Они создаются там, где старый обычай королевства почти вышел из употребления или стал спорным, в каком случае Парламент счел правильным, in perpetuum rei testimonium, и для избежания всех сомнений и трудностей, объявить, что такое общее право и что оно всегда было».

Разве эти слова не полностью применимы к делу перед нами? То, что должно быть обычаем, согласно этим словам, «почти вышло из употребления или стало спорным». Я говорю, поэтому, снова, следуя этим словам, «для избежания всех сомнений и трудностей», долг Конгресса — «объявить», что такое закон страны.

Снова, в другом месте, этот же авторитет, говоря еще дальше о декларативных статутах, говорит:

«Акты для разъяснения законов являются должным образом актами толкования законодательной властью — или, чтобы заимствовать выражение у авторов римского права, они являются актами аутентичного толкования».

Я прошу внимания сенатора к выражению «они являются актами аутентичного толкования». Теперь, сэр, чего я желаю, так это того, чтобы Сенат дал аутентичное толкование закона. Чтобы сделать это, нет необходимости охватывать все поле истории, морали или политики, подражая сенатору, или обсуждать равенство рас, или их судьбы в будущем; но достаточно нам ознакомиться с существующим злоупотреблением, каждый день на наших собственных глазах, на улицах этой столицы, а затем применить средство. Вне всякого сомнения, существует злоупотребление. Средство простое, и я не могу сомневаться, что оно будет эффективным.

Слушая возражения, с которыми столкнулась эта мера, я вспоминаю те, что так часто выдвигались против «оговорки Уилмота». Иногда говорили, что рабство не может проникнуть на территории без положительного статута, и что поэтому запрет был ненужным. Но обычно случалось так, что те, кто выступал против положительного запрета, были равнодушны к великому вопросу. Нет, сэр; может быть только одно истинное правило. Оно таково: права цветных лиц должны быть поставлены под защиту положительного статута, предупреждающего их угнетателей против продолжающегося возмущения.

Вопрос был поставлен на голосование по поправке г-на Самнера, она была принята — 19 голосов «за», 17 «против». Палата представителей согласилась, и Президент утвердил законопроект.

Таким образом, еще одна дорога была включена в сферу этого запрета. Но исключение продолжалось на главной дороге на Пенсильвания-авеню.

21 июня, когда Сенат рассматривал законопроект о внесении поправок в устав Вашингтонской и Джорджтаунской железнодорожной компании, г-н Самнер внес следующую поправку:

«И при условии, далее, что не должно быть никакого исключения любого лица из любого вагона по признаку цвета кожи».

Последовали дебаты. Г-н Шерман из Огайо посчитал, что «поправка не должна быть принята». Г-н Хендрикс из Индианы посчитал, что она ведет к обесцениванию инвестиций, сделанных на основе прежнего законодательства. Г-н Уилли из Западной Виргинии заявил о своем несогласии, сказав: «Это вопрос, который должен регулироваться интересами Компании, удобством людей и особенно вкусами людей». Г-н Пауэлл из Кентукки сказал: «Если сенатор от Массачусетса такой ярый друг этой угнетенной расы, как он юрист, почему он не взялся за их дело и не предложил аргументировать его за них в судах? Это показало бы, что он действительно сочувствует негру... Сенатор показывает свою преданность этой угнетенной расе здесь, и только на словах... Основной продукт сенатора — эта фанатичная идея. Он хочет это маленькое хобби, чтобы ездить на нем по Массачусетсу и подпитывать там фанатичное пламя. Он никого здесь не может одурачить такого рода вещами. Уберите негра из словаря сенатора, и, каким бы богатым он ни был, он был бы чрезвычайно скудным». Г-н Трамбулл из Иллинойса также выступил против поправки. В ходе дебатов г-н Самнер выступил следующим образом, особенно в ответ г-ну Трамбуллу.

Г-н Президент, — Сенатор от Иллинойса [г-н Трамбулл] в прежние дни был искренним, умным, преданным сторонником «оговорки Уилмота». Как я понимаю эту оговорку, это был просто запрет рабства на территориях. Теперь я не знаю, считал ли сенатор, как и я, что даже без этого запрета, тем не менее, при строгом толковании Конституции, рабство не могло проникнуть на территории. Я полагаю, он считал; большинство из нас считали. Сам я придерживался этого решительно и искренне. Я всегда рассматривал «оговорку Уилмота», если Конституция правильно истолкована, как простое излишество, чистую избыточность; и все же я никогда не колебался, вовремя или не вовремя, отстаивать ее; и я верю, что сенатор никогда не колебался, вовремя или не вовремя, делать то же самое. Я помню, что мое самое раннее восхищение этим сенатором было основано на его смелой и умелой поддержке этого самого запрета. Не тогда он был удержан от гуманного положения, потому что без него, согласно его толкованию Конституции, рабство не могло войти на территории. И не был он удержан, потому что положение могло быть оскорбительным для лиц со слабыми нервами. Нет, сэр; открыто и мужественно он поддерживал принцип, что рабство должно быть запрещено. И на том же принципе — если я могу перейти от великих вещей к меньшим, я признаю, но не малым — я настаиваю, что эта оговорка также должна быть принята.

Наш опыт показывает, что закон в том виде, в каком его излагает сенатор, не принимается этой железнодорожной корпорацией. Он знает так же хорошо, как и я, что цветных лиц ежедневно оскорбляют. Некоторые из этих жертв сравнятся в респектабельности поведения с любыми, к кому я сейчас имею честь обращаться. Мой коллега упомянул цветного священника, которого он видел, как вытолкнули только на днях. Мы знаем об офицере Соединенных Штатов, носящем национальную форму, которого вытолкнули; и сенатор от Иллинойса позволит делать все эти вещи и не вмешиваться. Он говорит нам, что это противоречит закону, и все же он позволяет этому продолжаться на глазах у Сената. Сэр, я настаиваю, чтобы Сенат, когда происходит такое возмущение, показал, что он имеет власть и готов использовать ее на стороне справедливости.

Но сенатор напоминает нам, что в другие дни здесь был принят Закон о беглых рабах и сделан особенно оскорбительным; и он умоляет нас не подражать этому плохому примеру, вводя что-либо, что может быть оскорбительным. Мне не нравится сравнение сенатора. Разве он не знает хорошо, что все, введенное в Билль о беглых рабах, было в интересах рабства и противоречило всякому чувству человечности, и что это было предназначено для того, чтобы нанести оскорбление? Предложение, которое сейчас внесено, противоположно по характеру. Оно направлено на поддержание принципов человечности, на защиту прав человека, на оправдание равенства людей, и без цели оскорбления — никакой, ни малейшей. Иллюстрация сенатора совершенно неуместна. Истинно то, что в те другие дни мы были оскорблены, и это было частью лишений, которым мы были подвергнуты. Как в дни, предшествовавшие нашей Революции, британские офицеры говорили, что они будут запихивать марки в глотки американского народа, так, в том же злобном духе, рабовладельцы настаивали на том, чтобы запихивать рабство в глотки Сената и страны. Тогда не было ничего, кроме жестокости. Рабство во всех своих чертах плохо, но одним из его самых отвратительных проявлений была отталкивающая нечувствительность ко всякому чувству деликатности и человечности, которую оно создавало у своих сторонников.

Сэр, сенатор от Иллинойса хорошо знает, что предложения, подобные настоящему, выдвигаются в совершенно ином духе. Это всегда в интересах прав человека, и мне не нужно говорить этому сенатору, что касается меня, с никакой другой целью, кроме той, что очевидна в самом предложении, и без идеи оскорбить кого-либо — напротив, с желанием избежать оскорбления, если я только могу. В этом духе я желаю исполнить свой долг в этой палате. Я никогда не оскорбил бы никого, здесь или где-либо еще, если бы знал, как этого избежать, в то время как во всем я добросовестно исполняю свой общественный долг.

Дебаты продолжились, когда г-н Граймс из Айовы сказал, что хотел бы, чтобы г-н Самнер ответил на один вопрос. «Предположим, мы примем эту поправку и внесем ее в закон, а Компания продолжит делать то, что она делала, исключая этих людей, что собираются делать эти цветные люди? Разве им не придется тогда идти в суд? Разве они не будут вынуждены отстаивать свои права в суде? Разве они не будут вынуждены нанимать адвокатов? Если это так, какое преимущество будет для них в принятии этой поправки при нынешнем положении вещей?»

Г-н Самнер. Я отвечу. Потому что Компания не осмелится продолжать это возмущение перед лицом положительного положения статута. Это ответ.

При голосовании поправка была отклонена — 14 голосов «за», 16 «против» — несколько республиканцев объединились с демократами против нее.

На следующей стадии законопроекта г-н Самнер возобновил свою поправку, и она была принята — 17 голосов «за», 16 «против». Законопроект был принят Сенатом и был предметом согласительной процедуры между двумя палатами, но он так и не стал законом.

17 января 1865 года, когда Сенат рассматривал законопроект об инкорпорации Балтиморской и Вашингтонской депо и Потомакской паромной железнодорожной компании, г-н Самнер внес ту же поправку, которая была принята — 24 голоса «за», 6 «против». Этот законопроект был принят Сенатом, но так и не стал законом.

4 февраля 1865 года, когда Сенат рассматривал законопроект о внесении поправок в устав Метрополитенской железнодорожной компании, г-н Самнер внес следующую поправку:

«Что положение, запрещающее любое исключение из любого вагона по признаку цвета кожи, уже применимое к Метрополитенской железной дороге, настоящим распространяется на каждую другую железную дорогу в округе Колумбия».

Эта поправка стала необходимой, чтобы охватить Вашингтонскую и Джорджтаунскую железнодорожную компанию. Ей противостояли г-н Диксон из Коннектикута, г-н Коннесс из Калифорнии и г-н Хейл из Нью-Гэмпшира, последний рассматривал ее как общее законодательство по частному акту. Г-н Самнер ответил, что она необходима для того, чтобы поставить Метрополитенскую железную дорогу в равное положение с другими дорогами, поскольку Конгресс уже наложил запрет на эту дорогу; и, во-вторых, что она уместна, поскольку Сенат может включить в любой железнодорожный устав любое предложение, специальное или общее, касающееся предмета.

Поправка была отклонена — 19 голосов «за», 20 «против».

На следующей стадии законопроекта г-н Самнер возобновил свою поправку. 6 февраля г-н Диксон, председатель Комитета по округу Колумбия, отозвал свое возражение, сказав: «Я выступал против нее на том основании, что она, казалось, противоречила правам другой Компании, не представленной сейчас в Сенате [Вашингтонская и Джорджтаунская железнодорожная компания]; но с того времени я видел управляющих и контролеров этой Компании и обнаружил, что они не желают спорить по этому вопросу с тем, что они считают общественным мнением. Поэтому они не возражают против нее, и я не буду возражать».

Поправка была принята — 26 голосов «за», 10 «против». Законопроект в исправленном виде был принят Палатой представителей и утвержден Президентом, так что стало незаконным для любой железной дороги в округе Колумбия исключать любое лицо из любого вагона по признаку цвета кожи.

Вашингтонская и Джорджтаунская железная дорога не сразу признала закон. Цветные лица исключались из их вагонов, когда г-н Самнер направил письмо президенту дороги, обращая внимание на упорство Компании и объявляя о своем намерении, если оно продолжится, внести на следующей сессии Конгресса предложение об аннулировании хартии. В то же время он направил сообщение окружному прокурору с просьбой возбудить дело против Компании. Наконец закон был признан, и с той даты все уличные трамваи Вашингтона стали открыты для цветных лиц.

НЕПРАВОМЕРНОСТЬ И НЕКОНСТИТУЦИОННОСТЬ ЗАКОНОВ О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Отчет в Сенате Комитета по рабству и вольноотпущенникам, 29 февраля 1864 года.

29 февраля 1864 года г-н Самнер представил от имени Комитета по рабству и вольноотпущенникам законопроект об отмене всех актов о выдаче беглых рабов. К этому законопроекту прилагался следующий отчет, десять тысяч дополнительных экземпляров которого было приказано напечатать для использования Сенатом, вместе с мнениями меньшинства, представленными г-ном Бакалоу.

Дебаты по этому вопросу и окончательная отмена всех Законов о беглых рабах относятся к более поздней дате.

Специальный комитет по рабству и обращению с вольноотпущенниками, которому были переданы различные петиции с просьбой об отмене Закона о беглых рабах 1850 года, а также с просьбой об отмене всех актов о выдаче беглых рабов, рассмотрел их и просит разрешения представить следующий отчет.

Два Закона о беглых рабах все еще существуют, не отмененные в нашей книге законов. Первый, датированный еще 1793 годом, был предварен официальной перепиской, предположительно показывающей необходимость законодательства. Второй, относящийся к компромиссам 1850 года, был представлен отчетом г-на Батлера из Южной Каролины, в то время председателя Юридического комитета Сената. Предлагая отмену всего законодательства по этому вопросу, кажется не неуместным подражать последнему прецеденту отчетом, кратко излагающим причины, которыми руководствовался Комитет.

СВЯЗЬ МЕЖДУ РАБСТВОМ И ЗАКОНАМИ О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Эти акты могут рассматриваться как часть системы рабства и, следовательно, как вызывающие осуждение, которое цивилизация накапливает против этого варварства; или они могут рассматриваться как независимые агентства. Но трудно рассматривать их в последнем качестве в одиночку; ибо если рабство является преступлением, которым оно, несомненно, является, то оно должно заражать все агентства, которые оно использует. Особенно в этот момент, когда по общему согласию рабство признается источником и жизнью восстания, все его агентства должны рассматриваться с более чем обычным отвращением.

Если в мирное время все Законы о беглых рабах были оскорбительными, как требующие того, что осуждают и человечность, и религия, то в данный момент они должны быть еще более оскорбительными, когда рабство, в пользу которого они были созданы, поднялось с оружием против Национального правительства. Достаточно плохо в любое время бросать беглого раба обратно в рабство: абсурдно бросать его обратно в момент, когда рабство собирает все свои силы для конфликта, который оно безумно бросило. Преступность такой сделки не уменьшается ее абсурдностью. Раб, обладающий мужеством и ловкостью, чтобы сбежать от своего хозяина, обладает качествами, необходимыми для солдата свободы; но существующие статуты требуют его ареста и приговора к рабству.

Аннулируя эти статуты, Конгресс просто отнимает иррациональную поддержку у рабства. Он ничего не делает против рабства, а просто отказывается делать что-либо для него. В этом отношении настоящее предложение отличается от всех предыдущих мер по аболиционизму, как отказ помочь правонарушителю на большой дороге отличается от попытки лишить его жизни.

И все же нельзя сомневаться, что отказ от поддержки Конгресса должен эффективно способствовать отмене рабства: не потому, что в данный момент поддержка Конгресса имеет какую-либо значительную ценность, а потому, что ее отказ был бы поощрением того всеобщего общественного мнения, которое вскоре должно смести это варварство из нашей страны. Одно из преимуществ нашего нынешнего положения заключается в том, что, отменяя все акты о реституции рабов, мы можем приблизить счастливый день свободы и мира.

Рассматривая этот вопрос в связи с более широким вопросом всеобщей эмансипации, мы находим, что каждое чувство, причина или аргумент в пользу последнего взывают к отмене этих оскорбительных статутов, но что трудности, которые иногда, как предполагается, окружают эмансипацию, не затрагивают предлагаемую отмену, так что мы могли бы вполне настаивать на последней, даже если бы мы колебались в отношении первой. Комитет находит новый мотив для рекомендации, которую они сейчас делают, когда видят, насколько важным должно быть ее принятие для обеспечения искоренения рабства.

Недостаточно рассматривать предлагаемую меру в ее отношениях к эмансипации. Даже если Конгресс не готов положить конец рабству, он не может колебаться в том, чтобы положить конец всем Законам о беглых рабах. Против последних существуют кумулятивные аргументы конституционного права и долга, превосходящие любые, которые могут быть выдвинуты против самого рабства. Человек может даже поддерживать рабство и все же отвергать Законы о беглых рабах.

ОГОВОРКА О БЕГЛЫХ В КОНСТИТУЦИИ И ПРАВИЛА ЕЕ ТОЛКОВАНИЯ.

Эти акты претендуют на то, чтобы быть основанными на определенных словах Конституции. По этой причине мы должны рассмотреть эти слова с определенной степенью осторожности. Они следующие.

«Ни одно лицо, удерживаемое на службе или работе в одном штате, согласно законам оного, сбежавшее в другой, не должно вследствие любого закона или постановления в оном быть освобождено от такой службы или работы, но должно быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или работа может быть причитаться».

Джон Куинси Адамс уже заметил, что в этой много обсуждаемой оговорке нарушаются законы грамматики, чтобы утвердить притязание на собственность в человеке; ибо глагол «должно быть выдано» имеет в качестве подлежащего «ни одно лицо», и, таким образом, грамматическое толкование фактически запрещает выдачу. Именно на этой путанице и неразберихе слов построена надстройка зла. Даже плохая грамматика может быть проигнорирована, особенно в пользу прав человека; но стоит заметить, что в этой оговорке Конституции оскорбление прав человека было начато оскорблением языка.

Предполагая, что оговорка не аннулируется плохой грамматикой, часто настаивают, и здесь Комитет согласен, что согласно авторитетным правилам толкования, она не может считаться применимой к беглым рабам; поскольку, каково бы ни было намерение ее авторов, не было использовано слов, положительно описывающих беглых рабов и никого больше. Очевидно, что эта оговорка по своей сути применима к ученикам, и исторически известно, что по ней ученики выдавались по требованию стороны, которой «такая служба или работа» была причитающейся. Поэтому только отбрасывая ее первичное значение и принимая вторичное значение, ее можно заставить охватить беглых рабов. В любом обычном случае, не затрагивающем вопрос прав человека, такое вторичное значение могло бы быть обеспечено намерением; но оно не может быть обеспечено для ограничения или отрицания прав человека, особенно для поражения свободы, без нарушения фундаментальных правил, которые составляют славу закона.

Этот принцип является общим для любой системы цивилизованной юриспруденции; однако нигде он не был выражен с большей силой, чем в максимах общего права и решениях его судов. Он вошел в замечательный аргумент Грэнвилла Шарпа, который предшествовал судебному решению, исторгнутому у лорда Мэнсфилда, и побудил его воскликнуть словами, строго применимыми к Конституции Соединенных Штатов: «Слава Богу, слово «рабы» или что-либо, что может оправдать порабощение других, не встречается в британской Конституции». Он вошел в решение, вынесенное наконец лордом Мэнсфилдом под благожелательным давлением Грэнвилла Шарпа по знаменитому делу Сомерсета, где этот великий судья величественно провозгласил, что рабство не может существовать в Англии. Его слова невозможно цитировать слишком часто в качестве иллюстрации истинного правила толкования. «Состояние рабства», — сказал он, — «таково по своей природе, что оно не может быть введено по каким-либо моральным или политическим причинам, а только в силу позитивного права... Оно настолько отвратительно, что ничто, кроме позитивного права, не может быть допущено для его поддержки». Следовательно, полномочия в отношении рабства не могут быть выведены из каких-либо слов сомнительного значения. Такие слова не являются «позитивными». И ясно, что по тому же правилу, если слова допускают два различных толкования, должно быть принято то, которое враждебно рабству. Этот же кардинальный принцип, таким образом провозглашенный лорд-главным судьей Англии, был повторен лорд-главным судьей Соединенных Штатов, а именно Маршаллом, выступавшим от имени нашего собственного Верховного суда, когда он сказал: «Там, где нарушаются права... законодательное намерение должно быть выражено с непреодолимой ясностью, чтобы побудить суд правосудия предположить наличие замысла осуществить такие цели». В пункте, допускающем два значения, не может быть такой «непреодолимой ясности», которая оправдывала бы нарушение прав человека.

Но лорд Мэнсфилд и лорд-главный судья Маршалл просто давали практическое применение тем почтенным максимам, которые лелеют в Америке так же, как и в Англии. Нет необходимости повторять их подробно. Они по существу воплощены в словах: Angliæ jura in omni casu Libertati dant favorem — «Законы Англии в каждом случае выказывают благоволение к Свободе»; а также в других энергичных словах Фортескью: Impius et crudelis judicandus est qui Libertati non favet — «Тот должен быть признан нечестивым и жестоким, кто не благоволит Свободе». Такими уроками все, кто отправляет правосудие, веками предостерегались против принесения в жертву прав человека. Даже Блэкстон, чьи личные симпатии были на стороне власти, был вынужден заявить в весьма примечательных словах, достойных комментатора английского права, что «закон всегда готов ухватиться за что угодно в пользу Свободы». А Халлам, чьи инстинкты всегда были направлены на Свободу, принял и обосновал это правило толкования как путеводную звезду Конституционной Свободы. «Именно», — говорит этот великий автор, — «опираясь на все авторитеты в пользу Свободы и отбрасывая те, что были против нее, наши предки сокрушили притязания безграничной прерогативы». И нельзя сомневаться, что это поведение помогло создать те великие английские гарантии Свободы, которые стали примером для человечества.

Это правило никогда не получало более ясной иллюстрации, чем в трудах доктора Уэбстера, выдающегося лексикографа. В трактате, датированном 1795 годом, задолго до страстей, порожденных Законом о беглых рабах, он использовал формулировки, которые, если их применить к нашей Конституции, должны опровергнуть любое толкование, благоприятное для рабства. «Там, где существуют два толкования», — говорит он, — «одно благоприятное, другое отвратительное, то, которое отвратительно, всегда должно быть отвергнуто». Этот принцип, столь сентенциозно выраженный американским лексикографом, можно найти также в решениях судов и трудах бесчисленных гражданских юристов. Это одна из банальностей толкования. Лорд Кук, наш учитель в английском праве, говорит нам, что там, где слова «могут иметь двойной смысл, и один согласуется с законом и правом, а другой является неправомерным и противоречит закону, должно быть принято то значение, которое согласуется с законом». А Ваттель, мастер международного права, говорит, что «мы должны особо учитывать знаменитое различие между вещами благоприятными и вещами отвратительными», и затем он предполагает, что мы должны «считать отвратительным все, что по своей природе скорее вредно, чем полезно для человеческого рода». Но пункт Конституции, который был сделан оправданием Закона о беглых рабах, явно открыт для «двух толкований», согласно языку доктора Уэбстера, или «двойного смысла», согласно языку лорда Кука, или одного «благоприятного», а другого «отвратительного», согласно Ваттелю. До сих пор в нашей истории под пагубным влиянием рабства преобладало отвратительное толкование или смысл.

Существует также другой голос, который следует услышать при определении значения сомнительного пункта. Это Преамбула, которая с самого начала провозглашает дух, в котором была составлена Конституция, и предоставляет правило толкования. «Утвердить правосудие, обеспечить внутреннее спокойствие, обеспечить общую оборону, содействовать всеобщему благоденствию и обеспечить блага Свободы для нас и нашего потомства»: таковы заявленные цели Конституции, которые должны постоянно присутствовать в уме, когда мы читаем ее различные положения. И каждое слово должно быть истолковано так, чтобы наилучшим образом поддерживать эти цели. Преамбула была бы бессильна против любой «позитивной» санкции рабства недвусмысленными словами; но, с другой стороны, любая попытка санкционировать рабство словами, которые не являются «позитивными» и не являются недвусмысленными, должна быть бессильна против Преамбулы, которая в этом отношении находится в гармонии с древними максимами права.

АНАЛИЗ СЛОВ ПУНКТА О БЕГЛЫХ.

Вглядываясь более пристально в точные слова этого пункта, мы видим, насколько полностью он пронизан двусмысленностью от начала до конца. Каждое описательное слово, которое он содержит, имеет двойное значение. Пункт можно рассматривать, во-первых, с точки зрения того, что он не содержит; и, во-вторых, с точки зрения того, что он содержит. Он не содержит слова «раб» или «рабство», которые по отдельности и исключительно обозначают идею собственности на человека. Если бы было использовано любое из этих роковых слов, не было бы никакой неопределенности или двуличности. Но с отказом от этих слов была отброшена и всякая идея собственности на человека. Были приняты другие слова просто потому, что они могли означать что-то другое и поэтому не сделали бы Конституцию «отвратительной» на первый взгляд. Но несомненный факт, что эти слова могли означать что-то другое, делает невозможным для них означать «раб» или «рабство», если только в этом отношении мы не отбросим самые авторитетные правила толкования. Ясно, что авторы этого пункта пытались совершить невозможное. Они хотели обеспечить рабство, не говоря об этом прямо; но таково рабство, что его нельзя обеспечить, не сказав об этом прямо. Естественно и неизбежно они потерпели неудачу, как если бы они пытались описать черное словами, которые могут означать белое, или санкционировать преступление словами, которые естественно означают что-то, что не является преступлением. Этого нельзя было сделать. Попытка возвести круг в квадрат не более абсурдна.

Пункт начинается с описательных слов: «Никакое лицо, обязанное к службе или труду в одном штате по законам оного». Теперь раб — это не «лицо» с правами личности, а движимое имущество или вещь. Таково принятое определение рабовладельческих штатов, идущее от Аристотеля. Он не «обязан к службе или труду», но он удерживается как собственность. Используемые термины описывают ученика, но не раба. И он должен удерживаться «по законам» штата. Здесь снова случай с учеником, который явно удерживается «по законам» штата. Но у нас есть авторитет г-на Мейсона, недавно сенатора от Виргинии, для утверждения, что невозможно представить доказательства того, что рабство в каком-либо штате «установлено существующими законами». Лицо, описанное таким образом, не должно «быть освобождено от такой службы или труда». Ясно, что ученик освобождается, но раб манумитируется или эмансипируется. Это неосвобожденное лицо «должно быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или труд могут быть должны». Но все эти слова подразумевают контракт или, по крайней мере, долг, как в случае с учеником. Раб не может быть «должен» никакой «службы или труда» своему господину. В их отношениях нет ничего, из чего могла бы возникнуть такая обязанность. Все это состояние держится на силе и ни на чем другом. Это грабеж, смягченный кнутом, — не просто грабеж всех плодов труда, но грабеж жены и ребенка. К такому ужасному допущению язык контракта или долга совершенно неприменим. Ничто не может быть «должно» от раба господину, если только это не то «сопротивление тиранам», которое является «послушанием Богу». Абсурдно говорить, что «труд или служба» в каком-либо смысле, будь то справедливости или закона, могут быть «должны» от раба. Та же сила, которая забирает жену и ребенка, может потребовать этой дальнейшей жертвы, но не потому, что она «должна».

Такова простая истина, касающаяся этого много обсуждаемого пункта. При соприкосновении с несомненными правилами толкования его отвратительный характер исчезает, и преобладает удивление, что общественное сознание в течение столь долгого периода могло быть извращено в отношении его истинного смысла. Никто не может сомневаться, что этот пункт может быть истолкован в пользу Свободы, так чтобы исключить всякую идею собственности на человека. Но если он может, то таков голос Свободы, что он должен.

ПРИМЕНИМО К КОНТРАКТНЫМ СЛУГАМ.

Здесь важно учесть, что, помимо учеников, существовал класс «контрактных слуг», охватываемый этим пунктом. От Бэнкрофта мы узнаем, что этот вид рабства, по контрактам или соглашениям, с самого начала существовал в Виргинии. Согласно историку, «слуга находился по отношению к своему господину в положении должника», что, заметьте, не является состоянием раба. Из того же источника мы узнаем, что «поставка белых слуг стала регулярным бизнесом», — что, «подобно неграм, их покупали на борту судна, как люди покупают лошадей на ярмарке», — что «в 1672 году средняя цена в колониях, где было должно пять лет службы, составляла около десяти фунтов, в то время как негр стоил двадцать или двадцать пять фунтов». Шотландцы, захваченные на поле битвы при Данбаре, роялистские пленные битвы при Вустере и сподвижники Монмута в его неудачном восстании были отправлены в колонии как товар и удерживались там в рабстве пожизненно или на годы.

Другой историк нашей страны, Хилдрет, вносит вклад в наши знания об этом классе слуг. По его словам, ввоз контрактных белых лиц, называемых «слугами» или иногда «выкупными», в отличие от негров, известных как рабы, широко практиковался еще в 1750 году, особенно в средних штатах; и он упоминает, что колониальные постановления для поддержания порядка среди них, и особенно для предотвращения их побега, часто были очень суровыми и жесткими. Они были, по большей части, поставлены на один уровень с рабами, но их положение в других отношениях было иным. За исключением очень молодых лиц, срок службы редко или никогда не превышал семи лет, и во всех случаях он был ограничен законом. Даже во время Революции эти контрактные слуги появляются на сцене. Многие были зачислены в армию, и, уступая настойчивой просьбе Вашингтона, Конгресс отказался от уже принятого плана удержания части их жалованья в пользу их господ.

Английский колониальный чиновник Эддис в письме из Америки от 20 сентября 1770 года описывает четыре различных категории лиц «в состоянии рабства»: во-первых, «негры», которые являются полной собственностью своих соответствующих владельцев; во-вторых, «каторжники», перевезенные из метрополии на ограниченный срок; «контрактные слуги», нанятые на пять лет до отъезда из Англии; и «добровольцы», которые, как предполагается, в силу своего положения обладают превосходными преимуществами. Их он и описывает. О последнем классе он говорит, что они принимаются на условиях, что по прибытии в Америку им будет предоставлено несколько дней, чтобы распорядиться собой с наибольшей выгодой, но на самом деле им редко разрешается ступить на берег, пока они не связали себя обязательствами.

Если, к счастью, к моменту принятия Конституции число этих слуг уменьшилось или они перестали существовать как класс, это состояние не было неизвестным. Они были лицами, «обязанными к службе или труду», и положение Конституции было строго применимо к ним.

Отвергая отвратительное применение, предполагающее поддержку рабства, мы следуем принятым правилам и несомненному духу общего права. Насколько тревожно судьи стремятся избежать нежелательного карательного статута, иллюстрируется любопытным делом, упомянутым лордом Кэмпбеллом. Было доказано, что ответчик, находясь на жнивье с легавой, выстрелил из ружья в стаю куропаток и подстрелил двух, когда судья, не желая применять законы об охоте, возразил, что нет доказательств того, что ружье было заряжено дробью, и посоветовал присяжным сделать вывод, что птицы упали замертво от испуга. Но пункт о выдаче беглых рабов заслуживает не большего уважения, чем законы об охоте, и, когда используемые слова применимы к другим, а не только к рабам, они не должны применяться к рабам.

НИКАКОЕ ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ НЕ МОЖЕТ ОПРОВЕРГНУТЬ ТОЛКОВАНИЕ В ПОЛЬЗУ СВОБОДЫ.

Против этого толкования, столь подавляющего по разуму и авторитету, не является возражением то, что до сих пор преобладало рабство. Нет срока давности и нет предписания против бессмертных притязаний Свободы. Отвергнутые или забытые в одном поколении, они возрождаются в другом; и они не могут быть ослаблены никаким забвением. Это возражение было бессильно помешать лорду Мэнсфилду заявить, что рабство не может существовать в Англии, хотя практически, при ложном толковании британской Конституции, поддерживаемом профессиональными мнениями Талбота и Йорка, и решением последнего на скамье подсудимых под именем лорда Хардвика, африканские рабы продавались на улицах Лондона и рекламировались для продажи в английских газетах в течение периода, полного того же времени, которое стало свидетелем ложного толкования нашей Конституции. Поскольку продолжительность времени не возобладала над истинным толкованием британской Конституции в деле Сомерсета, она не должна возобладать над истинным толкованием нашей Конституции сейчас.

Во времени нет химии, чтобы превратить зло в добро. Поэтому весь вопрос о Конституции все еще открыт, как и в день ее принятия. Случаи неверного толкования не имеют никакой ценности — по крайней мере, они не могут решить вопрос против Свободы. Таково было благородное заявление Чарльза Джеймса Фокса в британском парламенте, когда он словами, строго уместными сейчас, сказал: «Где бы ни появлялся обычай, подрывающий Конституцию, если он длился сто или двести лет, это был не прецедент, а узурпация». И таков характер каждого случая, в котором наша Конституция была извращена для санкционирования рабства.

ИЗВРАЩЕНИЯ В ОТНОШЕНИИ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ПУНКТА О БЕГЛЫХ.

Небольшое исследование покажет преобладающие извращения в отношении происхождения и истории этого пункта. Не довольствуясь приданием ему смысла, который он не может нести, сторонники рабства приписали этому пункту происхождение и историю, не имеющие под собой никаких оснований в истине.

Обычно утверждают, что пункт был предназначен для устранения или противодействия какой-то трудности, которая возникла до Конвента. Но нет никаких доказательств какой-либо такой трудности. Не было никаких жалоб. Ни один голос не был поднят заранее, чтобы просить о такой безопасности.

Также с особой уверенностью утверждается, что этот пункт, истолкованный как требующий выдачи беглых рабов, составлял один из первоначальных компромиссов Конституции, без которого Союз не мог бы быть сформирован. Эта претензия делает заявленное положение о выдаче беглых рабов одним из краеугольных камней Союза. Этому постыдному обвинению в адрес отцов Республики Верховный суд, по-видимому, придал санкцию, когда заявил в знаменитом деле Пригга не только то, что «целью этого пункта было обеспечить гражданам рабовладельческих штатов полное право и титул собственности на своих рабов как на имущество в каждом штате Союза, в который они могли бы сбежать», но что «полное признание этого права и титула... было столь жизненно важным для сохранения их внутренних интересов и институтов, что не может быть сомнений в том, что это составляло фундаментальную статью, без принятия которой Союз не мог бы быть сформирован». Заметьте, как вводится это необычайное утверждение — «не может быть сомнений»! Но в нем сомневаются, и даже больше. Лорд-главный судья Тэни позднее выдвинул утверждение, что во время Революции было принятой истиной, что цветные люди «не имели прав, которые белый человек был обязан уважать», — и было сказано, что это утверждение опирается на достоверную историю; но теперь оно разоблачено, и другое утверждение должно разделить ту же участь. Тщательное расследование показывает, что оно совершенно не имеет поддержки в записях Конвента, где раскрыты реальные компромиссы; нет также ни одного современного памфлета, речи, статьи или опубликованного письма, из которых можно было бы сделать такой вывод. Конечно, если бы это положение имело такое решающее значение, оно не могло бы ускользнуть от внимания, по крайней мере, в «Федералисте», когда его авторы взялись описать и сгруппировать полномочия Конгресса, «которые обеспечивают гармонию и надлежащее общение между штатами»; но «Федералист» полностью молчит по этому поводу. И все же нам серьезно говорят, что «не может быть сомнений» в том, что это положение «составляло фундаментальную статью, без принятия которой Союз не мог бы быть сформирован». Частое повторение вызвало общее убеждение, что это история, а не басня.

Фактические компромиссы Конституции хорошо известны. Их было три. Один установил равенство всех штатов в Союзе, обеспечив равное представительство в Сенате для малых и больших штатов. Другой разрешил представительство рабовладельческим штатам в соответствии с общим числом свободных лиц и «тремя пятыми всех остальных лиц» при условии, что прямые налоги будут распределяться таким же образом. Третьим была терпимость к работорговле в течение двадцати лет в обмен на коммерческие уступки «восточным членам». Таковы фактические компромиссы Конституции, в отношении которых существуют доказательства. Но воображение или ложь — единственный авторитет для добавления выдачи беглых рабов в этот список.

ИСТИННОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПУНКТА О БЕГЛЫХ.

Дебаты Конвента свидетельствуют о малом интересе современников к этому пункту. Во всех общих предложениях или планах, последовательно выдвигавшихся с момента собрания 25 мая 1787 года, не было никакого упоминания о беглых рабах; не было также никакого упоминания о них даже в дебатах вплоть до 28 августа, когда, по мере того как Конвент подходил к концу, они были случайно упомянуты в дискуссии по другому предмету. Вопрос касался статьи, предусматривающей привилегии граждан в разных штатах. Вот достоверный отчет г-на Мэдисона о том, что было сказано.

«Генерал [Чарльз Котсуорт] Пинкни не был удовлетворен этим. Он, казалось, хотел, чтобы было включено какое-то положение в пользу собственности на рабов».

Но он не сделал никакого предложения. Заметьте скромность предложения. Здесь не было предложения о компромиссе — даже жалобы, не говоря уже о предложении краеугольного камня. Следующая обсуждавшаяся статья предусматривала выдачу беглых от правосудия. Г-н Батлер и г-н Чарльз Пинкни, оба из Южной Каролины, теперь открыто, но без какого-либо предложения о компромиссе, предложили потребовать, чтобы «беглые рабы и слуги выдавались как преступники». Но сама смелость предложения привлекла внимание и вызвала оппозицию. Г-н Уилсон из Пенсильвании, впоследствии выдающийся судья и лектор по праву, быстро заметил: «Это обязало бы исполнительную власть штата делать это за государственный счет». Г-н Шерман из Коннектикута последовал за ним с меткими словами, сказав, что он «не видит большей уместности в том, чтобы государство захватывало и выдавало раба или слугу, чем лошадь». Под этим надлежащим давлением оскорбительное предложение было отозвано. Затем была принята статья о выдаче преступников. На следующий день, 29 августа, г-н Батлер показал, что любители Свободы говорили не напрасно. Отказавшись от идеи какого-либо предложения, открыто требующего выдачи беглых рабов, он предложил двусмысленный пункт, по существу похожий на тот, что сейчас находится в Конституции, который без дебатов или оппозиции любого рода был единогласно принят — или, согласно отчету г-на Мэдисона, nem. con. То, что нельзя было сделать прямо, было предпринято косвенно; и сторонники рабства удовлетворились, согласно учениям старого Полония, языком, который только «окольными путями находит прямые». Но никакая «окольность» не может найти рабство. Язык, который санкционирует такое зло, должен быть «прямым». Поэтому в момент кажущегося триумфа сторонники рабства потерпели неудачу.

Таково несомненное происхождение пункта, позднее объявленного компромиссом Конституции и краеугольным камнем Республики. То, что пункт об охоте на рабов признавался в то время как компромисс или краеугольный камень, является абсурдом, отвергаемым как историей, так и разумом. Трудно поверить, что пункт был принят nem. con. с идеей, что согласно любым принятым правилам толкования он может санкционировать охоту на рабов. Само утверждение, что он был принят nem. con., показывает, что он должен был рассматриваться согласно принятым правилам толкования как не имеющий «позитивного» характера; ибо в Конвенте были выдающиеся члены, чьи заявленные мнения должны были помешать им согласиться на любое такое предложение, если бы предполагалось хоть на мгновение, что оно превратит Республику, которую они тогда организовывали, в могучего Охотника на рабов. Там сидел Гувернер Моррис, который лишь незадолго до этого воскликнул в Конвенте: «Он никогда не согласится на поддержание внутреннего рабства. Это гнусное учреждение. Это проклятие Небес на штаты, где оно преобладает». Там сидел Оливер Эллсворт, впоследствии лорд-главный судья, который сказал словами, поражающими всякую поддержку рабства со стороны Национального правительства: «Мораль или мудрость рабства — это соображения, принадлежащие самим штатам». Там сидел Элбридж Джерри, впоследствии вице-президент, который открыто заявил, что «мы не имеем ничего общего с поведением штатов в отношении рабов, но должны быть осторожны, чтобы не дать никакой санкции этому». Там сидел Роджер Шерман, который признался, что он «против налога на ввозимых рабов, так как это делает дело хуже, потому что это подразумевает, что они являются собственностью». И, величайший из всех, там сидел Бенджамин Франклин, который по характеру и убеждениям, в каждой фибре своего морального и интеллектуального существа, был привержен против любой санкции рабства. Кто может предположить, что все эти мудрые и прославленные патриархи Свободы согласились nem. con. не только санкционировать рабство и признать собственность на человека, но и поместить свору ищеек в Конституцию, готовую охотиться на беглого раба? Они не делали ничего подобного; или, если настаивают, вопреки принятым правилам толкования, что таковым должно быть значение их языка, ясно, что они не понимали его так. Несомненно, были члены Конвента, которые в страсти к рабству тешили себя иллюзией, что они адекватно описали в «позитивных» терминах претензию, которую надеялись воплотить в Конституцию; но юридическое значение этого положения должно определяться не страстью таких членов, а фактическим используемым языком, согласно принятым правилам толкования, от которых нет апелляции. Другие правила могут быть отброшены как неприменимые; но правило, которое в присутствии любой сомнительной фразы, любого косвенного языка или любого слова, допускающего двойной смысл, требует, чтобы толкование было в пользу Свободы, является самым повелительным из всех.

Таким образом, когда этот пункт занял свое место в Конституции nem. con., он был явно нулем. Он не означал ничего, или, по крайней мере, ничего «отвратительного». Этот вывод становится еще более очевидным в свете двух особых инцидентов, которые нельзя забывать при определении обоснованности любого требования о рабстве на основании двусмысленных слов. Первый — это высказывание г-на Мэдисона, которое он записал в отчете Конвента, что было «неправильно допускать в Конституцию идею о том, что может существовать собственность на людей». Замечательные слова, составляющие обязательное правило толкования. И все же перед лицом этого заявления настаивают, что «идея о том, что может существовать собственность на людей», воплощена в двуличных словах пункта о беглых. Но поскольку слова допускают два значения, ясно, что они должны быть истолкованы так, чтобы исключить то, что является «неправильным». Другой инцидент дает тот же урок еще более остро. Оказывается, что 13 сентября 1787 года, через две недели после того, как пункт о беглых был принят в своей самой ранней форме, и в то время как Конвент рассматривал отчет своего комитета по стилю и расположению, «по предложению г-на Рэндольфа слово «servitude» (рабство/зависимость) было вычеркнуто, а «service» (служба) единогласно вставлено, так как первое считалось выражающим состояние рабов, а второе — обязательства свободных лиц». Таким образом, слово «служба» перестает быть даже двусмысленным, ибо оно было единогласно принято как выражающее «обязательства свободных лиц». И таким оно продолжало бы выражать всегда, если бы рабство, к несчастью, не восторжествовало над Национальным правительством во всех департаментах: исполнительном, законодательном и судебном.

Не вызывает сомнений, что дома в рабовладельческих штатах пункт о беглых истолковывался как охватывающий рабов, и что эта заявленная лицензия временами упоминалась как причина для принятия Конституции. Даже г-н Мэдисон, который заявил в Национальном Конвенте, что «неправильно допускать в Конституцию идею о том, что может существовать собственность на людей», аргументировал впоследствии в Виргинском Конвенте, что «этот пункт был специально вставлен, чтобы позволить владельцам рабов возвращать их», — все это, несомненно, было правдой, но вопрос все еще возникает относительно конституционной эффективности пункта. Г-н Айределл, который не был членом Национального Конвента, взялся в Конвенте Северной Каролины объяснить, что он сделал. Объявив, что пункт был предназначен для включения рабов, он добавил: «Северные делегаты, из-за своих особых сомнений по предмету рабства, не пожелали, чтобы слово «раб» было упомянуто», — так что, по самому заявлению этого толкователя, естественно возник вопрос, были ли рабы действительно включены. В Конвенте Южной Каролины генерал Пинкни, который в Национальном Конвенте первым выдвинул идею «какого-то положения в пользу собственности на рабов», хвастался, что это было получено; но он добавил в примечательных словах: «Мы сделали лучшие условия для безопасности этого вида собственности, которые были в наших силах сделать. Мы сделали бы лучше, если бы могли». Достаточно верно. Рабовладельцы получили все, что могли: если бы было возможно, они получили бы больше. Но вопрос все еще возвращается, получили ли они что-либо в этом двусмысленном положении. В Национальном Конвенте они приняли пункт, который был лишь еще одной иллюстрацией «г-на, смотрящего в обе стороны». Дома, в своих местных конвентах, они мужественно настаивали, что он смотрит только в одну сторону. Не останавливаясь на старых поговорках о «злодее, перехитрившем самого себя» и остроумии, которое подводит, когда оно «на дурном деле», ясно, что остроумие рабовладельцев было «на дурном деле», когда оно стремилось втиснуть рабство в текст Конституции; и легко увидеть, что все, кто участвовал в этой работе, были подобны «злодею, перехитрившему самого себя». Что бы они ни думали или чем бы ни хвастались, дело не было сделано.

Из происхождения пункта о беглых и обстоятельств, сопровождавших его принятие, очевидно, что он был поводом для бесконечного преувеличения и искажения фактов. Подобно языческому идолу, ему поклонялись и покрывали дарами; но преобладающее суеверие, которое поддерживало этот обман, наконец исчезло, и мы не видим ничего, кроме вульгарного изображения из крашеного дерева.

ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО О ВЫДАЧЕ БЕГЛЫХ РАБОВ.

От пункта в Конституции Комитет переходит к рассмотрению законодательства, основанного на нем. Конечно, если пункт понят неправильно, никакое законодательство не может извлечь из него никакой силы. Ничто не может выйти из ничего; и поскольку в Конституции нет ничего, что позитивно требовало бы выдачи беглых рабов Национальным правительством, не может быть никаких полномочий для какого-либо законодательства Конгресса по этому предмету. Поэтому аргумент против существующих статутов является полным. Но, поскольку предлагается изменить раннюю политику Правительства, Комитет не желает останавливаться на этом. Эти статуты должны быть рассмотрены в их истории и характере.

Уже в 1793 году, когда Конгресс заседал в Филадельфии, положения о выдаче беглых рабов были прикреплены к законопроекту о выдаче беглых от правосудия, и все это было принято, по-видимому, с малым рассмотрением. Таким образом, случайно Конгресс взял на себя отвратительную власть организовать охоту на рабов. Но Закон был едва принят, как совесть людей, не только на Севере, но даже в Мэриленде, начала пробуждаться. Грэнвилл Шарп, который в Англии так храбро отстаивал национальное дело, а также дело раба, адресовал письмо «Мэрилендскому обществу по содействию отмене рабства и помощи свободным неграм и другим, незаконно удерживаемым в неволе», где он подробно изложил те обязательные правила толкования, которые, согласно английскому праву, требуют от суда всегда склоняться в пользу Свободы. Это письмо, как предполагается, было опубликовано в виде памфлета по приказу Общества и было напечатано в «Балтиморе, на Калверт-стрит, возле здания суда, Д. Грэмом, Л. Юндтом и У. Паттоном» в 1793 году. В кратком предисловии Мэрилендское общество таким образом раскрывает испытания, сопровождающие новый Закон о беглых рабах:—

«Рабство все еще существует, и в случае побега рабов от своих господ друзья Всеобщей Свободы часто оказываются в затруднительном положении в своем поведении из-за конфликта между своими принципами и обязательствами, налагаемыми неразумными и, возможно, неконституционными законами».

Такова современная запись чувств в рабовладельческом штате; и пусть это будет упомянуто в честь Мэриленда. Но разумно предположить, что чувства в штатах дальше на север были затронуты еще сильнее. Г-н Куинси, чья живая память охватывает этот ранний период, сообщает, что, когда была предпринята попытка исполнения этого Закона в Бостоне, толпа, заполнявшая комнату магистрата, тихо и спонтанно открыла проход для беглеца, который таким образом смог спастись от рабства, а также спасти страну от позора такой жертвы. Почти в то же время в патриотическом Вермонте судья Верховного суда штата по заявлению о выдаче предполагаемого раба, сопровождаемому документальными доказательствами, отказался выполнить его, если только господин не сможет показать купчую от Всевышнего. Таково было народное чувство, с которым столкнулось это раннее законодательство.

Существуют достоверные доказательства того, что это народное чувство признавалось президентом Вашингтоном как надлежащий ориентир, когда он был лично заинтересован. Рабыня г-жи Вашингтон сбежала в Нью-Гэмпшир. Президент в собственноручном письме, которое было представлено в Сенате, адресованном г-ну Уипплу, сборщику в Портсмуте, и датированном Филадельфией, 28 ноября 1796 года, после выражения желания «ее госпожи» о возвращении рабыни, устанавливает следующее правило поведения:—

«Я не имею в виду, однако, этой просьбой, чтобы были использованы такие насильственные меры, которые вызвали бы толпу или бунт, что могло бы случиться, если у нее есть сторонники, или даже беспокойные ощущения в умах благонамеренных граждан. Скорее, чем допустить что-либо из этого, я бы вовсе отказался от ее услуг — и от примера также, который имеет бесконечно большее значение».

Беглянка так и не была возвращена, но дожила до глубокой старости, вплоть до недавнего времени — живой свидетель того общественного мнения, которое сделало даже самые мягкие из Законов о беглых рабах мертвой буквой.

Наконец, в 1850 году, после того как предмет рабства обсуждался в Конгрессе без перерыва почти двадцать лет, была принята серия предложений, торжественно объявленных компромиссами, которыми все вопросы, касающиеся рабства, были окончательно урегулированы, чтобы никогда больше не беспокоить страну — как будто какой-либо вопрос может быть окончательно урегулирован иначе, чем на принципах справедливости. Но «каша» была заварена, и среди ее ингредиентов «для чар мощной беды» был новый Закон о беглых рабах, впервые представленный от Судебного комитета г-ном Батлером из Южной Каролины, но впоследствии измененный заменой от г-на Мейсона из Виргинии, так что он стал по существу его мерой. Нет необходимости упоминать его детали. Достаточно сказать, что в них, как и в общем замысле, он был суровым, жестоким и мстительным. Немногие статуты в истории были столь совершенно бесчеловечными, не исключая даже тех британских статутов для угнетения ирландских католиков, которые изображены Эдмундом Берком словами, строго применимыми к чудовищности нашей страны:—

«Эта поистине варварская система, где почти все части были надругательствами над правами человечества и законами Природы», — «машина мудрого и сложного устройства, и столь же хорошо приспособленная для угнетения, обнищания и деградации народа, и принижения в них самой человеческой природы, как когда-либо исходившая от извращенной изобретательности человека».

Таков, несомненно, был Закон о беглых рабах 1850 года, который до сих пор позволено оставаться в своде законов, пятно на нашей стране и веке.

Там, где мера столь явно противоречит разуму и авторитету и на первый взгляд имеет так мало оснований в Конституции, любой подробный аргумент кажется излишним, особенно в этот момент, когда рабство повсюду уступает место Свободе. Общая совесть осуждает бесчеловечный статут, и этого достаточно.

Но важно показать, как страна была обманута. Поэтому кратко Комитет обращает внимание на конституционные возражения.

НЕКОНСТИТУЦИОННАЯ УЗУРПАЦИЯ ВЛАСТИ КОНГРЕССОМ.

Забывая, таким образом, на мгновение Преамбулу Конституции, которая всегда говорит за Справедливость и Свободу, — забывая также почтенную максиму права, что «мы должны всегда склоняться в пользу Свободы», и точно так же ту другую максиму, что «нечестив и жесток тот, кто не благоволит Свободе», — отказываясь, согласно требованию закона, «ухватиться за что угодно в пользу Свободы» и, вопреки всем принятым правилам толкования, предполагая, что слова пункта о беглых адекватно определяют беглых рабов, — возникает вопрос, наделяет ли этот пункт, столь вызывающе истолкованный, Конгресс какими-либо полномочиями.

Явно нет.

Ищите в Конституции, и вы не найдете никакого гранта, общего или специального, наделяющего Конгресс властью законодательствовать в отношении беглых от службы или труда. В общем каталоге полномочий это не упоминается; не появляется оно и в каком-либо специальном гранте. В самом пункте нет ничего, нет ничего в каком-либо другом пункте, применимого к этой мнимой власти. Весь предмет оставлен стоять на пункте, который, каково бы ни было его значение в другом отношении, явно на первый взгляд является только компактом, а не грантом власти. И в этом отношении он отличается на первый взгляд от других положений Конституции. Например, Конгресс прямо уполномочен «установить единообразное правило натурализации и единообразные законы по предмету банкротств по всей территории Соединенных Штатов». Без этого гранта эти два важных предмета подпали бы под контроль штатов, так как нация не имела бы власти установить единообразное правило по ним. Теперь, вместо существующего компакта о беглых от службы или труда, было бы легко, если бы преобладало такое желание, добавить этот случай к положению о натурализации и банкротстве и уполномочить Конгресс «установить единообразное правило для выдачи беглых от службы или труда по всей территории Соединенных Штатов». Тогда Конгресс имел бы несомненную юрисдикцию. Но никто в Конвенте, ни один из самых стойких сторонников рабства, не решился сделать это предложение. Если бы оно было сделано, легко увидеть, что оно должно было быть самым бесцеремонным образом отклонено.

Дух общего права, которому были преданы наши предки, взывал против любой такой уступки. Если мы обратимся к его великому мастеру, лорду Куку, от чьих учений в тот день не было апелляции, мы найдем его живой голос. В Третьем Институте он выражается так: «Принято, и так было решено, что разделенные королевства, под властью разных королей, находящихся в союзе друг с другом, являются убежищами для слуг или подданных, бегущих за безопасностью из одного королевства в другое, и по требованию, сделанному ими, не должны, согласно законам и свободам королевств, быть выданы». Несомненно, если такие «убежища» могут быть опрокинуты, это может быть только способом, совместимым с «законами и свободами» штатов, где найден беглец, а не через осуществление властной прерогативы Конгрессом.

Каково бы ни было реальное значение пункта в других отношениях, явно это компакт с запретом для штатов, не наделяющий никакой властью нацию. По естественному значению это компакт. Согласно примерам других стран и принципам юриспруденции, это компакт. Все договоренности о выдаче беглецов обычно являются компактами. За исключением случаев по явным обязательствам договора, ни одна нация не обязана выдавать беглецов. Особенно это было в случае с беглецами за Свободу. Боден провозгласил свободу всех иностранных рабов, как только они пересекали границу Франции. В средневековой Европе города устанавливали тот же иммунитет, даже против заявителей по тому же национальному правительству. В 1531 году, когда Нидерланды и Испания были объединены под властью Карла Пятого, верховный совет Мехелена отклонил заявление из Испании о выдаче беглого раба. Только явным компактом это могло быть обеспечено. Но положение Конституции было заимствовано из Ордонанса о Северо-Западной территории, который прямо объявлен «компактом», и этот Ордонанс, окончательно составленный Натаном Дейном из Массачусетса, был снова заимствован в некоторых своих отличительных чертах из ранних институтов Массачусетса, среди которых еще в 1643 году был компакт подобного рода с другими штатами Новой Англии. Таким образом, это положение является компактом по языку, компактом по природе и компактом по всей своей истории; как мы уже видели, это компакт согласно намерениям наших отцов и духу наших институтов.

В истории есть два примера компактов, которые иллюстрируют настоящие слова. Первый находится в мирном договоре между Львом Шестым, греческим императором Константинополя, и Олегом, регентом Руси, в 906 году от Рождества Христова, как следует:—

«Если русский раб совершит побег, или даже если он будет увезен под предлогом того, что был куплен, его господин может преследовать его и забрать его, где бы он его ни нашел, и любой человек, который будет противодействовать ему в его поиске, должен быть признан виновным».

Этот компакт, составленный на недвусмысленном языке варварского века, давно перестал существовать; и теперь, в наши дни, Россия презирает владение рабом.

Другой пример — это компакт между колониями Новой Англии в 1643 году, являющийся одним из «Статей Конфедерации между плантациями под управлением Массачусетса, плантациями под управлением Нового Плимута, плантациями под управлением Коннектикута и правительством Нью-Хейвена, с плантациями в объединении с ними». Вот он:—

«Также согласовано, что если какой-либо слуга убежит от своего господина в любую другую из этих конфедеративных юрисдикций, то в таком случае, по свидетельству одного магистрата в юрисдикции, из которой упомянутый слуга бежал, или по иному надлежащему доказательству, упомянутый слуга должен быть выдан либо своему господину, либо любому другому, кто преследует и приносит такое свидетельство или доказательство».

Здесь словами соглашения, менее откровенными и недвусмысленными, чем слова более раннего времени, беглецы возвращаются. Но этот компакт, подобно своему русскому прототипу, давно перестал существовать.

Несомненно, пункт о беглых в Конституции, применим ли он к беглым рабам или нет, никогда не предназначался для наделения полномочиями Конгресса, а был просто компактом, чтобы получить такое толкование, которое штаты, где он применялся, могли пожелать принять.

АВТОРИТЕТЫ ПРОТИВ ВЛАСТИ КОНГРЕССА.

Комитет не оставляет этот вывод покоиться только на неопровержимом разуме. Авторитеты добавляют к свидетельству.

Вот решение канцлера Уолворта из Нью-Йорка, вынесенное в 1835 году, до того как этот предмет стал поводом для политической борьбы. Свидетельство ученого канцлера тем более важно, если учесть, что он всегда действовал политически с Демократической партией, которая была опорой рабства.

«Я тщетно искал среди полномочий, делегированных Конгрессу Конституцией, какую-либо общую власть этому органу законодательствовать по этому предмету. Она, безусловно, не содержится ни в каком явном гранте власти, и она не кажется охваченной общим грантом побочных полномочий, содержащимся в последнем пункте Конституции относительно полномочий Конгресса. Закон Соединенных Штатов в отношении беглых от правосудия и беглых рабов не является законом для приведения в исполнение каких-либо полномочий, прямо предоставленных Конгрессу, «или любой другой власти, возложенной Конституцией на Правительство Соединенных Штатов, или любой департамент или должностное лицо оного».

Вот также решение лорд-главного судьи Хорнблауэра из Нью-Джерси, вынесенное в 1836 году. Показав, что рассматриваемый пункт не наделяет Конгресс никакой властью, он продолжает следующим образом.

«Короче говоря, если власть законодательства по этому предмету не дана Конгрессу во втором разделе четвертой статьи Конституции, она, я думаю, не может быть найдена в этом инструменте. Последний пункт восьмого раздела первой статьи дает Конгрессу право принимать все законы, которые будут необходимы и надлежащи для приведения в исполнение всех полномочий, возложенных Конституцией на Правительство Соединенных Штатов, или на любой департамент или должностное лицо оного. Но положения второго раздела четвертой статьи Конституции не содержат никакого гранта, не доверяют никакого доверия и не возлагают никаких полномочий на Правительство Соединенных Штатов. Язык всего этого раздела состоит в установлении определенных принципов и правил действия, которыми договаривающиеся стороны должны руководствоваться в определенных указанных случаях. Положения относительно прав гражданства и выдачи лиц, бегущих от правосудия или спасающихся от неволи, не являются грантами власти Генеральному правительству, чтобы исполняться им в ущерб власти штатов, но они по своей природе являются договорными положениями, покоящимися для своего исполнения на просвещенном патриотизме и доброй воле отдельных штатов. Аргумент в пользу законодательства Конгресса, основанный на предположении, что некоторые штаты могут отказаться от соблюдения этих конституционных положений или пренебречь принятием каких-либо законов для приведения их в исполнение, не заслуживает никакого веса».

Впоследствии, в опубликованном письме 1852 года, председатель Верховного суда пишет:

«Будьте уверены, мой дорогой сэр, мое суждение, чего бы оно ни стоило, уже много лет находится и сейчас пребывает в полном согласии с вашим относительно неконституционности законов о беглых рабах 1793 и 1850 годов».

Можно было бы привести и другие судебные заключения, но, поскольку они были высказаны уже после начала споров по этому вопросу, к ним отнеслись бы с меньшим вниманием.

Существуют мнения, высказанные в Сенате, которые в силу авторитета их авторов заслуживают особого рассмотрения.

Напомним, что г-н Уэбстер поддержал Закон о беглых рабах 1850 года; однако, каким бы ни было его голосование, насколько позволял его личный авторитет, он осуждал этот Закон как неконституционный. Вот его мнение, высказанное в знаменитой речи 7 марта 1850 года.

«Я всегда считал, что Конституция обращена к законодательным органам штатов или к самим штатам. В ней говорится, что лица, бежавшие в другие штаты, "должны быть выданы", и признаюсь, я всегда придерживался мнения, что это предписание адресовано самим штатам. Когда говорится, что лицо, бежавшее в другой штат и, следовательно, подпадающее под юрисдикцию этого штата, должно быть выдано, мне кажется, смысл этого положения заключается в том, что сам штат, во исполнение Конституции, должен обеспечить его выдачу. Таково мое суждение. Я всегда придерживался этого мнения, и придерживаюсь его сейчас».

«Я всегда придерживался этого мнения, и придерживаюсь его сейчас». Таковы решительные слова, которыми г-н Уэбстер заявляет о своем суждении о неконституционности этого Закона.

Он был не одинок. Г-н Мейсон, фактический автор этого закона Конгресса, разоблачил его неконституционность в той самой речи, которой он его представил.

«Читая эти положения Конституции об экстрадиции беглых обеих категорий, я высказываю уверенное мнение, что на штаты возлагается обязанность предусмотреть законом как их поимку, так и выдачу... Таким образом, сэр, я утверждаю, что истинное намерение Конституции состояло в том, чтобы возложить на штаты, как на федеральную обязанность, обеспечение исполнения обоих этих положений об экстрадиции посредством их собственных законов в пределах соответствующих границ».

А г-н Батлер из Южной Каролины позднее сказал:

«Согласно Конституции, каждый штат должен самостоятельно обеспечивать выдачу всех беглых от труда их хозяевам. Таков, безусловно, был замысел Конституции».

Таковы некоторые из авторитетных мнений, судебных и политических, которыми отрицается власть Конгресса в этом вопросе. И все же, вопреки всякому авторитету и вопреки разуму, Конгресс присвоил себе эту власть. Это было сделано по требованию рабства и для защиты рабства. Разумеется, такое присвоение не делегированных полномочий было узурпацией в то время и остается узурпацией до сих пор — вдвойне ненавистной, если учесть, что это узурпация во имя рабства. Трудно смириться с тем, что Конгресс был подтолкнут к неконституционному произволу в таком деле и что, вопреки суверенным правилам толкования, он склонился в сторону рабства, а не свободы. Но наконец настало время, когда он может восстановить положение, подобающее ему согласно Конституции.

Призывая к отмене Закона о беглых рабах, достаточно показать, что он основан на узурпации Конгрессом власти, не предоставленной Конституцией. Но даже если допустить наличие такой власти, небольшое исследование покажет, что она была реализована вопреки Конституции.

Конституционных возражений против Закона о беглых рабах предостаточно. Не будет преувеличением сказать, что в каждой своей статье и по каждому пункту он противоречит общепризнанным принципам конституционного права.

НЕКОНСТИТУЦИОННОЕ ОТРИЦАНИЕ СУДА ПРИСЯЖНЫХ.

Первым среди этих возражений следует поставить отказ в суде присяжных беглому рабу, чья свобода находится под вопросом. Хорошо известно, что судья Стори, вынесший заключение Верховного суда о подтверждении конституционности раннего Закона о беглых рабах, заявил, что необходимость суда присяжных не обсуждалась перед судом и что, по его мнению, это все еще «открытый вопрос». С тех пор он никогда не обсуждался; но трудно сказать, что это все еще «открытый вопрос». Битвы за свободу никогда не проигрываются, и чем дольше это право отрицается, тем очевиднее становится его справедливость, пока, наконец, оно не засияет неоспоримо. Даже если бы существовали сомнения относительно обязательств Конгресса, не может быть сомнений относительно его полномочий. Никто не отрицает, что Конгресс, если он принимает законодательство по этому вопросу, может допустить суд присяжных. Но здесь опять же, если он может, то столь подавляюще требование справедливости, что он обязан это сделать.

Текст Конституции делает этот случай несомненным. И здесь, с самого начала, наблюдаются два необходимых элемента выдачи: во-первых, она должна быть произведена в штате, где найден беглец; и, во-вторых, она восстанавливает полный контроль истца над личностью, так что жертва может быть доставлена в любую часть страны, где возможно содержать раба, или может быть продана по пути. Поэтому разбирательство нельзя рассматривать в каком-либо справедливом смысле как предварительное или вспомогательное к какому-то будущему формальному судебному процессу, как в случае с беглым преступником, но как завершенное само по себе, окончательное и бесповоротное.

Именно из-за презрения, с которым под влиянием учений рабства, к стыду нашей страны, люди до сих пор относились к правам цветных лиц, суды были готовы хоть на мгновение признать конституционное право бросать человека в рабство без суда присяжных. Если бы жертвами были белые, легко увидеть, что правило было бы иным. Но очевидно, что по Конституции правило должно быть одинаковым для всех, будь то черные или белые.

С одной стороны — вопрос собственности; с другой — жизненно важный вопрос человеческой свободы в ее наиболее трансцендентной форме — не просто свободы на день или год, но на всю жизнь, и свободы поколений, которые последуют до тех пор, пока существует рабство. Рассматривается ли это как вопрос собственности или как вопрос человеческой свободы, требование Конституции одинаково ясно, и оно становится еще яснее, если мы изучим его историю. Хорошо известно, что по окончании Национального конвента Элбридж Джерри отказался подписать Конституцию, поскольку, среди прочего, она санкционировала создание «трибунала без присяжных — Звездной палаты в гражданских делах». Многие объединились в этой оппозиции, и по рекомендации Первого Конгресса была добавлена дополнительная гарантия следующими словами: «В судебных процессах по общему праву, где цена иска превышает двадцать долларов, право на суд присяжных должно сохраняться». Слова не могут быть более категоричными.

Согласно этой поправке необходимы три условия. Во-первых, должен быть «судебный процесс». Но Верховный суд в деле «Коэн против Виргинии» определил судебный процесс как «преследование или осуществление какого-либо требования, иска или запроса», тем самым подтверждая, что «иск» о беглом рабе является «судебным процессом». Во-вторых, должен быть судебный процесс «по общему праву». Но и здесь Верховный суд в деле «Парсонс против Бедфорда», рассматривая именно это положение, заявил, что «в справедливом смысле поправка вполне может быть истолкована как охватывающая все иски, не относящиеся к юрисдикции судов справедливости и адмиралтейских судов, какую бы особую форму они ни принимали для урегулирования законных прав»; и ясно, что, поскольку иск о беглом рабе не является иском в суде справедливости или адмиралтейском суде, а является иском для урегулирования того, что называется «законными правами», он, конечно, должен быть «судебным процессом по общему праву». В-третьих, цена иска должна «превышать двадцать долларов». Но и здесь Верховный суд в деле «Ли против Ли» по вопросу о юрисдикции, основанной на «цене иска», заявил, что свобода истцов, которая была предметом спора, «не поддается денежной оценке», показывая, что, поскольку свобода выше цены, иск о беглом рабе всегда обязательно предполагает, что «цена иска превышает двадцать долларов».

Таким образом, из ряда отдельных решений Верховного суда по трем пунктам, связанным с толкованием этой статьи, ясно, что иск о беглом рабе является, во-первых, «судебным процессом», во-вторых, «по общему праву», в-третьих, «где цена иска превышает двадцать долларов»: так что суд присяжных прямо гарантирован.

Даже если бы Верховный суд хранил молчание по этому вопросу, аргумент из старых книг общего права был бы неопровержим. Нам говорят, что нет ничего нового под солнцем. Конечно, задолго до нашей Конституции иск о беглом рабе был известен общему праву. В ранней истории и даже до позднего периода раб в Англии обычно назывался вилланом, хотя в оригинальных латинских судебных формах — nativus, что означает рабство по рождению. Конечно, тогда, как и сейчас, он иногда решался бежать от своего хозяина; но общее право предоставляло соответствующее средство правовой защиты. Иск преследовался посредством «судебного процесса по общему праву», к которому, как и к любому судебному процессу по общему праву, обязательно прилагался суд присяжных. Блэкстон в своих «Комментариях», словами, которые должны были быть известны всем юристам Конвента, говорил о вилланах: «Они не могли покинуть своего господина без его разрешения, но если они убегали или были украдены у него, их можно было потребовать и вернуть через иск, подобно скоту или другому движимому имуществу». Но само слово «иск» подразумевает «судебный процесс по общему праву» с судом присяжных.

Формы судопроизводства в таких случаях тщательно сохранены в тех книгах, которые составляют авторитетные прецеденты общего права. Существуют судебные приказы, исковые заявления, состязательные бумаги и решения, все из которых заканчиваются судом присяжных. Их можно найти в «Natura Brevium» Фитцгерберта. Ежегодники и Книги записей полны ими. Ясно и бесспорно, что в Англии, где зародилось общее право, иск о беглом рабе был «судебным процессом по общему праву», признаваемым таковым среди его старых и устоявшихся процедур, так же как иск об истребовании имущества (replevin) для лошади или иск о праве на землю. Отсюда следует, что требование Конституции, прочитанное в свете общего права, естественно и необходимо охватывает разбирательства по возвращению беглых рабов, насколько таковые установлены или допускаются Конституцией.

И этот неотразимый вывод имел поддержку сенатора от Южной Каролины в более ранний период нашей истории, до того как страсти затмили разум, а заговор против Союза не стер всякую верность истине. В ответ на предложение в 1818 году передать иск хозяина судье без присяжных, г-н Смит, выступая исключительно в интересах собственности, выразился так:

«Это дало бы судье исключительное право решать вопрос о праве собственности, на которое претендует хозяин в отношении своего раба, вместо того чтобы рассматривать это право судом присяжных, как предписано Конституцией. Он был бы судьей по вопросам права и вопросам факта — наделенный всеми полномочиями присяжных, а также полномочиями суда. Такой принцип неизвестен в вашей системе юриспруденции. Ваша Конституция запретила его. Она сохраняет право на суд присяжных во всех случаях, когда цена иска превышает двадцать долларов».

Таким образом, в те дни сторонник рабства, утверждая его божественное происхождение и оправдывая выдачу беглых рабов, признавал иск хозяина «судебным процессом по общему праву», который должен рассматриваться судом присяжных; и на этом, настаивал он, настаивает Конституция. Но если этот сенатор мог требовать суда присяжных для защиты своей мнимой собственности, то с гораздо большим основанием беглец мог требовать суда присяжных для защиты своей свободы. Конечно, теперь, когда свобода возвращает свои утраченные позиции, в этой защите не будет отказано.

ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ СУДА ПРИСЯЖНЫХ.

На этот ряд доводов и авторитетных мнений есть лишь две попытки ответа, насколько известно Комитету.

(1.) Первая утверждает, что выдача раба по Закону Конгресса является «предварительным» разбирательством, по своей природе напоминающим экстрадицию, которое не устанавливает никаких прав между сторонами, а просто передает раба под местную юрисдикцию, из которой он бежал, и поэтому суд присяжных не нужен. Но эта претензия основана на явном недопонимании. Она забывает, во-первых, что согласно древнему авторитету «иск» о беглом рабе является бесспорно «судебным процессом по общему праву», который должен быть определен присяжными до вынесения решения о выдаче. И она забывает, во-вторых, что разбирательство ни в коем случае не является «предварительным»; что оно не предполагает никакого другого судебного процесса между сторонами, но что оно окончательно фиксирует отношения сторон, делая одного из них хозяином, а другого — рабом; что свидетельство о выдаче является абсолютным и неоспоримым никаким человеческим трибуналом, так что истец с момента его выдачи может заявить о безусловном праве собственности на беглеца; что на основании этого свидетельства он может немедленно потребовать службы и труда и обеспечить свое требование кнутом; и что вместо возвращения жертвы под ту местную юрисдикцию, из которой он якобы бежал, истец может поспешно отправить его, в цепях и кандалах, на какую-нибудь отдаленную плантацию, где единственным судьей будет надсмотрщик, а единственными присяжными — существа, помогающие осуществлять ужасную власть. И аргумент также забывает, что это жестокое решение может быть вынесено в отношении свободного человека, который, возможно, никогда не покидал свой северный дом, но чья судьба будет решена без права на апелляцию простым свидетельством комиссара. Конечно, этого простого заявления достаточно.

Само слово «предварительный» предполагает вопрос: к чему? «Предварительный» — это не прилагательное, которое поддерживает само себя. Оно требует дополнения или опоры, на которую можно опереться. Это начало или введение к какому-то дальнейшему разбирательству. Это что-то неполное или незаконченное. Если оно судебное, оно обязательно предполагает какое-то дальнейшее судебное разбирательство. Судья, который выносит предварительное решение, должен обязательно иметь в виду последующее решение и должен осознавать свою связь с ним. Но если нет последующего решения, если не предполагается никакого дальнейшего судебного разбирательства, если фактическое разбирательство является полным и законченным, если оно не является началом или введением к какому-либо дальнейшему разбирательству, если нет ничего, на что могло бы опереться прилагательное «предварительный», абсурдно называть разбирательство этим именем. Такое разбирательство по существу является окончательным, и это неоспоримый характер того, что происходит по Закону о беглых рабах. Называть его «предварительным» и на этом основании оправдывать отказ в суде присяжных — лишь еще одна иллюстрация уловок, используемых рабством, чтобы сорвать требования свободы.

Но все еще говорят, что может быть другой судебный процесс в штате, куда доставляется раб. На этом предположении было справедливо замечено, что если, вопреки общим принципам права, придающим решению компетентного трибунала окончательную силу в отношении того же права между теми же сторонами, мог бы быть какой-то судебный процесс в рабовладельческом штате, то это другой судебный процесс, и ни в коем случае не продолжение и завершение разбирательства перед комиссаром. Единственным возможным судебным процессом был бы первоначальный иск предполагаемого раба против его фактического хозяина, кем бы он ни был; ибо истец мог уже продать его другому. Но не может быть никакой юридической связи между двумя разбирательствами. Каждое из них является первоначальным и должно быть решено по существу. В одном случае фактический истец, кем бы он ни был, является истцом, а раб — ответчиком; а в другом случае раб является истцом, а фактический хозяин, кем бы он ни был, — ответчиком. И первое разбирательство является предварительным к другому лишь в той мере, в какой незаконное тюремное заключение является предварительным к иску о возмещении ущерба. Вся претензия теряется в своем абсурде.

(2.) Вторую попытку ответа на аргумент в пользу суда присяжных можно привести словами самого автора Закона о беглых рабах. В дебатах, которые произошли при его принятии, г-н Мейсон выразился так:

«Если вы примете закон, который потребует суда присяжных, ни один из двадцати человек, чей раб сбежал, не пойдет на риск или расходы, чтобы преследовать беглеца. Он предлагает судебный процесс в соответствии со всеми формами суда. Суд присяжных обязательно влечет за собой рассмотрение всего права, и рассмотрение права на службу будет проводиться в соответствии со всеми формами суда при определении любого другого факта... Это влечет за собой задержание беглеца в это время — задержание, которое является чисто неформальным; и вынесет ли присяжные справедливый вердикт в конце концов, это вопрос, в который я не буду вникать, ибо это совершенно несущественно, так как сама задержка эффективно сорвала бы право на возвращение».

Таким образом, в вопросе о человеческой свободе задержка, связанная с судом присяжных, была бесстыдно заявлена как достаточная причина для отказа в этом праве. О претензии столь отталкивающей достаточно сказать, что ее слабость превосходит только ее дерзость.

Поэтому Комитет отбрасывает попытки ответа и уверенно остается при выводе, что отказ в суде присяжных лицу, на которое претендуют как на раба, является несомненным нарушением Конституции.

НЕКОНСТИТУЦИОННОЕ ДЕЛЕГИРОВАНИЕ СУДЕБНОЙ ВЛАСТИ КОМИССАРАМ, КОТОРЫ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ СУДЬЯМИ.

Существует еще одно возражение, основанное на неконституционности, которое можно рассмотреть более кратко; но оно не менее решительно, чем два уже рассмотренных возражения. Оно основано на характере магистрата, которому поручено вынесение решения по великому вопросу человеческой свободы, больше которого нет в законе.

Если бы это был вопрос только о собственности свыше двадцати долларов — если бы это был вопрос о преступлении, влекущем тюремное заключение по законам Соединенных Штатов — особенно если бы это был вопрос, затрагивающий жизнь, — судебный процесс должен был бы проходить перед судьей, должным образом назначенным Президентом по совету и с согласия Сената, занимающим должность в течение хорошего поведения, получающим за свои услуги фиксированное вознаграждение и связанным торжественной присягой при вступлении в должность. Но этот великий вопрос человеческой свободы передан на единоличное суждение мелкого магистрата, называемого комиссаром, назначаемого судом, а не Президентом, занимающего свою должность по воле суда, а не в течение хорошего поведения, оплачиваемого гонорарами в зависимости от каждого отдельного случая, а не получающего за свои услуги фиксированное вознаграждение, и не связанного никакой присягой при вступлении в должность.

Иск о выдаче беглого от службы или труда, составляющий, как он есть, «судебный процесс по общему праву», а также «дело, возникающее по Конституции», должен быть определен судебным трибуналом. Но комиссар не является судебным трибуналом, и он ни в каком смысле не является судьей; так что он не имеет права по Конституции осуществлять эту чрезвычайную юрисдикцию.

Как «судебный процесс по общему праву», иск должен рассматриваться трибуналом, который имеет юрисдикцию в отношении таких исков. Но комиссар не может иметь такой юрисдикции.

Как «дело, возникающее по Конституции», оно подпадает под судебную власть Соединенных Штатов. Но комиссар не является частью этой власти.

Два положения Конституции делают этот вывод несомненным. Во-первых, в статье третьей, разделе первом, объявлено, что «судебная власть Соединенных Штатов должна быть возложена на один Верховный суд и на такие нижестоящие суды, которые Конгресс может время от времени предписывать и учреждать. Судьи как Верховного, так и нижестоящих судов должны занимать свои должности в течение хорошего поведения и должны в установленное время получать за свои услуги вознаграждение, которое не может быть уменьшено во время их пребывания в должности». Во-вторых, в статье третьей, разделе втором, объявлено, что «судебная власть должна распространяться на все дела по праву и справедливости, возникающие по этой Конституции, законам Соединенных Штатов и договорам, которые заключены или будут заключены под их властью». Здесь видно, во-первых, кто являются судьями, составляющими судебную власть Соединенных Штатов, и, во-вторых, каков объем этой власти. Но комиссар явно не является судьей или какой-либо частью судебной власти. Поэтому, по неизбежному выводу, он не может иметь юрисдикции ни по какому «делу, возникающему по Конституции». Но Верховный суд прямо решил, что разбирательство истца о выдаче предполагаемого раба «составляет в строжайшем смысле спор между сторонами и дело, возникающее по Конституции Соединенных Штатов, в рамках прямого делегирования судебной власти, данной этим инструментом».

И все же комиссар, облеченный самой малой и краткой властью, выдвигается для решения этого великого дела по Конституции, и его решение объявляется окончательным, и даже без права на апелляцию. Закон о беглых рабах прямо провозглашает, что он «должен иметь параллельную юрисдикцию с судьями окружных и районных судов Соединенных Штатов»; что он должен «выслушать и определить дело истца в упрощенном порядке»; и что его свидетельство «должно быть окончательным в отношении права лица или лиц, в пользу которых оно выдано, удалить такого беглеца в штат или территорию, из которой он бежал, и должно предотвратить всякое беспокойство такого лица или лиц любым процессом, выданным любым судом, судьей, магистратом или другим лицом, кем бы то ни было». Таковы полные полномочия, предоставленные комиссару, вместе с выдающейся юрисдикцией, параллельной судьям окружных и районных судов. Этот Закон, в первоначальном виде, представленном г-ном Батлером, до замены г-ном Мейсоном, доверял эту параллельную юрисдикцию целой армии почтмейстеров; но никчемный комиссар, назначенный судом, имеет не больше прав осуществлять ее, чем почтмейстер. Не вызывает сомнений, что по существующим статутам комиссар может быть назначен для принятия показаний и подтверждений залога, а также для ареста, допроса и задержания правонарушителей для суда. Столько суд может разрешить; но суд не может делегировать комиссару право судить дело, будь то «судебный процесс по общему праву» или «дело, возникающее по Конституции»; и Конгресс не может уполномочить суд делегировать эту власть. Вся претензия является дискредитацией юриспруденции страны.

Таковы три основных возражения против конституционности этого Закона. Одного достаточно. Все три вместе — более чем достаточно.

ДРУГИЕ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ ЗАКОНА О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Но есть и другие возражения, на которые Комитет лишь намекает.

Оскорбительный Закон, бросающий вызов всему праву доказательств, разрешает решение, которое лишает человека свободы на основании односторонних показаний, по аффидевиту, без санкции перекрестного допроса.

Он практически отрицает судебный приказ Habeas Corpus, всегда известный как палладиум гражданина.

Вопреки целям, заявленным создателями Конституции, он отправляет беглеца обратно «за государственный счет».

Добавляя низость к нарушению Конституции, он подкупает комиссара двойным гонораром, чтобы тот вынес решение против свободы. Если он обрекает человека на рабство, награда составляет десять долларов; но если он спасает его для свободы, его плата — пять долларов.

Поскольку для общественного блага необходимо, чтобы судебные процессы заканчивались, то, по согласию цивилизованных народов, они должны быть начаты в установленные сроки; но Закон о беглых рабах, возвышая рабство даже над этим практическим принципом всеобщей справедливости, предписывает разбирательства против свободы без учета истечения времени.

Не заботясь о чувствах и совестливых убеждениях добрых людей, которые не могут помочь делу возвращения ближнего в рабство, этот Закон объявляет, что «все добрые граждане настоящим призываются помогать и содействовать быстрому и эффективному исполнению этого закона»; и это предписание адресовано всем одинаково, не исключая тех, кто религиозно верит, что Божественное повеление так же обязательно сейчас, как и тогда, когда оно было впервые дано древним евреям: «Не выдавай раба господину его, когда он придет к тебе от господина своего: пусть он живет у тебя, среди тебя, на месте, которое он выберет в одном из жилищ твоих, где ему лучше; не притесняй его». Гром Синая молчит, и древние суды прекратились; но Закон Конгресса, который, помимо прямого нарушения этого раннего закона, оскорбляет всякое чувство христианства, должен ожидать судов человеческих, даже если он избежит судов Небесных. Возможно, печали и похороны этой войны — это так много предупреждений вершить справедливость.

Но этот Закон следует рассматривать не только в его открытом вызове Конституции и всем законодательным приличиям; его необходимо рассматривать также в двух других аспектах: во-первых, в его последствиях; и, во-вторых, в характере его авторов. Настало время, наконец, когда каждый из них может быть разоблачен.

ПОСЛЕДСТВИЯ ЗАКОНА О БЕГЛЫХ РАБАХ.

И, во-первых, что касается его последствий. В истории африканской расы они никогда не могут быть забыты. Со времени первой авторизации работорговли ничего столь ужасного не обрушивалось на этот несчастный народ, рассматриваем ли мы его жестокость к отдельным лицам или широко распространенное проскрипцию, которую он запустил против всех, чья кожа не была белой.

Грустно знать о страданиях где угодно, даже одного низкого человека. Но наши чувства усиливаются, когда индивидуальные печали умножаются, и удар обрушивается на целую расу. История тоже берет на себя горе. Евреи, изгнанные из Испании беспощадным указом, гугеноты, изгнанные из Франции отменой Нантского эдикта, наши собственные отцы-пуритане, вынужденные к изгнанию ради религиозной свободы, — все они получают горячее сочувствие, и мы ненавидим тиранов. Это были преследования за религию, во времена религиозной нетерпимости и тьмы. Но американский Конгресс, в этот век христианского света, не в фанатизме религии, а в фанатизме рабства, совершил дело, которое находит сходство только с этими злодеяниями прошлого. Закон о беглых рабах принес бедствие и ужас каждому человеку с африканской кровью в свободных штатах. Все были встревожены, когда произвольный эдикт начал свой налет на землю. Самый слух о том, что охотник за рабами в городе, так потряс нервы чувствительного свободного человека, на котором было клеймо цвета, что он умер. Для большого числа людей Закон был декретом немедленного изгнания из Республики под угрозой рабства для них и их потомства навсегда. Движимые отчаянием, целых шесть тысяч христианских мужчин и женщин, достойных людей — большая группа, чем группа бегущих пуритан — поспешно бежали из домов, которые они основали, возможностей полезности, которые они нашли, и уважения сограждан, пока, наконец, в нежеланном северном климате, под британским флагом, с радостными голосами свободы на устах, хотя с тоской изгнания в сердцах, они были счастливы, подпевая: «Боже, храни Королеву!»

Такая несправедливость не может быть ограничена в влиянии. Везде это расширение рабства, со всем злом, насилием и жестокостью, которые являются естественным продуктом рабства. Свободные штаты стали немногим лучше, чем огромная отдаленная плантация, дрожащая под кнутом надсмотрщика; или, скорее, они были разнообразным охотничьим угодьем для беглых рабов, постоянно оглашаемым «ау» охотника. Казалось, нет покоя. Погоня едва закончилась в Бостоне, как она началась в Филадельфии, Сиракузах или Буффало, а затем снова яростно бушевала по прериям Запада. Не было ни одного случая, который не потряс бы совесть страны и не ужалил бы ее гневом. Записи того времени подтверждают точность этого заявления. Возможно, нет примера в истории, где человеческая страсть проявила себя в более грандиозных формах, или красноречие отдало все свои дары более полно требованиям свободы, чем речь выдающегося деятеля, ныне мертвого и похороненного в чужой стране, осуждающая захват Томаса Симса в Бостоне и призывающая суд Бога и человека на агентов этого злодейства. В истории человечества это великое усилие не может быть забыто. Но каждый случай умолял своим собственным красноречием, пока, наконец, не произошла одна из тех трагедий, омрачающих небеса и взывающих голосом, который будет услышан. Это был голос матери, стоящей над своим убитым ребенком. Маргарет Гарнер бежала из рабства с тремя детьми, но была настигнута в Цинциннати. Не желая видеть свое потомство возвращенным на бойни Юга, этот несчастный человек, описанный в свидетельстве как «женственная, милая, любящая мать», решила спасти их единственным доступным ей способом. С мясницким ножом, хладнокровно и преднамеренно, она лишила жизни одного из детей, «почти белого, и маленькую девочку редкой красоты», и попыталась, без успеха, лишить жизни остальных двух. Проповеднику, который допрашивал ее, она воскликнула: «Ребенок был мой собственный, данный мне Богом, чтобы сделать лучшее, что мать могла от его имени. Я сделала лучшее, что могла; я сделала бы больше и лучше для остальных; я знала, что им лучше пойти домой к Богу, чем обратно в рабство». Но она была удержана в своей цели. Закон о беглых рабах победил, и после определения различных вопросов юрисдикции эта преданная историческая мать, с двумя детьми, оставшимися у нее, и мертвым телом маленькой, только что освобожденной, под национальным эскортом вооруженных людей, была поспешно отправлена к судьбе рабства. Ее дело не закончилось этой отвратительной жертвой. Пока человеческое сердце тронуто человеческим страданием, история этой матери будет читаться с попеременным гневом и горем, в то время как она изучается как вечный свидетель рабовладельческой тирании, которая тогда правила Республикой с отвратительными требованиями, сужденными, наконец, разразиться войной — как жертва Виргинии ее отцом является вечным свидетелем децемвиральной тирании, которая правила Римом.

Но свобода всегда бесценна. Есть другие примеры, менее известные, где было совершено подобное зло. Каждый случай — это трагедия, под формами закона. Хуже, чем отравленная чаша или кинжал, было свидетельство комиссара, которому позволялось, без прерывания, продолжать свою ужасную торговлю. Даже с тех пор, как восстание бушует в крови, претензия возвращения рабов их хозяевам не оставлена. Благочестие Авраама, который принес Исаака в жертву Иегове, имитируется, и страна продолжает приносить в жертву беглых рабов рабству. Сообщается из хорошего источника, что среди рабов, таким образом принесенных в жертву, был один, который сообщениями правительству был средством спасения свыше ста тысяч долларов. Здесь, в Вашингтоне, со времени благотворного Акта об эмансипации, даже в поле зрения флага, развевающегося над Национальным Капитолием, Закон о беглых рабах был сделан бичом и ужасом для невинных мужчин и женщин.

Если бы все эти боли и печали принесли хоть в каком-то отношении честь стране или способствовали бы хоть как-то силе Союза, тогда мы могли бы признать, возможно, что что-то, по крайней мере, было получено. Но, увы! не было ничего, кроме несмешанного зла. Страна пострадала в добром имени, в то время как иностранные нации указывали с презрением на республику, которая могла узаконить такие непристойности. Не было ни одного случая, который не был бы жадно записан в Европе и распространен там врагами либеральных институтов. Даже с тех пор, как восстание началось во имя рабства, существование этого отвратительного акта, не отмененного в нашей статутной книге, цитировалось за границей, чтобы показать, что сторонники Союза заслуживают не больше сочувствия, чем мятежные работорговцы. Принудительным исполнением этого отвратительного Акта Союз страдал с самого начала; ибо ни один раб не был брошен обратно в рабство без ослабления тех патриотических симпатий, Севера и Юга, которые являются его лучшей поддержкой. Естественное раздражение Севера, когда он видел все гарантии свободы свергнутыми и рабство торжествующим на своих улицах, было встречено диким ликованием на Юге, который, казалось, танцевал вокруг своих жертв. Каждый случай был поводом для новых раздражений с обеих сторон, которые были искусно использованы злыми заговорщиками, «чтобы зажечь южное сердце».

АВТОРЫ ЗАКОНА О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Таковы некоторые из последствий этой злополучной меры. Но долг Комитета не может быть выполнен без взгляда и на ее авторов. Легким переходом мы переходим от одного к другому, ибо двое находятся в естественной гармонии. Каждый может быть прочитан в свете другого.

И кто были авторы этого Закона о беглых рабах? Ответ может быть общим или специальным.

Если общим, можно сказать, что его авторами были представители рабства, составляющие ту же самую олигархию, или рабовладельческую власть, которая безумно ввергла эту страну в гражданскую войну. Некоторые из них, даже во время его принятия, уже были вовлечены в предательский заговор против Союза. Они мало думали о каких-либо мнимых интересах в собственности; но они были заняты двумя контролирующими идеями: во-первых, как объединить свой собственный народ дома; и, во-вторых, как оскорбить и подчинить свободные штаты. Закон о беглых рабах предоставил удобное агентство для этой двойной цели и был естественно принят людьми, которые потеряли способность краснеть, а также способность чувствовать.

Несомненные факты показывают, как мало было реального повода для этого варварского статута. Теперь установлено отчетом переписи 1860 года, что потеря рабов из-за побега была тривиальной. Согласно этому документу, «вся ежегодная потеря для южных штатов по этой причине несет меньшую пропорцию к сумме вовлеченного капитала, чем ежедневные вариации, которые в обычные времена происходят в колебаниях государственных или правительственных ценных бумаг в городе Нью-Йорке только». Такое заявление наиболее показательно. Официальные таблицы предоставляют подтверждающие детали. Из них следует, что в течение года, заканчивающегося 1 июня 1860 года, из 3 949 557 рабов только 803 смогли сбежать, будучи один к примерно пяти тысячам, или по ставке одна пятидесятая одного процента. Затем опять же, из более чем одного миллиона рабов в пограничных штатах в 1860 году, менее пятисот сбежали. Таковы аутентичные факты. И это не все. Раб, который преуспел в побеге, даже когда был снова порабощен, никогда впоследствии не рассматривался как хорошая собственность. Вся работа, которую он мог сделать, не компенсировала бы его плохой пример. Джефферсон Дэвис, в откровенности обращения к своим избирателям дома в Миссисипи, 11 июля 1851 года, сказал открыто, что он не хотел, чтобы какие-либо беглые рабы были отправлены в его штат; что «такой запас был бы проклятием для земли — ибо, со знанием, которое они приобрели, они разрушили бы остальных рабов и очень вероятно дали бы повод к самым ужасным последствиям»; и он заключил, объявив, что «он не имел бы в своих кварталах негра, привезенного с Севера, ни по какой причине вообще». И все же, перед лицом таких аутентичных фактов, показывающих, как мало сбежало, и перед лицом инстинктивного отвращения к любому смешению с другими рабами теми, кто однажды попробовал свободу, этот чудовищный статут был принят, и его исполнение поддерживалось на острие штыка, в то время как Джефферсон Дэвис был военным министром.

Были войны предлога; но здесь был акт законодательства, который, когда бы ни исполнялся, был мелкой войной, и его происхождение было предлогом. Это был не что иное, как предлог, через который представители рабства стремились обеспечить позорную власть. Предлог был достоин законодательства, и оба предлога и законодательство были в гармонии с авторами, которые черпали свои мотивы поведения из рабства и ничего больше. Тот же дух, который победил в этом Законе о беглых рабах, на предлоге, наконец разразился в восстании, на предлоге также. Каждый был под предлогом поддержания рабства, и каждый исходил из того же влияния.

Говоря, таким образом, в общих терминах, авторы Закона о беглых рабах были авторами восстания. Одно и другое имеют то же отцовство, как несомненно они имеют семейное сходство.

Если, однако, мы пойдем еще дальше и будем искать индивидуальных авторов этой отвратительной меры, предвестника восстания, легко указать на них.

Законопроект был представлен в Сенат г-ном Батлером из Южной Каролины, так что по происхождению он может быть прослежен прямо к теплице нуллификации, измены и восстания. Но г-н Мейсон из Виргинии впоследствии внес замену, которая, будучи принятой, стала существующим статутом, и это злодейство вошло в жизнь под патронажем сенатора от Виргинии. Общественный отчет, который заслуживает веры, приписывает эту замену хитроумной руке г-на Фолкнера, также из Виргинии; но, внося ее в Сенат, г-н Мейсон сделал ее своей собственной и настаивал на ней с неутомимой настойчивостью, как «Глобус» полно подтверждает, пока она не стала законом земли, насколько такая мера может в каком-либо справедливом смысле быть «законом».

Но будь ли его авторы найдены в штатах или индивидуумах, в нем есть тот же пагубный вирус, который, разразившись сначала в Южной Каролине, заразил Виргинию, как и само восстание. Сенатор от Виргинии взял из Южной Каролины окончательную ответственность, как престарелый сумасшедший из Виргинии просил и получил разрешение направить первую пушку на Форт-Самтер. И не являются два события непохожими по характеру. Закон о беглых рабах был направлен на Союз едва ли меньше, чем батареи в Чарльстоне, когда они открыли огонь по Форту-Самтер.

Таковы авторы, общие и специальные, этого злодейства. Сенатор от Южной Каролины мертв; но представители рабства все еще живут, и так же живут два сумасшедших из Виргинии. Таким образом, представители рабства, хотя теперь в открытом восстании, продолжают, через неотмененный статут, оскорблять лояльные штаты, унижать Республику и править страной, которую они пытались разрушить. И таким образом два дерзких мятежника, один мнимый министр восстания в Лондоне, а другой офицер в мятежных силах, все еще оказывают среди нас злобную власть, в то время как, длинной рукой, еще не ампутированной, они достигают даже улиц Вашингтона и застегивают цепи раба.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

На все это есть один простой ответ, и Конгресс должен его сделать.

Статья Конституции, вопреки всем повелевающим правилам юриспруденции, была истолкована как санкционирующая охоту на рабов; и та же статья, таким образом истолкованная, была объявлена, вопреки всем свидетельствам истории, первоначальным компромиссом Конституции и краеугольным камнем Союза. На этой статье, таким образом неверно истолкованной и таким образом искаженной, основан Закон Конгресса, который, даже предполагая, что статья строго применима к беглым рабам, является многократно неконституционным, но особенно в трех отдельных частях: (1.) как узурпация Конгрессом полномочий, не предоставленных Конституцией; (2.) как отказ в суде присяжных в деле личной свободы и судебном процессе по общему праву; и (3.) как уступка дела личной свободы единоличному суждению одного мелкого магистрата, без какой-либо присяги при вступлении в должность, не составляющего части судебной власти — назначенного не Президентом с согласия Сената, а судом — занимающего должность не в течение хорошего поведения, а просто по воле суда — и получающего не регулярную зарплату, а гонорары в зависимости от каждого отдельного случая. Но даже если бы этот Закон был строго конституционным во всех отношениях, все же, рассматривая его в его болезненных последствиях и в его мятежных авторах, он не менее оскорбителен; ибо с самого начала он был бичом для африканской расы и обидой для всей страны, скандалом за границей и мертвым грузом на Союзе дома, в то время как он был главной уловкой людей, которые в то время были мятежниками в душе и теперь в открытом восстании, задуманной как оскорбление свободных штатов и как знак подчинения. Такой статут, таким образом совершенно неконституционный во всех отношениях и совершенно вредный во всех его последствиях и влияниях, в то время как особенно отвратительный в его хорошо известных авторах, должен быть отменен без промедления. Если возможно по парламентскому обычаю, он должен быть вырван из томов закона, так чтобы не было записи о таком злоупотреблении и таком позоре.

К несчастью, статут должен всегда оставаться на страницах нашей истории. Но каждый день задержки в его отмене вреден для национального дела и для национального имени. Хотите ли вы подавить восстание? Хотите ли вы поддержать нашу славу за границей? Хотите ли вы спасти Конституцию от насилия? Хотите ли вы искоренить рабство? Прежде всего, хотите ли вы следовать Конституции и установить справедливость? Тогда отмените статут немедленно.

СНОСКИ

[1] Это введение скопировано из брошюрного издания, опубликованного в Нью-Йорке Республиканским союзом молодых людей.

[2] Речь о послании короля относительно дел Португалии, 12 декабря 1826 г.: Речи, том VI, стр. 79.

[3] Документы, относящиеся к иностранным делам, 1861 г., стр. 84: Исполнительные документы, 37-й Конгресс, 2-я сессия, Сенат, № 1.

[4] Дебаты о прокламации королевы, 16 мая 1861 г.: Парламентские дебаты Гансарда, 3-я серия, том CLXII, кол. 2084.

[5] Циничная откровенность лорда Рассела раскрывает значимость этого соображения. В автобиографических комментариях, в более поздний день, он говорит: «Во время обсуждения вопросов, относящихся к "Алабаме" и "Шенандоа", великой целью британского правительства было сохранить для подданного безопасность суда присяжных, а для нации — законную и прибыльную торговлю судостроением». — Избранные речи лорда Рассела, 1817–1841 гг., и из депеш, 1859–1865 гг., с введениями лорда Рассела, том II, стр. 266.

[6] «Apud Agathiam legimus, hostem esse qui faciat quod hosti placet». — Гроций, «О праве войны и мира», кн. III, гл. xvii, § 3, 2.

[7] Г-н Сьюард — г-ну Адамсу: Исполнительные документы, 37-й Конгресс, 2-я сессия, Сенат, № 8, стр. 2, 3.

[8] Лорд Лайонс — г-ну Сьюарду, 14 октября 1861 г.: Документы, касающиеся иностранных дел, 1861 г., стр. 169: Исполнительные документы, 37-й Конгресс, 2-я сессия, Сенат, № 1.

[9] Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том C, кол. 714.

[10] «Спектейтор», 4 января 1862 г., стр. 17.

[11] Сэр Вальтер Скотт в переписке со своим другом Эллисом взялся объяснить, как исчез целый тираж «Жизни Чосера» Годвина, предположив, что «как самые тяжелые материалы, которые удалось найти, они были отправлены в секретную экспедицию, спланированную мистером Филлипсом и принятую нашим мудрым правительством для блокирования устья гаваней нашего врага». — Письмо Джорджу Эллису, эсквайру, 19 марта 1804 г.: Локхарт, «Жизнь Скотта», том I, стр. 414.

[12] Письмо лорду Малгрейву, 3 апреля 1809 г.: «Автобиография моряка», том I, стр. 363, 364.

[13] Граф Малмсбери, речь в Палате лордов, 5 февраля 1863 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CLIX, кол. 53.

[14] Парламентские дебаты Хансарда, том X, кол. 695.

[15] Письмо от 17 января 1863 г.: Переписка, касающаяся Гражданской войны в Соединенных Штатах, стр. 51, 52: Парламентские документы, 1863 г., том LXXII.

[16] Граф Рассел — г-ну Стюарту, 10 октября 1862 г.: Переписка относительно инструкций, данных военно-морским офицерам Соединенных Штатов в отношении нейтральных судов и почты, стр. 5: Парламентские документы, 1863 г., том LXXII.

[17] См. далее, Приложение, стр. 490.

[18] Граф Рассел — лорду Лайонсу, 24 апреля 1863 г.: Переписка относительно торговли с Матаморосом, стр. 1: Парламентские документы, 1863 г., том LXXII.

[19] Викфор, «Посол и его функции», кн. II, разд. 11.

[20] «Нейтралитет перестает существовать, как только он не является совершенным». — Ответ графа Бернсторфа г-ну Хейлсу, британскому посланнику в Копенгагене, 28 июля 1793 г.: Кюсси, «Знаменитые фазы и причины морского права наций», том II, стр. 177.

[21] Речь об отмене Закона о вербовке на иностранную службу, 16 апреля 1823 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 2-я серия, том VIII, кол. 1036.

[22] Способы и средства, с помощью которых может быть внезапно введено и совершенно основано равноправное и прочное Содружество с добровольного согласия и фактического подтверждения всего народа Англии. 6 февраля 1659 г. Впервые напечатано в Лондоне в 1660 г. Харрингтон, «Океания и другие работы» (Лондон, 1747), стр. 539, 540, xlv.

[23] «О природе вещей», кн. II, 6.

[24]

“Homo sum: humani nihil a me alienum puto.”

Теренций, «Самоистязатель», акт I, сц. i, 25.

[25] Недавний британский Закон о вербовке на иностранную службу, принятый 9 августа 1870 г. под названием «Закон о регулировании поведения подданных ее Величества во время существования военных действий между иностранными государствами, с которыми ее Величество находится в мире», объявляет незаконным, если какое-либо лицо в пределах владений ее Величества «строит, или соглашается строить, или заказывает строительство любого судна с намерением, или знанием, или имея разумные основания полагать, что оно будет или может быть использовано на военной или военно-морской службе любого иностранного государства, находящегося в состоянии войны с любым дружественным государством». (Документы, касающиеся внешних сношений Соединенных Штатов, переданные в Конгресс 5 декабря 1870 г., стр. 159.) Лорд Уэстбери, бывший лорд-канцлер, заявил в Палате лордов 27 марта 1868 г.: «Вопрос был не в том, действительно ли вооруженные корабли покинули наши берега, а в том, были ли построены в наших портах одним из двух воюющих сторон корабли с целью ведения войны». — Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CXCI, кол. 346.

[26] United States v. Quincy, 6 Peters, S. C. R., 465, 466.

[27] The Gran Para, 7 Wheaton, R., 471; also four other cases in same volume.

[28] Речь об отмене Закона о вербовке на иностранную службу, 16 апреля 1823 г.: Речи, том V, стр. 51.

[29] Американские государственные документы, Внешние сношения, том I, стр. 22.

[30] Г-н Джефферсон — г-ну Тернану, 15 мая 1793 г.: Там же, стр. 148.

[31] «Государственные процессы» Уортона, стр. 50.

[32] Акты 3-го Конгресса, гл. 37, 5 июня 1794 г.: Свод статутов, том I, стр. 381.

[33] Акты 15-го Конгресса, 1-я сессия, гл. 88, 20 апреля 1818 г.: Свод статутов, том III, стр. 447.

[34] Парламентские дебаты Хансарда, том XL, кол. 369, 907, 13 мая, 3 июня 1819 г.

[35] Там же, 2-я серия, том VIII, кол. 1056, 16 апреля 1823 г.

[36] Г-н Форсайт — г-ну Фоксу, 5 января 1838 г.: Исполнительные документы, 25-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 74, стр. 28. Послание президента, 5 января 1838 г.: Там же, № 64. Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том XL, кол. 716, 2 февраля 1838 г. Акты 25-го Конгресса, 2-я сессия, гл. 31, 10 марта 1838 г.: Свод статутов Соединенных Штатов, том V, стр. 212.

[37] Г-н Крэмптон — г-ну Марси, 21 апреля 1854 г.; граф де Сартиж — г-ну Марси, 28 апреля 1854 г.: Исполнительные документы, 33-й Конгресс, 1-я сессия, Палата представителей, № 103, стр. 2, 4.

[38] Договор 1794 г., ст. 21: Свод статутов Соединенных Штатов, том VIII, стр. 127.

[39] Речь о Законе о консолидированном фонде, 23 июля 1863 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CLXXII, кол. 1270.

[40] Граф Рассел — г-ну Адамсу, 16 апреля 1863 г.: Переписка относительно вербовки британских подданных в федеральную армию, стр. 2: Парламентские документы, 1863 г., том LXXII.

[41] Договор 1794 г., ст. 7.

[42] Twee Gebroeders, 3 Robinson, R., 165.

[43] Бурламаки, «Принципы естественного и политического права», пер. Ньюджента (Лондон, 1763): Политическое право, часть IV, гл. 3, §§ 21, 22, стр. 255, 256.

[44] «Комментарии к международному праву» (Лондон, 1854), том I, стр. 231.

[45] Лорд Лайонс — графу Расселу, 13 января 1863 г.: Переписка, касающаяся Гражданской войны в Соединенных Штатах, стр. 53: Парламентские документы, 1863 г., том LXXII.

[46] М. Прево-Парадоль, выдающийся писатель, а впоследствии посланник Франции в Вашингтоне, подтверждает это утверждение. «Если бы гражданская война, — говорит он, — не разразилась, или если бы французское правительство предвидело окончательную победу Севера и реконструкцию американской мощи, никогда бы мысль об основании трона в Мексике с помощью европейского оружия не пришла бы ему в голову... Падение Американской республики было с самого начала этой великой смуты среди стремлений французского правительства, и его самые авторитетные органы не делали из этого тайны». Приписывая Англии то же желание и то же суждение о вероятном исходе войны, выдающийся писатель говорит, что английское правительство просто выжидало событий, «в злонамеренном нейтралитете по отношению к Северу». — Кератри, «Возвышение и падение императора Максимилиана»: Предисловие Прево-Парадоля.

[47] См. ранее, стр. 309.

[48] Барбе-Марбуа, «История Луизианы», стр. 335.

[49] Из депеши г-на Бенджамина, государственного секретаря мятежников, следует, что французский император включил Техас в свой мексиканский заговор. (Лоуренс, «Комментарий к элементам международного права», том II, стр. 360, часть II, гл. 1.) В европейских дипломатических кругах сообщалось, что он пытался соблазнить принца Португалии предложением трона Мексики с обещанием Техаса.

[50] Флассан, «История французской дипломатии», том VII, стр. 125.

[51] Мексиканская корона была предложена эрцгерцогу Максимилиану Собранием нотаблей 10 июля 1863 г. и официально предложена ему в Мирамаре 3 октября, через двадцать три дня после этой речи, но он не въезжал в город Мехико до 12 июня 1864 г. Новая империя была признана всеми европейскими державами. Соединенные Штаты отказались ее признать. Подавление нашего мятежа сопровождалось выводом французских войск и казнью Максимилиана, который был приговорен к смерти и расстрелян мексиканцами 19 июня 1867 г.

[52] Викфор, «Посол и его функции», кн. II, разд. 11.

[53] Речь о мирном договоре с Америкой, 11 апреля 1815 г.: Парламентские дебаты Хансарда, том XXX, кол. 525.

[54] «Посол и его функции», кн. II, разд. 4.

[55] Том I, стр. 51-55.

[56] Гизо, «История Оливера Кромвеля» (Лондон, 1854), том II, стр. 210.

[57] Мартенс, «Знаменитые дела» (2-е изд.), том II, стр. 40-51.

[58] «История мятежа» (Оксфорд, 1826), кн. X, том V, стр. 409.

[59] Парламентская история Англии, том XV, стр. 51 (Лондон, 1763). Журналы Палаты общин, том IV, стр. 622, 623, 624, 22 июля 1646 г.

[60] Бернет, «История своего времени», том I, стр. 81.

[61] Государственные письма — Протектор Карлу Густаву, а также консулам и сенаторам Бремена, 26 октября 1654 г.: Прозаические произведения Мильтона (ред. Симмонса), том IV, стр. 375-377.

[62] Секретарь Терло — г-ну Пеллу, 11 мая 1655 г.: «Протекторат» Вогана, том I, стр. 176.

[63] Государственные письма — Протектор герцогу Савойскому, май 1655 г.: Прозаические произведения Мильтона (ред. Симмонса), том IV, стр. 379.

[64] Протектор Карлу Густаву: Там же, стр. 383.

[65] Морленд, «История евангелических церквей долин Пьемонта» (Лондон, 1658), стр. 575. Гизо, «История Оливера Кромвеля» (Лондон, 1854), том II, стр. 219.

[66] Мерлен, «Универсальный и обоснованный репертуар юриспруденции», ст. «Публичный министр», разд. II, xii.

[67] Мартенс, «Знаменитые дела» (2-е изд.), том III, стр. 196.

[68] Советы для меморандума, который должен быть доставлен господину де М. М.: Работы (Лондон, 1801), том VII, стр. 3-5.

[69] Речь генерала Фитцпатрика в Палате общин, 17 марта 1794 г.: Хансард, Парламентская история, том XXXI, кол. 37, 38. См. также том XXXII, кол. 1348 и след.

[70] Гарден, «История мирных договоров», том VIII, стр. 21-23.

[71] «Международное право» Филлимора, том III, стр. 757, 760, 763.

[72] Речь о вмешательстве в Португалии, 11 июня 1847 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том XCIII, кол. 466.

[73] Виконт Пальмерстон — сэру Гамильтону Сеймуру, 16 февраля 1847 г.: Переписка, касающаяся дел Португалии, стр. 192: Парламентские документы, 1847 г., том LXVIII.

[74] Филлимор, «Международное право», том II, стр. 676.

[75] Там же, стр. 448.

[76] Там же, стр. 676.

[77] «Ежегодный регистр» за 1856 г., стр. 236], 237].

[78] Там же, стр. 219].

[79] Монтгомери, «Вест-Индия», часть I, 1-4.

[80] «Жизнь Эксмута» Ослера, стр. 298, 333, 432.

[81] Уэтон, «История права наций», стр. 605.

[82] Речь о договоре с Испанией, 9 февраля 1818 г.: Парламентские дебаты Хансарда, том XXXVII, кол. 248.

[83] «Конгресс в Вероне» (2-е изд.), том I, стр. 78.

[84] Мартенс и Кюсси, «Сборник договоров, конвенций и т. д.», том V, стр. 440.

[85] Кюсси, «Знаменитые фазы и причины», том I, стр. 157; том II, стр. 362, 363.

[86] Отчет специального комитета Палаты лордов по африканской работорговле, 23 июля 1849 г.: Парламентские документы, 1850 г., том IX, стр. 370-373.

[87] Парламентские документы, 1841 г., том XXX: Переписка, касающаяся работорговли, класс B, № 41, 178, 201; класс C, № 45; класс D, № 25.

[88] Парламентские документы, 1841 г., том XXX: Переписка, касающаяся работорговли, класс A, № 143.

[89] Там же: Переписка, класс B, № 116.

[90] Там же: Переписка, класс A, № 143.

[91] Парламентские документы, 1842 г., том XLIII: Переписка, касающаяся работорговли, класс B, № 525, 526.

[92] Там же: Переписка, класс B, № 120.

[93] Парламентские документы, 1842 г., том XLIII: Переписка, касающаяся работорговли, класс B, № 47; том XLIV, класс C, № 17-27.

[94] Там же, том XLIV: Переписка, класс D, № 90.

[95] Парламентские документы, 1841 г., том XXX: Переписка, касающаяся работорговли, класс D, № 30; 1842 г., том XLIV, класс D, № 94.

[96] Там же, 1841 г., том XXX: Переписка, класс D, № 27.

[97] Речь в Палате общин о сахарных пошлинах, 18 мая 1841 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том LVIII, кол. 654, 655.

[98] «Жизнь и времена Чарльза Джеймса Фокса», том I, стр. 365.

[99] Речь о сахарных пошлинах, 26 февраля 1845 г.: Речи (Лондон, 1854), стр. 351.

[100] Соединенным Штатам Северной Америки.

[101] Речь об адресе в ответ на тронную речь короля, 3 февраля 1825 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 2-я серия, том XII, кол. 77, 78.

[102] Ст. VI, VII: Свод статутов Соединенных Штатов, том VIII, стр. 16.

[103] Мартенс, «Знаменитые дела», том III, стр. 171, 172.

[104] Речь в Палате лордов, 15 марта 1824 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 2-я серия, том X, кол. 999.

[105] Речь в Палате общин, 15 июня 1824 г.: Разные работы (Лондон, 1846), том III, стр. 462, 463.

[106] Ст. I, разд. 9.

[107] Ст. IV, разд. 3.

[108] Речь в Саванне, 21 марта 1861 г.: «Запись о мятеже», том I, Дневник, стр. 19, Док. 48. См. также «Конституционный взгляд на недавнюю войну между штатами» Александра Х. Стивенса, том II, стр. 85, 521, 522.

[109] Послание губернатора Бонэма: «Запись о мятеже», том VI, Док. 157.

[110] «Объединенные согласием в праве и общностью пользы». — «О государстве», кн. I, гл. 25.

[111] «О государстве», цитируется Августином, «О граде Божьем», кн. II, гл. xxi, § 2. См. также «О государстве», кн. III, гл. 31.

[112] «О праве войны и мира», кн. I, гл. I, § xiv, 1.

[113] Там же, кн. III, гл. III, § ii, 1, 3.

[114] «Международное право», том I, стр. 79.

[115] Amedie, 1 Acton, R., 250.

[116] La Jeune Eugénie, 2 Mason, R., 451.

[117] «Жизнь и письма Джозефа Стори», том I, стр. 357, 359.

[118] «Закон есть высший разум, заложенный в природе, который повелевает то, что должно быть сделано, и запрещает противоположное». — «О законах», кн. I, гл. 6.

[119] «Система современного римского права», кн. I, гл. 2, § 11.

[120] «О праве войны и мира», кн. II, гл. XV, § ix, 10.

[121] Там же, § xi, 3.

[122] Саллюстий, Фрагм., кн. IV: «Царь Митридат — царю Арсаку».

[123] 2-я Паралипоменон, xix, 2.

[124] Моллой, «О морском и навигационном праве» (6-е изд.), кн. I, гл. 4, § 4. Филлимор, «Международное право», том I, стр. 80.

[125] Викфор, «Посол и его функции», кн. I, разд. 3.

[126] Мысли о французских делах, 1791 г.: Работы (Лондон, 1801), том VII, стр. 11, 12.

[127] Речь об адресе благодарности, 14 декабря 1792 г.: Парламентская история Хансарда, том XXX, кол. 72.

[128] Работы, том VI, стр. 86.

[129] Разные работы (Лондон, 1846), том III, стр. 476, 477.

[130] Note Verbale в ответ на меморандум об испанских колониях в Америке от 24 ноября 1822 г.: «Конгресс в Вероне» (2-е изд.), том I, стр. 93.

[131] «Право наций», кн. II, гл. 5, § 70.

[132] Там же.

[133] «Право наций», кн. II, гл. 4, § 56.

[134] Там же.

[135] Там же, гл. 12, § 162.

[136] Forbes v. Cochrane et al., 2 Barnwall and Creswell, R., 448, 471.

[137] Уилки, «Эпигониада», кн. I, 403, 404.

[138] «Одиссея», пер. Поупа, кн. IX, 329-332.

[139] «Одиссея», пер. Поупа, кн. X, 133.

Другие стихи Ричарда Оуэна Кембриджа, сатирика и современника доктора Джонсона, рисуют это правительство работорговцев: —

“Polypheme was a cannibal,

And most voracious glutton;

Poor shipwrecked tars he smoused for fish,

And munched marines for mutton.”

[140] «Мир с цареубийцами», второе письмо: Работы (Лондон, 1801), том VIII, стр. 161.

[141] Второзаконие, xxviii, 65-67. См. ранее, том V, стр. 304, 305, где судьба «Летучего голландца» предсказана для наших сторонников раскола. Примечательная история Питера Рагга, который всегда в пути, бешено мчится, но не может найти дорогу в Бостон, иллюстрирует то же проклятое состояние. Чосер предвосхищает подобную участь: —

“And breakers of the law, soth to saine,

… after that they been dede,

Shall whirle about the world, alway in paine,

Till many a world be passed out of drede.”

«Птичий парламент», 78-81.

[142] Письмо шерифам Бристоля: Работы (Лондон, 1801), том III, стр. 144.

[143] Бас против Тинги, Даллас, R., том IV, стр. 43-45, Чейз, J., и Патерсон, J.

[144] Депеша, 12 октября 1825 г. — цитируется в речи лорда Джона Рассела о блокаде южных портов, 6 мая 1861 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CLXII, кол. 1566.

[145] Свод статутов, ред. Пикеринга, том III, стр. 20.

[146] Американские государственные документы, Внешние сношения, том I, стр. 494.

[147] «О правах и обязанностях нейтральных наций», том III, стр. 299, 323, 352.

[148] «Международное морское право», том I, стр. 65, 66.

[149] «Элементы международного права» Уэтона, ред. Лоуренса, стр. 1024.

[150] Речь в Палате общин, 6 мая 1861 г.: Парламентские дебаты Хансарда, том CLXII, кол. 1566. Позднее, в сообщении г-ну Адамсу по поводу захвата парохода «Джорджия» пароходом Соединенных Штатов, граф Рассел сказал, что «правительство ее Величества, конечно, ожидает, что судно, захваченное под британским флагом и востребованное британскими владельцами, будет доставлено как можно скорее для судебного разбирательства в надлежащий призовой суд, в котором претензия одного из подданных ее Величества будет рассмотрена в соответствии с теми признанными принципами международного права, которые регулируют отношения воюющей стороны к нейтральной». — Граф Рассел — г-ну Адамсу, 6 сентября 1864 г.: Документы, касающиеся иностранных дел, часть II, стр. 298: Исполнительные документы, 38-й Конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 1.

[151] «Зимняя сказка», акт III, сцена 3: «Пустынная страна у моря».

“Our ship hath touched upon

The deserts of Bohemia?”

[152] Филлимор, «Международное право», том I, стр. 400, 401.

[153] Речь в Палате лордов, 16 мая 1861 г.: Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CLXII, кол. 2084.

[154] «Государственные процессы» Харгрейва, том V, кол. 314, 315.

[155] Ежегодное послание, 3 декабря 1805 г.: Американские государственные документы, Внешние сношения, том I, стр. 66.

[156] «Право наций», кн. IV, гл. 5, § 60.

[157] Прокламация, 1 января 1863 г.: Свод статутов, том XII, Приложение, стр. 1269.

[158] Иеремия, xlvi, 9.

[159] Геродот, кн. III, гл. 114.

[160] «Мир — это спокойная свобода; рабство — последнее из всех зол, которое следует отвергать не только войной, но даже смертью». — Цицерон, «Вторая филиппика», гл. 44.

[161] Документы, касающиеся иностранных дел, 1862-63 гг., часть I, стр. 361, 362: Исполнительные документы, 38-й Конгресс, 1-я сессия, Палата представителей, № 1.

[162] Там же, стр. 412.

[163] Там же, стр. 414.

[164] Там же, стр. 418.

[165] Документы, касающиеся иностранных дел, 1862-63 гг., часть I, стр. 416, 417.

[166] Чарльз К. Биман-младший, «Национальные и частные претензии «Алабамы»», стр. 165.

[167] Документы, касающиеся иностранных дел, 1862-63 гг., часть I, стр. 419.

[168] Документы, касающиеся иностранных дел, 1862-63 гг., часть I, Дополнение, стр. iv.

[169] Об иностранной юрисдикции и экстрадиции преступников, стр. 65.

[170] Там же, стр. 59, 60.

[171] Там же, стр. 66, 73.

[172] Ранее, стр. 457.

[173] См. также Парламентские дебаты Хансарда, 3-я серия, том CLXXI, кол. 882, 883.

[174] Документы, касающиеся иностранных дел, 1862-63 гг., часть I, стр. 434.

[175] Закон от 2 марта 1867 г.: Statutes at Large, том XIV, стр. 428, 429.

[176] Сочинения, том VIII, стр. 5.

[177] Конституционная история Англии (Лондон, 1850), том I, стр. 668.

[178] Письма и речи Оливера Кромвеля, часть IX, 28 мая 1655 г.

[179] Мемуары Эдмунда Ладлоу (Лондон, 1751), стр. 213.

[180] Там же, стр. 221.

[181] Там же, стр. 221, 222.

[182] Комментарии к американскому праву (6-е изд., 1848), том I, стр. 92, примечание a.

[183] Журнал Ассамблеи штата Нью-Йорк, 21 июля 1782 г.

[184] 1 августа 1786 г.: Сочинения Вашингтона, под ред. Спаркса, том IX, стр. 187, 188.

[185] Дебаты Эллиота (2-е изд.), том III, стр. 22.

[186] Дебаты Эллиота (2-е изд.), том III, стр. 44.

[187] Там же, стр. 29.

[188] Протоколы Йейтса, 29 июня 1787 г.: Там же, том I, стр. 461.

[189] Протоколы Йейтса, 29 июня 1787 г.: Дебаты Эллиота (2-е изд.), том I, стр. 464.

[190] Письмо Эдмунду Рэндольфу, 8 апреля 1787 г.: Бумаги Мэдисона, том II, стр. 631.

[191] Протоколы Йейтса, 30 июня 1787 г.: Дебаты Эллиота, том I, стр. 467.

[192] Исторические коллекции Рашворта, том I, стр. 562.

[193] Сокращенное изложение американского права, приложение к тому IX, стр. 10.

[194] Уайтлок, Заметки о королевском указе об избрании членов парламента, под ред. Мортона, гл. 96.

[195] Сэр Уильям Джонс, Ода в подражание Алкею: Сочинения, том X, стр. 389.

[196] Акт II, сцена 2.

[197] Комментарии к международному праву, том I, стр. 147.

[198] Обращение от новых вигов к старым: Сочинения (Лондон, 1801), том VI, стр. 210, 211.

[199] Комментарии, том IV, стр. 382.

[200] Журналы Палаты общин, том X, стр. 14, 28 января 1688-9 г. Журналы Палаты лордов, том XIV, стр. 119, 6 февраля 1688-9 г.

[201] Речи, стр. 455.

[202] История Англии (3-е изд., Лондон, 1849), том II, стр. 630.

[203] Заметки о дебатах в Континентальном конгрессе в 1775 и 1776 гг.: Сочинения Джона Адамса, том II, стр. 489, 490.

[204] Автобиография Джона Адамса: Сочинения, том III, стр. 17, 18, 44, 46.

[205] Правительство Род-Айленда: Сочинения, том VI, стр. 225-231.

[206] Горгий, пер. Кэри, гл. 64.

[207] American Insurance Company v. Canter, 1 Peters, S. C. R., p. 542.

[208] Демократия в Америке (под ред. Боуэна, Кембридж, 1863), том II, гл. 26, стр. 353, примечание.

[209] Congressional Globe, 37-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1808, 24 апреля 1862 г. — Цитируемый здесь документ под названием «Заметки о Конфедерации» впоследствии вошел в четырехтомное собрание писем и других сочинений Мэдисона, опубликованное в 1865 году по распоряжению Конгресса. См. том I, стр. 320-328.

[210] Фронтин, De Controversiis, под ред. Блюме и др. (Берлин, 1848), кн. I, стр. 20. Гроций говорит то же самое: «Et hæc non minus probabilis videtur nominis territorii origo a terrendis hostibus» — De Jure Belli ac Pacis, кн. III, гл. vi, § 4, 2.

[211] Речь о законе о конфискации, 2 мая 1862 г.: Congressional Globe, 37-й Конгресс, 2-я сессия, стр. 1923.

[212] Congressional Globe, 37-й Конгресс, 2-я сессия, 20 марта 1862 г., стр. 1301.

[213] Там же, 10 апреля 1862 г., стр. 1604, 1605.

[214] Акты 37-го Конгресса, 2-я сессия, гл. 190, разд. 3: Statutes at Large, том XII, стр. 590.

[215] Там же, гл. 128: Statutes at Large, том XII, стр. 502.

[216] См. выше, том VII, стр. 327.

[217] Речи Генри, лорда Брума, по вопросам, касающимся общественных прав, обязанностей и интересов (Эдинбург, 1838), том II, стр. 233, 234.

[218] Гигантомахия, ст. 32.

[219] Notes and Queries, том IV, стр. 443, 6 декабря 1851 г.

[220] Там же, том V, стр. 17, 3 января 1852 г.

[221] Там же.

[222] Достопочтенный Эдвард Эверетт.

[223] Кн. I, 104.

[224] Сочинения Франклина, том VIII, стр. 537, 538, примечание.

[225] Notes and Queries, том V, стр. 549, 5 июня 1852 г.

[226] Там же, том V, стр. 140. См. также: Там же, том V, стр. 571; том VI, стр. 88; Dublin Review за март 1847 г., стр. 212, примечание; Quarterly Review за июнь 1850 г., том LXXXVII, стр. 17.

[227] Œuvres (Париж, 1808-10), том IX, стр. 140.

[228] Œuvres, под ред. О'Коннора и Араго (Париж, 1847), том V, стр. 162.

[229] Спаркс, Сочинения Франклина, том VIII, стр. 537, примечание; Минье, Portraits et Notices Historiques et Littéraires (2-е изд.), том II, стр. 449, примечание.

[230] Кабанис, Œuvres Posthumes, том V, стр. 220.

[231] Письма Горацию Уолполу (Лондон, 1810), том III, стр. 215.

[232] Ibid., p. 348, 22 Mars, 1778.

[233] Histoire de France pendant le Dix-huitième Siècle (5-е изд.), том V, стр. 84, 86.

[234] Œuvres, под ред. О'Коннора и Араго, том III, стр. 406, 407.

[235] Капефиг, Louis XVI., том II, стр. 12, 13, 42, 49, 50.

[236] Дневник Американской революции Мура, том I, стр. 387, примечание, 1 февраля 1777 г.

[237] Там же, стр. 503, 504, 2 октября 1777 г.

[238] New Jersey Gazette, 31 декабря 1777 г.: Там же.

[239] Дневник Американской революции Мура, том II, стр. 5, 3 января 1778 г.

[240] Анекдоты о д-ре Франклине: Сочинения Джефферсона, том VIII, стр. 498, примечание.

[241] Минье, Portraits et Notices Historiques et Littéraires (2-е изд.), том II, стр. 400.

[242] La Gazette Secrète, 15 Jan., 1777. Capefigue, Louis XVI., Tom. II.
p. 15.

[243] Discours sur les Progrès successifs de l’Esprit Humain: Œuvres, том II, стр. 66.

[244] Mémoire sur la manière dont la France et l’Espagne devoient envisager les suites de la querelle entre la Grande-Bretagne et ses Colonies, 6 апреля 1776 г.: Œuvres, том VIII, стр. 496.

[245] Correspondance (2-е изд.), том X, стр. 96.

[246] Там же, стр. 197.

[247] Mémoires et Correspondance de Madame D’Épinay (3-е изд.), том III, стр. 431.

[248] Lettre à Madame D’Épinay, 25 Juillet, 1778: Correspondance, Tom. II.
p. 280.

[249] Там же, стр. 203. См. также: Гримм, Correspondance, октябрь 1776 г., том IX, стр. 285.

[250] Том XII, стр. 9 (Лондон, 1780).

[251] Словари Мишо и Дидо сходятся в дате ее смерти; однако есть основания полагать, что они оба ошибаются.

[252]

“Haï du Dieu d’Amour, cher an Dieu des Combats,

Il inonda de sang l’Europe et sa patrie:

Cent mille hommes par lui reçurent le trépas,

Et pas un n’en reçut la vie.”

Biographie Universelle, том XLVII, стр. 67, примечание, ст. Turgot.

[253] См. Керер, La France Littéraire, ст. La Rochefoucauld-Liancourt.

[254] Mémoires de Condorcet, том I, стр. 165-167.

[255] Œuvres de Turgot, том I, стр. 416.

[256] Сочинения Франклина, под ред. Спаркса, том V, стр. 123, 124.

[257] Œuvres de Turgot, том I, стр. 414; том IX, стр. 416. Œuvres de Condorcet, том V, стр. 163.

[258] Кабанис, Notice sur Benjamin Franklin: Œuvres Posthumes, том V, стр. 261. Минье, Portraits et Notices (2-е изд.), том II, стр. 442. См. также: Морелле, Mémoires, том I, стр. 291.

[259] Торжество Республики после написания этой статьи сделало эту великолепную библиотеку Национальной, а не Императорской.

[260] Письмо мисс Люси Крэнч, 5 сентября 1784 г.: Письма миссис Адамс (2-е изд.), том II, стр. 55, 56.

[261] Том II, стр. 83. См. также: стр. 337.

[262] Том II, стр. 465.

[263] Шамбеллан, Vie du Prince de Bourbon-Condé, том I, стр. 376.

[264] Капефиг, Louis XVI., том II, стр. 49.

[265] Лакретель, Histoire de France pendant le 18me Siècle (2-е изд.), том V, стр. 85. Историк ошибается, относя этот успех к 1777 году, до даты заключения Договора; он также ошибается в отношении Двора, если имел в виду Короля и Королеву.

[266] Gazette d’Amiens, апрель 1780 г.: Дневник Американской революции Мура, том II, стр. 283.

[267] Описание этого уникального празднества (fête) со стихами было перепечатано в Америке и находится в коллекции клуба Зенгера в Нью-Йорке. Партон, Жизнь и времена Бенджамина Франклина, том II, стр. 430-434.

[268] Шастеллю, Путешествия по Северной Америке, том II, стр. 372, 12 января 1783 г.

[269] Mémoires sur la Vie privée de Marie Antoinette, par Madame Campan, том I, стр. 234.

[270] Bulletin de l’Alliance des Arts, 10 Octobre, 1843. See, also, Goncourt,
Histoire de Marie Antoinette, p. 221.

[271] Гримм, Correspondance, том XVI, стр. 427, 428.

[272] Луи Блан, История Французской революции, том VI, стр. 316.

[273] Notice sur Benjamin Franklin: Œuvres Posthumes, том V, стр. 220.

[274] Морелле, Mémoires, том I, стр. 290. Только выдающееся положение Франклина могло обеспечить ему место в злобном сочинении «Histoire d’un Pou Français, ou l’Espion d’une nouvelle Espèce, tant en France qu’en Angleterre, contenant les Portraits des Personnages intéressans de ces deux Royaumes», которое появилось в Париже в 1781 году. См. главы VIII и XIV.

[275] Le Temple du Goût, 1, 11, 12: Œuvres (изд. 1784), том XII, стр. 141.

[276] L’Anti-Lucrèce, пер. М. де Бугенвиля (Париж, 1754), Épistre Dédicatoire, Discours Préliminaire, стр. 2, 16, 91.

[277] Anti-Lucretius, кн. I, 95-98.

[278] Кн. I, ст. 104. Tonandi иногда меняют на tonantis, а также на tonanti.

[279] Сочинения Франклина, под ред. Спаркса, том VIII, стр. 538, примечание.

[280] Там же, стр. 537.

[281] Сочинения Франклина, под ред. Спаркса, том VIII, стр. 539, примечание.

[282] Œuvres de Turgot, том IX, стр. 140.

[283] Сочинения Франклина, под ред. Спаркса, том VIII, стр. 539, примечание.

[284] Там же.

[285] Mémoires de l’Abbé Morellet, гл. XV, том I, стр. 286 и след. Эта глава была переведена несколько лет назад для филадельфийского периодического издания «The Bizarre» Уильямом Дуэйном, правнуком Франклина, и сохранена Партоном в его книге «Жизнь и времена Бенджамина Франклина», том II, стр. 422-429.

[286] Юлиус, Nordamerikas Sittliche Zustände, том I, стр. 98.

[287] Г-н Слайделл никогда не возвращался в Соединенные Штаты. После его смерти в Европе в июле 1871 года лондонская газета «Daily Telegraph» от 2 августа отметила параллель с Франклином. Отметив, что «в течение всего 1862 года и первых шести месяцев 1863 года среди самых дальновидных государственных деятелей Европы — в том числе лорда Палмерстона и бывшего императора французов — бытовало общее убеждение, что Конфедеративные Штаты добьются успеха в установлении своей независимости», эта газета продолжает: «Поэтому г-н Мейсон и г-н Слайделл были наделены в эти краткие и счастливые дни процветания сецессии неким дипломатическим влиянием, которое между 1776 и 1783 годами приписывалось Бенджамину Франклину, когда он был аккредитован нашими мятежными североамериканскими колониями при французском дворе».

[288] Впоследствии изменено в соответствии с текстом во введении к этим замечаниям. См. выше, стр. 42.

[289] Statutes at Large, том XII, стр. 502.

[290] Всего за несколько дней до этого г-н Дэвис из Кентукки затронул ту же тему. Упомянув о помощи, оказанной Президентом в обеспечении исполнения Закона о беглых рабах, он сказал: «Неважно, кто совершил это деяние. Оно было благородным, и я лишь желаю, чтобы сенатор от Массачусетса мог хотя бы приблизиться к истинной лояльности таких деяний». Г-н Самнер: «Надеюсь, я никогда не буду». Г-н Дэвис: «Да, сэр; и все же вы подходите к этому месту [месту Президента Сената] и, с этой изменой в сердце и на устах, приносите присягу поддерживать Конституцию Соединенных Штатов». — Congressional Globe, 38-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 179, 13 января 1864 г.

[291] Statutes at Large, том XII, стр. 502.

[292] Ст. V.

[293] Гл. VI, § 1.

[294] Там же.

[295] Билль о правах, ст. VIII.

[296] Там же, ст. IX.

[297] Декларация прав, ст. VI.

[298] Ст. IV.

[299] Ст. VIII.

[300] Ст. XXV.

[301] Государственные процессы в Соединенных Штатах во время администраций Вашингтона и Адамса, стр. 317, примечание.

[302] Отец г-на Байарда, сенатора от Делавэра, который принимал участие в этих дебатах.

[303] Анналы Конгресса, 5-й Конгресс, кол. 2259, 2260, 3 января 1799 г.

[304] См. выше, том VII, стр. 266.

[305] Обращение к двум палатам Законодательного собрания, 11 ноября 1863 г.: Документы Сената, внеочередная сессия 1863 г., № 1, стр. 16, 17.

[306] Обращение к двум палатам Законодательного собрания, 11 ноября 1863 г.: Документы Сената, внеочередная сессия 1863 г., № 1, стр. 18, 19.

[307] Заключения генеральных прокуроров, том XI, стр. 38-40.

[308] См. Акты 38-го Конгресса, 1-я сессия, гл. 124, разд. 4: Statutes at Large, том XIII, стр. 129.

[309] Заключения генеральных прокуроров, том XI, стр. 53, 14 июля 1864 г.

[310] Трактат о статутах (2-е изд.), часть II, стр. 473.

[311] Дваррис, Трактат о статутах (2-е изд.), часть II, стр. 478.

[312] См. ниже, стр. 403-418.

[313] Американские государственные документы, Разное, том I, стр. 38-43.

[314] Отчеты Сената, 31-й Конгресс, 1-я сессия, № 12.

[315] Ст. IV, разд. 2, пар. 3.

[316] Мемуары Шарпа, написанные Хором, стр. 38.

[317] Государственные процессы Хауэлла, том XX, кол. 82.

[318] Fisher v. Blight, 2 Cranch, S. C. R., 390.

[319] De Laudibus Legum Angliæ, гл. XLII.

[320] Комментарии, том II, стр. 94.

[321] Конституционная история Англии (Лондон, 1829), гл. XVI, том III, стр. 380.

[322] Оправдание договора с Великобританией, № 2: Статьи по политическим, литературным и моральным вопросам, стр. 185.

[323] Кок о Литтлтоне, 42. b.

[324] Право народов, кн. II, гл. 17, §§ 300, 302.

[325] Congressional Globe, 31-й Конгресс, 1-я сессия, приложение, стр. 1583, 1584, 19 августа 1850 г.

[326] Бэнкрофт, История Соединенных Штатов, том I, стр. 175.

[327] Хилдрет, История Соединенных Штатов, том II, стр. 428.

[328] Там же, том III, стр. 190.

[329] Письма из Америки, исторические и описательные, включающие события с 1769 по 1777 год включительно, Уильяма Эддиса, бывшего инспектора таможни и т. д. в Аннаполисе, Мэриленд (Лондон, 1792), стр. 63, 64, 71, 72, 74.

[330] Жизнеописания главных судей, том II, стр. 515, примечание. См. также: Atcheson v. Everitt, Cowper, R., 382.

[331] Речь, 23 декабря 1790 г.: Речи в Палате общин, том IV, стр. 131.

[332] Prigg v. The Commonwealth of Pennsylvania, 16 Peters, S. C. R., 611.

[333] Dred Scott v. Sandford, 19 Howard, S. C. R., 407.

[334] № XLII.

[335] Дебаты на Федеральном конвенте: Бумаги Мэдисона, стр. 1447.

[336] Дебаты на Федеральном конвенте: Бумаги Мэдисона, стр. 1447, 1448, 1456.

[337] Дебаты на Федеральном конвенте, 8 августа 1787 г.: Бумаги Мэдисона, стр. 1263.

[338] Там же, 21 августа, стр. 1389.

[339] Дебаты на Федеральном конвенте, 22 августа 1787 г.: Бумаги Мэдисона, стр. 1394.

[340] Там же, стр. 1396.

[341] Дебаты на Федеральном конвенте, 25 августа 1787 г.: Бумаги Мэдисона, стр. 1429, 1430.

[342] Там же, стр. 1569.

[343] Дебаты Эллиота (2-е изд.), том III, стр. 453.

[344] Там же, том IV, стр. 176.

[345] Там же, стр. 286.

[346] См. выше, том III, стр. 178.

[347] Письмо пэру Ирландии о карательных законах против ирландских католиков; и письмо сэру Геркулесу Лангришу о римских католиках Ирландии: Сочинения (Лондон, 1801), том VI, стр. 292, 375.

[348] Третья часть Институций законов Англии, стр. 180.

[349] «Servi peregrini, ut primum Galliæ fines penetraverunt, eodem momento liberi fiunt». — De Republica. Кн. I, гл. 5, стр. 41 C.

[350] Преамбула к статьям постановления.

[351] Карамзин, История государства Российского, пер. Сент-Тома и Жоффре, том I, стр. 172.

[352] Ст. VIII. [VII.]: Записи колонии Новый Плимут, том IX, стр. 6, 7. См. также: Хартии и общие законы колонии и провинции Массачусетского залива, стр. 724.

[353] Jack v. Martin, 14 Wendell, R., 525, 526.

[354] Заключение главного судьи Хорнблауэра о Законе о беглых рабах: The State v. The Sheriff of Burlington, в Habeas Corpus, Верховный суд Нью-Джерси, февральская сессия 1836 г., стр. 5.

[355] Там же, стр. 7.

[356] Сочинения, том V, стр. 354.

[357] Congressional Globe, 31-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 234, 235, 28 января 1850 г.

[358] New York Daily Times, 27 июня 1854 г. Congressional Globe, 33-й Конгресс, 1-я сессия, стр. 1516.

[359] Жизнь и письма Стори, том II, стр. 396.

[360] Дебаты на Федеральном конвенте, 15 сентября 1787 г.: Бумаги Мэдисона, том III, стр. 1595.

[361] 6 Wheaton, R., 407.

[362] 3 Peters, S. C. R., 447.

[363] 8 Там же, 48.

[364] Том II, стр. 93.

[365] Стр. 77-79.

[366] Анналы Конгресса, 15-й Конгресс, 1-я сессия, кол. 232, 6 марта 1818 г.

[367] Congressional Globe, 31-й Конгресс, 1-я сессия, приложение, стр. 1584, 19 августа 1850 г.

[368] Prigg v. The Commonwealth of Pennsylvania, 16 Peters, S. C. R., 616.

[369] Закон от 18 сентября 1850 г., разделы 4, 6.

[370] Дебаты на Федеральном конвенте, 28 августа 1787 г.: Бумаги Мэдисона, том III, стр. 1447.

[371] Закон от 18 сентября 1850 г., разд. 5.

[372] Второзаконие, xxiii. 15, 16.

[373] Преподобный Теодор Паркер, похоронен на протестантском кладбище во Флоренции.

[374] Предварительный отчет о восьмой переписи населения, 1860 г., стр. 12.

[375] Southern Press, 8 августа 1851 г.