Электронная книга проекта «Гутенберг», Чарльз Самнер; Полное собрание сочинений, том III (из 20), автор Чарльз Самнер

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/completeworks03sumnuoft

 

 

 

 

ЧАРЛЬЗ САМНЕР

РОБЕРТ К. УИНТРОП

Copyright, 1900,

АВТОР

LEE AND SHEPARD.

Издание «Государственный деятель».

Тираж ограничен одной тысячей экземпляров.

Из которых этот —

Norwood Press: Норвуд, штат Массачусетс, США.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА III.

Page
Be True to the Declaration of Independence. Letter to a Public Meeting in Ohio, on the Anniversary of the Ordinance of Freedom, July 6, 18491
Where Liberty is, there is my Party. Speech on calling the Free-Soil State Convention to Order, at Worcester, September 12, 18494
The Free-Soil Party Explained and Vindicated. Address to the People of Massachusetts, reported to and adopted by the Free-Soil State Convention at Worcester, September 12, 18496
Washington an Abolitionist. Letter to the Boston Daily Atlas, September 27, 184946
Equality before the Law: Unconstitutionality of Separate Colored Schools in Massachusetts. Argument before the Supreme Court of Massachusetts, in the Case of Sarah C. Roberts v. The City of Boston, December 4, 184951
Character and History of the Law School of Harvard University. Report of the Committee of Overseers, February 7, 1850101
Stipulated Arbitration, or a Congress of Nations, with Disarmament. Address to the People of the United States, February 22, 1850117
Our Immediate Antislavery Duties. Speech at a Free-Soil Meeting at Faneuil Hall, November 6, 1850122
Acceptance of the Office of Senator of the United States. Letter to the Legislature of Massachusetts, May 14, 1851149
The Declaration of Independence and the Constitution of the United States our Two Title-Deeds. Letter to the Mayor of Boston, for July 4, 1851165
Position of the American Lawyer. Letter to the Secretary of the Story Association, July 15, 1851166
Sympathy with the Rights of Man Everywhere. Letter to a meeting at Faneuil Hall, October 27, 1851168
Welcome to Kossuth. Speech in the Senate, December 10, 1851171
Our Country on the Side of Freedom, without Belligerent Intervention. Letter to a Philadelphia Committee, December 23, 1851180
Clemency to Political Offenders. Letter to an Irish Festival at Washington, January 22, 1852181
Justice to the Land States, and Policy of Roads. Speeches in the Senate, on the Iowa Railroad Bill, January 27, February 17, and March 16, 1852182
J. Fenimore Cooper, the Novelist. Letter to the Rev. Rufus W. Griswold, February 22, 1852213
Cheap Ocean Postage. Speech in the Senate, on a Resolution in Relation to Cheap Ocean Postage, March 8, 1852215
Pardoning Power of the President. Opinion submitted to the President, May 14, 1852, on the Application for the Pardon of Drayton and Sayres, incarcerated at Washington for helping the Escape of Slaves219
Presentation of a Memorial against the Fugitive Slave Bill. Remarks in the Senate, May 26, 1852234
The National Flag the Emblem of Union for Freedom. Letter to the Boston Committee for the Celebration of the 4th of July, 1852238
Union against the Sectionalism of Slavery. Letter to a Free-Soil Convention at Worcester, July 6, 1852240
"Strike, but Hear:" Attempt to discuss the Fugitive Slave Bill. Remarks in the Senate, on taking up the Resolution instructing the Committee on the Judiciary to report a Bill for Immediate Repeal of the Fugitive Slave Act, July 27 and 28, 1852243
Tribute to Robert Rantoul, Jr. Speech in the Senate, on the Death of Hon. Robert Rantoul, Jr., August 9, 1852246
Authorship of the Ordinance of Freedom in the Northwest Territory. Letter to Hon. Edward Coles, August 23, 1852253
Freedom National, Slavery Sectional. Speech in the Senate, on a Motion to repeal the Fugitive Slave Act, August 26, 1852257

БУДЬТЕ ВЕРНЫ ДЕКЛАРАЦИИ НЕЗАВИСИМОСТИ.

Письмо на публичное собрание в Огайо по случаю годовщины Постановления о свободе, 6 июля 1849 г.

Бостон, 6 июля 1849 г.

Господа, — я хотел бы присоединиться к свободным гражданам Резерва в праздновании годовщины великого Постановления о свободе, но дела удерживают меня дома.

Событие, место встречи, само собрание — все это будет говорить воодушевляющими голосами. Да поможет Бог этому делу!

Давайте все вместе, объединенными силами, стремиться распространить благотворное Постановление на территории нашей страны. Поступая так, мы должны перенять у его первоначальных авторов часть их преданности его великой консервативной истине.

Национальное правительство долгое время находилось под контролем рабства. Оно должно быть немедленно освобождено. Наш долг, достойный свободных людей, — поставить правительство под покровительство Свободы, чтобы оно могло быть верным Декларации независимости и духу Отцов-основателей!

В этом деле мы приветствуем честных, искренних людей всех партий и всех мест! Приветствуем усилия Бентона в Миссури и Клея в Кентукки! Прежде всего, приветствуем объединенную возрожденную Демократическую партию Севера, которая отвергает насмешку над Республикой, когда на устах звучат признания в любви к Свободе, а в Капитолии звенят цепи рабства!

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Г-нам Джону К. Вону, } Комитет.

Томасу Брауну, }

ГДЕ СВОБОДА, ТАМ И МОЯ ПАРТИЯ.

Речь при открытии съезда Партии свободной земли в Вустере, 12 сентября 1849 г.

Ежегодный съезд Партии свободной земли, называемой в то время «Свободная демократия», состоялся в Вустере 12 сентября 1849 года. В обязанности г-на Самнера, как председателя Центрального комитета штата, входило открытие съезда. При этом он выступил со следующими замечаниями.

Граждане-делегаты съезда:

От имени Центрального комитета штата «Свободной демократии» Массачусетса я обязан объявить это собрание открытым.

Не знаю, вправе ли я на данном этапе вашего заседания добавить еще хоть слово к тем формальным словам, что я уже произнес; но я не могу смотреть на это многочисленное и благородное собрание, не выразив от всего сердца приветствия и поддержки. Из самых отдаленных уголков вы пришли, чтобы вновь засвидетельствовать верность тому великому делу, которое содержит в себе благополучие и честь всей страны, а также высочайшие устремления наших душ. Другие могут предпочесть старые партийные комбинации, сшитые лишь из соображений целесообразности. Вы выбрали лучший путь, придя к этому союзу, основанному на принципах.

В предстоящей вам работе, я не сомневаюсь, будет то согласие, которое подобает искренним людям, преданным благому делу. У всех нас лишь одна цель — успех нашего дела. Не сворачивая ни вправо, ни влево, двигаясь только вперед, мы принимаем в свои ряды всех, кто принимает наши принципы. Мы свободно предлагаем их всем, кто придет и возьмет их. Мы можем передать их другим, не теряя их сами. Это дары, которыми мы можем делиться, не расставаясь с ними, подобно тому как от горящей свечи можно зажечь другие свечи, не уменьшая первоначального пламени.

Бенджамину Франклину, этому апостолу Свободы, принадлежат слова, произнесенные во время испытаний Революции: «Где Свобода, там мое отечество». Я не сомневаюсь, что каждый из вас будет готов ответить в том же духе: «Где Свобода, там моя партия».

Теперь, господа делегаты съезда, мне остается призвать вас приступить к делам сегодняшнего дня.

ПАРТИЯ СВОБОДНОЙ ЗЕМЛИ: РАЗЪЯСНЕНИЕ И ОПРАВДАНИЕ.

Обращение к народу Массачусетса, представленное и принятое на съезде Партии свободной земли в Вустере 12 сентября 1849 г.

Съезд Партии свободной земли в Вустере 12 сентября был организован со следующим составом должностных лиц: достопочтенный Уильям Джексон из Ньютона — председатель; Брэдфорд Самнер из Бостона, Дэниел Э. Поттер из Сейлема, К. Л. Кнэпп из Лоуэлла, Дж. Т. Бакингем из Кембриджа, Джон Милтон Эрл из Вустера, Д. С. Джонс из Гринфилда, Эдвард Ф. Энсайн из Шеффилда, Бенджамин В. Френч из Брейнтри, Гершом Б. Уэстон из Даксбери и Джоб Коулман из Нантакета — вице-председатели; Уильям Ф. Чаннинг из Бостона, Сэмюэл Фаулер из Уэстфилда, Ноа Кимбалл из Графтона, А. А. Лич из Тонтона — секретари.

По предложению г-на Самнера был назначен комитет по одному представителю от каждого округа для подготовки Обращения и Резолюций в составе: Чарльз Самнер из Бостона, Джон А. Боллс из Уоберна, Дж. Г. Уиттьер из Эймсбери, Джон М. Эрл из Вустера, Мелвин Коупленд из Честера, Эраст Хопкинс из Нортгемптона, Д. У. Элворд из Гринфилда, Ф. М. Лоури из Ли, Ф. У. Берд из Уолпола, Джесси Перкинс из Бриджуотера, Джозеф Браунелл из Нью-Бедфорда, Натаниэль Хинкли из Барнстейбла и Э. У. Гарднер из Нантакета.

В ходе заседания с речами выступили Ансон Берлингейм, эсквайр, достопочтенные Чарльз Ф. Адамс, Чарльз Аллен, Эдвард Л. Киз и Джеймс А. Бриггс, эсквайр, из Огайо. От имени комитета, который он возглавлял, г-н Самнер представил Обращение к народу Массачусетса, разъясняющее и оправдывающее движение «Свободной земли», а также ряд Резолюций, которые были единогласно приняты съездом. Об этом Обращении, ставшем официальной декларацией партии, газета «Дейли рипабликан» писала: «Обращение, подготовленное одаренным ученым и писателем Чарльзом Самнером, является глубоким, полным и неопровержимым оправданием принципов, воплощенных в Резолюциях. Ясное, логичное и триумфальное по своей аргументации, оно светится теплым и благородным духом любви к человечеству, который отличает все произведения его автора».

Среди Резолюций была следующая, которая кажется прелюдией к дебатам двадцатилетней давности.

«Резолюция: Мы принимаем в качестве единственной безопасной и стабильной основы нашей политики как штата, так и всей страны, великие принципы равных прав для всех, гарантированные и обеспеченные равными законами».

К НАРОДУ МАССАЧУСЕТСА.

Граждане, — прошел еще один год, и вас снова призывают засвидетельствовать на выборах те истины, которые вы считаете жизненно важными для управления страной. Своими голосами вы должны заявить не просто о предпочтениях к людям, но о преданности принципам. Люди ошибаются и смертны; принципы непоколебимы и бессмертны.

Если этот случай в меньшей степени, чем президентские выборы, способен разжечь пыл оппозиции, он также в меньшей степени способен стимулировать вражду. При меньшей страстности люди больше находятся под влиянием разума. Истину можно услышать поверх партийных предрассудков. Беспристрастность, добрые чувства и добросовестное размышление могут занять место ожесточенного, неразумного антагонизма или робкого, беспринципного соглашательства. Если полемика лишена жара, то не найдется и гадюки, которая выскочит и вцепится в руку.

Хотя предстоящие выборы имеют менее очевидные непосредственные результаты, они тем не менее весьма важны. Мы выбираем не президента Соединенных Штатов или членов Конгресса, а губернатора, вице-губернатора и других должностных лиц штата. Тем не менее, тот же вопрос, который возникал при выборах национальных должностных лиц, встает и сейчас. Великая проблема, которая уже потрясла всю страну, вновь возникает в местном масштабе. Вездесущая, где бы ни проходили политические выборы, она не перестанет требовать внимания, пока не будут достигнуты по крайней мере две вещи: во-первых, отделение Национального правительства от любой поддержки или санкционирования рабства, и, во-вторых, обращение этого правительства, в рамках его конституционных полномочий, к делу Свободы, чтобы оно стало открытым, активным и постоянным союзником Свободы.

Впечатленные масштабом этих интересов, преданные торжеству правого дела, заботящиеся о национальном благополучии, воодушевленные примером отцов и желающие вдохнуть их дух в наше правительство, «Свободные демократы» Массачусетса, собравшись на съезд в Вустере, обращаются к своим согражданам по всему Содружеству. Несовершенно, согласно необходимости момента, искренне, согласно полноте своих убеждений, с надеждой, согласно уверенности своих стремлений, они приступают к изложению причин своего призыва. Они просят вашего внимания. Они надеются получить ваши голоса.

Наша партия — постоянная национальная партия. — Мы выступаем как национальная партия, созданная для продвижения принципов, имеющих первостепенное значение для страны. Занимая свое место как отдельная партия, мы просто придаем форму и направление, в гармонии с обычаями и духом народного правления, движению, которое волнует всю страну и не находит адекватного и постоянного органа ни в одной из других существующих партий. Во Франции, при королевской власти Луи-Филиппа, верные друзья еще не рожденной Республики объединились в группу и с помощью публикаций, речей и голосований стремились влиять на общественное мнение. Немногочисленные поначалу, они стали сильными благодаря объединенным политическим действиям. В Англии самый блестящий народный триумф в ее истории, отмена монополии на хлебные законы, был окончательно достигнут с помощью недавно сформированной, но широко распространенной политической организации, которая объединила людей всех старых партий — вигов, тори и радикалов — и признала оппозицию хлебным законам особым критерием. В духе этих примеров друзья Свободы собрались вместе, в хорошо сплоченные ряды, чтобы отстаивать свои заветные принципы и объединенными усилиями, в соответствии с ходом партийной борьбы, продвигать их в правительстве и в стране.

Все старые организации вносят вклад в наши ряды, и к нам приходят хорошие граждане, которые до сих пор не участвовали в партийных распрях. Здесь люди из старой Демократической партии, верящие, что любая демократия — это лишь название, не лучше звенящего кимвала, если она не признает во всех случаях верховенство прав человека и не готова действовать и страдать ради них. Здесь также люди, вышедшие из партии вигов, уставшие от ее многочисленных заявлений и малых дел, и особенно возмущенные ее недавним зловещим курсом в отношении Свободы, верящие, что в любой преданности правам человека они не могут ошибиться. Здесь также, в составе сплоченного легиона, хорошо проверенная группа Партии свободы, которой принадлежит похвала за то, что она первой поставила Свободу под защиту особой политической организации, чьим исключительным критерием была оппозиция рабству.

Объединяясь и гармонизируя усилия с противоположных сторон для продвижения общего дела, мы учимся забывать прежние разногласия и ценить мотивы друг друга, а также понимать, насколько тривиальны вопросы, по которым мы расходимся, по сравнению с Великой проблемой, в которой мы все согласны. Старые предрассудки исчезают. Даже горечь политического антагонизма меняется и растворяется, как в мощном тигле, в то время как естественные непреодолимые притяжения Свободы берут верх. В нашем союзе мы перестаем носить знаки отличия любой из старых организаций. Мы стали партией отдельной, независимой, постоянной, под названием «Свободная демократия», тем самым в самом нашем названии выражая преданность правам человека и, особенно, человеческой свободе.

Честно исповедуя одни и те же чувства, где бы мы ни находились, во всех частях страны, на Востоке и Западе, на Севере и Юге, мы являемся поистине национальной партией. Мы не вынуждены принимать одно лицо на Юге и другое на Севере — дуть горячим в одном месте и холодным в другом — громко говорить о Свободе в одном регионе и оправдывать рабство в другом — короче говоря, представлять комбинацию, где два крайних крыла исповедуют мнения по Великой проблеме, стоящей перед страной, диаметрально противоположные друг другу. Мы везде одинаковы. И причина в том, что наша партия, в отличие от других партий, связана поддержкой твердых и четко определенных принципов. Это не комбинация, движимая партийным рвением и удерживаемая вместе, как механической силой, только соображениями политической целесообразности, а искренний, добросовестный, непреклонный союз ради Свободы.

Старые проблемы устарели. — Занимая позицию независимой партии, мы воодушевлены не только величием нашего дела, но и благоприятными предзнаменованиями в нынешнем состоянии партий. Преданность Свободе движет нами; само Провидение, кажется, открывает путь для наших триумфальных усилий. Старые вопросы, которые разделяли умы людей, утратили свою важность. Один за другим они исчезали с политического поля, оставляя его свободным для вопроса, гораздо более значимого. Банк, Казначейство, государственные земли — все это устаревшие проблемы. Даже тариф не является вопросом, по которому противоположные политические партии занимают противоположные стороны. Мнения г-на Клея и г-на Полка, высказанные в 1844 году, когда они были соперниками на президентских выборах, настолько почти идентичны, что трудно различить их.

CLAY.POLK.
"Let the amount which is requisite for an
economical administration of the government, when we are not engaged
in war, be raised exclusively on foreign imports; and in adjusting
a tariff for that purpose, let such discriminations be made as will
foster and encourage our own domestic industry. All parties ought
to be satisfied with a tariff for revenue and discriminations for
protection."—Speech at Raleigh, April 13, in the National
Intelligencer of June 29, 1844.

"I am in favor of a tariff for revenue, such a one as
will yield a sufficient amount to the treasury to defray the expenses
of the government, economically administered. In adjusting the details
of a revenue tariff, I have heretofore sanctioned such moderate
discriminating duties as would produce the amount of revenue needed,
and at the same time afford reasonable incidental protection to our
home industry. I am opposed to a tariff for protection merely, and
not for revenue."—Letter to John K. Kane, June 19, 1844.

Друзей и врагов тарифа можно найти, в той или иной степени, в обеих старых организациях. С противоположных сторон нас предостерегают, что это не подходящий вопрос для партийной борьбы. Г-н Уэбстер от вигов и г-н Роберт Дж. Уокер от демократов призывают к его исключению из списка политических проблем, чтобы промышленность страны не была запутана в постоянно повторяющихся спорах. И почему они до сих пор призывали напрасно? Есть опасение, что нет лучшей причины, чем та, что определенные политические лидеры хотят использовать тариф как боевого коня, чтобы сплотить своих сторонников в отчаянной борьбе за власть. Долг, вызванный мексиканской войной, приходит на помощь предостережениям мудрости и разрушает планы партийцев, налагая на страну необходимость такого высокого налогообложения, что защита, таким образом косвенно предоставляемая, становится удовлетворительной для здравомыслящих умов.

Великая проблема. — И теперь, вместо этих вытесненных вопросов, связанных по большей части только с материальными интересами страны и, хотя и не маловажных в свое время, но все имеющих запах доллара, вы призваны рассмотреть дело, связанное со всем, что есть божественного в религии, чистого в морали и поистине практического в политике. В отличие от других вопросов, он не является временным или местным по характеру. Он принадлежит всем временам и всем странам. Это часть великого движения, под сильными пульсациями которого весь христианский мир сейчас содрогается из стороны в сторону. Это дело, которое, хотя долгое время сдерживалось по всей нашей стране, как и в Европе, теперь противостоит народу и его правителям, требуя, чтобы его услышали. Его больше нельзя избежать или заставить замолчать. Каждому человеку в стране он теперь говорит ясным, пронзительным голосом: «Вы за Свободу или вы за рабство?» И каждый человек в стране должен ответить на этот вопрос, когда он голосует.

Партийные уловки больше не могут отсрочить его. Увертки политика не могут избежать его. Трюки искателя должностей не могут уклониться от него. Где бы ни проходили выборы, там возникнет этот вопрос. Где бы люди ни собирались, чтобы говорить о государственных делах, там он снова будет. В городе и в деревне, в поле и в мастерской, повсюду этот вопрос будет звучать в ушах: «Вы за Свободу или вы за рабство?»

Антирабовладельческие настроения основателей Республики. — Простое перечисление фактов покажет неотложность этого вопроса. В период Декларации независимости в Соединенных Штатах насчитывалось более полумиллиона цветных людей, содержавшихся в рабстве. Эти несчастные люди были первоначально украдены из Африки или были детьми тех, кто был украден, и, хотя они были распределены по всей стране, их можно было найти в основном в южных штатах. Но дух Свободы тогда витал в стране. Отцы Республики, лидеры Войны за независимость, были поражены нечестивой непоследовательностью призыва к собственной свободе при удержании ближних в рабстве. Из множества иллюстраций я выбираю одну, которая особенно раскрывает это убеждение и обладает местным интересом для этого сообщества. Это акт об освобождении, составленный после того, как началась наша борьба, и хранящийся в записях по наследственным делам округа Саффолк. [1] Вот он.

«Да будет известно всем, что я, Джонатан Джексон из Ньюберипорта, округ Эссекс, джентльмен, принимая во внимание неуместность, которую я чувствую и давно чувствовал в удержании любого лица в постоянном рабстве, особенно в то время, когда моя страна так горячо борется за свободу, которой должен наслаждаться каждый человек, и, дав некоторое время назад обещание своему негру Помпу, что я дам ему свободу, и в дальнейшем принимая во внимание пять шиллингов, уплаченных мне указанным Помпом, я настоящим освобождаю, отпускаю на волю и делаю его свободным; и я настоящим снимаю и освобождаю указанного Помпа от всех требований любого характера, которые я имею к Помпу. В удостоверение чего я приложил свою руку и печать, сего 19 июня 1776 года.

«Джонатан Джексон. [Печать.]

«Свидетель, Мэри Коберн,

«Уильям Нойес».

То же убеждение воодушевляло сердца людей, будь то на Севере или на Юге. На собрании жителей города Данбери, Коннектикут, состоявшемся 12 декабря 1774 года, была сделана следующая декларация.

«С особым удовольствием мы отмечаем вторую статью Ассоциации, в которой согласовано больше не ввозить негров-рабов, — поскольку мы не можем не считать явным абсурдом так громко жаловаться на попытки поработить нас, в то время как мы сами фактически порабощаем других». [2]

Юг ответил в том же духе. На собрании в Дариене, Джорджия, 12 января 1775 года, следующая важная резолюция выразила тонами, достойными свободных людей, настроения того времени.

«Мы, следовательно, представители обширного округа Дариен в колонии Джорджия, будучи теперь собранными в Конгресс, властью и свободным выбором жителей указанного округа, ныне освобожденные от своих оков, постановляем... Чтобы показать миру, что мы не находимся под влиянием каких-либо корыстных или личных мотивов, но движимы общей филантропией ко всему человечеству, независимо от климата, языка или цвета кожи, мы настоящим заявляем о своем неодобрении и отвращении к неестественной практике рабства в Америке (как бы невозделанное состояние нашей страны или другие благовидные аргументы ни оправдывали ее), практике, основанной на несправедливости и жестокости, в высшей степени опасной для наших свобод (а также жизней), принижающей часть наших ближних ниже уровня людей и развращающей добродетель и мораль остальных, и закладывающей основу той свободы, за которую мы боремся (и которую мы молим Всевышнего сохранить для позднейшего потомства), на очень неверном фундаменте. Поэтому мы решаем во все времена использовать наши крайние усилия для освобождения наших рабов в этой колонии на наиболее безопасной и справедливой основе для хозяев и для них самих». [3]

Хотелось бы, чтобы такой голос снова был услышан из Джорджии!

Душа Вирджинии в этот период нашла красноречивое выражение через Джефферсона, который своими преждевременными и бессмертными словами записал себя в число первых аболиционистов страны. В документе, представленном на Конвенте Вирджинии в 1774 году, в отношении обид, которыми тогда были взволнованы колонии, он открыто признал, защищая американские права, что «отмена домашнего рабства является величайшим объектом желания в тех колониях, где оно было прискорбно введено в их младенческом состоянии». [4] А затем, в Декларации независимости, он воплотил чувства, которые при практическом применении дадут свободу каждому рабу по всей стране. «Мы считаем эти истины самоочевидными», — сказала страна, говоря его голосом: «что все люди созданы равными; что они наделены своим Творцом определенными неотъемлемыми правами; что среди них — жизнь, свобода и стремление к счастью». И снова, в Конгрессе Конфедерации, он выдвинул еще в 1784 году резолюцию об исключении рабства со всей территории, «уступленной или подлежащей уступке» штатами Федеральному правительству, включая территорию, ныне охватываемую Теннесси, Миссисипи и Алабамой. Потерпев неудачу поначалу из-за отсутствия необходимых двух третей голосов, эта мера была по существу возобновлена в последующий день сыном Массачусетса и в 1787 году была окончательно подтверждена в Постановлении о Северо-Западной территории единогласным голосованием штатов, при единственном несогласном среди делегатов.

Так рано и отчетливо мы видим антирабовладельческий характер основателей и их решимость поставить Национальное правительство открыто, активно и постоянно на сторону Свободы.

Национальная конституция была принята в 1788 году. И здесь мы видим тот же дух. Было сделано прямое положение об отмене работорговли. Позорные слова «раб» и «рабство» не были допущены в документ, в то время как впоследствии была добавлена оговорка в порядке поправки, и поэтому, согласно принятым правилам толкования, специально раскрывающая настроения основателей, которая рассчитана, подобно Декларации независимости, при практическом применении, нести свободу повсюду в сфере своего влияния. Было специально объявлено, что «никто не может быть лишен жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры».

Из прочтения дебатов по Национальной конституции очевидно, что рабство, как и работорговля, рассматривалось как временное; и, по-видимому, многие полагали, что они исчезнут вместе. И никакие слова, используемые в наши дни, не осуждают его с негодованием более жгучим, чем то, которое пылало на устах отцов. Г-н Гувернер Моррис из Пенсильвании сказал на Конвенте, что «он никогда не согласится поддерживать домашнее рабство: это гнусное учреждение». [5] В другом настроении и с мягкой юридической фразой г-н Мэдисон «считал неправильным допускать в Конституции идею о том, что может быть собственность на людей». [6] А Вашингтон в письме, написанном около этого периода, говорит с откровенностью, достойной подражания: «Есть только один правильный и эффективный способ, которым может быть достигнута отмена рабства, и это — законодательная власть; и этого, насколько хватит моего голоса, никогда не будет недоставать». [7]

В этом духе была принята Национальная конституция. Взгляните теперь на самый ранний Конгресс, собранный по этой Конституции. Среди петиций, представленных этому органу, была одна от Общества аболиционистов Пенсильвании, подписанная Бенджамином Франклином в качестве президента. Этот почтенный человек, чья активная жизнь была посвящена благополучию человечества дома и за рубежом, который как философ и государственный деятель привлек внимание мира, — который похитил молнию с небес и скипетр у тирана, — который как член Континентального конгресса поставил свое имя под Декларацией независимости и как член Конвента снова поставил свое имя под Национальной конституцией, — в ком воплотился, возможно, больше, чем в любом другом человеке, истинный дух американских институтов, одновременно практичный и гуманный, — который как никто другой мог быть знаком с целями и стремлениями основателей, — этот ветеран, восьмидесяти четырех лет от роду, всего за несколько месяцев до своей смерти, теперь появился с петицией перед тем Конгрессом, чьи полномочия он помог определить и установить. «Ваши мемориалисты», — говорит он, — и этот Конвент теперь повторяет слова Франклина, — «особенно занятые вниманием к бедствиям, возникающим из рабства, считают своим неотъемлемым долгом представить этот предмет вашему вниманию. Они с истинным удовлетворением отметили, что многие важные и спасительные полномочия возложены на вас для «содействия благополучию и обеспечения благословений Свободы народу Соединенных Штатов»; и поскольку они полагают, что эти благословения должны по праву предоставляться, без различия цвета кожи, всем категориям людей, так они предаются приятному ожиданию, что ничто из того, что может быть сделано для облегчения несчастных объектов их заботы, не будет ни упущено, ни отложено». Мемориалисты заключают следующим образом, — и этот Конвент принимает их веские слова как свои собственные: «Под этими впечатлениями они настоятельно просят вашего серьезного внимания к предмету рабства; чтобы вы были довольны поддержать восстановление свободы тем несчастным людям, которые одни в этой стране Свободы деградировали до вечного рабства и которые, среди общей радости окружающих свободных людей, стонут в рабском подчинении; чтобы вы разработали средства для устранения этой непоследовательности из характера американского народа; чтобы вы способствовали милосердию и справедливости по отношению к этой обездоленной расе; и чтобы вы подошли к самому краю власти, возложенной на вас для ПРЕПЯТСТВОВАНИЯ любому виду торговли людьми, нашими ближними».

«Бендж. Франклин, Президент». [8]

Такая молитва, подписанная Франклином как президентом Общества аболиционистов, не только показывает дух времени, но и устанавливает навсегда истинную политику Республики.

Граждане, есть люди в наши дни, которые, исповедуя определенное нежелание к рабству, осторожно добавляют, что они не аболиционисты. Джефферсон, Вашингтон и Франклин не уклонялись от такого обозначения. Это часть их жизни, которую честный историк отмечает с гордостью, что они были не колеблющимися, открытыми, признанными аболиционистами. Такими людьми и под благотворным влиянием таких чувств было инаугурировано Национальное правительство и посвящено Свободе. В то время нигде под Национальным правительством рабство не существовало. Только в штатах, скрываясь под защитой местных законов, ему было позволено оставаться.

Переход от антирабовладельческих к прорабовладельческим настроениям. — Но великодушные чувства, которые наполняли души ранних патриотов и запечатлели на правительстве, которое они основали, как на самой монете, которую они выпускали, образ и надпись Свободы, постепенно теряли свою силу. Благословения Свободы уже были обеспечены для них самих, свободные люди страны стали безразличны к свободе других. Они перестали думать о рабах. Работорговцы воспользовались этим безразличием, и, хотя их было немного по сравнению с нерабовладельцами, даже в рабовладельческих штатах, они смогли, под импульсом воображаемого личного интереса, с помощью искусной тактики партии и особенно благодаря не колеблющемуся, настойчивому союзу между собой, поочередно склоняя обе великие политические партии, получить контроль над Национальным правительством, который они удерживали в течение долгой череды лет, подчиняя его своим целям, заставляя его выполнять свою волю и навязывая ему политику, дружественную рабству, оскорбительную только для Свободы и прямо противоположную чувствам его основателей. Здесь произошло фундаментальное изменение в характере правительства, к которому можно отнести большую часть зла, которое озадачивало страну.

Узурпации и агрессии Рабовладельческой власти. — Посмотрите на степень, в которой это злобное влияние преобладало. Рабовладельческие штаты намного уступают свободным штатам по населению, богатству, образованию, библиотекам, ресурсам всех видов, и все же они взяли себе львиную долю чести и прибыли по Конституции. Они удерживали президентство в течение пятидесяти семи лет, в то время как свободные штаты удерживали его только двенадцать лет. Но не продолжая эту игру в политический розыгрыш, в которую Рабовладельческая власть постоянно играла, мы представляем то, что более важно, как показатель ее духа, — агрессии и узурпации, с помощью которых она повернула Национальное правительство от его первоначального характера Свободы и проституировала его рабству. Вот краткий каталог.

В начале этого века, когда округ Колумбия был окончательно занят как Национальная столица, Рабовладельческая власть преуспела, вопреки духу Конституции и даже буквальному тексту одной из ее поправок, в обеспечении для рабства, внутри округа, поддержки Национального правительства. До тех пор рабство не существовало нигде на земле в пределах досягаемости и исключительной юрисдикции этого правительства.

Затем оно обеспечило для рабства еще одно признание под Национальным правительством, на обширной территории Луизианы, купленной у Франции.

Затем оно снова поместило рабство под санкцию Национального правительства, на территории Флориды, купленной у Испании.

Становясь мощной, оно смогло, после тяжелой борьбы, навязать условия Национальному правительству, заставив его принять Миссури в Союз с рабовладельческой конституцией.

Оно спровоцировало и вело самую дорогую войну во Флориде, главным образом для возвращения беглых рабов, — тем самым деградируя армию Соединенных Штатов до охотников за рабами.

Оно вырвало у Мексики провинцию Техас, чтобы расширить рабство, и, торжествуя над всей оппозицией, окончательно обеспечило ее принятие в Союз с конституцией, делающей рабство вечным.

Затем оно ввергло страну в несправедливую войну с Мексикой, чтобы получить новые земли для рабства.

С подлостью, а также наглостью тирании, оно заставило Национальное правительство воздержаться от признания соседней Республики Гаити, где рабы стали свободными людьми и создали независимую нацию.

Оно заставило Национальное правительство склониться позорно и напрасно перед британской королевой, чтобы обеспечить компенсацию за рабов, которые, осуществляя естественные права человека, заявили и достигли своей свободы в Атлантическом океане, а затем искали убежища на Бермудах.

Оно заставило Национальное правительство искать переговоров о договорах для выдачи беглых рабов, — тем самым заставляя Республику утверждать в иностранных землях собственность на человеческую плоть.

Оно присоединилось к объявлению иностранной работорговли пиратством, но настаивает на каботажной работорговле под эгидой Национального правительства.

Оно годами отклоняло петиции в Конгресс против рабства, — тем самым, чтобы защитить рабство, практически отрицая право на петицию.

Оно заключило в тюрьму и продало в рабство цветных граждан Массачусетса, имеющих право, по Конституции Соединенных Штатов, на все привилегии граждан.

Оно оскорбило и изгнало из Чарльстона и Нового Орлеана почетных представителей Массачусетса, которые были посланы в эти места с комиссией Содружества, чтобы бросить щит Конституции над ее цветными гражданами.

В официальных депешах пером г-на Кэлхуна, как государственного секретаря, оно заставило Республику предстать перед народами земли как защитника рабства.

Оно выдвигает отвратительную наглость, что рабство может распространяться на все вновь приобретенные территории и иметь защиту национального флага.

Вопреки желанию, заявленному Отцами ограничить и препятствовать рабству, Рабовладельческая власть последовательно вводила в Союз Кентукки, Теннесси, Луизиану, Миссисипи, Алабаму, Миссури, Арканзас, Флориду и Техас как рабовладельческие штаты, — тем самым, на каждом этапе, укрепляя свою политическую власть и заставляя Национальное правительство давать новую санкцию рабству.

Таковы некоторые из узурпаций и агрессий Рабовладельческой власти. Такими шагами Национальное правительство извращается от своих первоначальных целей, его характер меняется, а его полномочия подчиняются рабству. Жалко видеть, как Свобода страдает в любое время от любых рук. Вдвойне жалко, когда она страдает от правительства, вскормленного ею до силы и оживленного ею до тех действий, которые являются высшей славой.

"So the struck eagle, stretched upon the plain,

No more through rolling clouds to soar again,

Viewed his own feather on the fatal dart,

And winged the shaft that quivered in his heart.

Keen were his pangs, but keener far to feel

He nursed the pinion which impelled the steel,

While the same plumage that had warmed his nest

Drank the last life-drop of his bleeding breast."

Чтобы мы могли полностью оценить эту систему поведения в ее чудовищности, мы должны вспомнить о зле рабства там, где ему позволено существовать. И здесь язык неадекватен, чтобы изобразить бесконечную сумму нищеты, деградации, несправедливости, узаконенных этим нечестивым отношением. Нет преступления против религии, против морали, против человечности, которое не бродило бы, в лицензии рабства, «непоротое правосудием». Для мужа и жены нет брака. Для матери нет уверенности, что ее младенец не будет вырван из ее груди. Для всех, кто носит имя раба, нет ничего, что они могли бы назвать своим. Но раб — не единственный страдалец. Он не сидит один в своей деградации. Рядом с ним хозяин, который, в принижающих влияниях на свою собственную душу, вынужден разделить деградацию, к которой он обрекает своих ближних. «Человек должен быть чудом», — говорит Джефферсон, — «кто может сохранить свои манеры и мораль неиспорченными такими обстоятельствами». [9] И это еще не все. Весь социальный строй дезорганизован; труд теряет свое достоинство; промышленность чахнет; образование не находит школ; религия не находит церквей; и вся земля рабства обеднела.

Должно ли рабство быть расширено? — Теперь, наконец, Рабовладельческая власть угрожает перенести рабство в обширные регионы Нью-Мексико и Калифорнии, существующие территории Соединенных Штатов, уже очищенные от этого зла прямым законодательством мексиканского правительства. Именно непосредственная неотложность этого вопроса пробудила страну к последовательным агрессиям Рабовладельческой власти и к ее чрезмерному влиянию на Национальное правительство. Без сомнения, это самая насущная форма, в которой представлена Великая проблема. И ее нельзя преувеличить. Эти территории, исключая Орегон, охватывают более пятисот тысяч квадратных миль. Огромность этого тракта может быть частично понята, когда мы рассмотрим, что Массачусетс содержит только 7800 миль, вся Новая Англия только 63 280, а все первоначальные тринадцать штатов, которые провозгласили независимость, только 352 000. И ставится четкий вопрос, должно ли Национальное правительство нести в этот имперский регион проклятие рабства, с его чудовищным выводком невежества, нищеты и деградации, или Свободу, с ее сопровождающим поездом благословений.

Прямой запрет Конгресса необходим для предотвращения расширения рабства. — Делается попытка отвлечь внимание от этого вопроса путем отрицания необходимости законодательного акта Конгресса для предотвращения расширения рабства в Калифорнию, на том основании, что климат и физические условия создают естественные препятствия для его существования там. Это слабое устройство. Хорошо известно, что рабство существовало там много лет, пока не было исключено законом, — что Калифорния лежит в том же диапазоне широты, что и рабовладельческие штаты Союза, и, можно добавить, также варварские штаты Африки, — что минеральное богатство Калифорнии создает спрос на рабский труд, который преодолел бы любое физическое препятствие для его введения, — что рабство существовало в каждой стране, из которой оно не было исключено законами или религией народа; и еще более, это неоспоримый факт, что уже рабы были привезены в Калифорнию и публично проданы там по огромным ценам, и тысячи сейчас находятся на пути туда из южных штатов и из Южной Америки. В поддержку этого последнего утверждения можно привести многочисленные авторитеты. Член Конгресса от Теннесси недавно заявил, что, по его собственному знанию, в Калифорнию будет привезено в течение лета, которое только что прошло, от десяти до двенадцати тысяч рабов. Другой человек заявляет, на основе надежных доказательств, что целые семьи переезжают с рабами из Теннесси, Арканзаса и Миссури. Г-н Роу, от 13 мая, в Индепенденсе, Миссури, на пути к Тихому океану, пишет в газету, редактором которой он недавно был, «Белфаст Джорнал», Мэн: «Я видел до дюжины команд, идущих со своими семьями рабов». А г-н Боггс, когда-то губернатор Миссури, ныне житель Калифорнии, цитируется как пишущий другу дома следующее: «Если ваши сыновья привезут двух или трех негров, которые могут готовить и обслуживать в отеле, ваш брат заплатит за них наличными с хорошей прибылью и примет это как большую услугу».

После этих вещей, к которым можно добавить еще многое, не будет отрицаться, что для обеспечения Свободы на территориях должен быть прямой и ранний запрет рабства Актом Конгресса.

ПОЗИЦИЯ ПАРТИИ СВОБОДНОЙ ЗЕМЛИ.

Путь теперь подготовлен для рассмотрения нашей точной позиции в отношении накапливающихся агрессий Рабовладельческой власти, выявленных особенно в недавних усилиях по расширению рабства.

Оговорка Уилмота. — Чтобы страна и век не стали свидетелями гнусного греха Республики, посвященной Свободе, вливающей в обширные неустроенные земли, как в вены младенца, гноящийся яд рабства, предназначенный, по мере продвижения времени, проявиться только в раке и проказе, мы обязуемся к неустанным усилиям для принятия оговорки Уилмота или какой-либо другой формы законодательного акта Конгресса, запрещающего рабство на территориях, без двусмысленности или компромисса любого рода.

Оппозиция рабству везде, где мы несем за него ответственность. — Но мы не довольствуемся тем, что противостоим этому последнему акту агрессии. Мы идем дальше. Не только из желания вернуть Национальное правительство обратно к духу Отцов, но и из глубоких убеждений морали и религии проистекает наша враждебность к рабству. Рабство — это зло; и никакое человеческое законодательство не может возвысить до какой-либо респектабельности богохульство тирании, что человек может владеть собственностью на своего ближнего. Рабство, повторяем, — это зло, и поэтому мы не можем санкционировать его. В этих убеждениях будет найдена мера наших обязанностей.

Везде, где мы несем ответственность за рабство, мы противостоим ему. Наша оппозиция соразмерна нашей ответственности. В штатах рабство поддерживается местным законом; и хотя мы вынуждены разделить клеймо на добром имени страны, которое наносит его присутствие, все же оно не получает прямой санкции от наших рук. Мы не несем ответственности за него там. Национальное правительство, в котором мы представлены, не несет ответственности за него там. Зло не у наших собственных дверей. Но рабство везде под Конституцией Соединенных Штатов, везде под исключительной юрисдикцией Национального правительства, везде под национальным флагом, находится у наших собственных дверей. Свободные люди Севера несут ответственность за него наравне с торговцами плотью, которые преследуют бойни Юга. И эта ответственность не прекратится, пока рабство продолжает существовать в округе Колумбия, на любых территориях Соединенных Штатов или где-либо в открытом море, под защитным флагом Республики. Оковы каждого раба в пределах этих юрисдикций связаны и застегнуты голосами Массачусетса. Их цепи, когда они звенят, кажется, говорят: «Массачусетс совершает это преступление».

Отделение Национального правительства от рабства. — Этого больше не должно быть. Пусть пойдет слово, что Национальное правительство должно быть отделено от всей поддержки рабства и никогда впредь не должно санкционировать его. Поступая так, оно будет возвращено к состоянию и характеру, которыми оно обладало при принятии Конституции.

Национальное правительство должно быть на стороне Свободы. — Осуществляя эти конкретные изменения, новый тон будет дан Республике. Рабовладельческая власть будет сломлена, а рабство изгнано из своих нынешних укреплений под Национальным правительством. Влияние такого изменения будет неисчислимым. Весь вес правительства будет тогда снят со стороны рабства, где он был помещен Рабовладельческой властью, и поставлен на сторону Свободы, согласно первоначальным целям и стремлениям его основателей. Это само по себе является целью, ради которой нужно усердно трудиться в духе Конституции. Пусть никогда не будет забыто, как путеводная звезда нашей политики, что Национальное правительство должно быть поставлено, открыто, активно и постоянно, на сторону Свободы.

Оно должно быть открыто на стороне Свободы. Не должно быть никакой двусмысленности, сокрытия или оговорок. Оно не должно, как ведьмы в «Макбете», «лукавить в двойном смысле». Оно должно объявить себя отчетливо и твердо врагом рабства и тем самым дать друзьям Свободы, ныне борющимся по всем рабовладельческим штатам, преимущество своей поддержки.

Оно должно быть активно на стороне Свободы. Оно не может довольствоваться просто тем, что несет свое свидетельство. Оно должно действовать. В конституционной сфере своего влияния оно должно ощущаться как враг рабства. Оно должно теперь приложить усилия для Свободы так же ревностно и эффективно, как в течение многих лет оно прикладывало усилия для рабства.

Оно должно быть постоянно на стороне Свободы. Оно не должно быть неопределенным, колеблющимся или временным в этой благотворной политике, но твердым и постоянным, чтобы впредь оно не знало никаких изменений.

В наших усилиях придать правительству этот возвышенный характер мы воодушевлены высокими примерами, чьи мнения уже были приведены. Мы просим только, чтобы Республика была вновь вдохновлена их духом и руководствовалась их советами. Пусть она присоединится к Джефферсону в открытой, бескомпромиссной враждебности к рабству. Пусть она объединится с Франклином в оказании поддержки делу эмансипации и в приближении к самому краю власти, возложенной на нее для ПРЕПЯТСТВОВАНИЯ любому виду торговли людьми, нашими ближними. Пусть все ее должностные лица и члены последуют за Вашингтоном, заявляя, что в любом законодательном усилии по отмене рабства ИХ ГОЛОСОВ НИКОГДА НЕ БУДЕТ НЕДОСТАВАТЬ.

Другие национальные вопросы. — Таковы принципы данной Конвенции по национальному вопросу о рабстве. Другие вопросы национального значения, по которым мнение партии было неоднократно выражено, носят второстепенный характер. К ним относятся: дешевая почтовая пересылка; упразднение всех ненужных должностей и окладов; избрание гражданских чиновников народом, насколько это практически осуществимо; сокращение расходов и патронажа Национального правительства; улучшение рек и гаваней; а также безвозмездное предоставление общественных земель фактическим поселенцам в разумных размерах.

Администрация генерала Тейлора. — В поддержку этих принципов мы сочли своим долгом выступить против избрания генерала Касса и генерала Тейлора, поскольку оба они были выдвинуты под влиянием Рабовладельческой власти: первый открыто обязался выступать против оговорки Уилмота, а второй был крупным рабовладельцем и недавним покупателем рабов, о котором не было известно, чтобы он какими-либо действиями или заявленными мнениями проявлял враждебность к рабству или даже к его распространению, и который, исходя из своего положения, а также заявлений друзей и соседей, считался сторонником этого института. Генерал Тейлор был избран народом. И теперь, хотя всем подобает относиться к его администрации беспристрастно, мы не можем забывать о своем долге перед делом, которое нас объединяет. Его самые ярые сторонники не рискнут утверждать, что его поведение выдержит проверку принципами, провозглашенными здесь. Мы тщетно ищем хоть какой-то признак того, что Национальное правительство, находясь в его руках, будет открыто, активно и постоянно поставлено на сторону Свободы. Действительно, все, что могут гарантировать в его пользу любые сторонники «Партии свободной земли», — это заверение, что если оговорка Уилмота получит одобрение обеих палат Конгресса — если она будет принята Палатой представителей, а затем и в этой цитадели рабства, американском Сенате, — то «второй Вашингтон», как называют нашего президента, не откажется взять на себя ответственность за то, чтобы не препятствовать ее окончательному принятию посредством президентского вето. Это все. Первый Вашингтон открыто заявлял о своей близости к аболиционистским обществам и о том, что в поддержку любой законодательной меры по отмене рабства ЕГО ГОЛОС НИКОГДА НЕ БУДЕТ ОТСУТСТВОВАТЬ.

О характере Администрации можно судить по другим обстоятельствам.

Во-первых. Рабовладельческая власть продолжает удерживать львиную долю мест в кабинете министров и на дипломатических постах за рубежом, тем самым управляя страной внутри и представляя ее в иностранных государствах. На последних президентских выборах число голосов, поданных в рабовладельческих штатах, за исключением Южной Каролины, где выборщики избираются законодательным собранием, составило 844 890, в то время как в свободных штатах было подано 2 027 016 голосов. И все же в кабинете министров четыре человека из рабовладельческих штатов и только трое из свободных, а председательствует над всеми президент-рабовладелец. Дипломатическое представительство страны в Париже, Санкт-Петербурге, Вене, Франкфурте, Мадриде, Лиссабоне, Неаполе, Чили, Мексике, Гватемале, Венесуэле, Боливии, Буэнос-Айресе сейчас доверено лицам из рабовладельческих штатов. В Риме нашу Республику представляет сын великого противника оговорки Уилмота, в Гааге — уроженец Луизианы, проживший там всю жизнь, в Брюсселе — зять Джона К. Кэлхуна, а в Берлине — бывший сенатор, который был вознагражден этим высоким назначением за заслуги перед рабством, в то время как принципы Свободы за рубежом вверены тревожной заботе недавно назначенного посланника в Англию. Но это еще не все.

Во-вторых. Президент через один из своих официальных органов в Вашингтоне угрожает «гневно нахмуриться» на действия друзей Свободы на Севере, хотя у него не нашлось ни слова негодования и ни одного нахмуренного взгляда на планы раскола, открыто выдвигаемые друзьями рабства на Юге.

В-третьих. Г-н Клейтон, будучи государственным секретарем, вопреки справедливости и в насмешку над принципами Декларации независимости, отказывает в выдаче национального паспорта свободному цветному гражданину, утверждая, что по правилам его Департамента паспорта не выдаются цветным лицам. В разительном контрасте с этим находятся законы Массачусетса, признающие таких лиц гражданами, а также те слова благодарности и похвалы, с которыми генерал Джексон после битвы при Новом Орлеане обратился к чернокожим солдатам, разделившим с «благородным энтузиазмом» «опасности и славу своих белых сограждан».

В-четвертых. Почтовое ведомство в официальном сообщении относительно так называемых «подстрекательских публикаций» объявляет, что Генеральный почтмейстер «оставляет весь этот вопрос на усмотрение почтмейстеров под властью правительств штатов». Здесь нет ни единого слова негодования по поводу того, что почта Соединенных Штатов подвергается беззаконному вмешательству со стороны сторонников рабства. Почтовое ведомство, вверенное сыну Новой Англии, принимает позицию жалкого нейтралитета, в то время как письма, вверенные его попечению, вскрываются по наущению Рабовладельческой власти.

Безусловно, мы не ошибемся, заявив, что администрация не может рассчитывать на нашу поддержку, если за короткий срок в несколько месяцев она отмечена такими примерами раболепия перед Рабовладельческой властью и неверности великим принципам Свободы.

Необходимость нашей организации. — Таково национальное положение нашей партии. Мы — национальная партия, созданная для национальных целей, таких, которые могут быть достигнуты только национальной партией. Если бы принципы, которые нам дороги, открыто, активно и постоянно поддерживались любой из других партий, не было бы повода для нашей организации. Но каковы бы ни были или каковы бы ни были сейчас мнения отдельных членов, неоспоримо, что как национальные партии они никогда не выступали против рабства ни в какой форме. Ни одна из них никогда не поддерживала какую-либо меру по отмене рабства в округе Колумбия, но, напротив, не одобряла все подобные меры. Ни одна из них никогда не выступала ни в какой форме против каботажной работорговли под флагом Соединенных Штатов. Ни одна из них никогда не выступала против распространения рабства. Ни одна из них никогда не стремилась отделить Национальное правительство от рабства. Ни одна из них никогда не трудилась над тем, чтобы поставить Национальное правительство открыто, активно и постоянно на сторону Свободы. И нет никакой уверенности, удовлетворительной для лиц, не предвзятых политическими ассоциациями, что любая из этих организаций когда-либо, как национальная партия, примет дело Свободы.

Обстоятельства самого устройства этих партий делают трудным, если не невозможным, для них действовать в этом отношении. Построенные тонко с расчетом на политический успех, они распространены повсюду по всему Союзу, и принципы, которые они отстаивают, подрезаются и модифицируются, чтобы соответствовать существующим настроениям в разных частях страны. Ни одна из них не может рискнуть, как партия, встать на сторону Свободы, потому что таким курсом она оттолкнула бы ту рабовладельческую поддержку, которая необходима для ее политического успеха. Резолюции против рабства, принятые законодательными собраниями на Севере, рассматриваются лишь как выражения индивидуального или местного мнения и не допускаются к тому, чтобы контролировать действия национальной партии. До такой степени это доведено, что виги Массачусетса, заявляющие о непримиримой враждебности к рабству, недавно объединились в поддержку кандидата в президенты, в пользу которого видный рабовладелец-виг, г-н Берриен, «умолял своих сограждан Джорджии, вигов и демократов, забыть на время свои партийные разногласия и знать друг друга только как южан».

Сограждане, отдельные лица в каждой из старых партий тщетно пытались добиться перемен и сделать их выразителями растущих антирабовладельческих настроений. В Балтиморе и Филадельфии, на великих съездах этих партий, рабство торжествовало. Настолько сильно они оба были настроены против Свободы и настолько неумолимы были в остракизме ее щедрых сторонников — всех, кто писал или говорил в ее пользу, — что не будет преувеличением сказать, что если бы Джефферсон, Франклин или Вашингтон могли спуститься со своей сферы наверху и вновь посетить страну, которую они благородно посвятили Свободе, он не смог бы, со своими хорошо известными и записанными мнениями против рабства, получить номинацию на пост президента ни от одного из этих съездов.

Чтобы поддерживать принципы Свободы, как они изложены в этом Обращении, нам, возможно, стоит извлечь урок из старых партий — научиться у них важности настойчивости и единства, и таким образом увидеть ценность отдельной политической организации — и, воспользовавшись этими инструкциями, направить усилия друзей Свободы повсюду по всей стране в это русло.

ВОЗРАЖЕНИЯ.

Существуют возражения с разных сторон против создания нашей партии — некоторые выдвигаются по невежеству, некоторые в софистическом духе, который хотел бы «сделать худший довод выглядящим как лучший». Взглянем на них.

Единая идея. — Часто говорят, что это партия одной идеи. Это фраза, и ничего более. Движущая причина и оживляющая душа нашей партии — это идея Свободы. Но эта идея многогранна по своему характеру и влиянию. Это идея Декларации независимости. Это великая идея основателей Республики. Принимая ее как главный принцип нашего движения, мы заявляем о своем намерении осуществить Великую Идею наших институтов, как они были первоначально установлены. Другими словами, наша высокая цель — вернуть управление Правительством к стандарту христианской демократии, с искренним и широким уважением к правам человека, чтобы оно могло быть в действительности, как и по названию, Республикой. С всеобъемлющим делом Свободы в наших клятвах связаны, как уже было замечено, другие вопросы, важные для благополучия народа. И нет такого дела, с помощью которого человечество могло бы продвинуться вперед, которое не было бы охвачено нашими стремлениями. «Я человек и не считаю ничего человеческое чуждым мне» — таков был настрой римского поэта, который когда-то был рабом; и эти слова могут быть приняты как девиз нашего движения.

Секциональная, или против Юга. — Опять же, говорят, что наша партия секциональная; и обвинение иногда формулируется в другой форме — что это партия против Юга. Знаменательные слова Вашингтона цитируются, чтобы предостеречь страну от «географических» вопросов. Теперь, если бы мы предложили какую-либо систему мер, рассчитанную на то, чтобы абсолютно исключить какую-либо «географическую» часть страны из преимуществ общих законов и Конституции Соединенных Штатов, или действовать исключительно и поименно на какую-либо «географическую» секцию — или, возможно, если бы мы предложили вмешаться в рабство в штатах — могло бы быть некоторое основание для этого обвинения; но поскольку мы предлагаем действовать против рабства только там, где оно существует под властью Национального правительства, и где это Правительство несет за него ответственность, никто не может сказать, что мы секциональны или против Юга. Наша цель ни в каком отношении не является секциональной, но во всех отношениях национальной. Она ни в каком отношении не против Юга, но против Злого Духа, имеющего свой дом на Юге, который получил контроль над Правительством. С таким же успехом можно было бы сказать, что Джефферсон, Франклин и Вашингтон были секциональными и против Юга.

Правда, в настоящее время большая часть партии находится на Севере; но если наше дело секционально по этой причине, то и тариф секционален, потому что его главные сторонники также находятся на Севере.

Несомненно, существует определенный класс лиц, против которых мы вынуждены действовать. Это рабовладельцы, где бы они ни находились по всей стране, составляющие, согласно недавним расчетам, не более 248 000 человек в общей сложности. Те, кто наиболее заинтересован, вероятно, составляют не более 100 000 человек. В течение многих лет эта группа действовала против всей страны и подчинила ее рабству. Конечно, им или их сторонникам не подобает жаловаться на то, что сейчас предпринимается попытка сплотить всю страну против их тирании. Многие забывают, что большая часть населения на Юге — это нерабовладельцы, заинтересованные в той же мере, что и мы — нет, даже больше, чем мы — в свержении той власти, которая так долго диктовала свою катастрофическую и постыдную политику. На них мы можем в конечном итоге рассчитывать в плане поддержки, как только наше движение сможет дать им необходимую надежду и силу.

Если в настоящий момент наши усилия кажутся в каком-либо отношении секциональными или направленными против Юга, то это просто потому, что главные противники наших принципов находятся там. Но наши принципы не секциональны; они применимы ко всему Союзу — более того, ко всему человеческому роду. Они универсальны, как Человек.

Вмешательство в дела других партий. — Опять же, иногда говорят, что мы вмешиваемся в дела других партий. Это правда. И это необходимо, потому что другие партии не представляют принципы, которые мы считаем первостепенно важными. Ни один разумный человек, осторожный и честный в своих заявлениях, не возьмется утверждать, что какая-либо из них представляет их. Не справляясь с этим, они недостойны поддержки. Они не воплощают великие идеи Республики.

Здесь снова важно различать отдельных лиц и партии, к которым они примыкают. Есть много людей, несомненно, в обеих старых партиях, которые подписываются под нашими принципами, но все еще цепляются за веру, что эти принципы могут быть лучше всего претворены в жизнь партиями, к которым они соответственно привязаны. Под влиянием общей предвзятости, которая не располагает к недоверию к политической партии, с которой они были связаны, они продолжают оставаться в компании, принятой ранее, и часто учатся бороться за организацию, которая в целом враждебна тем самым принципам, которые им дороги. Безусловно, его преданность Свободе может быть поставлена под сомнение, если он придерживается национальной партии, которая отказывается быть органом Свободы. Только тот искренен, кто ставит Свободу выше партии и не колеблется покинуть партию, которая пренебрегает служением Свободе. Таких людей мы надеемся приветствовать в большом количестве из обеих старых организаций.

Предполагаемое вредное влияние в рабовладельческих штатах. — Еще раз говорят, что антирабовладельческое движение на Севере, и особенно его политическая форма, вызвало ненужное раздражение среди рабовладельцев и помешало более правильному движению на Юге. Иногда заявляют, что мы не способствовали, а скорее замедлили дело эмансипации.

На это следует сказать, во-первых, что наша прямая и главная цель — не эмансипация в штатах, а установление Свободы повсюду под властью Национального правительства; и есть основания полагать, что мы уже сделали кое-что для достижения этой цели. По признанию самих рабовладельцев, в одном из недавних «Обращений», выпущенных из их конклава в Вашингтоне, видно, что мы трудились не напрасно. «Эта агитация и использование средств, — говорится в Обращении, подготовленном г-ном Берриеном, — продолжались с большей или меньшей активностью в течение ряда лет, не без того, чтобы сделать многое для достижения намеченной цели». Наберитесь мужества, сограждане, от этого признания и не сомневайтесь, что ваши постоянные усилия должны в конечном итоге победить.

Но, во-вторых, каким бы ни был временный шок для эмансипации в рабовладельческих штатах, беспристрастные умы не станут отрицать, что усилия на Севере приблизили великий день Свободы. Они воодушевили ее друзей в Кентукки, Миссури, Вирджинии, Мэриленде и Теннесси и способствовали распространению информации и пробуждению щедрой решимости, которые так необходимы. Нельзя также сомневаться, что если бы Север продолжал молчать, г-н Клей в Кентукки и г-н Бентон в Миссури оба молчали бы. Без моральной поддержки свободных штатов эти влиятельные государственные деятели отступили бы перед неравной битвой. Давайте же продолжать выступать, веря, что ни один честный, искренний голос за Свободу не может быть напрасным. И давайте будем уверены, что голосуем так, чтобы наилучшим образом способствовать этому делу, вырывая еще другие признания у других конклавов рабовладельцев, что мы «делаем многое для достижения намеченной цели».

Зачем выносить вопрос о рабстве на выборы в штатах? — Рассмотрев таким образом возражения против нашей организации как Национального движения, применяющего свои принципы в качестве критерия при выборе национальных должностных лиц, остается только ответить на одно другое возражение, основанное на его введении в выборы в штатах. Здесь мы могли бы ограничиться ответом, что мы — национальная партия и, как таковая, просто следуем примеру обеих других партий. С самого начала Правительства необходимость такого курса была признана и единообразно применялась этими партиями; и им теперь не подобает ставить под сомнение его уместность, когда он признан и применяется нами.

Но, независимо от примера, мы приходим к этому курсу по убеждению в его необходимости для поддержания нашего великого дела. Наш долг — отдавать свои голоса во всех случаях так, чтобы способствовать принципам, которые нам дороги. И было бы неправильно игнорировать опыт политической истории, как дома, так и за рубежом, который учит, что именно через постоянную, хорошо направленную организацию партии они поддерживаются лучше всего. Влияние, уже оказанное на обе старые партии и на общее настроение страны, дает дополнительное воодушевление. Предполагая, таким образом, то, что немногие будут настолько упрямы, чтобы отрицать, что людям подобает объединяться в партии для продвижения заветных убеждений, следует, как неотвратимое следствие, что это объединение должно быть сделано наиболее эффективным для намеченной цели. Что стоит делать, то стоит делать хорошо. Если люди объединяются в создании мощной и сложной машины политической организации, она должна быть доведена до совершенства и быть полностью компетентной для своей работы.

Теперь будет очевидно для тех, кто знаком с политическими сделками, что такая организация, действующая только на национальных выборах и приостанавливающая свои усилия на выборах в штатах, не может эффективно выполнять свою работу. Люди, действующие антагонистически на выборах в штатах, не могут быть приведены к гармоничным действиям на национальных выборах. Практически невозможно иметь одну постоянную партию в национальных делах и другую в делах штатов. Такой курс вызвал бы неопределенность и окончательную дезорганизацию.

Особые местные интересы могут контролировать определенные местные выборы. Они составляют исключения, а не правило. Они возникают там, где в пределах местности может быть достигнуто большее благо путем поддержки определенного лица, независимо от партии, чем путем голосования строго в соответствии с партией. Но ясно, что такие случаи не могут быть частыми, не ослабляя эффективности движения.

Естественно, что партии в нашей стране должны принимать свою самую сильную окраску от национальных дел, потому что эти дела представляют собой наиболее поглощающий интерес. Справедливо важным, как и избрание муниципальных и государственных чиновников, мы чувствуем, что они менее важны, чем избрание президента Соединенных Штатов — поскольку характер правительства штата, чье влияние ограничено узкой сферой, менее важен, чем характер Национального правительства, чье влияние охватывает все штаты и достигает иностранных земель. Поэтому организации партии в штатах правильно рассматриваются как подчиненные, хотя и вспомогательные, к национальным организациям. Они являются ветвями или конечностями, которые возвращают силу, которую они получают от великого ствола, помогая распространять во всех направлениях его защитную мощь. Но эти ветви нельзя отсекать или игнорировать.

Опять же, влияние каждого индивида имеет значение. Но сам штат — это сложный индивид, и ровно пропорционально его размеру и характеру важно, чтобы он был выстроен как мощная единица в поддержку нашей организации. Таким образом, его влияние может быть наиболее эффективно направлено на Национальное правительство в поддержку наших принципов.

Сограждане, вопрос снова повторяется: «Вы за Свободу или вы за рабство?» Если вы за Свободу, не стесняйтесь поддерживать Национальную партию, посвященную этому делу. Стремитесь всеми способами расширить ее влияние, увеличить ее средства эффективности и укрепить ее силу. И хорошо обдумайте, что это может быть достигнуто только путем подачи ваших голосов за тех, кто, признавая наши принципы, готов пожертвовать старыми партийными связями, чтобы поддерживать их. Своими городами, округами и районами, своими исполнительными и законодательными органами Массачусетс должен призвать Национальное правительство перейти от политики рабства к политике Свободы. Массачусетс должен отказаться поддерживать любое Правительство, которое не прислушивается к этой просьбе.

Местные вопросы. — Настроения, которые вдохновляют Партию Свободы в оппозиции к рабству, должны естественно контролировать их поведение по всем вопросам местной политики. Друзья прав человека, они не могут относиться с безразличием ко всему, чем они ущемляются. Признавая Справедливость и Благодеяние как цель и задачу Правительства, они должны сочувствовать всем усилиям по расширению их власти. Пусть Правительство будет всегда справедливым. Пусть оно будет всегда благодетельным. Злоупотребления и несправедливости тогда исчезнут, и штат предстанет в моральном достоинстве истинной человечности. Если есть что-то в Содружестве, несовместимое с этими настроениями, это должно быть изменено. Это должно быть сделано не в духе политического эмпиризма, а с честным и разумным вниманием к практическим результатам.

Существует жалоба во многих, и даже противоположных кругах, на многочисленные корпорации, ежегодно создаваемые нашим Законодательным собранием, на значительное время, таким образом затрачиваемое на специальное законодательство, и, еще более, на влияние, которое эти корпорации способны оказывать на политические дела, распределяя патронаж, превышающий патронаж Национального правительства в пределах границ нашего штата. Не рассматривая эти вещи в деталях, невозможно избежать привлечения внимания к пагубному влиянию из этого источника. Об этом мы можем говорить со знанием дела. Усилия по постановке Национального правительства на сторону Свободы получили мало сочувствия от корпораций или от лиц, в значительной степени заинтересованных в них, но скорее встретили их оппозицию, иногда скрытую, иногда открытую, часто горькую и мстительную. Легко объяснить это. В корпорациях находится Денежная власть Содружества. До сих пор инстинкт собственности оказывался сильнее в Массачусетсе, чем инстинкт Свободы. Денежная власть соединила руки с Рабовладельческой властью. Эгоистичная, алчная, тонкая, тираническая, как и ее союзник, она не потерпит оппозиции. Она претендует на Содружество как на свое собственное и слишком успешно привлекает в свою поддержку тот нуждающийся талант и легкую добродетель, которые требуются для поддержания ее власти. Возможно, истинное средство от этого зла будет найдено в более просвещенном общественном мнении; тем временем мы должны делать то, что можем, чтобы ограничить это влияние, бдительным законодательством, если потребуется, но особенно направляя против него указующий перст щедрого негодования.

Естественное влияние Денежной власти еще более усиливается дефектами в нашей нынешней системе Представительства. Крупные города, особенно Бостон, избирая Представителей по общему списку, способны вернуть компактную делегацию, объединенную в политических мнениях, в то время как страна, через деления на малые города, практически подразделена на районы и выбирает Представителей, различающихся в мнениях. Тщательная оценка влияния, таким образом созданного, покажет, что Бостон один, фактически подающий 13 000 голосов, способен нейтрализовать 26 000 голосов, поданных всем западным Массачусетсом, включая Беркшир, Франклин, Хэмпшир и Хэмпден. Крупные города, которые являются местом Денежной власти, таким образом способны, хотя и будучи меньшинством, контролировать штат. Как и Рабовладельческая власть, они сильны от единства. Это злоупотребление требует поправки; и друзьям нашего дела предстоит настаивать на таких мерах, которые требует необходимость случая.

Наши кандидаты. — В исполнении нашего долга поддерживать наши принципы во все времена, на всех выборах, Национальных или штатных, мы выдвинули достопочтенного Стивена К. Филлипса из Салема в качестве нашего кандидата на пост губернатора. С уверенностью и гордостью мы просим для него вашей поддержки. Немногие в сообществе, долгой серией благодетельных услуг, заслужили такую же степень доброго расположения. В нем мы находим либеральное образование, смешанное с либеральным духом — опыт и богатство успешного купца, направленные в русла Благодеяния, и влияние, заработанное различными трудами, на различных постах чести и доверия, посвященное Человеческому Совершенствованию. Все великие дела, которые делают так много для обновления века, Воздержание, Образование, Мир, Свобода, имеют в нем осмотрительного, практичного, преданного, самопожертвенного друга. Ранее связанный с партией вигов и член Конгресса, избранный голосами вигов, он подал пример отречения от своей партии, когда она стала открыто неверной Свободе, и нерезервированным и благородным усилием сделал много для укрепления движения, в котором мы участвуем.

В качестве кандидата на пост вице-губернатора мы выдвигаем достопочтенного Джона Миллса из Спрингфилда, джентльмена безупречной жизни, с богатым опытом во многих сферах деятельности, ранее уважаемого члена Демократической партии, который занимал ответственные посты при правительствах штата и Нации и который, подобно г-ну Филлипсу, засвидетельствовал свою верность Свободе, отрекшись от партии, к которой принадлежал.

Сограждане, таковы наши принципы и таковы наши кандидаты. Присоединяйтесь к нам в их поддержке. Присоединяйтесь к нам, все, кто любит Свободу и ненавидит рабство. Присоединяйтесь к нам, все, кто дорожит Конституцией и Союзом. Помогите нам в усилиях увенчать их снова их ранней добродетелью. Присоединяйтесь к нам, все, кто чтит память отцов и хотел бы, чтобы их дух снова оживил Республику. Присоединяйтесь к нам, все, кто хотел бы, чтобы Национальное правительство управлялось в духе Свободы, а не в духе рабства. Случай неотложен. Активные, решительные усилия должны быть предприняты. Сынам Пилигримов и сынам Революции не подобает быть нейтральными в этом состязании. Таков был не нрав их отцов. В таком состязании нейтралитет — это измена правам человека. В вопросах чисто политических честный человек может стоять нейтрально; но какое истинное сердце может быть нейтральным, когда ставится четкий вопрос, который мы сейчас адресуем народу Массачусетса: «Вы за Свободу или вы за рабство?»

Наконец, мы обращаемся к моральным и религиозным настроениям Содружества. Когда они полностью тронуты, не может быть вопроса о результате. Мы призываем сочувствие кафедры. Пусть она проповедует избавление пленному. Мы призываем добрых людей всех сект и всех партий оказать свою поддержку. Вы все согласны с нашими ПРИНЦИПАМИ. Не противодействуйте им практически постоянным приверженностью национальной партии, враждебной им. Присоединяйтесь к провозглашению их через новую Партию Свободы.

Резолюции в конце Обращения опущены, будучи по характеру повторением, которое, как бы важно оно ни было в то время, имеет меньшую ценность как запись мнений.

ВАШИНГТОН — АБОЛИЦИОНИСТ.

Письмо в Boston Daily Atlas, 27 сентября 1849 г.

Обращение к народу Массачусетса, принятое Конвенцией Партии свободной земли, было подвергнуто яростной атаке, как видно из следующего ответа, написанного в отеле в Нью-Йорке, где г-н Самнер случайно остановился, когда увидел критику.

Нью-Йорк, отель «Ирвинг», 27 сентября 1849 г.

Господа, — Мое внимание было привлечено сегодня к статье в вашей газете от 25 сентября под названием «Г-н Самнер и его авторитеты», в которой меня обвиняют, среди прочего, в искажении мнений Вашингтона, особенно в следующем предложении в Обращении, недавно принятом Конвенцией Партии свободной земли в Вустере:—

«Первый Вашингтон открыто заявлял о своей близости к антирабовладельческим обществам и о том, что в поддержку любой законодательной меры по отмене рабства его голос никогда не будет отсутствовать».

Более близкое знакомство с мнениями нашего великого примера предотвратило бы автора в Atlas от ложного обвинения соседа. Это предотвратило бы его от утверждения, что письмо Роберту Моррису, из которого взята часть вышеуказанного утверждения, было написано более чем за десять лет до принятия Национальной Конституции, и от датирования его 1776 годом, когда письмо в действительности датировано 1786 годом.

Я не буду сомневаться в вашей готовности исправить несправедливость, которую вы допустили на столбцах Atlas, и поэтому прошу вас опубликовать эту заметку с прилагаемыми выдержками, показывающими мнения Вашингтона.

Из них будет видно, что Вашингтон открыто заявлял Бриссо де Варвилю в разговоре, который состоялся в 1788 году и был опубликован в 1791 году, что он радовался тому, что делалось в других штатах для эмансипации негров, — что он искренне желал распространения этого на свою собственную страну, — и, вопреки мнениям многих вирджинцев, прямо сказал, что он желал формирования антирабовладельческого общества и что он поддержал бы такое общество.

Будет видно также, что Вашингтон сказал Роберту Моррису в письме от 12 апреля 1786 года, что в поддержку любой законодательной меры по отмене рабства его голос не будет отсутствовать, — что он сказал Лафайету в письме от 10 мая 1786 года, что постепенная эмансипация, безусловно, могла бы и, несомненно, должна быть осуществлена, и притом законодательной властью, — что он сказал Джону Ф. Мерсеру в письме от 9 сентября 1786 года, что среди его первых желаний было увидеть принятым какой-либо план, по которому рабство в этой стране может быть отменено законом, — что он сказал сэру Джону Синклеру в письме от 11 декабря 1796 года, что Мэриленд и Вирджиния должны иметь, и в период не отдаленный, законы для постепенной отмены рабства, — и что по своему завещанию, датированному 9 июля 1790 [1799] года, он прямо освободил своих рабов.

Действуя таким образом и постоянно заявляя о своих настроениях в пользу отмены рабства, Вашингтон правильно называется аболиционистом.

Я не могу закончить, не исправив инсинуацию автора в Atlas, что это мое желание или что это желание партии Свободной земли вмешиваться через Конгресс в рабство в штатах. Это ошибка. Наша позиция такова. Те, кто несет ответственность за рабство, должны отменить его. Наши обязанности соразмерны нашим обязанностям. Мы на Севере несем ответственность за рабство повсюду в пределах юрисдикции Конгресса, и именно здесь мы должны приложить усилия, согласно принципам Вашингтона, чтобы отменить его законодательными действиями.

Более того, наши симпатии и пожелания успеха должны сопровождать каждое усилие в штатах по устранению этого великого зла. Мы должны присоединиться к Вашингтону в его восклицании Лафайету, узнав, что этот филантропический француз приобрел поместье в Кайенне с целью освобождения рабов на нем: «Дай Бог, чтобы подобный дух мог распространиться в целом в умах людей этой страны!»

Я не буду беспокоить вас никакими комментариями по поводу других критических замечаний в мой адрес со стороны автора в Atlas.

Я, господа, ваш покорный слуга,

Чарльз Самнер.

Редакторам Atlas.

МНЕНИЯ ВАШИНГТОНА О РАБСТВЕ.

«У него, тем не менее (должен ли я это сказать?), многочисленная толпа рабов; но с ними обращаются с величайшей человечностью — хорошо кормят, хорошо одевают и держат на умеренной работе; они благословляют Бога без конца за то, что он дал им такого хорошего хозяина. Это задача, достойная души столь возвышенной, столь чистой и столь бескорыстной, — начать революцию в Вирджинии, подготовить путь для эмансипации негров. Этот великий человек заявил мне, что он радовался тому, что делалось в других штатах по этому предмету, что он искренне желал распространения этого в своей собственной стране; но он не скрывал, что есть еще много препятствий, которые нужно преодолеть, — что опасно слишком энергично наносить удар по предрассудку, который начал уменьшаться, — что время, терпение и информация не преминут победить его. Почти все вирджинцы, добавил он, верят, что свобода черных не может скоро стать всеобщей. Это причина, почему они не желают формировать общество, которое может дать опасные идеи их рабам. Есть другое препятствие: большие плантации, из которых состоит штат, делают необходимым для людей жить так рассеянно, что частые встречи общества были бы трудны».

«Я ответил, что вирджинцы в заблуждении — что, очевидно, рано или поздно негры получат свою свободу повсюду. Это, значит, в интересах ваших соотечественников подготовить путь к такой революции, стараясь примирить восстановление прав черных с интересом белых. Средства, необходимые для принятия к этому эффекту, могут быть только работой ОБЩЕСТВА; и достойно Спасителя Америки поставить себя во главе их и открыть дверь свободы тремстам тысячам несчастных существ своего собственного штата. Он сказал мне, что он желал формирования ОБЩЕСТВА и что он поддержал бы его; но что он не думал, что момент благоприятен». — Разговор с Вашингтоном, в Новых путешествиях Бриссо де Варвиля в Соединенных Штатах в 1788 году, опубликованных в 1791 году и переведенных в 1792 году.

«Я могу только сказать, что нет человека живущего, который желал бы более искренне, чем я, увидеть принятым план для отмены его [рабства]; но есть только один правильный и эффективный способ, которым это может быть достигнуто, и это — законодательной властью; и это, насколько хватит моего голоса, никогда не будет отсутствовать». — Письмо Вашингтона Роберту Моррису, 12 апреля 1786 г.

«Доброжелательность вашего сердца, мой дорогой Маркиз, настолько заметна во всех случаях, что я никогда не удивляюсь никаким новым доказательствам ее; но ваша недавняя покупка поместья в Колонии Кайенна с целью освобождения рабов на нем — это щедрое и благородное доказательство вашей человечности. Дай Бог, чтобы подобный дух мог распространиться в целом в умах людей этой страны! Но я отчаиваюсь увидеть это. Некоторые петиции были представлены Ассамблее на ее последней сессии для отмены рабства; но они едва могли получить чтение. Пустить рабов на волю сразу, я действительно верю, было бы продуктивно для многих неудобств и вреда; но постепенно это, безусловно, могло бы и, несомненно, должно быть осуществлено, и притом законодательной властью». — Письмо Вашингтона Лафайету, 10 мая 1786 г.

«Я никогда не намерен, если только какие-либо особые обстоятельства не принудят меня к этому, владеть другим рабом путем покупки, будучи среди моих первых желаний увидеть принятым какой-либо план, по которому рабство в этой стране может быть отменено законом». — Письмо Вашингтона Джону Ф. Мерсеру, 9 сентября 1786 г.

«Из того, что я сказал, вы заметите, что нынешние цены на земли в Пенсильвании выше, чем они в Мэриленде и Вирджинии, хотя они не высшего качества, ... [среди других причин] потому что здесь есть законы для постепенной отмены рабства, которых ни один из двух штатов, выше упомянутых, не имеет в настоящее время, но которые нет ничего более верного, чем то, что они должны иметь, и в период не отдаленный». — Письмо Вашингтона сэру Джону Синклеру, 11 декабря 1796 г.

«После кончины моей жены, это моя воля и желание, чтобы все рабы, которых я держу по своему собственному праву, получили свою свободу. Освободить их при ее жизни было бы, хотя и искренне желаемо мною, сопряжено с такими непреодолимыми трудностями, из-за их смешения путем брака с рабами, полученными в приданое, что вызвало бы самые болезненные ощущения, если не неприятные последствия для последних, в то время как оба описания находятся в пользовании одного и того же владельца; не будучи в моей власти, согласно владению, которым удерживаются рабы, полученные в приданое, освободить их.... И я, более того, наиболее остро и наиболее торжественно предписываю моим исполнителям, ниже названным, или выжившим из них, видеть, что этот пункт относительно рабов, и каждая его часть, были религиозно выполнены в эпоху, в которую он направлен иметь место, без уклонения, небрежности или задержки, после того как урожаи, которые могут быть тогда на земле, будут собраны, особенно что касается пожилых и немощных; видя, что регулярный и постоянный фонд установлен для их поддержки, до тех пор пока есть субъекты, требующие его; не полагаясь на неопределенное обеспечение, которое должно быть сделано индивидами». — Завещание Вашингтона, датированное 9 июля 1790 [1799] г.

РАВЕНСТВО ПЕРЕД ЗАКОНОМ:

НЕКОНСТИТУЦИОННОСТЬ ОТДЕЛЬНЫХ ЦВЕТНЫХ ШКОЛ В МАССАЧУСЕТСЕ.

Аргумент перед Верховным судом Массачусетса, по делу Сары К. Робертс против города Бостона, 4 декабря 1849 г.

Этот аргумент, хотя и адресованный Верховному суду Массачусетса, в основном национален и универсален по темам, так что он применим везде, особенно в нашей стране, где любая дискриминация в образовательных возможностях основана на расе или цвете кожи. Это оправдание Равных Прав в Общих Школах. Термин «Равенство перед Законом» был здесь впервые введен в наши дискуссии. Он не встречается в Общем праве, ни до недавнего времени в английском языке. Это перевод с французского, откуда г-н Самнер взял его.

Верховный суд выслушал аргумент и в своем мнении сделал комплимент адвокату; но они не взяли на себя ответственность аннулировать несправедливую дискриминацию. После изложения требования Равенства перед Законом, Главный судья Шоу свел его к очень малым пропорциям, когда сказал, что оно означало «только то, что права всех, как они установлены и регулируются законом, одинаково имеют право на отеческое рассмотрение и защиту закона для их поддержания и безопасности». Это сделало его означающим ничего; но таково было решение. Victrix causa была не менее ненавистна г-ну Самнеру, который никогда не переставал сожалеть о возможности, упущенной Судом, внести бессмертный прецедент в признание и защиту прав человека.

Ошибка Суда была исправлена Законодательным собранием Массачусетса, которое в 1855 году постановило следующее:—

«При определении квалификаций учащихся, принимаемых в любую Публичную Школу или любую Районную Школу в этом Содружестве, не должно делаться никакого различия по причине расы, цвета кожи или религиозных мнений заявителя или учащегося».

Другими разделами ребенок, исключенный по такой причине, имел право на «убытки за это в иске о деликте», с иском об открытии доказательств. Затем последовала эта дополнительная защита:—

«Каждое лицо, принадлежащее к Школьному комитету, по чьим правилам или указаниям любой ребенок должен быть исключен из такой школы, и каждый учитель любой такой школы, должен, по заявлению родителя или опекуна любого такого ребенка, заявить в письменной форме основания и причины такого исключения».

После этого законодательства Равные Права преобладали в Общих Школах Массачусетса, и никто не вернулся бы к более ранней системе.

С г-ном Самнером в этом деле был связан Роберт Моррис, эсквайр, цветной адвокат.

Да будет угодно вашим Честям:—

Может ли быть сделана какая-либо дискриминация по причине расы или цвета кожи среди детей, имеющих право на преимущество наших Общих Школ согласно Конституции и Законам Массачусетса? Это вопрос, который Суд сейчас должен услышать, рассмотреть и решить.

Или, излагая вопрос с большей детализацией и с более конкретным применением к фактам настоящего дела, наделен ли Комитет, имеющий надзор за Общими Школами Бостона, властью, согласно Конституции и Законам Массачусетса, исключать цветных детей из школ и принуждать их искать образование в отдельных школах, отведенных только для цветных детей, на расстояниях от их домов менее удобных, чем школы, открытые для белых детей?

Этот важный вопрос возникает в иске цветного ребенка всего пяти лет, который, через своего ближайшего друга, судит город Бостон за убытки по причине отказа принять ее в одну из Общих Школ.

Было бы трудно представить какой-либо случай, взывающий более сильно к вашему лучшему суждению, рассматриваете ли вы стороны или предмет. С одной стороны — город Бостон, сильный в богатстве, влиянии, характере; с другой стороны — маленький ребенок, униженного цвета, скромных родителей и все еще в периоде естественного младенчества, но сильный от самой своей слабости и от неудержимых симпатий добрых людей, которые, по божественной компенсации, приходят на помощь слабым. Этот маленький ребенок просит у ваших рук свои личные права. Делая так, она призывает вас решить вопрос, который касается личных прав других цветных детей — который касается Конституции и Законов Содружества — который касается того особого института Новой Англии, Общих Школ — который касается фундаментальных принципов прав человека — который касается христианского характера этого сообщества. Такие стороны и такие интересы справедливо бросают вызов вашему серьезному вниманию.

Хотя эта дискуссия сейчас впервые вынесена перед судебный трибунал, она не чужда публике. В Школьном комитете Бостона в течение пяти лет она была поводом для раздора. Не менее четырех различных отчетов, два большинства и два меньшинства, формирующих брошюры солидных размеров, посвященные этому вопросу, были сделаны этому Комитету и впоследствии опубликованы. Мнения ученых адвокатов были привлечены. Противоречие, покидая эти регулярные каналы, переполнило газетную прессу, и многочисленные статьи появились, поддерживая противоположные стороны. Наконец, она достигла этого трибунала. В вашей власти заставить ее утихнуть навсегда.

ВОПРОС ИЗЛОЖЕН.

Забывая многие темы и все пылы, до сих пор смешивавшиеся с противоречием, я буду стремиться представить вопрос в его юридическом свете, как подобает привычкам этого трибунала. Это вопрос юриспруденции, по которому вы должны вынести суждение. Но я не могу забыть, что принципы морали и естественной справедливости лежат в основании всей юриспруденции. Никакая ссылка на них не может быть неуместной в дискуссии перед этим Судом.

О Равенстве я буду говорить не только как о настроении, но как о принципе, воплощенном в Конституции Массачусетса и обязательном для суда и гражданина. Моим долгом будет показать, что этот принцип, после нахождения своего пути в нашу Конституцию штата, был признан в законодательстве и судебных решениях. Рассматривая затем обстоятельства этого дела, будет легко показать, как полностью они нарушают Конституцию, законодательство и судебные разбирательства — во-первых, подвергая цветных детей неудобству, несовместимому с требованиями Равенства, и, во-вторых, устанавливая систему Касты, ненавистную, как у индусов, — приводя к заключению, что Школьный комитет не имеет такой власти, какую он осуществил, и что долг Суда — отменить их несправедливый подзаконный акт. В ходе этой дискуссии я покажу истинную идею наших Общих Школ и ошибочность претензии, что любое исключение или дискриминация, основанные на расе или цвете кожи, могут быть совместимы с Равными Правами.

Открывая этот аргумент, я начинаю естественно с фундаментального предложения, которое, будучи однажды установленным, делает заключение неотразимым. Согласно Конституции Массачусетса, все люди, без различия расы или цвета кожи, равны перед законом. В изложении этого предложения я использую язык, который, хотя и новый в нашей стране, имеет преимущество точности.

РАВЕНСТВО ПЕРЕД ЗАКОНОМ: ЕГО ЗНАЧЕНИЕ.

Возможно, я мог бы оставить это утверждение без единого слова комментария. Равенство людей не будет прямо отрицаться в данном случае; и все же в последнее время на него нападают так часто, что, надеюсь, я не покажется, что я излишне трачу ваше время, пытаясь показать, что понимается под этим термином, когда он используется в законах, конституциях или других политических документах. Здесь я сталкиваюсь с распространенным заблуждением. Лорд Брум в своей недавней работе по политической философии с некоторой остротой заявляет, что «понятие равенства или чего-либо, приближающегося к равенству, среди различных членов любого сообщества является совершенно диким и фантастическим». Г-н Кэлхун в Сенате Соединенных Штатов нападает как на принцип, так и на форму его изложения. Он без колебаний заявляет, что утверждение в Декларации независимости является «самой ложной и опасной из всех политических ошибок», — что оно «сделало больше для замедления дела свободы и цивилизации, и делает больше в настоящее время, чем все другие причины вместе взятые», — что «долгое время оно пребывало в бездействии, но с течением времени начало прорастать и приносить свои ядовитые плоды». Если бы эти два выдающихся авторитета решили понять масштаб и применение используемого таким образом термина, часть их возражений, если не все, исчезла бы. Чтобы мы могли лучше оценить его значение и ограничения, я побужден показать происхождение и развитие этого чувства, которое, наконец, созрев в формулу гражданского и политического права, было воплощено в Конституции Массачусетса.

Равенство как чувство рано лелеялось великодушными душами. Оно проявлялось в мечтах античной философии и было провозглашено Сенекой, когда в утешительном письме о смерти он сказал: Prima enim pars Æquitatis est Æqualitas: «Главная часть справедливости — это равенство». Но лишь с приходом истин христианской религии оно было провозглашено с убедительной силой. Здесь мы узнаем, что Бог нелицеприятен — что Он Отец всех, и что мы все Его дети и братья друг другу. Когда Спаситель дал нам молитву Господню, Он преподал возвышенное учение о человеческом братстве, охватывающее равенство людей.

Медленно это чувство проникало в государство. Весь строй правления был несовместим с ним. Наследственная монархия, сословие дворянства и сложные ранги высших и низших, установленные феодальной системой, — все они провозглашают не равенство, а неравенство людей, и все они сговариваются увековечить это неравенство. Каждый младенец королевской крови, каждый дворянин, каждый вассал — это наглядный пример того, что, каковы бы ни были предписания религии или чувства сердца, люди при этих институтах не рождаются равными.

Самые смелые политические реформаторы ранних времен не решались провозгласить эту истину, да и не осознавали ее по-настоящему. Кромвель обезглавил своего короля, но обеспечил верховную власть в порядке наследования своему старшему сыну. Его более возвышенному современнику, Джону Мильтону, было суждено в поэтическом видении прийти в восторг

«С прекрасным Равенством, братским состоянием».

Сидни, погибший мучеником за либеральное дело, черпал свое вдохновение из классических, а не христианских источников. Примеры Греции и Рима питали его душу. Английская революция 1688 года, отчасти силой, отчасти голосом народа, изменила престолонаследие и, если мы можем верить лояльным англичанам, обеспечила установление свободы по всей стране. Но Билль о правах не провозгласил, а гений Сомерса или Мейнарда не постиг политическую аксиому о том, что все люди рождаются равными. Она может найти признание у англичан в наши дни, но она отвергается английскими институтами.

Я не хотел бы забывать раннее свидетельство «рассудительного» Хукера, который в своем мастерском труде «О церковном устройстве» останавливается на равенстве людей по природе, или последующее свидетельство Локка в его «Двух трактатах о правлении», который, цитируя Хукера, утверждает от себя, что «существа одного вида и ранга, беспорядочно рожденные для всех тех же преимуществ природы и использования тех же способностей, должны также быть равны друг другу, без подчинения или зависимости». Хукер и Локк видели равенство людей в естественном состоянии; но их высказывания нашли больше признания по ту сторону Ла-Манша, чем в Англии.

Именно во Франции мы должны искать самое раннее развитие этой идеи, ее наиболее полное разъяснение и ее наиболее полное, точное и логическое выражение. В середине прошлого века появилась знаменитая «Энциклопедия», отредактированная Дидро и Д'Аламбером. Это замечательное произведение, где наука, религия и правительство обсуждаются с революционной свободой, содержит статью о равенстве, впервые опубликованную в 1755 году. Здесь мы находим самое смелое выражение этого чувства до того времени. «Естественное равенство», — говорит этот авторитет, — «это то, которое существует между всеми людьми только в силу их природы. Это равенство является принципом и фундаментом свободы. Естественное или моральное равенство, следовательно, основано на устройстве человеческой природы, общей для всех людей, которые рождаются, растут, существуют и умирают одинаковым образом. Поскольку человеческая природа оказывается одинаковой у всех людей, ясно, что согласно закону природы каждый должен уважать и относиться к другим как к существам, которые естественно равны ему самому, — то есть, которые являются людьми, так же как и он сам». Затем отмечается, что политическое и гражданское рабство нарушает это равенство; и все же неравенства дворянства в государстве допускаются без осуждения. Намекая на них, просто говорится, что «те, кто возвышен над другими, должны относиться к своим подчиненным как к естественно равным им, избегая всякого насилия, не требуя ничего сверх того, что им причитается, и требуя с человечностью то, что им бесспорно причитается».

Учитывая период, когда была написана эта статья, мы поражаемся не столько ее расплывчатости и неполноте, сколько ее смелости и великодушию. Распутный деспотизм Людовика XV отравлял Францию. Приемные короля были переполнены эгоистичными дворянами и льстивыми придворными. Советы правительства контролировались королевскими любовницами. Король всего за несколько лет до этого, вопреки равенству — но в полном согласии с поведением школьного комитета в Бостоне, — основал военную школу только для дворян, перенеся в образование различие каст. В такой период «Энциклопедия» поступила правильно, высказав важную и эффективную истину. Чувство равенства было полностью провозглашено. И мы не должны разочаровываться в том, что в те ранние дни даже самые смелые философы не осознавали адекватно или, если осознавали, не осмеливались высказать нашу аксиому свободы.

Так обстоит дело со всеми моральными и политическими идеями. Сначала появляясь как чувство, они пробуждают благородный импульс, наполняя душу великодушным сочувствием и поощряя к созвучным усилиям. Медленно признанные, они в конечном итоге переходят в формулу, чтобы действовать в соответствии с ней, применять ее, защищать в делах жизни как принципы.

Почти одновременно с этой статьей в «Энциклопедии» наше внимание привлекает бедный одиночка скромного происхождения, родившийся в Женеве, в Швейцарии, с беспорядочным образованием и жизнью, скиталец с родины, наслаждающийся временным домом во Франции, — Жан-Жак Руссо. Обладая дерзким гением, не ставя ни во что общепринятые мнения, он прославился эксцентричным эссе «О происхождении неравенства между людьми», где он отстаивал иррациональный парадокс, что люди счастливее в естественном состоянии, чем при законах цивилизации. Позже появилась его знаменитая работа «Об общественном договоре». В обеих чувство равенства призывается против злоупотреблений общества, и используется язык, стремящийся далеко за пределы равенства в гражданских и политических правах. Видное положение, отведенное с тех пор размышлениям Руссо, и их влияние на распространение этого чувства сделали бы этот очерк неполным без упоминания о нем; но он учил людей скорее чувствовать, чем знать, и в его словах больше вдохновения, чем точности.

Французская революция была близка. Тот великий взрыв ради эмансипации был выражением этого чувства. Здесь оно получило четкое и авторитетное провозглашение. В конституциях правительства, последовательно принимаемых среди мук кровавой борьбы, равенство людей постоянно провозглашалось. Короли, дворяне и все различия по рождению исчезли перед этой могучей и торжествующей истиной.

Эти конституции показывают величие принципа и то, как он был объяснен и проиллюстрирован. Конституция 1791 года в своей первой статье провозглашает, что «люди рождаются и остаются свободными и равными в своих правах». Эта великая декларация была объяснена в шестой статье: «Закон есть выражение общей воли... Он должен быть одинаковым для всех, защищает ли он или наказывает. Все граждане, будучи равными в его глазах, одинаково допустимы ко всем достоинствам, местам и общественным должностям, в соответствии с их способностями и без иных различий, кроме их добродетелей и талантов». В конце Декларации прав есть такое дальнейшее объяснение: «Национальное собрание, желая установить французскую конституцию на принципах, которые оно только что признало и провозгласило, безвозвратно отменяет институты, которые ограничивали свободу и равенство прав. Больше нет дворянства, или пэрства, или наследственных различий, или различия сословий, или феодального правления, или вотчинных юрисдикций, или каких-либо титулов, наименований или прерогатив, из них вытекающих, или каких-либо рыцарских орденов, или каких-либо корпораций или знаков отличия, для которых требовались доказательства дворянства, или которые предполагали различия по рождению, или какого-либо иного превосходства, кроме превосходства государственных служащих при исполнении ими своих функций... Больше нет для какой-либо части нации или для какого-либо индивида никаких привилегий или исключений из общего права всех французов».

В порывистом настроении Кондорсе выдвинул еще одну Декларацию прав 15 февраля 1793 года. Здесь содержатся новые внушения равенства. Статья первая помещает равенство среди естественных, гражданских и политических прав человека. Статья седьмая гласит: «Равенство состоит в том, что каждый индивид может пользоваться одними и теми же правами». Статья восьмая: «Закон должен быть равным для всех, вознаграждает ли он или наказывает, защищает ли он или подавляет». Статья девятая: «Все граждане допустимы ко всем общественным местам, должностям и функциям. Свободные люди не знают иных мотивов предпочтения в своем выборе, кроме талантов и добродетелей». Статья двадцать третья: «Образование — это потребность всех, и общество обязано им в равной степени всем своим членам». Статья тридцать вторая: «Существует угнетение, когда закон нарушает естественные, гражданские и политические права, которые он должен гарантировать. Существует угнетение, когда закон нарушается государственными служащими при его применении к отдельным случаям». Здесь снова то же постоянное свидетельство, подкрепленное сопроводительным отчетом, объясняющим Конституцию, где сказано: «Всякая наследственная политическая власть является в то же время очевидным нарушением естественного равенства и абсурдным институтом, поскольку она предполагает наследование качеств, необходимых для выполнения общественной функции. Каждое исключение из общего права, сделанное в пользу индивида, — это удар, нанесенный правам всех». И в другой части того же отчета «суверенитет народа, равенство между людьми, единство Республики» объявлены «руководящими принципами, всегда присутствующими при формировании Конституции».

Затем последовала Конституция июня 1793 года, объявляющая в своей второй статье, что естественными и неотъемлемыми правами человека являются «равенство, свобода, безопасность, собственность». В следующей статье мы точно узнаем, что имеется в виду под равенством, когда она гласит: «Все люди равны по природе и перед законом». Столь справедливым и захватывающим было это определение, которое мы встречаем здесь впервые, что оно сохраняло свое место на протяжении всех политических превратностей Франции, при Директории, Консульстве, Империи, Реставрации и конституционном правительстве Луи-Филиппа. Это было завоевание, которое, будучи достигнутым, никогда не было оставлено. Каждая хартия и конституция подтверждали его. Хартия Луи-Филиппа свидетельствует следующее: «Французы равны перед законом, каковы бы ни были их титулы и ранги». И его использование не ограничивалось Францией. Оно перешло в другие конституции, и Наполеон, который так часто попирал права равенства, продиктовал полякам декларацию, что все лица равны перед законом. Таким образом, эта фраза не только французская, но и континентальная, хотя никогда не была английской.

Признавая эту конкретную форму речи более специфичной и удовлетворительной, чем утверждение, что все люди рождаются равными, невозможно не вспомнить, что она находит прототип в древнегреческом языке, где, согласно Геродоту, «правление многих имеет самое прекрасное имя из всех, [греч.: isonomia], исономия», что можно определить как «Равенство перед законом». Таким образом, в эпоху, когда равенство перед законом было практически неизвестно, этот замечательный язык, благодаря своей всеохватности и гибкости, предоставил единственное слово, не найденное в современных языках, чтобы выразить идею, практически признанную только в наше время. Такое слово в нашем собственном языке, как замена равенства, могло бы предотвратить критику, которой подвергается эта декларация.

РАВЕНСТВО ПО КОНСТИТУЦИИ МАССАЧУСЕТСА И ДЕКЛАРАЦИИ НЕЗАВИСИМОСТИ.

Путь теперь подготовлен к рассмотрению природы равенства, обеспеченного Конституцией Массачусетса. Декларация независимости, последовавшая за французской «Энциклопедией» и политическими трудами Руссо, провозглашает среди самоочевидных истин: «что все люди созданы равными; что они наделены своим Творцом определенными неотъемлемыми правами; что среди них — жизнь, свобода и стремление к счастью». Конституция Массачусетса повторяет ту же истину в другой форме, говоря в своей первой статье: «Все люди рождаются свободными и равными и имеют определенные естественные, существенные и неотъемлемые права, среди которых можно считать право на пользование и защиту своей жизни и свободы». Другая статья объясняет, что имеется в виду под равенством, говоря: «Ни один человек, ни корпорация или ассоциация людей не имеют иного права на получение преимуществ или особых и исключительных привилегий, отличных от тех, что есть у сообщества, кроме того, что проистекает из соображений услуг, оказанных обществу; и поскольку это право по своей природе не является ни наследственным, ни передаваемым детям, или потомкам, или родственникам по крови, идея человека, рожденного магистратом, законодателем или судьей, абсурдна и неестественна». Этот язык в своем естественном значении осуждает любую форму неравенства в гражданских и политических институтах.

Эти декларации, хотя по времени они предшествуют более полным декларациям Франции, могут быть истолкованы в свете последних. Очевидно, они стремятся провозгласить тот же принцип. Это декларации прав; и используемый язык, хотя и носит общий характер, очевидно ограничен теми вопросами, которые входят в замысел декларации прав. И позвольте мне сказать, что это детский софизм — приводить любое физическое или умственное неравенство в качестве аргумента против равенства прав.

Очевидно, что люди не рождаются равными по физической силе или умственным способностям, по красоте формы или здоровью тела. Разнообразие или неравенство в этих отношениях — это закон творения. Из этой разницы проистекает божественная гармония. Но это неравенство ни в чем не противоречит полному гражданскому и политическому равенству.

Равенство, провозглашенное нашими отцами в 1776 году и ставшее основным законом Массачусетса в 1780 году, было равенством перед законом. Его целью было стереть все политические или гражданские различия и упразднить все институты, основанные на рождении. «Все люди созданы равными», — говорит Декларация независимости. «Все люди рождаются свободными и равными», — говорит Билль о правах Массачусетса. Это не пустые слова. В сфере их влияния ни один человек не может быть создан, ни один человек не может родиться с гражданскими или политическими привилегиями, которыми не пользуются в равной степени все его сограждане; также не может быть установлен никакой институт, признающий различие по рождению. Вот Великая хартия каждого человеческого существа, вдыхающего жизненный воздух на этой земле, каково бы ни было его положение и кто бы ни были его родители. Он может быть бедным, слабым, смиренным или черным — он может быть кавказской, еврейской, индейской или эфиопской расы — он может быть французского, немецкого, английского или ирландского происхождения; но перед Конституцией Массачусетса все эти различия исчезают. Он не бедный, слабый, смиренный или черный; и он не кавказец, еврей, индеец или эфиоп; и он не француз, немец, англичанин или ирландец; он — человек, равный всем своим собратьям. Он один из детей государства, которое, как беспристрастный родитель, относится ко всем своим потомкам с равной заботой. Некоторым оно может справедливо распределить более высокие обязанности, в соответствии с более высокими способностями; но оно приветствует всех за своим равным гостеприимным столом. Государство, подражая божественной справедливости, нелицеприятно.

Здесь дворянство не может существовать, потому что это привилегия по рождению. Но та же анафема, которая поражает и изгоняет дворянство, должна также поразить и изгнать любую форму дискриминации, основанную на рождении —

«Хотя он черен, хотя ты был бы белоснежен».

РАВЕНСТВО ПО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВУ МАССАЧУСЕТСА.

Законодательное собрание Массачусетса, в полном согласии с Конституцией, не делало никакой дискриминации по расовому или цветовому признаку при создании общих школ.

Любая такая дискриминация законами была бы неконституционной и недействительной. Но Законодательное собрание было слишком справедливым и великодушным, слишком внимательным к Биллю о правах, чтобы установить какую-либо такую привилегию рождения. Язык статутов носит общий характер и применяется в равной степени ко всем детям, независимо от расы или цвета кожи.

Положения закона озаглавлены «Об общественных школах», что означает наши общие школы. На них мы должны смотреть, чтобы установить, что составляет общественную школу. Только те, что установлены в соответствии с законом, могут быть законно таковыми. Они могут, по сути, быть более или менее общественными; однако, если они не подпадают под условия закона, они не составляют часть прекрасной системы наших общественных школ — они не являются общественными школами, или, как я предпочитаю их называть, общими школами. Эти два термина используются как идентичные; но последний — это тот, под которым они были известны раньше всего, в то время как он наиболее показателен для их всеохватывающего характера. «Общий» в праве определяется как «открытая земля, одинаково используемая многими людьми»; и то же слово, когда используется как прилагательное, определяется лексикографами как «принадлежащий одинаково многим или общественности», тем самым утверждая равенство.

Если мы изучим текст этого статута, мы не найдем ничего, что подтверждало бы правило исключения, которое было установлено. Первый раздел предусматривает, что «в каждом городе, содержащем пятьдесят семей или домовладельцев, должна содержаться каждый год за счет города, учителем или учителями компетентной способности и хорошей морали, одна школа для обучения детей орфографии, чтению, письму, английской грамматике, географии, арифметике и хорошему поведению, на срок шесть месяцев, или две или более таких школ, на сроки времени, которые вместе будут эквивалентны шести месяцам». Второй, третий и четвертый разделы предусматривают количество таких школ в городах, имеющих соответственно сто, сто пятьдесят и пятьсот семей или домовладельцев. Нет языка, признающего какую-либо дискриминацию по расе или цвету кожи. Таким образом, в каждом городе школы, одна или несколько, предназначены «для обучения детей» вообще — не детей какого-либо конкретного класса или расы или цвета кожи, а детей — имея в виду детей города, где находятся школы.

Пятый и шестой разделы предусматривают школу, в определенных случаях, где должны изучаться дополнительные предметы, которая «должна содержаться для блага всех жителей города». Язык здесь не признает никакой дискриминации среди детей, но, кажется, прямо исключает ее.

В соответствии с этими разделами находится своеобразная фразеология памятного колониального закона 1647 года, основавшего общие школы, «с той целью, чтобы обучение не было похоронено в могилах наших предков». Этот закон обязывал городки, имеющие пятьдесят домовладельцев, «немедленно назначить одного в своих городах, чтобы учить всех таких детей, которые будут обращаться к нему, писать и читать». Здесь снова нет дискриминации среди детей. Все должны быть обучены.

На этом законодательстве были построены общие школы Массачусетса. Раздел пересмотренных статутов и статут 1838 года, выделяющий небольшие суммы, в порядке взноса из школьного фонда, на поддержку общих школ среди индейцев, не вмешиваются в эту систему. Они имеют аномальный характер всего законодательства, касающегося индейцев. Однако не представляется, что отдельные школы установлены законом среди индейцев, ни что индейцы каким-либо образом исключены из общих школ в их районе.

Я заключаю по этому пункту, что в Массачусетсе есть только одна общественная школа. Это общая школа, одинаково свободная для всех жителей. Нет ничего, что устанавливало бы исключительную или отдельную школу для какого-либо конкретного класса, богатого или бедного, католика или протестанта, белого или черного. В глазах закона есть только один класс, где все интересы, мнения, условия и цвета смешиваются в гармонии — не исключая никого, следовательно, охватывая всех.

РАВЕНСТВО ПО СУДЕБНЫМ РЕШЕНИЯМ.

Суды Массачусетса, в гармонии с Конституцией и законами, никогда не признавали никакой дискриминации, основанной на расе или цвете кожи, в управлении общими школами, но постоянно провозглашали равные права всех жителей.

Есть только несколько решений, касающихся этого предмета, но они дышат одним духом. Чувство равенства оживляет их все. В деле «Содружество против Дедхэма» (16 Mass. R., 146), провозглашая равные права всех жителей, как в грамматических, так и в окружных школах, суд сказал:—

«Школы, требуемые статутом, должны поддерживаться для блага всего города, поскольку мудрая политика закона состоит в том, чтобы дать всем жителям равные привилегии для образования их детей в общественных школах. Также не в силах большинства лишать меньшинство этой привилегии... Каждый житель города имеет право участвовать в преимуществах обоих описаний школ; и город не компетентен устанавливать грамматическую школу для блага одной части города с исключением другой, хотя деньги, собранные на поддержку школ, могут быть в других отношениях справедливо распределены».

Здесь равенство от начала до конца.

В деле «Уитингтон против Эвелета» (7 Pick. R., 106) суд говорит, что они «все удовлетворены тем, что власть, данная городам определять и устанавливать границы школьных округов, может быть исполнена только путем географического деления города для этой цели». Ограничение округа, являющееся чисто личным, было признано недействительным. Этот же принцип был снова признан в деле «Перри против Довера» (12 Pick. R., 213), где суд говорит: «Города, исполняя власть формировать школьные округа, обязаны делать это так, чтобы включить каждого жителя в какой-либо из округов. Они не могут законно опустить кого-либо и тем самым лишить их преимуществ нашей бесценной системы свободных школ». Таким образом, в каждой точке суд охранял равные права всех.

Конституция, законодательство и судебные решения Массачусетса теперь были рассмотрены. Мы видели, что предполагается равенством, обеспеченным Конституцией, — также что предполагается системой общих школ, как установлено законами Содружества и проиллюстрировано решениями Верховного суда. Путь теперь подготовлен к рассмотрению особенностей в настоящем деле и к применению принципа, таким образом признанного в Конституции, законах и судебных решениях.

ОТДЕЛЬНЫЕ ШКОЛЫ НЕСОВМЕСТИМЫ С РАВЕНСТВОМ.

Легко увидеть, что исключение цветных детей из общественных школ является постоянным неудобством для них и их родителей, которое белые дети и белые родители не обязаны терпеть. Здесь факты ясны и неопровержимы, показывая явное нарушение равенства. Черные и белые не равны перед законом. Я в недоумении, как кто-либо может утверждать, что они равны.

Среди правил комитета начальной школы есть одно на этот счет. «Ученики должны ходить в школу, ближайшую к их месту жительства. Заявители на прием в наши школы (за исключением и с оговоркой, упомянутыми в предыдущем правиле) имеют особое право поступать в школы, ближайшие к их месту жительства». Исключение здесь — «тех, для кого было сделано специальное положение» в отдельных школах, — то есть цветных детей.

В этом правиле — без прискорбного исключения — часть красоты, столь заметной в наших общих школах. Гордость Англии в том, что через множество судов правосудие доставляется к дверям каждого человека. Это может быть также гордостью наших общих школ, что через множество школ образование в Бостоне доставляется к дверям каждого белого человека. Но оно не доставляется к дверям каждого черного человека. Он обязан идти за ним, ехать за ним, идти пешком за ним — часто на большое расстояние. Факты в настоящем деле не так сильны, как те, что в других делах, известных мне. Но здесь маленький ребенок, всего пяти лет, вынужден, если посещает ближайшую африканскую школу, идти на расстояние двух тысяч ста футов от своего дома, в то время как ближайшая начальная школа находится всего в девятистах футах, и, делая это, она проходит мимо не менее пяти различных начальных школ, составляющих часть наших общих школ и открытых для белых детей, все из которых закрыты для нее. Конечно, это не равенство перед законом.

Такой факт достаточен, чтобы определить это дело. Если на него ответят предположением, что неудобство тривиально и такое, которое закон не заметит, я отвечу, что именно такое оно и есть, чтобы выявить существующее неравенство, и поэтому закон не может не заметить его. Есть максима прославленного юриста Дюмулена, великого юриста Франции, которая учит, что даже тривиальный факт может дать повод для важного применения закона: «Ибо малая деталь факта вызывает большое различие в праве». Также из лучших примеров нашей истории мы узнаем, что незначительность факта не может затмить величие принципа, поставленного на карту. Это был ничтожный налог на чай, введенный парламентом, где они не были представлены, который побудил наших отцов к борьбе Революции. Они не чувствовали неудобства налога, но они чувствовали его угнетение. Они пошли на войну ради принципа. Пусть же не говорят, что в настоящем деле неудобство слишком незначительно, чтобы оправдать призыв, который я делаю от имени цветных детей за равенство перед законом.

Заглядывая за пределы фактов этого дела, очевидно, что неудобство от исключения цветных детей таково, что серьезно затрагивает комфорт и положение африканской расы в Бостоне. Две начальные школы, открытые для них, находятся на Белкнап-стрит и Сан-Корт. Мне не нужно добавлять, что весь город усеян школами, открытыми для белых детей. Цветные родители, беспокоящиеся об образовании своих детей, вынуждены жить по соседству со школами, собираться вокруг них — как в восточных странах люди собираются у фонтана или колодца. Свобода, которая принадлежит белому человеку, выбирать свой дом, не принадлежит им. Склонность или бизнес или экономия могут призвать их в другую часть города; но они ограничены ради своих детей. Нет такого ограничения на белого человека; ибо он знает, что, где бы в городе склонность или бизнес или экономия ни призвали его, там будет школа, открытая для его детей рядом с его дверью. Конечно, это не равенство перед законом.

Если цветной человек, уступая необходимости положения, переезжает в отдаленную часть города, его дети могут быть вынуждены ежедневно, с неудобством, которое не назовут тривиальным, идти на большое расстояние ради преимуществ школы. В наши суровые зимы это нельзя игнорировать в случае детей, столь нежных годами, как те, что в начальных школах. Есть особый случай лишений, который стал мне известен. Уважаемый цветной родитель стал некоторое время назад жителем Восточного Бостона, отделенного от материка водой. Конечно, в Восточном Бостоне есть общие школы, но ни одна не открыта для цветных детей. Этот родитель был обязан посылать своих детей, троих по числу, ежедневно через паром в отдаленную африканскую школу. Плата за проезд составляла сумму, которая была суровым налогом на бедного человека, в то время как долгий путь был ежедневным налогом на время и силы его детей. Каждая плата, уплаченная этим родителем, как каждый шаг, сделанный детьми, свидетельствует о том неравенстве, которое я сейчас обвиняю.

Это поведение цветного родителя. Он вполне заслуживает чести за свои великодушные усилия обеспечить образование своих детей. По мере того как они будут расти в знаниях, они будут подниматься и называть его благословенным; но в то же время они заклеймят как проклятую ту произвольную дискриминацию по цвету кожи в общих школах Бостона, которая сделала необходимым для их отца, из малых средств, идти на такие жертвы ради их образования.

Здесь жалоба, которая, независимо от любого клейма от цвета кожи, требует исправления. Это неравенство, которое Конституция и законы Массачусетса отвергают. Но не только на основании неудобства оно отвратительно. И это приводит меня к следующему пункту.

ОТДЕЛЬНЫЕ ШКОЛЫ ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ ЯВЛЯЮТСЯ КАСТОЙ.

Разделение детей в школах по признаку расы или цвета кожи носит характер касты и по этой причине является нарушением равенства. Дело показывает прямо, что ребенок был исключен из школы, ближайшей к ее жилищу, — число в школе в то время оправдывало ее прием, — «на единственном основании цвета кожи». Первый отчет большинства, представленный школьному комитету и упомянутый в изложении фактов, представляет основания этой дискриминации более полно, говоря: «Это вопрос рас, а не только цветов. Различие — это то, которое Всемудрый Творец счел нужным установить; и оно глубоко основано на физической, умственной и моральной природе двух рас. Никакое законодательство, никакие социальные обычаи не могут стереть это различие». Слова нельзя подобрать более подходящие, чем эти, чтобы описать языческое отношение касты.

Этот термин, имеющий прототип в испанском и французском языках, проникает в английский из португальского casta, что означает семья, порода, раса, и обычно используется для обозначения любого наследственного различия, особенно расы. Он чаще всего используется в Индии, и именно туда мы должны идти, чтобы понять его полную силу. Недавний английский писатель говорит, что это «не только различие по рождению, но основано на доктрине существенно различного происхождения различных рас, которые таким образом неизменно разделены». Это само основание Бостонского школьного комитета.

Это слово не впервые применяется к различию между белой и черной расами. Александр фон Гумбольдт, говоря о неграх в Мексике, характеризует их как касту. Следуя за ним, недавний политический и юридический писатель Франции использует тот же термин, чтобы обозначить не только различия в Индии, но и те, что в нашей собственной стране, особенно ссылаясь на исключение цветных детей из общих школ как на «унизительные и жестокие различия», которыми характеризуется их каста. Таким образом, именно на основании авторитета и разума мы применяем этот термин к наследственному различию по цвету кожи, теперь установленному в школах Бостона.

Бостон стоит на холме, и ее школы долгое время были предметом наблюдения, даже в этом отношении. Еще в прошлом веке французский консул здесь сделал отчет о нашей «отдельной» школе; и Токвиль в своем мастерском труде свидетельствует с явной болью, что одни и те же школы не принимают детей африканцев и европейцев. Все это лишь воспроизведение каготов во Франции, которые поколениями были под запретом, — сосланы в угол церкви, как в «негритянскую скамью», и даже в последнем пристанище, где все равны, эти несчастные люди были отделены линией демаркации от остальных. Каготы называются «проклятой расой», и этот язык может быть применен к африканцу по нашим законам. Странно, что здесь, под конституцией штата, провозглашающей равенство всех людей, мы должны следовать худшим прецедентам и устанавливать среди нас касту. Видя дискриминацию в этом свете, мы учимся ценить ее истинный характер. В Индии брахманы и шудры из поколения в поколение держались отдельно. Если шудра осмеливался сесть на ковер брахмана, его наказанием было изгнание. С подобной бесчеловечностью здесь черный ребенок, который идет сесть на те же скамьи с белым, изгоняется, не из страны, конечно, но из школы. В обоих случаях это триумф касты. Но преступление больше у нас, потому что, в отличие от индусов, мы признаем, что люди рождаются равными.

Столь сильно мое желание, чтобы суд почувствовал чудовищность этой системы, таким образом узаконенной не законодательным собранием, а низшим местным советом, что я представлю массив свидетелей, все свидетельствующие о нехристианском характере касты, как она проявляется в Индии, где она наиболее изучена и обсуждается. Поскольку вы присоединяетесь к отвращению к этому гнусному институту, вы научитесь осуждать его установление среди наших детей.

Я беру эти авторитеты из работы г-на Робертса, на которую я уже ссылался, «Каста против христианства», опубликованной в Лондоне в 1847 году. Время не позволит мне делать комментарии. Я могу только процитировать свидетельство, а затем идти дальше.

Выдающийся епископ Хебер из Калькутты характеризует касту в этих сильных выражениях:—

«Это система, которая стремится, больше, чем любая другая, которую Дьявол еще изобрел, разрушить чувства всеобщего благожелательства и сделать девять десятых человечества безнадежными рабами остальных».

Но это та самая система, которая сейчас под вопросом здесь. Епископ Уилсон, также из Калькутты, преемник Хебера, говорит:—

«Евангелие не признает таких различий, как касты, навязанные языческим обычаем, несущие в некоторых отношениях предполагаемое религиозное обязательство, осуждающие тех, кто в низших рангах, на вечное унижение, ставящие непреодолимый барьер против всякого общего продвижения и улучшения в обществе, разрывающие узы человеческого общения с одной стороны и предотвращающие узы христианской любви с другой. Такие различия, я говорю, Евангелие не признает. Напротив, оно учит нас, что Бог «произвел от одной крови весь род человеческий»».

То же чувство повторяется епископом Корри из Мадраса:—

«Таким образом, каста ставит себя судьей самого нашего Спасителя. Его заповедь: «Снисходите к людям низкого положения. Почитайте других выше себя». «Нет», — говорит каста, — «не общайтесь с низкими людьми: считайте себя высокого мнения. Не прикасайся, не вкушай, не трогай». Таким образом, каста осуждает Спасителя».

Вот свидетельство преподобного г-на Рениуса, ревностного и успешного миссионера:—

«Я обнаружил, что каста, как в теории, так и на практике, диаметрально противоположна Евангелию, которое внушает любовь, смирение и союз; тогда как каста учит обратному. Это факт, в тех целых общинах, где каста допускается, дух Евангелия не входит; тогда как в тех, из которых она исключена, мы видим плоды евангельского духа».

Другой миссионер, преподобный К. Молт, следует в подобном духе:—

«Каста должна быть полностью отвергнута; ибо это вредное растение, рядом с которым благодати не могут расти; ибо факты демонстрируют, что там, где она была допущена, христианство никогда не процветало».

Так же делает преподобный Джон Маккенни, уэслианский миссионер:—

«Я был более двенадцати лет в Индии и направил много своего внимания на предмет касты, и полностью придерживаюсь мнения, что она совершенно противоречит природе и принципам Евангелия Христа и поэтому не должна быть допущена в христианскую церковь».

Так же преподобный Р.С. Харди, уэслианский миссионер и автор «Уведомлений о Святой Земле»:—

«Принцип касты я считаю настолько противоречащим духу Евангелия, что делает невозможным, там, где признается ее авторитет, осуществление многих из самых прекрасных добродетелей нашей святой религии».

Так же преподобный Д.Дж. Горджерли из того же общества:—

«Я рассматриваю различие касты, как в ее принципах, так и в операциях, как прямо противоположное жизненному благочестию и, следовательно, недопустимое в Церкви Христа».

Так же преподобный У. Бриджнолл из того же общества:—

«Я полностью согласен с писателем уважаемого авторитета, рассматривая институт касты как самый грозный двигатель, который когда-либо был изобретен для увековечения подчинения людей: так что, как друг человечества только, я чувствовал бы себя обязанным протестовать против него и противостоять ему; но в частности как христианин, я считаю своим очевидным и императивным долгом полностью не одобрять его, полагая, что он совершенно отвратителен всем принципам и всему духу христианства. Тот, кто готов поддерживать систему касты, по моему суждению, ни истинный друг человека, ни последовательный последователь Христа».

Так же преподобный С. Алленс из того же общества:—

«Во время пребывания более девяти лет на Цейлоне у меня было много возможностей наблюдать влияние касты на умы туземцев, и я твердо верю, что она совершенно противоположна духу христианства; и мне кажется, что ее полное и скорое исчезновение не может не желаться каждым служителем Христа».

Так же преподобный Р. Стоуп из того же общества:—

«Из моего собственного личного наблюдения, во время четырехлетнего пребывания на Цейлоне, я решительно придерживаюсь мнения, что каста прямо противоположна духу христианства и, следовательно, должна быть обескуражена всеми возможными способами».

Я заключаю эти европейские авторитеты подтверждением преподобного Джозефа Робертса, автора работы о касте:—

«Мы должны везде свидетельствовать против нее и показать, что даже само правительство взращивает огромное зло, что через своих языческих менеджеров оно введено в заблуждение на курс, который препятствует прогрессу цивилизации, который держит в отталкивании наши более добрые чувства, который создает и нянчит различия, наиболее чуждые всем сердечностям жизни, и который, больше, чем что-либо другое, делает расстояние столь огромным между управляемыми и управляющими».

Есть также свидетельство туземных индусов, обращенных в христианство, которые осуждают касту, как Джефферсон осуждал деспотизм рабства. Слушайте голос индуса:—

«Каста — это оплот того принципа гордости, который заставляет человека думать о себе выше, чем он должен думать. Каста вливается в саму сущность гордости и формирует ее».

Другой индус свидетельствует следующее:—

«Поэтому я рассматриваю касту как противоположную главному охвату, принципам и доктринам христианства; ибо либо каста должна быть признана истинной и божественного авторитета, либо христианство должно быть так признано. Если вы признаете касту истинной, вся ткань христианства должна рухнуть; ибо природа касты и ее ассоциации разрушают первые принципы христианства. Каста делает различия среди существ, где Бог не сделал никаких».

Другой туземец выражает себя так:—

«Когда Бог создал человека, его намерение было не в том, чтобы они были разделены, и ненавидели друг друга, и проявляли презрение, и думали о себе выше, чем о других. Каста заставляет человека думать, что он святее другого, и что у него есть какая-то врожденная добродетель, которой нет у другого. Она заставляет его презирать всех тех, кто ниже его в отношении касты, что не является замыслом Бога».

Еще один туземец использует этот сильный язык:—

«Да, мы рассматриваем касту как часть и посылку идолопоклонства и всех языческих мерзостей, потому что она во многих отношениях противоречит Слову Божьему и прямо противоречит самому Богу».

Я надеюсь, что не занял слишком много времени этим свидетельством, которое строго по существу. Нет ни слова, которое не было бы ясно применимо к настоящему делу. Свидетели компетентны, и в их доказательствах, как в зеркале, можно увидеть истинный характер дискриминации, которую я привожу к суду перед этим судом.

Будет тщетно говорить, что это различие, хотя и кажущееся основанным на цвете кожи, в действительности основано на естественных и физических особенностях, независимых от цвета кожи. Какими бы они ни были, они являются особенностями расы; и любая дискриминация по этому поводу составляет отношение касты в самом ограниченном смысле этого термина. Маскируйте это как хотите, это не что иное, как этот ненавистный, нерелигиозный институт. Но слова «каста» и «равенство» противоречивы. Они взаимно исключают друг друга. Где есть каста, там не может быть равенства; где есть равенство, там не может быть касты.

Несомненно, есть различие между эфиопом и кавказцем. Каждый получил из руки Бога определенные характеристики цвета и формы. Двое могут не легко смешиваться, хотя нам говорит Гомер, что Юпитер не

"disdain to grace

The feasts of Ethiopia's blameless race."

Один может быть неинтересным или оскорбительным для другого, точно так же, как индивиды одной расы и цвета кожи могут быть неинтересными или оскорбительными друг для друга. Но это различие не может служить основанием для какой-либо дискриминации перед законом.

Мы отрекаемся от дворянства всех видов; но здесь дворянство кожи. Мы отрекаемся от всех наследственных различий; но здесь наследственное различие, основанное не на заслугах предка, а на его цвете кожи. Мы отрекаемся от всех привилегий рождения; но здесь привилегия, которая зависит исключительно от случайности, является ли предок черным или белым. Мы отрекаемся от всего неравенства перед законом; но здесь неравенство, которое касается не индивида, а расы. Мы восстаем против отношения касты; но здесь каста, которая установлена под конституцией, провозглашающей, что все люди рождаются равными.

Осуждая касту и неравенство перед законом, путь подготовлен к рассмотрению более подробно полномочий школьного комитета. Здесь будет необходимо войти в детали.

ШКОЛЬНЫЙ КОМИТЕТ НЕ ИМЕЕТ ПОЛНОМОЧИЙ ДИСКРИМИНИРОВАТЬ ПО ПРИЗНАКУ ЦВЕТА КОЖИ.

Комитет, ответственный за надзор за общими школами Бостона, не имеет полномочий делать какую-либо дискриминацию по признаку расы или цвета кожи.

Уже было показано, что эта власть несовместима с Декларацией независимости, с Конституцией и законами Массачусетса, а также с судебными решениями Верховного суда. Поток не может подняться выше своего истока; и если в этих высших источниках нет ничего, из чего могла бы проистекать эта власть, ее следует считать ничтожной. Увидев, что там ничего нет, я мог бы на этом остановиться, но я хочу показать поверхностное происхождение этой претензии.

Ее сторонники, не в силах найти ее среди прямых полномочий, предоставленных Школьному комитету, и забывая о Конституции, где «она либо должна жить, либо не иметь жизни вовсе», помещают ее в разряд подразумеваемых или сопутствующих полномочий. Пересмотренные статуты предусматривают создание Школьного комитета, «который осуществляет общее руководство и надзор за всеми государственными школами» в своих соответствующих городах. Другой раздел гласит, что «Школьный комитет определяет число и квалификацию учащихся, принимаемых в школу, предназначенную для пользования всего города». Это все положения, наделяющие Комитет полномочиями.

Из них никто не выведет полномочие нарушать кардинальный принцип Конституции. Абсурдно полагать, что Комитет, осуществляющий общее руководство и надзор за школами и определяющий число и квалификацию учащихся, может привить школам принцип неравенства, не только неизвестный Конституции и законам, но и противоречащий их букве и духу. Осуществляя эти полномочия, они не могут подвергать цветных детей личным неудобствам, превышающим те, которым подвергаются белые дети. Более того, они не могут заклеймить целую расу стигмой неполноценности и деградации, превращая ее в касту. Они никоим образом не могут нарушить фундаментальное право всех граждан — равенство перед законом. Предположение, что они могут это сделать, поставило бы Комитет выше Конституции. Это позволило бы им, в рамках осуществления кратковременной и местной власти, очертить роковой круг, в который Конституция не может войти — более того, где сам Билль о правах становится мертвой буквой.

В полном согласии с Конституцией закон прямо указывает, что должен делать Комитет. Помимо общего руководства и надзора, они должны «определять число и квалификацию учащихся, принимаемых в школу» — тем самым, согласно известному правилу толкования, исключая другие полномочия: Mentio unius est exclusio alterius. Полномочие определять «число» легко исполнимо и не вызывает вопросов. Полномочие определять «квалификацию», хотя и менее простое, должно быть ограничено возрастом, полом и пригодностью — моральной и интеллектуальной. Тот факт, что ребенок черный или белый, сам по себе не может быть квалификацией или дисквалификацией. Не по цвету кожи мы должны судить о пригодности.

Иногда утверждают, что Комитет при осуществлении своих полномочий наделен усмотрением, в рамках которого он может распределять, назначать и классифицировать всех детей, принадлежащих к школам, по своему лучшему суждению, проводя, если сочтет нужным, дискриминацию по расовому или цветовому признаку. Не оспаривая того, что они наделены усмотрением, возмутительно полагать, что их усмотрение может заходить так далеко. Комитет не может иметь усмотрения, которое не гармонирует с Конституцией и законами. Конечно, они не могут в рамках простого усмотрения аннулировать священный и дорогой ценой завоеванный принцип прав человека, прямо гарантированный Конституцией.

ПОСТАНОВЛЕНИЯ КОМИТЕТА ДОЛЖНЫ БЫТЬ РАЗУМНЫМИ.

Более того — и здесь я подхожу к более техническому взгляду на предмет — общепризнанным принципом является то, что постановления и подзаконные акты муниципальных корпораций должны быть разумными, иначе они недействительны и ничтожны. Это было признано Верховным судом в двух различных делах: «Содружество против Вустера» (3 Pick. R., 462) и в деле Вандайна (6 Pick. R., 187). В другом деле, «Город Бостон против Шоу» (1 Met. R., 130), было решено, что подзаконный акт Бостона, предписывающий особую форму взносов на расходы по устройству общих канализаций, является недействительным из-за неравенства и неразумности.

Исходя из того, что этот принцип применим к Школьному комитету, их постановления и подзаконные акты должны быть разумными. Их усмотрение должно осуществляться разумным образом. И это не то, что Комитет или любая другая группа людей считает разумным, а то, что является разумным в глазах закона. Это должно быть юридически разумным. Это должно быть одобрено разумом закона.

Здесь мы снова, в другой форме, подходим к вопросу о дискриминации по признаку цвета кожи. Является ли это юридически разумным? Разумно ли при осуществлении справедливого усмотрения отделять потомков африканской расы от белых детей только вследствие их происхождения? Оставив в стороне те принципы Конституции и те положения закона, которые сами по себе решают этот вопрос, составляя высший разум, но которые уже были достаточно рассмотрены, взгляните на мгновение на систему образования Массачусетса, и вы увидите, что на практике никакой дискриминации по цвету кожи законом в ней не предусмотрено. Потомок африканской расы может быть губернатором Содружества и в этом качестве, с совета и согласия Совета, может выбирать Совет по образованию. Как вице-губернатор он может быть ex officio членом Совета. Он может быть секретарем Совета, на которого законом возложена обязанность следить за тем, «чтобы все дети в этом Содружестве, которые зависят от общих школ в получении образования, могли получить лучшее образование, которое эти школы могут дать». Он может быть членом любого Школьного комитета или учителем в любой общей школе штата. Как законный избиратель он может голосовать при выборе любого Школьного комитета.

Таким образом, во всех ведомствах, связанных с нашими общими школами, по всей иерархии их управления, от самого главы системы до скромнейшего помощника учителя в скромнейшей начальной школе и до скромнейшего избирателя, нет никакого различия по цвету кожи, известного закону. Именно когда мы достигаем последней ступени — самих детей, — прекрасный характер системы меняется на уродство касты, как в картине древнего поэта, где то, что сверху было прекрасной женщиной, внизу заканчивалось гнусной, неприглядной рыбой. И все это делается Школьным комитетом, с более чем некромантической силой, в рамках простого усмотрения.

Ясно, что Комитет может классифицировать учащихся по возрасту и полу по той очевидной причине, что эти различия неоскорбительны и что они особо признаны законными в праве, касающемся школ. Они также могут классифицировать учащихся по моральным и интеллектуальным качествам, поскольку такая власть необходима для управления школами. Но Комитет не может a priori и без индивидуального рассмотрения предполагать, что все представители целой расы настолько лишены надлежащих моральных и интеллектуальных качеств, чтобы оправдать их всеобщую деградацию до отдельного класса. Такое осуществление усмотрения должно быть неразумным, а следовательно, незаконным.

ОТДЕЛЬНАЯ ШКОЛА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЭКВИВАЛЕНТОМ ОБЩЕЙ ШКОЛЫ.

Но говорят, что Школьный комитет, классифицируя таким образом детей, не нарушил никакого принципа равенства, поскольку они предоставляют школу с компетентными преподавателями для цветных детей, где они имеют преимущества, равные тем, что предоставляются белым детям. Утверждается, что, исключая цветных детей из общих школ, открытых для белых детей, Комитет предоставляет эквивалент.

Здесь есть несколько ответов. Я коснусь их кратко, поскольку они включены в то, что уже было сказано.

1. Отдельная школа для цветных детей не является одной из школ, установленных законом, касающимся государственных школ. Это не общая школа. Как таковая, она не имеет законного существования, а следовательно, не может быть законным эквивалентом. В дополнение к тому, что уже было сказано по этому поводу, я обращаю внимание на еще один аспект. Было решено, что город может осуществлять свою власть по формированию школьных округов только путем географического деления своей территории, что не может быть того, что я назвал бы личным ограничением округа, и что определенные лица не могут быть выбраны и выделены сами по себе в округ. Признанным следствием этого решения является то, что отдельная школа для цветных детей становится незаконной и невозможной в городах, разделенных на округа. Так они рассматриваются в Салеме, Нантакете, Нью-Бедфорде и других городах этого Содружества. Тщательное мнение ученого члена этого Суда, который не участвует в данном деле, высказанное им, когда он был адвокатом, и широко опубликованное, считается практически решающим этот вопрос.

Но не может быть одного закона для сельской местности, а другого — для Бостона. Правда, Бостон не разделен строго на географические округа. В этом отношении его положение аномально. Но если отдельные школы для цветных незаконны и невозможны в сельской местности, они должны быть незаконны и невозможны в Бостоне. Абсурдно полагать, что этот город, не сумев создать школьные округа и рассматривая всю свою территорию как единый округ, должен иметь возможность узаконить кастовую школу, чего в противном случае он сделать не мог бы. Бостон не может делать косвенно то, чего другие города не могут делать прямо. Это первый ответ на утверждение об эквивалентах.

2. Второй ответ заключается в том, что по факту отдельная школа не является эквивалентом. Мы уже видели, что она является причиной неудобств для цветных детей, которые не возникли бы, если бы у них был доступ к ближайшей общей школе, помимо того, что это вынуждает родителей платить дополнительный налог и налагает на ребенка и родителя стигму касты. Более того — и этим соображением нельзя пренебрегать — предметы, преподаваемые в двух школах, могут быть точно такими же, но школа, предназначенная исключительно для одного класса, должна существенно отличаться по духу и характеру от той общей школы, известной закону, где все классы встречаются вместе в равенстве. Называть это эквивалентом — насмешка.

3. Но есть еще один ответ. Допуская, что это эквивалент, все же цветных детей нельзя принуждать принимать его. Их права основаны на равенстве перед законом; и они не могут быть призваны отказаться от этого ни на йоту. Они имеют равное с белыми детьми право на общие школы. Отдельная школа, даже хорошо оснащенная, не обеспечила бы им того точного равенства, которым они пользовались бы в общих школах. Евреи в Риме ограничены определенным районом, называемым гетто, а во Франкфурте — районом, известным как еврейский квартал. Возможно, их условия проживания так же хороши, как те, которые они смогли бы занять, если бы были свободны выбирать по всему Риму и Франкфурту; но эта принудительная сегрегация от массы граждан сама по себе является неравенством, которое мы осуждаем. Это пережиток древней нетерпимости, направленной против презираемого народа. Он того же характера, что и отдельные школы в Бостоне.

Вот и все относительно доктрины эквивалентов как замены равенства.

КАТАСТРОФИЧЕСКИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ВЛАСТИ СОЗДАВАТЬ ОТДЕЛЬНЫЕ ШКОЛЫ.

Определяя, что Школьный комитет не имеет власти проводить эту дискриминацию, мы укрепляемся еще одним соображением. Если власть существует в настоящем случае, она не может быть ограничена только им. Комитет может распределить всех детей по классам, руководствуясь лишь усмотрением. Они могут создать отдельную школу для ирландцев или немцев, где каждый может взращивать исключительную национальность, чуждую нашим институтам. Они могут отделить католиков от протестантов или, продолжая свое усмотрение еще дальше, могут отделить различные секты протестантов и создать одну школу для унитариев, другую для пресвитериан, третью для баптистов и четвертую для методистов. Они могут создать отдельную школу для богатых, чтобы нежный вкус этого привилегированного класса не был оскорблен скромными одеждами бедняков. Они могут исключить детей механиков и отправить их в отдельные школы. Все это и многое другое может быть сделано при осуществлении той властной силы, которая проводит дискриминацию по признаку расы или цвета кожи. Великое сооружение наших общих школ, гордость Массачусетса — где у ног учителя невинное детство должно приходить, не осознавая никаких различий по рождению, — где равенство Конституции и христианства должно внушаться постоянным наставлением и примером, — будет превращено в языческую систему проскрипции и касты. У нас тогда будет много разных школ, представителей стольких же разных классов, мнений и предрассудков; но мы тщетно будем искать истинную общую школу Массачусетса. Пусть не говорят, что мало опасности того, что какой-либо Комитет будет осуществлять усмотрение в такой степени. Им нельзя доверять такую власть. Здесь единственная безопасность, достойная свободного народа.

ПОДЗАКОННЫЙ АКТ НЕДЕЙСТВИТЕЛЕН.

Суд объявит подзаконный акт Школьного комитета неконституционным и незаконным, хотя в Конституции и законах нет прямых слов запрета.

Едва ли нужно что-то говорить в поддержку этого положения. Рабство было отменено в Массачусетсе в соответствии с Декларацией прав в нашей Конституции без каких-либо конкретных слов об отмене в этом документе или в каком-либо последующем законодательстве. Те же слова, которые сильны для уничтожения рабства, должны быть столь же сильны против любого института, основанного на неравенстве или касте. Дело «Бостон против Шоу» (1 Metcalf, 130), к которому уже была сделана ссылка, где подзаконный акт города был отменен как неравный и неразумный, а следовательно, недействительный, дает еще один пример власти, к которой я здесь взываю. Но авторитеты не нужны. Слова Конституции ясны, и долгом Суда будет проследить, чтобы они были применены к дискриминации, которая сейчас ожидает решения.

Суд мог бы справедливо почувствовать деликатность, если бы его призвали пересмотреть акт законодательного органа. Но это просто действие местного комитета, которое они должны отменить. Их также может обнадежить то обстоятельство, что их решение может быть применимо только к школам Бостона. Другие города уже добровольно изгнали касту. Изгнав ее из школ Бостона, Суд приведет их в столь желанную гармонию со школами других городов и со всей системой общих школ. Я не хочу предполагать, что могут возникнуть какие-либо колебания или сомнения. Если они возникнут, существует правило толкования, которое ясно. Согласно привычной практике, судебное толкование всегда делается в пользу жизни или свободы. Так и здесь Суд должен склониться в пользу равенства, того священного права, которое является спутником других прав. Пропорционально важности этого права Суд будет стремиться защитить и поддержать его. И пропорционально противодействию, которое оно встречает со стороны предрассудков общества, Суд будет укреплять себя для этой задачи. Руссо метко заметил, что «именно потому, что сила вещей всегда стремится к уничтожению равенства, сила законодательства должна всегда стремиться к его поддержанию». В подобном духе и по той же причине Суд должен всегда стремиться поддерживать равенство.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОТДЕЛЬНЫХ ШКОЛ.

В оправдание бостонской системы иногда говорят, что разделение белых и черных детей было первоначально сделано по просьбе цветных родителей. Это по существу верно. Из интересного письма доктора Белкнэпа в ответ на вопросы судьи Такера относительно рабства в Массачусетсе в конце прошлого века видно, что никакой дискриминации по цвету кожи тогда не существовало в общих школах Бостона. «То же обеспечение, — говорит он, — предоставляется общественностью для образования детей черных, как и для детей белых. В этом городе Комитет, который осуществляет надзор за бесплатными школами, поручил школьным учителям принимать и обучать черных детей так же, как и белых». Доктор Белкнэп «не слышал о более чем трех или четырех, которые воспользовались этой привилегией, хотя число черных в Бостоне, вероятно, превышало тысячу». Боюсь, что бесчеловечная нетерпимость касты — печальный пережиток рабства, от которого они только что освободились, — была в то время слишком сильна, чтобы позволить цветным детям получить добрый прием в бесплатных школах, и что из-за робости и невежества они колебались занять место на тех же скамьях с белыми детьми. Возможно, предрассудок был настолько укоренившимся, что они не могли решиться отстаивать свои права. В 1800 году петиция от шестидесяти шести цветных лиц была представлена в Школьный комитет с просьбой об учреждении школы для их блага. Некоторое время спустя частная щедрость пришла на помощь этому делу, и была создана нынешняя система отдельных школ.

Это интересные инциденты, относящиеся к истории бостонских школ, но они никоим образом не могут повлиять на права цветных людей или полномочия Школьного комитета. Эти права и эти полномочия основаны на Конституции и законах. Не принимая предположения Джефферсона о том, что одно поколение не может законодательно связывать своих преемников, все должны согласиться с тем, что согласие немногих на неконституционный и незаконный курс почти полвека назад, когда их права понимались несовершенно, не может изменить Конституцию и законы так, чтобы навсегда связать их потомков в оковах касты. И Комитет не может извлечь из этого согласия или из любого истечения времени полномочия в ущерб Конституции и правам человека.

Ясно, что настроения цветных людей теперь изменились. Настоящее дело и глубокий интерес, который они проявляют к нему, заполняя Суд, чтобы наблюдать за этой дискуссией, подтверждают это изменение. С ростом знаний они научились знать свои права и чувствовать деградацию, на которую они обречены. В них возрождается дух Павла, как тогда, когда он спросил: «Разве законно вам бичевать человека, который римлянин и не осужден?» Их нынешнее усилие — знак мужественного характера, который этот Суд будет уважать и лелеять.

ЗЛА ОТДЕЛЬНЫХ ШКОЛ.

Но говорят, что эти отдельные школы — для блага обоих цветов и государственных школ. В подобном духе иногда говорят, что рабство — для блага господина и раба, и страны, где оно существует. В одном случае ошибка так же велика, как и в другом. Это ясно. Ничто несправедливое, ничто неблагородное не может быть для блага какого-либо человека или чего-либо. Из некоторого кажущегося эгоистичного превосходства или из удовлетворенного тщеславия класса близорукие смертные могут надеяться извлечь постоянное благо; но беспристрастная справедливость упрекает эти усилия и исправляет зло. Сами белые страдают от разделения. Кто может сомневаться в этом? Имея закон в качестве своего наставника, их учат рассматривать часть человеческой семьи, детей Божьих, созданных по его образу, соравных в его любви, как отдельный и деградировавший класс; их учат на практике отрицать то великое откровение христианства — братство людей. Сердца, еще нежные в детстве, ожесточаются и навсегда свидетельствуют об этой узаконенной немилосердности. Вскормленные в настроениях касты, получая ее с самой ранней пищей знаний, они не в силах искоренить ее из своей природы, а затем слабо и нечестиво возлагают на нашего Небесного Отца предрассудок, полученный в нехристианской школе. Их характеры принижены, и они становятся менее пригодными для обязанностей гражданства.

Илоты Спарты были обязаны напиваться, чтобы на своем примере учить уродству невоздержанности. Таким образом, принося в жертву один класс другому, оба страдали — и властный спартанец, и униженный илот. Школьный комитет Бостона действует с подобной обоюдоострой несправедливостью, принося в жертву цветных детей предрассудкам или воображаемому преимуществу белых.

Ребенка следует учить избегать порока и, поскольку он еще податлив к впечатлениям, избегать порочных людей. Гораций был прав, когда, говоря о человеке морально неверном, лживом и несправедливом, он называет его черным и предостерегает от него:—

«Hic niger est: hunc tu, Romane, caveto».

Бостонский комитет принимает это предостережение, но применяет его не к черному сердцем, а к черному кожей. Они забывают наставление, обращенное к пророку: «Господь сказал Самуилу: не смотри на вид его... ибо Господь смотрит не так, как смотрит человек; ибо человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце». Комитет смотрит на внешность, не глядя на сердце, и поэтому воображает, что поступает правильно!

Кто может сказать, что это не вредит черным? Их участь, в лучшем случае, несчастна. Презираемый класс, пораженный предрассудками и лишенный различных возможностей, они чувствуют эту проскрипцию из общих школ как особое клеймо. Помимо этого, это лишает их тех здоровых, оживляющих влияний, которые пришли бы от участия в занятиях их белых братьев. Это добавляет им разочарований. Это расширяет их отделение от общества и откладывает тот великий день примирения, который еще должен наступить.

Вся система общих школ также страдает. Это узкое восприятие их высокой цели, которое учит, что они должны лишь предоставить равное количество знаний всем, и поэтому, при условии, что все обучены, не имеет большого значения, где и в какой компании. Закон предполагает не только то, что все должны быть обучены, но и то, что все должны быть обучены вместе. Они должны не только получать равные количества знаний, но все должны получать их одинаковым образом. Все должны приближаться к одному общему источнику вместе; и не может быть никакого исключительного источника для индивида или класса. Школа — это маленький мир, где ребенок готовится к большему миру жизни. Это микрокосм, подготовительный к макрокосму, и поэтому он должен лелеять и развивать добродетели и симпатии, необходимые в большем мире. И поскольку, согласно нашим институтам, все классы, без различия цвета кожи, встречаются при выполнении гражданских обязанностей, так и они все, без различия цвета кожи, должны встречаться в школе, начиная там те отношения равенства, которые Конституция и законы обещают всем.

Как штат черпает силу из единства и солидарности своих граждан без различия класса, так и школа черпает силу из единства и солидарности всех классов под своей крышей. Таким образом, бедные, скромные и заброшенные не только разделяют компанию более привилегированных, но и пользуются защитой их присутствия, что привлекает к школе более бдительный надзор. Деградировавший или заброшенный класс, если его оставить самому себе, станет еще более деградировавшим или заброшенным. «Кто имеет уши слышать, да слышит... Ибо кто имеет, тому дано будет; а кто не имеет, у того отнимется и то, что он имеет». Мир, искажая истинный смысл этих слов, отнимает у отверженного то, что Бог дал ему способность наслаждаться. К счастью, наша образовательная система, путем смешения всех классов, привлекает ко всей школе то внимание, которое слишком часто уделяется только привилегированным немногим, и тем самым обеспечивает бедным их долю плодотворного солнечного света. Но цветные дети, помещенные отдельно в отдельные школы, лишены этого особого преимущества. Нет ничего более ясного, чем то, что благополучие классов, как и индивидов, продвигается взаимным знакомством. Предрассудок — дитя невежества. Он обязательно возобладает там, где люди не знают друг друга. Общество и общение — средства, установленные Провидением для человеческого совершенствования. Они устраняют антипатии, способствуют взаимной адаптации и примирению и устанавливают отношения взаимного уважения. Кто воздвигает барьеры для этого, тот препятствует путям Провидения, пересекает тенденции человеческой природы и прямо вмешивается в законы Божьи.

ДОЛГ СУДА.

Да будет угодно вашим Честям: Таковы некоторые из вещей, которые я считаю своим долгом сказать в этом важном деле. Я занял много времени, но темы еще не исчерпаны. Тем не менее, в какую бы сторону мы ни повернулись, мы возвращаемся к одному единственному положению — равенству людей перед законом. Это стоит как могучий страж цветных детей в этом деле. Это постоянный, всегда присутствующий, опекающий гений этого Содружества, хмурящийся на любую привилегию рождения, любое различие расы, любой институт касты. Вы не можете пренебречь им или избежать его. Вы не можете сдержать его. Дай Бог, чтобы вы приветствовали его! Сделайте это, и ваши слова станут «хартией и вольной собственностью радости» для расы, которая многими страданиями заслужила право на большое уважение. Ваше решение станет священным ориентиром не только в юриспруденции, но и в истории свободы, давая драгоценное ободрение утомленным и обремененным путникам в этом великом деле. Массачусетс через вас получит новое право на уважение и будет снова, как в прошлые времена, примером для всей земли.

Вы уже изгнали рабство из этого Содружества. Я призываю вас теперь стереть последние из его следов и изгнать последнего из ненавистных духов в его свите. Закон, препятствующий запрету брака между черными и белыми, был отменен законодательным органом. Железные дороги, которые, подражая бостонским школам, помещали цветных людей отдельно, вынуждены, под влиянием пробужденного общественного мнения, отказаться от этого правила и позволить им привилегии других путешественников. Только недавно я читал, что его Превосходительство, наш нынешний губернатор, занял свое место в поезде рядом с негром. В кастовых школах Бостона предрассудок цвета кожи ищет свое последнее убежище. Вам предстоит изгнать его. Вы поступаете хорошо, когда упрекаете и исправляете индивидуальные правонарушения; но более высокая должность — упрекать и исправлять порочный институт. Каждый индивид ограничен во влиянии; но институт имеет влияние чисел, организованных законом. Милосердие одного человека может противодействовать или исправить немилосердность другого; но ни один индивид не может противодействовать или исправить немилосердность организованного зла. Против него частная благотворительность бессильна. Это монстр, которого должны преследовать общественность и установленные власти. И таков институт касты в общих школах Бостона, который сейчас ожидает справедливого осуждения от справедливого Суда.

Одно из самых замечательных изложений рабства принадлежит перу Кондорсе в примечании к «Мыслям» Паскаля. Вольтер в своем позднем комментарии к тому же тексту говорит об этой «ужасной» заметке и принимает ее вывод. В ходе этого обвинения философ, рисуя характер рабовладельца, говорит: «Таков избыток его глупого презрения к этой несчастной расе, что, возвращаясь в Европу, он возмущается, видя их одетыми как люди и помещенными рядом с ним». Таким образом, отвращение рабовладельца видеть несчастную расу, помещенную рядом с ним, приводится как венчающее доказательство бесчеловечности рабства. Но это самое отвращение имеет практическую санкцию среди нас, и вы должны определить, будет ли оно дольше позволено. Рабство, в одной из своих чудовищностей, сейчас перед вами для суда. Не колеблитесь, я молю вас, поразить его. Пусть упадет удар, который положит конец его господству здесь, в Массачусетсе.

Цивилизация века присоединяется к этому призыву. Мне не нужно напоминать вам, что этот предрассудок цвета кожи специфичен для нашей страны. Вы можете помнить, что два юноши африканской крови только недавно получили высшие награды в колледже в Париже и в тот же день обедали с королем французов, потомком Св. Людовика, во дворце Тюильри. И позвольте мне добавить, если я могу сослаться на свой собственный опыт, что в Школе права в Париже я сидел неделями на тех же скамьях с цветными учениками, слушая, как и я, ученые лекции Дежерандо и Росси; и я не помню в толпе чувствительных молодых людей никакого чувства к ним, кроме товарищества и уважения. В Италии, в монастыре Палаццуоло, на берегах Альбанского озера, среди сцены природной красоты, усиленной историческими ассоциациями, где я был однажды гостем, я днями видел уроженца Абиссинии, недавно из своего жаркого дома и не знающего языка, на котором говорили вокруг него, смешивающегося в восхитительной и ласковой близости с францисканскими монахами, чьим посетителем и учеником он был. Ошибаюсь ли я, говоря, что христианский дух сияет в этих примерах?

Христианский дух, тогда, я снова призываю. Где он преобладает, там нет ни иудея, ни эллина, ни варвара, ни раба, ни свободного, но все равны. Из этого мы извлекаем новую и торжественную уверенность в равенстве людей как установлении Божьем. Человеческие тела могут быть неравны в красоте или силе; эти смертные плащи из плоти могут отличаться, как и эти мирские одежды; эти интеллектуальные способности могут варьироваться, как и возможности действия и преимущества положения; но среди всех несущественных различий есть существенное согласие и равенство. Богач и Лазарь равны в глазах Бога: они должны быть равны в глазах всех человеческих институтов.

Это не все. Хвастливое превосходство белой расы налагает соответствующие обязанности. Способности, которыми они наделены, и преимущества, которыми они обладают, должны использоваться для блага всех. Если цветные люди невежественны, деградировали и несчастны, то они должны быть особыми объектами заботы. Из изобилия наших владений мы должны стремиться исправить их участь. И этот Суд, который является родителем всех несчастных детей Содружества, покажет себя наиболее истинно родительским, когда он протянет руку и сильной рукой закона возвысит, ободрит и защитит наших цветных сограждан.

ХАРАКТЕР И ИСТОРИЯ ЮРИДИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ ГАРВАРДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА.

Отчет Комитета наблюдателей, 7 февраля 1850 г.

В Совете наблюдателей, 1 февраля 1849 г.

Проголосовано: чтобы достопочтенный Пелег Спрэг, достопочтенный Саймон Гринлиф, Чарльз Самнер, эсквайр, достопочтенный Альберт Х. Нельсон и Пелег У. Чендлер, эсквайр, были комитетом для посещения Юридической школы в течение предстоящего года. [Достопочтенный Уильям Кент был впоследствии заменен вместо г-на Гринлифа, который отказался.]

В Совете наблюдателей, 7 февраля 1850 г.

Постановлено: чтобы Отчет Комитета, назначенного для посещения Юридической школы, был напечатан.

Заверяю,

АЛЕКСАНДР ЯНГ, Секретарь.

Комитет, назначенный наблюдателями Гарвардского университета для посещения Юридической школы, выполнил эту службу 7 ноября 1849 года. Среди их числа, присутствовавших по этому случаю, был достопочтенный Уильям Кент из Нью-Йорка, который порадовал своих коллег, проделав большое расстояние, чтобы присоединиться к этому долгу.

Внимание Комитета было сначала направлено на фактическое состояние Школы и ее преимущества как места юридического образования. Здесь есть повод для живого удовлетворения. Число студентов — сто человек, собравшихся со всех частей Союза и составляющих представительство всей страны. Их посещение лекций и других упражнений, хотя и полностью добровольное, является полным и регулярным; в то время как их прилежание, хорошее поведение и разумное восприятие обучения являются источником удовлетворения для их профессоров.

Лекции были прочитаны в течение текущего семестра профессором Паркером по вопросам справедливости, залогов и практики, профессором Парсонсом по комментариям Блэкстоуна, адмиралтейской юрисдикции, судоходству, векселям и нотам, и профессором Алленом по реальному праву и семейным отношениям. При рассмотрении большинства этих отраслей профессора использовали учебники признанного авторитета, на которые было обращено особое внимание студентов. Они также экзаменовали студентов по этим книгам и по ведущим делам, иллюстрирующим предмет.

Эта система, которая с существенным единообразием продолжалась в Школе с момента ее самого раннего основания, кажется хорошо приспособленной для обучения праву. Существенно, чтобы студент был направлен к определенным учебникам, которые он должен изучать тщательно, преданно. Не может он также должным образом упустить возможность заглянуть за них и проверить их по решенным делам, не позволяя ни одному дню пройти без выполненной задачи. Таким образом он подготовлен к экзамену и способен оценить объяснения и иллюстрации лекционного зала, проливающие свет на текст и показывающие его применение к практическим делам. Труды студента квалифицируют его для понимания трудов инструктора. Более того, экзамены по учебникам, сопровождаемые объяснениями и иллюстрациями, интересуют студента в предмете и приводят его ум в контакт с умом его инструктора.

Эти же цели продвигаются любимым упражнением учебных судов, проводимых дважды в неделю разными профессорами по очереди. Дело, включающее какой-либо нерешенный вопрос права, представляется четырьмя студентами, назначенными настолько заранее, чтобы позволить время для тщательной подготовки; и по окончании аргументов мнение высказывается председательствующим профессором, комментирующим аргументы с каждой стороны и решающим между ними. Эти случаи, как обнаруживается, привлекают лучшее внимание не только тех, кто непосредственно вовлечен, но и всей Школы, в то время как некоторые из усилий, которые они вызывают, показывают выдающееся исследование и способность. На этом имитационном поле тренируются судебные силы, предназначенные быть гордостью и украшением адвокатуры.

Преимущества для изучения, предоставляемые обширной библиотекой Юридической школы, не должны быть забыты. Она отделена от Публичной библиотеки Университета и содержит около четырнадцати тысяч томов. Здесь все американские отчеты — статуты Соединенных Штатов, а также всех отдельных штатов — регулярная серия всех английских отчетов, включая ежегодники — английские статуты — основные трактаты по американскому и английскому праву — также большой корпус работ по шотландскому, французскому, немецкому, голландскому, испанскому, итальянскому и другому иностранному праву — и обширная коллекция лучших изданий римского или гражданского права, с работами самых знаменитых комментаторов этого древнего текста. Эта библиотека — одна из самых больших и ценных, относящихся к праву, в стране. Как помощь в изучении, ее нельзя оценить слишком высоко. Здесь студент может бродить по своему желанию по всем владениям юриспруденции. Здесь он может приобрести знание юридических книг, изучая их истинный характер и ценность, что будет неоценимой услугой в его будущих трудах. Кто знает, как пользоваться библиотекой, обладает самими ключами знания. Следующее после знания права — знание того, где его найти.

Есть еще одно преимущество, особого характера, в возможности добрых и полезных социальных отношений среди студентов, а также между студентами и профессорами. Молодые люди, занятые схожими занятиями, являются инструкторами друг для друга. Ежедневный разговор касается их общих занятий и вносит некоторый новый импульс. Ум встречает ум, и каждый черпает силу из контакта. Профессор также под рукой. В лекционном зале, а также в частном порядке он готов к совету и помощи. Студенты не одни. На каждом шагу они находят помощника, готового провести их через извилистые и утомительные проходы и устранить трудности, которые теснятся на пути. Это двойное общение студентов друг с другом и с их назначенными учителями полно доброго влияния не только в сердечном общении, которое оно порождает, но и в позитивном знании, которое оно распространяет, и его стимулирующем эффекте на ум.

Останавливаясь на преимуществах Юридической школы как места юридического образования, Комитет поэтому ставит бок о бок с лекциями и упражнениями профессоров полезные возможности, предоставляемые библиотекой и товариществом лиц, занятых в тех же занятиях, все отзываясь в сердце ученика, как от гения места, постоянными словами помощи, ободрения и надежды.

Из нынешнего процветания Школы Комитет побуждается оглянуться на ее раннее начало, наблюдать ее рост и с благодарностью поминать ее благодетелей.

Едва ли нужно добавлять, что Юридическая школа не была включена нашими предками в первоначальный замысел Колледжа и что это поздняя прививка на древний ствол. Колледж был посажен в то время, когда право не рассматривалось даже в Англии как часть академического обучения. От первых поселенцев нельзя было ожидать учреждения профессур, неизвестных в стране, из которой они уехали; не появлялось в те ранние дни, или некоторое время спустя, никакого повода для профессионального обучения. Право как наука, профессия или практический инструмент управления едва ли признавалось. Юристы не были известны как класс, не уважался и их бизнес. Томас Лечфорд из Клементс-Инн, который эмигрировал вскоре после основания Колледжа, надеясь заработать на жизнь в качестве адвоката, будучи предупрежденным в квартальном суде «не вмешиваться в споры», вернулся в Англию. По мере роста Колонии она постепенно овладела общим правом и некоторое время до Революции претендовала на него как на первородство.

История университетской библиотеки обнажает бедность средств для изучения права в те ранние дни. В ее каталоге, опубликованном в 1723 году, мы находим лишь семь томов общего права. Это Глоссарий Спелмана, Собрание статутов Пултона, Статуты Кебла, Первые и вторые институты Кока и два отдельных тома ежегодников. Таковы были средства для изучения нашего права, предоставляемые публичной библиотекой, которую Коттон Мэзер, некоторое время до публикации этого каталога, описал как «лучше всего обставленную, которую можно было показать где-либо во всех американских регионах». Поскольку книги — инструменты обучения, следует, если их не хватало, что изучение права могло сделать мало успехов. К счастью, это теперь изменено.

Первая профессура права в Университете была учреждена в 1815 году на фундаменте, частично предоставленном древним завещанием Айзека Ройалла, эсквайра, — щедрого джентльмена с достаточным состоянием, который, будучи связанным по крови и браку, а также политическими мнениями с главными роялистами Массачусетса, покинул страну вместе с ними в начале Революции и умер в Кенсингтоне, в Англии, в октябре 1781 года. Хотя изгнанник, он не забыл землю, которую оставил. Туда перед смертью его «сердце, не путешествуя, нежно поворачивалось». По своему завещанию, зарегистрированному в Офисе по делам наследства в Бостоне, он завещал Медфорду, в Массачусетсе, где он проживал, определенные земли в Грэнби для поддержки школ. Остаток своего имущества в том городе и другие земли в округе Вустер он завещал Наблюдателям и Корпорации Гарвардского колледжа, «чтобы быть ассигнованными на наделение профессора права в упомянутом Колледже, или профессора физики и анатомии, что упомянутые Наблюдатели и Корпорация сочтут лучшим для блага упомянутого Колледжа». Капитал с его накоплением от имущества, таким образом завещанного, составляет 7943 доллара, принося годовой доход около четырехсот долларов. Считается, что Университет и любители права обязаны покойному достопочтенному Джону Лоуэллу, будучи членом Корпорации, за вызов этих средств — еще не ассигнованных ни на один объект завещания — из их сна в казначействе, путем обеспечения учреждения профессуры права, которой было приказано на настоящее время носить имя Ройалла, в честь того, чье завещание в этом отношении было теперь впервые исполнено. Это было в 1815 году. Остаток средств для его поддержки был предоставлен Университетом, главным образом из сборов, уплаченных студентами права. Достопочтенный Айзек Паркер, покойный главный судья этого Содружества, был первым профессором.

В 1817 году достопочтенный Асахел Стернс был помещен на другой фундамент, установленный Университетом. Статуты этой профессуры требовали от него открыть и содержать школу в Кембридже для обучения выпускников и других лиц, преследующих изучение права. Помимо предписания своим ученикам курса обучения, в его обязанность входило экзаменовать и совещаться с ними по их занятиям, читать им курс лекций и вообще действовать в качестве наставника, чтобы улучшить их умы и помочь их приобретениям. С этого времени может быть датировано учреждение Юридической школы в Университете.

Главный судья Паркер никогда не проживал в Кембридже, но при исполнении своих обязанностей в качестве профессора каждое лето читал лекции Юридической школе и старшему классу студентов. Они были элементарного характера, приспособленные к юным умам — аудитория была по большей части студентами — и характеризовались тем свободным и текучим стилем, который отмечает судебные мнения этого выдающегося судьи. Они включали взгляд на Конституции Соединенных Штатов и Массачусетса, с ранней юридической историей Новой Англии и происхождением ее законов и институтов. Профессор Стернс, который проживал в Кембридже, был занят непосредственно обязанностями обучения. Он привык слушать декламации по более важным учебникам, председательствовать в учебных судах и читать лекции по интересным разделам права. Его ценная работа по реальным искам, так хорошо известная юристам, была подготовлена при исполнении его обязанностей в качестве профессора и прочитана его ученикам в курсе лекций. Первое издание было посвящено автором «Студентам права Гарвардского университета, как свидетельство его искреннего желания помочь им в почетном и трудоемком изучении американской юриспруденции».

Число студентов в этот период было небольшим. С 1817 по 1829 год самый большой класс за любой отдельный год был восемнадцать, а среднее ежегодное число было не более тринадцати. Первый важный шаг, однако, был сделан. Право было допущено в круг университетских занятий, в то время как знаниями и репутацией своих профессоров дело юридического образования было рекомендовано, и идея Юридической школы была показана как осуществимая.

После отставки главного судьи Паркера и профессора Стернса началась новая эпоха в истории Школы. Достопочтенный Натан Дейн в 1829 году, подражая примеру Вайнера в Англии, применил прибыли своего обширного сокращения и дайджеста американского права к основанию новой профессуры, до сих пор называемой его именем; и по его просьбе покойный Джозеф Стори, тогда житель Салема и помощник судьи Верховного суда, был назначен первым профессором. В своем сообщении Университету, делая это пожертвование, почтенный основатель наметил предложенные обязанности следующим образом: «В обязанность профессора будет входить подготовка и чтение, а также пересмотр для публикации курса лекций по пяти следующим отраслям права и справедливости, в равной степени действующим во всех частях нашей Федеральной Республики, а именно: право природы, право наций, коммерческое и морское право, федеральное право и федеральная справедливость, в такой широкой степени, как те же отрасли сейчас есть и время от времени будут администрироваться в судах Соединенных Штатов, но в такой сжатой форме, как профессор сочтет правильным, и так готовить, читать и пересматривать лекции по ним так часто, как упомянутая Корпорация сочтет правильным». Первоначальное пожертвование г-на Дейна составляло 10 000 долларов, к которым после его смерти было добавлено 5 000 долларов, составив общую сумму 15 000 долларов. Судья Стори переехал в Кембридж в 1829 году, начав свою новую карьеру в качестве профессора права Дейна с инаугурационной речи, где почетный характер юридических занятий, трудные труды, требуемые в их преследовании, и обязанности, к которым он приступал, были рассмотрены с исключительной силой и красотой. В то же время Джон Хукер Ашмун, эсквайр, юрист с замечательной остротой и зрелостью, который, хотя и молодой, уже показал способность юриста, был связан с ним как профессор права Ройалла.

От усилий новых профессоров Юридическая школа получила свежий импульс. Число студентов увеличилось, и слава учреждения была расширена. Профессор Стори, хотя и часто отсутствовал при исполнении своих судебных обязанностей, все же находил время для активного участия в обучении. Он председательствовал в учебных судах и лекционных залах и искренним ободрением и обильным обучением, не меньше, чем блестящим примером, поднял классы к необычайному пылу. Он продолжал в этой сфере, давая и получая счастье, в течение шестнадцати лет, когда, по мере того как возраст наступал, желая сложить некоторые из своих забот, он предложил уйти в отставку со скамьи и посвятить остаток своих дней своей профессуре. Когда он собирался сделать это изменение, он был арестован смертью 10 сентября 1845 года.

Профессор Ашмун уже скончался, будучи в расцвете сил, в возрасте тридцати трех лет, к глубокому всеобщему сожалению. Помимо учебных судов, экзаменов по учебникам и устных разъяснений права, этот ученый преподаватель время от времени читал лекции. Среди них был ценный курс по судебной медицине, праву справедливости и иску из договора (assumpsit). В 1833 году его место занял выдающийся юрист Саймон Гринлиф, эсквайр, который долгое время трудился с редким успехом, пользуясь любовью широкого круга благодарных учеников и своих коллег-преподавателей, вплоть до 1848 года, когда по состоянию здоровья был вынужден оставить работу в Юридической школе. Среди его выдающихся трудов, созданных при исполнении обязанностей профессора, — работа о доказательственном праве, которая в настоящее время является настольным пособием в судах нашей страны и одним из классических произведений общего права.

После смерти профессора Стори профессор Гринлиф был назначен профессором по кафедре Дейна. Достопочтенный Уильям Кент из Нью-Йорка в течение года занимал место профессора по кафедре Ройалла, после чего счел себя вынужденным по не зависящим от него обстоятельствам покинуть Кембридж. С тех пор достопочтенный Теофилус Парсонс является профессором по кафедре Дейна, а достопочтенный Джоэл Паркер, бывший главный судья Нью-Гэмпшира, — профессором по кафедре Ройалла. Достопочтенный Франклин Декстер в течение короткого времени читал лекции по Конституции Соединенных Штатов и международному праву, а достопочтенный Лютер С. Кушинг — по парламентскому и уголовному праву. Достопочтенный Фредерик Х. Аллен, бывший судья в штате Мэн, в настоящее время университетский профессор без постоянного фонда, сотрудничает с профессорами Парсонсом и Паркером в выполнении общих преподавательских обязанностей.

Рассматривая историю Школы, Комитет, с благодарностью вспоминая всех ее преподавателей, находится под впечатлением от долгой и важной деятельности Стори. На пике своей славы в качестве судьи он стал практическим преподавателем юриспруденции и придал Университету блеск своего имени. Благодаря ему профессура Дейна приобрела известность, поставившую ее на один уровень с Винерианской профессурой в Оксфорде, которой мы обязаны комментариями сэра Уильяма Блэкстона. Эти «звезды-близнецы», каждая в своем полушарии, сияют соперничающей славой. И это не единственная параллель; ибо Вайнер, подобно нашему Дейну, наделил профессуру, носящую его имя, доходами от своего огромного «Сокращения права» (Abridgment of the Law). При исполнении своих обязанностей профессор Стори подготовил и опубликовал самую важную серию юридических работ, появившихся в последнее время на английском языке, включая всеобъемлющий трактат о Конституции Соединенных Штатов, мастерское изложение той части международного права, которая известна как коллизионное право, а также комментарии к праву справедливости, состязательным бумагам в судах справедливости и различным отраслям коммерческого права.

Масштаб его трудов и их влияние на становление Школы видны из интересного фрагмента его последнего завещания от 2 января 1842 года. Завещав Университету несколько ценных картин, бюстов и книг, он продолжает: «Я прошу президента и членов совета Гарвардского колледжа принять их как памятные знаки моего почтения и уважения к тому почтенному учебному заведению, в котором я получил образование. Надеюсь, будет уместно добавить, что последние тринадцать лет я посвятил себя, будучи профессором Дейна, трудам и обязанностям по преподаванию в Юридической школе и всегда выполнял равные обязанности в равном объеме с моими превосходными коллегами, профессором Ашмуном и профессором Гринлифом. Когда я приехал в Кембридж и приступил к обязанностям профессора, там не было ни одного студента-юриста в течение предшествующего года. Юридической библиотеки не было, имелось лишь несколько старых и неполных книг. С тех пор число студентов возросло до значительного количества, и последние шесть лет превышает сто человек в год. Юридическая библиотека сейчас содержит около шести тысяч томов, стоимость которых нельзя оценить менее чем в двадцать пять тысяч долларов. Моя собственная зарплата неизменно оставалась ограниченной одной тысячей долларов — чуть больше, чем проценты от пожертвований мистера Дейна. Я никогда не просил и не желал ее увеличения, так как получал подходящую зарплату в качестве судьи Верховного суда Соединенных Штатов, в то время как мои коллеги вполне справедливо получали гораздо большую сумму, а в последние годы — более чем вдвое превышающую мою. При таких обстоятельствах я не могу не чувствовать, что внес в развитие Юридической школы сумму из своих заработков, которая при моих скромных средствах, как можно полагать, освобождает меня от совершения того, что в противном случае я бы, безусловно, сделал, — денежного завещательного отказа Гарвардскому колледжу для общего развития литературы и образования в нем».

Из бухгалтерских книг казначея следует, что суммы, полученные от студентов Юридической школы за шестнадцать лет его профессорства, составили 105 000 долларов. Из этой суммы только 47 800 долларов было израсходовано на зарплаты и текущие расходы. Остаток в размере 57 200 долларов представлен следующими статьями, а именно:

Books purchased for the Library and for students, including about $1,950 for binding, and deducting amount received for books sold$29,000
Enlargement of the Hall, containing the library and lecture-rooms, in 1844-4512,700
Fund remaining to the credit of the School in August, 184515,500
 ———
 $57,200

Таким образом, Юридическая школа ко времени смерти профессора Стори фактически обладала, независимо от довольно скудных пожертвований мистера Ройалла и мистера Дейна, фондами и другим имуществом, включая большую библиотеку и удобное здание, на сумму свыше пятидесяти семи тысяч долларов, заработанных за время службы профессора Стори. Поскольку в этот период он отказывался от годовой зарплаты, превышающей 1000 долларов, и поскольку его высокий авторитет и притягательность его имени способствовали увеличению доходов Школы, очевидно, что значительная часть этой крупной суммы может по праву рассматриваться как плод его щедрых трудов, внесенных в Университет.

Комитет, обращая внимание на размер денежного благодеяния, которое Юридическая школа получила от профессора Стори, считает своим долгом настоятельно просить руководство Университета признать это благодеяние в какой-либо подходящей форме. Имя Ройалла, присвоенное одной из профессур, сохраняет память о его ранней щедрости. Имя Дейна, присвоенное профессуре, на которой преподавал Стори, а иногда и зданию, содержащему библиотеку и лекционные залы, а затем и самой Юридической школе, свидетельствует тройным академическим гласом о щедро вознагражденном даре. Но вклады Ройалла и Дейна вместе взятые, какими бы важными они ни были и какими бы достойными почетного упоминания они ни являлись, не равны тому, что внес Стори. В настоящий момент Стори должен рассматриваться как крупнейший денежный благотворитель Юридической школы и один из крупнейших денежных благотворителей Университета. В этом отношении он стоит впереди Холлиса, Элфорда, Бойлстона, Херси, Боудойна, Эрвинга, Элиота, Смита, Маклина, Перкинса и Фишера. Его вклады имеют ту дополнительную особенность, что они были щедро предоставлены из ежедневных заработков — не после смерти, а при жизни; так что он стал, так сказать, исполнителем своего собственного завещания. В справедливости к усопшему, в качестве примера для живущих и в соответствии с установленным обычаем, Университет должен внести его имя в число своих основателей и каким-либо подобающим образом начертать его на школе, которую он помог создать.

Комитету представляются три различных пути. Здание, содержащее библиотеку и лекционные залы, может быть названо в его честь — Стори-холл. Или отделение Университета, посвященное праву, может быть названо Юридической школой Стори, как другое отделение Университета, посвященное науке, в знак благодарности выдающемуся благотворителю называется Научной школой Лоуренса. Или же в Юридической школе может быть создана новая постоянная профессура, носящая его имя.

Если последнее предложение найдет поддержку, Комитет рекомендует, чтобы профессура была по кафедре коммерческого права и международного права. Хорошо известно, что профессор Стори часто выражал желание, ввиду растущих средств Юридической школы и соответствующих потребностей в юридическом образовании, чтобы были учреждены профессуры по обеим этим отраслям. По его мнению, кафедра коммерческого права была наиболее востребованной. Его собственное превосходство в этой области проявляется в его работах и особенно в многочисленных судебных заключениях. Его интерес к ней был засвидетельствован в разговоре с одним из членов этого Комитета всего за несколько дней до его смерти. Услышав, что купцы Бостона предлагают по случаю его ухода с судебной должности, которую он занимал почти тридцать четыре года, установить его мраморную статую, он сказал: «Если бостонские купцы хотят оказать мне честь каким-либо образом при моем уходе с судейской скамьи, пусть это будет не статуя, а учреждение в Юридической школе профессуры коммерческого права». Этими великодушными словами он охватил одновременно свое любимое право и свой любимый Университет.

Предмет коммерческого права имеет огромное и растущее значение в умножающихся отношениях человечества. Каждая новая связь в торговле дает новый повод для его применения. Помимо общих принципов договорного права, оно включает право о хранении, представительстве, товариществах, векселях и простых векселях, морских перевозках и страховании — отрасли, представляющие невыразимый интерес для юристов, купцов и, по сути, для каждого гражданина. Основные черты этого права являются общими для всех торговых наций; они признаются с существенным единообразием, будь то в Бостоне, Лондоне или Калькутте, в Гамбурге, Марселе или Ливорно. В этом отношении их можно рассматривать как часть частного международного права. Они естественным образом ассоциировались бы с публичным международным правом, охватывающим, конечно, морское право и ту другую отрасль, которая, как мы надеемся, навсегда останется мертвой буквой, — право призов.

Комитет полагает, что все, кто ознакомится с этим заявлением, согласятся, что необходимо сделать что-то, чтобы увековечить обязательства Университета перед одним из его самых выдающихся профессоров и крупнейших денежных благотворителей. Они рискнули предложить способы, которыми это может быть достигнуто, не с какой-либо особой уверенностью в своих взглядах, а просто как способ открыть тему и привлечь к ней внимание. Останавливаясь на целесообразности новой постоянной профессуры, они не хотели бы, чтобы их поняли как выражающих предпочтение именно этой форме признания. Может возникнуть вопрос, могут ли услуги профессора Стори, важные во всех отношениях, принесшие Юридической школе непреходящую славу и обеспечившие ей денежную состоятельность, обширную библиотеку и удобный зал, быть увековечены более подобающими академическими почестями, чем присвоением его имени тому отделению Университета, истинным основателем которого он был. Мир, предвосхищая любые официальные действия Университета, уже поместил Юридическую школу под покровительство его имени. Именно под именем Стори этот очаг юридического образования стал известен везде, где юриспруденция культивируется как наука.

От имени Комитета.

Чарльз Самнер.

Попечителям Гарвардского университета.

ДОГОВОРНЫЙ АРБИТРАЖ, ИЛИ КОНГРЕСС НАЦИЙ С РАЗОРУЖЕНИЕМ.

Обращение к народу Соединенных Штатов, 22 февраля 1850 года.

История движения за мир, изложенная в Обращении о военной системе сообщества наций, заканчивается датой этого Обращения, предшествующей Конгрессу в Париже, названному Вторым всеобщим конгрессом мира, который состоялся 22, 23 и 24 августа 1849 года. Этот Конгресс кратко охарактеризован в нижеследующем Обращении. Существует отчет о его заседаниях, где можно прочитать блестящие речи и письма, которыми было обосновано это дело. В Европе было решено, что следующий год станет свидетелем подобного Конгресса, и для места встречи был выбран Франкфурт-на-Майне, как из-за его центрального расположения, так и из-за симпатии, которую испытывали к этому движению ведущие умы Германии.

В Соединенных Штатах был назначен Комитет с мистером Самнером в качестве председателя для обеспечения надлежащего представительства. Комитетом было выпущено следующее Обращение. Но вопрос перестал продвигаться в Европе под влиянием преобладающей реакции, в то время как в нашей стране он был отодвинут на второй план рабством, на которое теперь было направлено всеобщее внимание. Часто замечали: «Одно зло за раз»; и таким образом дело мира было отложено.

НАРОДУ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

В августе прошлого года в Париже состоялся Конгресс или Конвенция лиц из различных стран, чтобы рассмотреть, что можно сделать для продвижения священного дела всеобщего мира. Франция, Германия, Бельгия, Англия и Соединенные Штаты были представлены большим числом людей, выдающихся в бизнесе, политике, литературе, религии и филантропии. Католический архиепископ Парижа и красноречивый протестантский проповедник М. Атаназ Кокерель, Мишель Шевалье, Орас Сэй и Фредерик Бастиа, выдающиеся политические экономисты, Эмиль де Жирарден, самый важный политический редактор Франции, Виктор Гюго, прославленный в литературе, Ламартин, чья слава заключается в том, что он направил недавнюю французскую революцию в самом ее начале на путь мира, и Ричард Кобден, всемирно известный британский государственный деятель, непревзойденный образец искреннего, гуманного и практичного реформатора, — все они придали этому августейшему собранию санкцию своего присутствия или одобрения. Виктор Гюго, заняв кресло председателя, в речи убедительного красноречия озарил событие светом своего гения, в то время как мистер Кобден, участвуя во всех заседаниях, придал им свойственный ему здравый смысл.

Конгресс единогласно принял ряд резолюций, подтверждающих обязанность правительств передавать все разногласия между ними на арбитраж и уважать решения арбитров; также подтверждающих необходимость всеобщего и одновременного разоружения, не только как средства сокращения расходов, поглощаемых армиями и флотами, но и как средства устранения постоянной причины беспокойства и раздражения. Конгресс осудил все займы и налоги на войны ради амбиций или завоеваний. Он настоятельно рекомендовал друзьям мира подготовить общественное мнение в своих странах к формированию Конгресса наций для пересмотра существующего международного права и создания Высокого трибунала для решения споров между нациями. В поддержку этих целей Конгресс торжественно призвал представителей прессы, столь могущественной в распространении истины, а также всех служителей религии, чей священный долг — поощрять добрую волю между людьми.

Работа, начатая таким образом, продолжается с тех пор. В Англии и Соединенных Штатах крупные публичные собрания приветствовали возвращающихся делегатов. Люди были тронуты величием этого дела. Не только в стремлениях религии и благожелательности, но и в общем сердце и разуме оно нашло отклик, наполняя всех, кто его принимает, новой уверенностью в торжестве христианской истины.

Был созван еще один Конгресс или Конвенция, который должен состояться во Франкфурте-на-Майне в августе следующего года, чтобы сделать все возможное путем взаимных советов и поощрения, чтобы повлиять на общественное мнение и продвинуть еще дальше дело, которое было так хорошо рекомендовано Конгрессом в Париже.

Для продвижения целей этого Конгресса в целом, и в частности для обеспечения участия делегации из Соединенных Штатов, по численности и характеру не недостойной этого случая, был назначен Комитет, представляющий друзей мира по всей стране, различных во мнениях, под названием «Комитет Конгресса мира для Соединенных Штатов». Этот Комитет теперь обращается к своим согражданам за сотрудничеством в этой работе.

Комитет надеется, во-первых, заинтересовать наше правительство в Вашингтоне целями, предусмотренными предлагаемым Конгрессом. Поскольку это может быть сделано только по побуждению народа, они рекомендуют петиции следующего содержания:

«ПЕТИЦИЯ О МИРЕ.

«Достопочтенному Сенату (или Палате представителей) Соединенных Штатов.

«Нижеподписавшиеся, жители (или граждане, или законные избиратели) штата ——, оплакивая многообразные бедствия войны и полагая возможным заменить ее предполагаемую необходимость как арбитра правосудия между нациями своевременным принятием мудрых и осуществимых заменителей, почтительно просят ваш достопочтенный орган предпринять такие действия, которые вы сочтете наилучшими в пользу договорного арбитража или Конгресса наций для достижения этой весьма желательной цели».

Поскольку число делегатов на предлагаемый Конгресс не ограничено, Комитет надеется увидеть представленными штаты, избирательные округа, города и другие органы. Каждый делегат станет связующим звеном между сообществом, большим или малым, из которого он прибыл, и делом всеобщего мира.

Комитет рекомендует провести Конвенцию штата в каждом штате для выбора Комитета штата, а также двух делегатов от штата в целом;

Также Конвенцию в каждом избирательном округе для выбора делегата;

Также публичные собрания в городах и других небольших населенных пунктах для разъяснения целей Конгресса и выбора местных делегатов.

Комитет также рекомендует религиозным и литературным организациям страны, таким как церкви и колледжи, направить делегатов на Конгресс.

Делая это обращение, Комитет желает подчеркнуть своим согражданам практический характер нынешнего движения. Вместо обычая или института войны, ныне признаваемого международным правом в качестве арбитра правосудия между нациями, они предлагают с согласия наций заменить его системой арбитража или постоянным Конгрессом наций. С этим изменением неизбежно последует всеобщее разоружение до той степени силы, которая требуется для внутренней полиции. Варварская и несообразная военная система, которая сейчас охватывает нашу христианскую цивилизацию, как громоздкая кольчуга, будет разрушена. Огромные средства, таким образом высвобожденные из разрушительной индустрии и целей ненависти, будут направлены на продуктивную индустрию и цели благодеяния. Кто не будет трудиться, чтобы помочь этому завершению?

Люди во всех частях страны, на Востоке и Западе, Севере и Юге, всех политических партий и всех религиозных сект приглашаются теперь присоединиться к этому начинанию. Поступая так, будучи уверенными в благословении Божьем, они станут соработниками мудрых и добрых людей в других странах и обеспечат себе невыразимое удовлетворение, содействуя наступлению того счастливого дня, когда мир будет организован среди наций.

По поручению Комитета Конгресса мира для Соединенных Штатов.

Чарльз Самнер, председатель.

Элиху Берритт, секретари.

Амаса Уокер,

Бостон, 22 февраля 1850 года.

НАШИ НЕОТЛОЖНЫЕ АНТИРАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКИЕ ОБЯЗАННОСТИ.

Речь на собрании Партии свободной земли в Фенейл-холле, 6 ноября 1850 года.

Эта речь была произнесена за несколько дней до ежегодных выборов в Массачусетсе и сразу после принятия Закона о беглых рабах. Как первое открытое осуждение этой меры, она вызвала много чувств с обеих сторон. Все, кто испытывал сильное неприятие рабства, были благодарны.

Иногда говорят, что она сделала мистера Самнера сенатором. Больше, чем что-либо другое, она определила его выбор Партией свободной земли вскоре после этого в качестве их кандидата. С другой стороны, ее часто называли «предательской», и в последующих дискуссиях в Вашингтоне, иногда в газетах и неоднократно в Сенате, она использовалась, чтобы подчеркнуть личные нападки рабовладельцев и их союзников. Ее называли «речью Марка Антония». Она занимает позицию, которой мистер Самнер постоянно придерживался, что «Закон о беглых рабах», как он всегда настаивал называть его — отказываясь называть его законом, — был абсолютно неконституционным во всех отношениях — не только, согласно старому юридическому языку, «в определенном смысле в целом», но и «в определенном смысле в каждой частности». Такой акт не мог рассматриваться как закон; и мистер Самнер настаивал, что хорошие граждане должны отказывать ему во всякой поддержке, как наши отцы отказывали во всякой поддержке британскому Закону о гербовом сборе. Его усилия и надежда заключались в создании общественного мнения, которое сделало бы его исполнение невозможным.

Во все времена было что-то в человеческой совести, что запрещало определенные вещи, даже если они были предписаны законом. «Проклятие тому, кто недостаточно честный человек и недостаточно мужественный человек, чтобы быть способным на преступление гостеприимства по отношению к преследуемому лицу!» Таково восклицание красноречивого историка Французской революции после изложения предложения Сен-Жюста, родственного требованию Закона о беглых рабах. Гизо в своих мемуарах записывает показательный случай. Королева Гортензия, мать Луи Наполеона, в то время, когда вся ее семья была изгнана из Франции, внезапно прибыла в Париж, где, увидев Казимира Перье, премьер-министра Луи Филиппа, начала: «Я знаю, сударь, что нарушила закон; вы имеете право арестовать меня; это было бы справедливо». «Законно, мадам, — сказал министр, — но не справедливо».

На предстоящих выборах была так называемая коалиция между сторонниками Партии свободной земли и демократами при выборе сенаторов штата и представителей, с пониманием того, что должностные лица штата, выбранные законодательным органом, будут демократами, а сенатор Соединенных Штатов — сторонником Партии свободной земли. Но в то время ничего не говорилось о кандидатах.

Собрание в Фенейл-холле было многочисленным и восторженным. Оно было организовано выбором Уильяма Б. Спунера, эсквайра, президентом — Эдварда А. Реймонда, Уильяма Уошберна, Генри И. Боудича, Уильяма Бейтса, Эбенезера Аткинса, Уильяма Далла, Калеба Гилла, Теодора Д. Кука, Джозефа Саутвика, Эфраима Аллена, Ричарда Хилдрета и Роберта Э. Апторпа, вице-президентами — Уильяма Ф. Чэннинга и Чарльза Листа, секретарями. Заняв кресло, мистер Спунер обратился к собранию. Затем доктор Лютер Паркс зачитал ряд резолюций. Мистер Самнер выступил следом и был встречен с большим энтузиазмом. Его речь напечатана с прерываниями, зафиксированными в то время.

Мистер председатель и вы, мои сограждане:

Холодным и бесчувственным должен я быть, чтобы не быть тронутым этим приемом. Я благодарю вас за дело, представителем которого я лишь являюсь. Это дело, которое я хотел бы всегда держать на первом месте и всегда рекомендовать вашей поддержке.

Через несколько дней состоятся важные политические выборы, затрагивающие многие местные интересы. Не ими я был привлечен сюда сегодня вечером, а потому, что хотел бы вновь засвидетельствовать свою приверженность той свободе, которая выше всего этого. И здесь, в самом начале, позвольте мне сказать, что именно потому, что я ставлю свободу выше всего остального, я сердечно одобряю различные союзы или объединения по всему Содружеству — в округе мистера Манна, сторонников Партии свободной земли с вигами, также в округе мистера Фаулера, сторонников Партии свободной земли с вигами, и в целом, в сенаторских округах, сторонников Партии свободной земли с демократами. Благодаря первым двум хорошие люди могут быть обеспечены в Конгрессе, в то время как благодаря последним друзья свободы могут получить контролирующее влияние в законодательном органе Массачусетса во время предстоящей сессии и тем самым продвинуть наше дело. [Аплодисменты.] Они могут выступать арбитрами между обеими старыми партиями, делая свободу своей постоянной целью, и таким образом способствовать делу, которое нас объединило, более мощно, чем они могли бы сделать иначе. [Аплодисменты.]

Оставляя эти вещи, столь очевидные для всех, я перехожу сразу к рассмотрению неотложных обязанностей в этот тревожный момент. Чтобы понять их, мы должны взглянуть на то, что Конгресс сделал во время своей недавней сессии, столь затянувшейся. Это я постараюсь сделать быстро. «Сторож, что с ночью?» И хорошо может быть поднят крик: «Что с ночью?» Ибо были сделаны вещи и приняты меры, ставшие законами, которые, на мой взгляд, наполняют сам день чернотой. [«Слушайте! слушайте!»]

И все же есть полосы света — необычный рассвет — на далеком Западе, из-за которого начинает восходить полнолунное солнце, радуясь, как сильный человек, пробежать дистанцию. Актом Конгресса Калифорния была принята в Союз с Конституцией, запрещающей рабство. За меру, подобную этой, требуемую не только простейшей справедливостью, но и единообразной практикой, и конституционными принципами самих рабовладельцев, мы можем стыдиться признаться в благодарности; и все же я не могу не радоваться этому великому благу. Ненавистный институт, до сих пор без преград путешествующий на запад с мощью Республики, призван остановиться, в то время как новый и растущий штат охраняется от его заражения. [Аплодисменты.] Свобода, в чьих руках находится лоза волшебной силы, указывающая путь не только к неисчислимым богатствам, но и к любому обладанию добродетелью и интеллектом, чье присутствие гораздо лучше любой золотой шахты, была признана в обширном регионе на далеком Тихом океане, между самыми параллелями широты, так долго претендовавшими на то, чтобы быть особым домом рабства. [Громкие аплодисменты.]

Здесь победа, моральная и политическая: моральная, поскольку свобода обеспечивает новый плацдарм, где она может оказывать свое далеко идущее влияние; политическая, поскольку с принятием Калифорнии свободные штаты получают большинство голосов в Сенате, тем самым опрокидывая тот баланс сил между свободой и рабством, столь нелепо требуемый рабовладельческими штатами, в забвении истинного духа Конституции и в насмешку над правами человека. [Аплодисменты.] Пусть свободная Калифорния и ее сенаторы в Конгрессе, среди предстоящих нам испытаний, никогда не подведут в верности свободе! Боже упаси, чтобы дочь отвернулась с неблагодарностью или пренебрежением от матери, которая ее родила! [Энтузиазм.]

Помимо этого Акта, есть два других на этой долгой сессии, которые следует рассматривать с удовлетворением — и я упоминаю их сразу, прежде чем рассматривать обратную сторону картины. Работорговля отменена в округе Колумбия. Эта мера, хотя и малая в глазах правосудия, важна. Она изгоняет из Национальной столицы гнусную торговлю. Но это ее наименьшая роль. Практически она накладывает на всю торговлю, где бы она ни существовала — не только в Вашингтоне, в непосредственной сфере законодательного акта, но везде по всей территории рабовладельческих штатов, будь то в Ричмонде, Чарльстоне или Новом Орлеане — клеймо осуждения Конгресса. Народ Соединенных Штатов голосом Конгресса торжественно объявляет внутреннюю торговлю рабами оскорбительной в своих глазах. Нация судит эту торговлю. Нация говорит ей: «Отойди от меня, сатана!» [Волнение и аплодисменты.] Это правда, что Конгресс не заклеймил ее, как в случае с иностранной работорговлей, как пиратство и не присудил ее виновникам судьбу пиратов; но он осуждает торговлю и предает всеобщему презрению тех, кто в ней участвует. В этой степени Национальное правительство говорит за свободу. И делая это, оно утверждает, согласно Конституции, законодательную юрисдикцию над предметом рабства в округе — тем самым подготавливая путь для того полного акта отмены, который необходим, чтобы очистить Национальную столицу от ее все еще остающегося проклятия и позора.

Другая мера, которую я приветствую с благодарностью, — это отмена телесных наказаний на флоте. [«Слушайте! слушайте!»] Помимо прямой реформы, достигнутой таким образом — после многих усилий, наконец увенчавшихся обнадеживающим успехом, — существует косвенное влияние этого закона, особенно в осуждении плети, где бы и кем бы она ни применялась.

Две опоры и подпорки рабства ослаблены и подорваны законодательством Конгресса. Без работорговли и без плети рабство должно пасть на землю. Ими поддерживается все это чудовище. Если я кажусь преувеличивающим последствия этих мер отмены, вы простите это искреннему убеждению в их мощном, хотя и тонком и косвенном влиянии, подкрепленному желанием найти что-то хорошее в Конгрессе, который дал повод для столь большого разочарования. Есть другие меры, которые должны рассматриваться не только с сожалением, но и с негодованием и отвращением. [Сенсация.]

Две обширные территории, Нью-Мексико и Юта, находящиеся под исключительной юрисдикцией Конгресса, были организованы без какого-либо запрета рабства. Закладывая фундамент их правительств, предназначенных в будущем контролировать счастье бесчисленных множеств, Конгресс опустил Великий указ о свободе, впервые предложенный Джефферсоном и освященный опытом Северо-Западной территории: тем самым отвергая те принципы человеческой свободы, которые провозглашены в нашей Декларации независимости, которые существенны для каждого Билля о правах и без которых Республика — это имя и ничего более.

Более того, обширная территория, предположительно свыше семидесяти тысяч квадратных миль, больше, чем вся Новая Англия, была отобрана у Нью-Мексико и, вместе с десятью миллионами долларов в придачу, отдана рабовладельческому Техасу: тем самым, под предлогом урегулирования западной границы Техаса, обеспечив этому штату крупную сумму денег и обрекая на верное рабство важную территорию.

И еще далее, как будто для совершения дела, которое должно «заставить небеса плакать, а всю землю изумиться», этот же Конгресс, в пренебрежении ко всем заветным гарантиям свободы, принял самый жестокий, нехристианский, дьявольский закон, чтобы обеспечить возвращение в рабство тех удачливых невольников, которые находят приют у наших очагов. Это Закон о беглых рабах — устройство, которое лишает сторону, претендующую на раба, будь то в реальности раб или свободный человек, суда присяжных, этого священного права, и узурпирует вопрос человеческой свободы — высший вопрос, известный закону, — передавая его на единоличное суждение одного магистрата, возможно, на основании односторонних доказательств, по аффидевиту, без санкции перекрестного допроса. Согласно этому отвратительному, бросающему вызов небесам Биллю, не только раб, но и цветной свободный человек Севера может быть увлечен в безжалостный плен; и нет белого гражданина, рожденного среди нас, воспитанного в наших школах, участвующего в наших делах, голосующего на наших выборах, чья свобода также не была бы атакована. Без какой-либо дискриминации по цвету кожи Билль отдает всех, кто претендует на «долг службы или труда», тому же тираническому суждению. И отметьте еще раз его язычество. Неумолимыми положениями он наказывает горькими штрафами и тюремным заключением верных мужчин и женщин, которые оказывают беглецу ту поддержку, помощь и приют, которые прямо требует христианство. [«Позор! позор!»] Таким образом, от начала до конца он ни во что не ставит лучшие принципы Конституции и сами законы Божьи. [Большая сенсация.]

Я мог бы занять ваше время, разоблачая неконституционность этого Акта. Отрицая суд присяжных, он трижды неконституционен: во-первых, поскольку Конституция провозглашает «право народа на безопасность личности против необоснованных обысков и арестов»; во-вторых, поскольку она далее предусматривает, что «никто не может быть лишен жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры»; и, в-третьих, потому что она прямо устанавливает, что «в судебных процессах по общему праву, где стоимость спора превышает двадцать долларов, право на суд присяжных должно сохраняться». Этой тройной нитью создатели Конституции обеспечили суд присяжных в каждом вопросе человеческой свободы. Тот человек мало проникнут истинным духом американских институтов, мало сочувствует Биллям о правах, теплохладен к свободе, кто может колебаться в толковании Конституции так, чтобы обеспечить эту гарантию. [Восторженные аплодисменты.]

Опять же, Акт неконституционен в беспрецедентных и тиранических полномочиях, которые он предоставляет комиссарам. Эти мелкие чиновники назначаются не президентом с совета и согласия Сената, а судами — занимают свои места не во время хорошего поведения, а по воле суда — и получают за свои услуги не регулярную зарплату, а гонорары в каждом отдельном случае. И все же этим мелким чиновникам, таким образом назначенным, таким образом компенсируемым и занимающим свои места на самых неопределенных условиях, передана часть той «судебной власти», которая, согласно позитивному тексту Конституции, может принадлежать только «судьям», занимающим должность «во время хорошего поведения», получающим «в установленное время за свои услуги компенсацию, которая не может быть уменьшена во время их пребывания в должности», и, по-видимому, также назначенным президентом и утвержденным Сенатом — будучи тремя условиями судебной власти. Добавляя подлость к нарушению Конституции, комиссар подкупается двойным гонораром, чтобы вынести решение против свободы. Приговорив человека к рабству, он получает десять долларов; спасая человека для свободы, его гонорар составляет пять долларов. [«Позор! позор!»]

Но я не буду вдаваться в эти детали. Душа заболевает при созерцании этого узаконенного бесчинства. В мрачных анналах прошлого есть много актов позора — есть указы монархов и законы, которые стали притчей во языцех для наций. Но когда мы рассматриваем страну и век, я бесстрашно спрашиваю, какой акт позора, какой указ монарха, какой закон может сравниться по жестокости с этим постановлением американского Конгресса? [«Никакой!»] Я не забываю Аппия Клавдия, тирана-децемвира Древнего Рима, осуждающего Виргинию в рабство — ни Людовика XIV, короля Франции, спускающего собак религиозных преследований отменой Нантского эдикта — ни Карла I, короля Англии, пробуждающего патриотическую ярость Хэмпдена вымогательством корабельных денег — ни британский парламент, провоцирующий в нашей собственной стране духи, родственные Хэмпдену, тиранией Закона о гербовом сборе и налога на чай. Я не хотел бы преувеличивать; я желаю оставаться в рамках; но я думаю, что не может быть сомнений в том, что осуждение, ныне наложенное на все эти сделки и на их авторов, должно стать уделом в будущем Закона о беглых рабах и каждого, кто, по мере своего влияния, оказал ему поддержку. [Здесь были даны три ура.] В бессмертный каталог национальных преступлений он теперь перешел, увлекая по неумолимой необходимости и своих авторов, и главным образом того, кто, как президент Соединенных Штатов, поставил свое имя под Биллем и вдохнул в него то последнее дыхание, без которого он не имел бы жизни. [Сенсация.] Другие президенты могут быть забыты; но имя, подписанное под Законом о беглых рабах, никогда не может быть забыто. [«Никогда!»] Есть глубины позора, как есть высоты славы. Я сожалею, что должен сказать то, что должен, но правда принуждает меня. Лучше для него, если бы он никогда не родился! [Возобновленные аплодисменты.] Лучше для его памяти и для доброго имени его детей, если бы он никогда не был президентом! [Повторные аплодисменты.]

Я сравнил этот Билль с Законом о гербовом сборе, и я верю, что параллель может быть продолжена еще далее, всплеском народного чувства против любых действий по нему, подобным тому, который пылал в груди наших отцов. Послушайте слова Джона Адамса, как они были записаны в его дневнике в то время.

«1765 год был самым замечательным годом моей жизни. Тот огромный механизм, созданный британским парламентом для разрушения всех прав и свобод Америки, я имею в виду Закон о гербовом сборе, поднял и распространил по всему континенту дух, который будет записан в нашу честь всеми будущими поколениями. В каждой колонии, от Джорджии до Нью-Гэмпшира включительно, дистрибьюторы и инспекторы марок были вынуждены непреодолимой яростью народа отказаться от своих должностей. Таково и столь всеобще было негодование народа, что каждый человек, который осмелился говорить в пользу марок или смягчить отвращение, в котором они содержатся, сколь бы великими ни считались его способности и добродетели прежде, или каково бы ни было его состояние, связи и влияние, был замечен погружающимся во всеобщее презрение и позор». [Голос: «То же самое для охотника за рабами!»]

Ранее Джона Адамса первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп подал пример отказа от исполнения законов против свобод народа. Описав гражданскую свободу и провозгласив завет между Богом и человеком в моральном законе, он использует эти добрые слова:

«Эта свобода является надлежащей целью и объектом власти и не может существовать без нее; и это свобода только к тому, что хорошо, справедливо и честно. За эту свободу вы должны стоять, рискуя не только своим имуществом, но и своими жизнями, если потребуется. Все, что перечит этому, есть не власть, а ее расстройство».

Конечно, любовь к свободе не настолько остыла среди нас, потомков тех, кто противостоял Закону о гербовом сборе, чтобы мы были бесчувственны к Закону о беглых рабах. В те другие дни непреодолимая ярость народа заставила дистрибьюторов и инспекторов марок отказаться от своих должностей и предала отвращению всех, кто осмелился говорить в пользу марок. Будем ли мы более терпимы к тем, кто вызывается в пользу этого Билля? [«Нет! нет!»] — более терпимы к охотнику за рабами, который под его защитой преследует свою добычу на нашей земле? [«Нет! нет!»] Закон о гербовом сборе не мог быть исполнен здесь. Может ли Закон о беглых рабах? [«Никогда!»]

И здесь, сэр, позвольте мне сказать, что мне подобает говорить с осторожностью. Случается, что я поддерживаю важное отношение к этому Биллю. В начале профессиональной жизни я был назначен покойным судьей Стори комиссаром его суда, и, хотя я не очень часто осуществляю функции этого назначения, мое имя все еще находится в списке. Как таковой, я один из тех, перед кем задыхающийся беглец может быть притащен для решения вопроса, является ли он свободным человеком или рабом. Но хотя мне подобает говорить с осторожностью, я не буду колебаться говорить прямо. Я не могу забыть, что я человек, хотя я и комиссар. [Здесь были даны три ура.]

Если бы тот же дух, который вдохновлял отцов, мог войти в наше сообщество сейчас, маршалы и каждый магистрат, который рассматривал этот закон как имеющий какое-либо конституционное обязательство, ушли бы в отставку, вместо того чтобы осмелиться исполнить его. Это, возможно, слишком много ожидать. Но я не буду судить таких чиновников. Их собственным совестям я оставляю их. Конечно, никакой человек с гуманными чувствами и с каким-либо истинным чувством справедливости, живущий в стране, «где колокола звонили к церкви», каково бы ни было оправдание государственного положения, не может не отпрянуть от такой службы. За себя позвольте мне сказать, что я не могу представить никакой должности, никакой зарплаты, никакого соображения, от которого я бы не отказался с радостью, вместо того чтобы стать каким-либо образом агентом в порабощении моего брата-человека. [Сенсация.] Где для меня были бы комфорт и утешение после такой работы? [Голос: «Нигде!»] Во снах и в часы бодрствования, в одиночестве и на улице, в размышлениях в кабинете и в делах людей, куда бы я ни повернулся, там моя жертва смотрела бы мне в лицо. С далеких рисовых полей и сахарных плантаций Юга его крики под мстительной плетью, его стоны при мысли о свободе, когда-то его, теперь, увы! похищенной, преследовали бы меня, повторяя рассказ о его страшной судьбе и звуча, вечно звуча в моих ушах: «Ты тот человек!» [Аплодисменты.]

Магистрат, который произносит декрет о рабстве, и маршал, который исполняет его, действуют в послушании закону. Это их оправдание; и это оправдание также мастеров инквизиции, когда они применяют пытки среди криков своей жертвы. Может ли это ослабить ответственность за зло? Маскируйте это, оправдывайте это, как они хотят, факт должен сиять перед миром и проникнуть в совесть тоже, что оковы, которыми скован несчастный беглец, приклепаны их трибуналом — что его вторая жизнь в нищете начинается с их агентства — что его второе рождение как раба происходит от них. Магистрат и маршал делают для него здесь, в стране, которая хвастается христианской цивилизацией, то, что голые, варварские языческие вожди за морем делали для его деда в Конго: они передают его охотнику за рабами и за эту услугу получают ту самую цену, которая была заплачена за его деда в Конго — десять долларов! [«Позор! позор!»]

Милостивое небо! могут ли такие вещи быть на нашей свободной земле? [«Нет!»] Должно ли уклонение Понтия Пилата быть разыграно заново, и судья тщетно пытаться, омывая руки, оправдать себя за осуждение того, в ком он не может «найти никакой вины»? Если бы какой-либо суд, заседающий здесь, в Массачусетсе, впервые в ее истории, стал агентом охотника за рабами, сами образы наших отцов хмурились бы со стен; их голоса кричали бы из земли; их духи, парящие в воздухе, умоляли бы, протестовали, протестовали против жестокого приговора. [Аплодисменты.] Существует легенда церкви, все еще живущая на восхищенном полотне венецианского художника, что святой Марк, сходя с небес с яростью в общественную площадь, разбил оковы раба в присутствии самого судьи, который предрешил его судьбу. Это известно как «Чудо раба», и грандиозно искусство осветило сцену. Если бы Массачусетс в будущем, в злой час, был осквернен каким-либо таким декретом, пусть добрый евангелист еще раз сойдет с доблестной рукой, чтобы разбить оковы раба! [Энтузиазм.]

Сэр, я не буду бесчестить этот дом пилигримов и революции, допуская — нет, я не могу поверить — что этот Билль будет исполнен здесь. [«Никогда!»] Среди нас, как и в других местах, отдельные лица могут забыть человечность в воображаемой верности закону; но общественная совесть не позволит человеку, который ступал по нашим улицам как свободный человек, быть утащенным как раб. [Аплодисменты.] Побегом из рабства он показал ту истинную мужественность, которая должна привязать к нему каждое честное сердце. Он может быть невежественным и грубым, как бедный, но он истинного благородства. Беглые рабы — герои нашего века. Жертвуя ими ради этого гнусного постановления, мы нарушаем каждое чувство гостеприимства, каждый шепот сердца, каждую заповедь религии.

Есть много тех, кто никогда не отступит, любой ценой, и несмотря на все ужасные наказания этого Билля, от усилий спасти блуждающего ближнего от рабства; они предложат ему приют своих домов и, если потребуется, защитят его свободу силой. Но позвольте мне быть понятым; я не советую насилие. Есть другая сила, сильнее любой индивидуальной руки, которую я призываю: я имею в виду то непреодолимое общественное мнение, вдохновленное любовью к Богу и человеку, которое без насилия или шума, мягко, как действия природы, создает и отменяет законы. Пусть это общественное мнение будет ощущаться в своей мощи, и Закон о беглых рабах станет везде среди нас мертвой буквой. Никакой юрист не поможет ему советом, никакой гражданин не будет его агентом; он умрет от истощения — как паук под исчерпанным приемником. [Смех.] О! было бы хорошо, если бы известие распространилось по всей стране, что здесь, в Массачусетсе, этот проклятый Билль не нашел слуги. [Аплодисменты.] «Сир, в Байонне только честные граждане и храбрые солдаты, но ни одного палача», — был ответ губернатора на королевский мандат от Карла IX, короля Франции, приказывающий резню в день святого Варфоломея. [Сенсация.]

От вас, мои сограждане, словом и примером, спокойными решимостями и преданными жизнями зависит сделать эту работу. От гуманного, справедливого и религиозного народа возникнет общественное мнение, чтобы держать постоянную стражу над свободами всех в наших пределах. Более того, подобно пылающему мечу херувимов у ворот рая, поворачивающемуся со всех сторон, оно предотвратит любого ОХОТНИКА ЗА РАБАМИ от того, чтобы когда-либо ступить в это Содружество. В другом месте он может преследовать свою человеческую добычу, использовать своих подходящих ищеек и ликовать в своей успешной игре; но в Массачусетс он не должен приходить. Опять же, позвольте мне быть понятым, я не советую насилие. Я не прикоснулся бы к его личности. Не плетьми и ремнями я бичевал бы его из страны. Презрение, негодование, отвращение сообщества будут нашим оружием нападения. Куда бы он ни двигался, он не найдет дома, чтобы принять его, стола, накрытого, чтобы накормить его, приветствия, чтобы подбодрить его. Мрачная участь римского изгнанника будет его. Он будет странником без крова, огня или воды. Люди будут указывать на него на улицах и на шоссе.

"Sleep shall neither night nor day

Hang upon his penthouse-lid;

He shall live a man forbid;

Weary sevennights nine times nine

Shall he dwindle, peak, and pine." [Applause.]

Деревни, города и мегаполисы должны отказаться принимать этого монстра; они должны извергнуть его, чтобы он никогда больше не нарушал покой нашего общества. [Неоднократные аплодисменты.]

Чувства, с которыми мы относимся к охотнику за рабами, вскоре распространятся на всех наемных агентов и бессердечных приспешников, которые, не имея на то никаких законных обязательств, примыкают к его своре. Они — добровольцы, и как таковые должны разделить позор главного охотника. [Аплодисменты.]

Я так долго останавливался на Законе о беглых рабах, особенно в надежде внести свой вклад в то общественное мнение, которому в свободных штатах суждено стать самой верной защитой для раба. Теперь я перехожу к другим, более общим обязанностям.

Мы видели, что сделал Конгресс. И все же, перед лицом этих законодательных чудовищностей — территорий, организованных без запрета рабства, обширной провинции, переданной Техасу и рабству, и этого гнусного Закона о беглых рабах, — перед лицом рабства, все еще санкционированного в округе Колумбия, работорговли между внутренними портами под флагом Союза и рабовладельческой власти, все еще доминирующей над национальным правительством, нам говорят, что вопрос о рабстве урегулирован. Да, урегулирован — урегулирован, вот это слово. Ничто, сэр, не может быть урегулировано, если оно несправедливо. [Волнение.] Ничто не может быть урегулировано, если оно направлено против свободы. Ничто не может быть урегулировано, если оно противоречит Божественному закону. Бог, природа и все святые чувства сердца отвергают любое такое ложное, кажущееся урегулирование.

Среди сдвигов и перемен в партийной жизни наши обязанности остаются, указывая путь к действию. Никаким тонким компромиссом или уступкой люди не могут приостановить действие заповедей Божьих. Никакой уловкой управленцев, никаким фокусничеством политиков, никакой «кашей из уступок» нас нельзя освободить от этого послушания. Именно в свете обязанностей мы должны обрести мир для нашей страны и для самих себя. И никакое урегулирование не может обещать мира, если оно не гармонирует с теми вечными принципами, из которых проистекают наши обязанности.

Здесь я буду краток. Рабство — это зло. Оно является источником бесчисленных бед, не последнее из которых — его влияние на самого рабовладельца, делающее его нечувствительным к этому преступлению. Оно переполнено несправедливостью и бесчеловечностью. Язык тщетно пытается описать нищету и порочность, которые оно санкционирует и увековечивает. Разум восстает против нечестивого предположения, что человек может владеть человеком как собственностью. Поскольку наш постоянный долг — противостоять злу, мы должны противостоять рабству; и мы никогда не сможем ослабить это противостояние, пока это гигантское зло существует где-либо в сфере нашего влияния. Особенно мы должны противостоять ему везде, где мы несем ответственность за его существование или каким-либо образом являемся его участниками.

А теперь заметьте различие. Свидетельство, которое мы несем против рабства, как и против любого другого зла, проявляется по-разному, в зависимости от нашего положения. Рабству, которое существует при других правительствах, как в России или Турции, или в других штатах нашего Союза, как в Вирджинии и Каролине, мы можем противостоять только через влияние морали и религии, не прибегая никоим образом к политической власти. Мы и не предлагаем действовать иначе. Но рабству там, где мы являемся его участниками, где бы мы ни несли за него ответственность, повсюду в пределах нашей юрисдикции, необходимо противостоять не только всеми влияниями литературы, морали и религии, но непосредственно каждым инструментом политической власти. [Раскаты аплодисментов.] Поскольку оно поддерживается законом, оно может быть свергнуто только законом; и законодательный орган, обладающий юрисдикцией над ним, должен быть побужден завершить эту работу. Мне жаль признаться, что это можно сделать только через механизм политики. Значит, нужно призвать политика. Моралист и филантроп должны для этой цели стать политиками — не забывая о морали или филантропии, но стремясь применить их на практике в законах страны.

Ошибочно говорить, как часто обвиняют, что мы стремимся вмешаться через Конгресс в дела рабства в штатах или каким-либо образом направлять законодательство Конгресса по вопросам, не входящим в его юрисдикцию. Наши политические цели, как и наши политические обязанности, соразмерны нашим политическим обязательствам. И поскольку мы на Севере несем ответственность за рабство, где бы оно ни существовало под юрисдикцией Конгресса, для нас непростительно не использовать всю власть, которой мы обладаем, чтобы настроить Конгресс против него.

Рассматривая детали:

Мы требуем, прежде всего, немедленной отмены Закона о беглых рабах. [Аплодисменты.]

Мы требуем отмены рабства в округе Колумбия. [Аплодисменты.]

Мы требуем от Конгресса осуществления его освященной временем власти по запрету рабства на территориях. [Аплодисменты.]

Мы требуем от Конгресса отказаться от принятия любого нового рабовладельческого штата в Союз. [Аплодисменты, повторные.]

Мы требуем отмены внутренней работорговли, насколько это возможно конституционно, но особенно в открытом море под национальным флагом.

И, в общем, мы требуем от национального правительства осуществления всей конституционной власти, чтобы освободиться от ответственности за рабство.

И все же необходимо сделать еще одно. Рабовладельческая власть должна быть свергнута, чтобы национальное правительство могло быть открыто, активно и постоянно поставлено на сторону свободы. [Продолжительные аплодисменты.]

Требуя свержения рабовладельческой власти, мы лишь стремимся исключить из деятельности национального правительства политическое влияние, берущее свое начало в рабстве, которое было более мощным, зловещим и пагубным, чем любое другое в нашей истории. Эта власть, хотя и неизвестная Конституции и существующая вопреки ее истинному духу, теперь преобладает в Конгрессе, задает тон его заседаниям, стремится контролировать все наши общественные дела и подчиняет своей воле обе великие политические партии. Это то объединение рабовладельцев, чьей связью является общий интерес к рабству. Не хватило бы времени, чтобы разоблачить степень, в которой ощущалось его влияние, чрезмерную долю должностей, которыми оно пользовалось, и череду его злых дел. Достаточно сказать, что в течение долгого времени истинный принцип этого союза не соблюдался свободными штатами. В игре должностей и законодательства Юг всегда выигрывал. Он играл краплеными картами — краплеными рабством. [Смех.] Трюк с автоматическим шахматистом, столь долго бывший непостижимым чудом, повторялся с подобным успехом. Пусть свободные штаты сделают ход на доске, и Юг говорит: «Шах!» [«Слушайте! слушайте!»] Пусть они стремятся к свободной торговле, как они делали однажды, и крик — «Шах!» Пусть они прыгают в сторону протекционизма, и это снова «Шах!» Пусть они движутся в сторону внутренних улучшений, и крик все тот же — «Шах!» Вперед или назад, вправо или влево, куда бы они ни повернули, свободные штаты преследуются неумолимым «Шахом!» Но секрет теперь раскрыт. Среди хорошо отлаженного механизма, который, казалось, двигал победоносного шахматиста, находится живая сила — только недавно обнаруженная, — не что иное, как рабовладельческая власть. Именно рабовладельческая власть была постоянным победителем, всегда говоря «Шах!» свободным штатам. Поскольку это влияние теперь раскрыто, остается только открыто столкнуться с ним на поле политики. [Голос: «Это верный путь».]

Таково наше дело. Оно не является секциональным (местническим); ибо оно просто стремится установить под эгидой национального правительства те великие принципы справедливости и человечности, которые так же широки и универсальны, как и сам человек. Оно не является агрессивным; ибо оно никоим образом не стремится вмешиваться через Конгресс в дела рабства в штатах. Оно не противоречит Конституции; ибо оно признает этот высший закон и при управлении правительством взывает к духу его основателей. Оно не враждебно спокойствию страны; ибо оно предлагает единственный путь, с помощью которого можно унять агитацию и навсегда установить спокойствие. И все же предпринимается попытка подавить это дело и задушить его обсуждение.

Тщетная и жалкая попытка! [Уличный оркестр здесь прервал оратора.]

Я готов остановиться на один момент, если аудитория позволит мне, чтобы они могли насладиться этой музыкой. [Несколько голосов: «Продолжайте! продолжайте!» Другой голос: «У нас здесь музыка получше». После паузы оратор продолжил.]

Сограждане, я говорил, что предлагается подавить это дело и задушить это обсуждение. Но этого нельзя сделать. Тот предмет, который больше всех других предметов нуждается в тщательном, добросовестном и добром рассмотрении в национальных советах, который не допускает отсрочки или колебаний, который связан с великими интересами страны, который контролирует тарифы и вызывает войны, который одинаково касается всех частей страны, Севера и Юга, Востока и Запада, который затрагивает доброе имя Республики в семье цивилизованных наций, — предмет предметов, — теперь наконец, после многих сражений, допущен в рамки законодательного обсуждения. С этого момента он должен рассматриваться Конгрессом. Это будет один из порядков дня. Его нельзя пропустить или забыть. Его нельзя скрыть из виду. Партийные комбинации не могут его устранить. Интриги политиков не могут отодвинуть его в сторону. Вот он, в возвышающихся колоссальных пропорциях, заполняющий сами залы Капитолия, в то время как он затмевает и омрачает все другие предметы. Там он будет оставаться, пока не будет изгнан в забвение непреодолимым гением свободы. [Аплодисменты.]

Я не слеп к неблагоприятным знакам. Волна реакции, пронесшись по Европе, достигла наших берегов. Барьеры прав человека разрушены. Государственные деятели, писатели, ученые, ораторы, некогда их бескомпромиссные защитники, стали профессорами компромисса. Все это должно быть изменено. Реакцию нужно остановить. Страну нужно разбудить. На дело нужно снова давить — с твердой целью никогда не умерять наши усилия, пока они не увенчаются успехом. [Аплодисменты.] Национальное правительство, повсюду в пределах своей надлежащей конституционной сферы, должно быть поставлено на сторону свободы. Политика рабства, которая так долго преобладала, должна уступить место политике свободы. Рабовладельческая власть, плодородный родитель национальных бед, должна быть изгнана со своего господствующего положения. Пока все это не сделано, друзья Конституции и прав человека не могут прекратить труд, и Республика не может надеяться на какой-либо покой, кроме покоя подчинения.

Люди всех партий и занятий, которые желают добра своей стране и хотели бы сохранить ее доброе имя, должны присоединиться сейчас. Добро пожаловать сюда консерваторам и реформаторам! ибо наше дело стоит на истинном консерватизме и истинной реформе. Стремясь к реформе существующих зол, мы стремимся также к сохранению принципов, переданных нам нашими отцами. Добро пожаловать, особенно молодежи! К вам я обращаюсь с уверенностью. Доверьтесь своим благородным порывам и тому рассуждению сердца, которое часто вернее, поскольку оно менее эгоистично, чем расчеты головы. [Энтузиазм.] Не меняйте свои стремления на скептицизм старости. Ваша доля — лучшая. В Писании сказано, что «ваши юноши будут видеть видения, а ваши старцы будут видеть сны»; на что лорд Бэкон записал древний вывод, «что юноши ближе к Богу, чем старики, потому что видение — это более ясное откровение, чем сон».

Нередко можно услышать, как люди объявляют себя противниками рабства и желающими объединиться в практических усилиях. «Практический» — любимое слово. В то же время, в высоте фарисейской гордости, у них нет ничего, кроме осуждения, упрека или презрения к искренним душам, которые долгие годы боролись в этой борьбе. Таким я бы сказал: если вы искренни в том, что заявляете, если ваши слова — не просто пустые фразы, если в своем сердце вы полностью готовы присоединиться к практическим усилиям против рабства, тогда, жизнью, разговорами, влиянием, голосованием, не обращая внимания на «древние формы партийной борьбы», стремитесь перенести принципы свободы в национальное правительство, везде, где признается его юрисдикция и может ощущаться его власть. Таким образом, без какого-либо вмешательства в дела штатов, которые находятся вне этой юрисдикции, вы можете помочь стереть пятно рабства с национального чела.

Сделайте это, и вы наиболее верно будете способствовать той гармонии, которой так сильно желаете. И под этим благословенным влиянием спокойствие установится по всей стране. Тогда, наконец, вопрос о рабстве будет урегулирован. Изгнанное со своего узурпированного плацдарма под национальным правительством, рабство больше не будет входить с отвлекающей силой в национальную политику, создавая и разрушая законы, создавая и разрушая президентов. Ограниченное штатами, где оно оставлено Конституцией, оно займет свое место как местный институт — если, увы! оно должно продолжаться, — за который мы ни в коем смысле не несем ответственности и против которого мы не можем применить никакой политической власти. Мы будем избавлены от нынешней болезненной и раздражающей связи с ним, существующий антагонизм между Югом и Севером будет смягчен, взаимные обвинения прекратятся, и пожелания отцов будут выполнены, в то время как это великое зло будет оставлено на волю всех добрых влияний и преобладающих законов социальной экономики.

Для каждого труженика в таком деле есть удовлетворения, неизвестные обычному политическому партизану. Среди всех очевидных неудач, несмотря на ненависть врагов или холодность друзей, он имеет сознание выполненного долга. Какими бы ни были существующие препятствия, у него также есть ободряющее убеждение, что каждое сказанное слово, каждое совершенное действие, каждый поданный голос за это дело помогает усилить те животворные влияния, с помощью которых истина, справедливость и человечность будут установлены на земле. [Аплодисменты.] Он может не дожить до того, чтобы стать свидетелем благословенного завершения, но оно от этого не менее верно. Другие могут считать прошлое безопасным. По законам благодетельного Бога будущее также безопасно — при единственном условии, что мы трудимся ради его великих целей. [Восторженные аплодисменты.]

Язык ликования, который среди неудач и разочарований вырвался из души Мильтона, когда он думал о жертве ради Церкви, будет подхвачен каждым, кто трудится и страдает за свободу. «Теперь, благодаря этому небольшому усердию», — говорит великий патриот Английского Содружества, — «заметьте, какую привилегию я получил среди добрых людей и святых, чтобы заявить о своем праве оплакивать невзгоды Церкви, если она должна страдать, когда другие, которые ничем не рискнули ради нее, не имеют чести быть допущенными в число скорбящих. Но если она поднимет свою поникшую голову и преуспеет, среди тех, кто желал ей благополучия больше, чем просто на словах, у меня есть моя хартия и право на радость для меня и моих наследников». Мы тоже можем иметь нашу хартию и право на радость для себя и наших наследников, если сейчас исполним свой долг.

Я говорил о голосах. Живя в обществе, где политическая власть принадлежит народу, и каждый гражданин является избирателем, голос — это важное выражение мнения. Голос — это режущая кромка. Хорошо иметь правильные мнения, но голос должен последовать за ними. Голос — это посаженное семя; без него не может быть верного плода. Ветры небесные, в своей благости, могут разбросать семена в борозде; но не от таких случайностей наши поля волнуются золотым урожаем. Глуп тот земледелец, который пренебрегает посевом своих семян; и неразумен тот гражданин, который, желая распространения добрых принципов, пренебрегает подачей своего голоса за кандидата, который является представителем этих принципов.

Предупрежденные опытом робости, нерешительности и слабости наших общественных деятелей, особенно в Вашингтоне, среди искушений амбиций и власти, друзья свободы не могут легко даровать свое доверие. Они могут довериться только людям с испытанным характером и непреклонной волей. Три вещи, по крайней мере, они должны требовать: первая — это хребет; вторая — это хребет; и третья — это хребет. [Громкие аплодисменты.] Мой язык прост; я едва прощаю себе его использование; но он выражает идею, которую нельзя забывать. Когда я вижу человека с прямым характером и чистой душой, уступающего временной политике, я не могу не сказать: «Ему не хватает хребта». Когда я вижу человека, громко говорящего против рабства наедине, но колеблющегося на публике и терпящего неудачу во время испытаний, я говорю: «Ему не хватает хребта». Когда я вижу человека, который сотрудничал с аболиционистами, а затем покинул их, я говорю: «Ему не хватает хребта». [«Слушайте! слушайте!»] Когда я вижу человека, опирающегося на действия политической партии и никогда не решающегося думать самостоятельно, я говорю: «Ему не хватает хребта». Когда я вижу человека, всегда старающегося быть на стороне большинства и не желающего появляться в меньшинстве или, если нужно, стоять в одиночестве, я говорю: «Ему не хватает хребта». [Аплодисменты.] Не имея этого, им всем не хватает того мужества, постоянства, твердости, которые необходимы для поддержки принципа. Пусть такому человеку не доверяют. [Возобновившиеся аплодисменты.]

Что касается меня, сограждане, мой собственный курс определен. Первый политический съезд, который я когда-либо посетил, был весной 1845 года, против аннексии Техаса. Я был в то время молчаливым и пассивным вигом. Я никогда не занимал политических должностей и не был кандидатом на них. Ни один вопрос никогда прежде не побуждал меня к активным политическим усилиям. Борьба политики казалась мне низменной. Желание сделать то, что я мог, против рабства, привело меня впоследствии к участию в двух различных съездах вигов штата, где я сотрудничал с выдающимися гражданами в попытке пробудить партию в Массачусетсе к ее обязанностям по борьбе с рабством. Убеждение, что партия вигов нелояльна к свободе, и горячее стремление помочь продвижению этого великого дела привели меня к тому, чтобы покинуть эту партию и посвятить те силы и способности, которыми я обладаю, нынешнему движению. [Великие аплодисменты.]

Отстаивать свободу и противостоять рабству, насколько я могу конституционно, — с искренностью и, я надеюсь, без личной недоброжелательности с моей стороны, — вот цель, близкая моему сердцу. Если бы я мог внушить всем, кто сейчас слышит меня, нечто из силы моих собственных убеждений! Если бы мой голос, покидая этот переполненный зал сегодня вечером, мог пересечь холмы и долины Новой Англии, если бы он мог бежать вдоль рек и озер моей страны, зажигая в каждом сердце маяк, чтобы разбудить спящих по всей земле! [Волнение.] В этом деле мне не важно имя, которым меня называют. Пусть это будет демократ или «локо-фоко», если хотите. Ни один человек, настроенный серьезно, не будет колебаться из-за имени. Радуясь соратникам из любого лагеря, я всегда буду с той партией, которая наиболее верно представляет принципы свободы. [Аплодисменты.] Другие могут стать безразличными к этим принципам, выменивая их на политический успех, тщетный и недолговечный, или забывая видения юности в мечтах старости. Когда я забуду их, когда я стану безразличным к ним, когда я перестану быть постоянным в их поддержании, через добрую и худую молву, в любых будущих партийных комбинациях, тогда пусть мой язык прилипнет к гортани, пусть моя правая рука забудет свое искусство! [Аплодисменты.]

И теперь, заканчивая, сограждане, я возвращаюсь мыслями к политическим выборам, с которых начал. Если бы из этого места я мог сделать себя услышанным друзьями свободы по всему Содружеству, я бы дал им для призыва три слова — СВОБОДА, СОЮЗ, ПОБЕДА!

Перорация была встречена самыми искренними аплодисментами, за которыми последовали крики: «Трижды ура Чарльзу Самнеру!» «Трижды ура Филлипсу и Уокеру!» «Трижды ура Горацию Манну и нашему делу!»

ПРИНЯТИЕ ДОЛЖНОСТИ СЕНАТОРА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

Письмо законодательному собранию Массачусетса, 14 мая 1851 года.

Комбинации или соглашения между сторонниками Партии свободной земли и демократами по всему Массачусетсу при выборах членов законодательного собрания штата были успешными. Выборы были более интересными, чем обычно, потому что законодательному собранию предстояло выбрать сенатора Соединенных Штатов на срок шесть лет, начиная с предстоящего четвертого марта, на место мистера Уэбстера, который стал государственным секретарем. До выборов ничего не говорилось о кандидатах на это место, но существовало общее понимание, по крайней мере среди сторонников Партии свободной земли, что оно должно быть востребовано для одного из членов их партии. Мистер Самнер никогда не считал себя кандидатом, и первый намек на то, что другие рассматривают его таковым, пришел к нему рано утром после выборов в записке, написанной карандашом у его двери Сетом Уэббом-младшим, эсквайром, впоследствии отличным консулом на Гаити, следующего содержания.

«Дорогой мистер Самнер,

«Я зашел сообщить вам такие хорошие новости. Мы победили во всем в штате. Сенат наш; Палата представителей почти наверняка; губернатор, сенатор — все. Вы направляетесь в Вашингтон этой зимой.

«Искренне ваш,

«Сет Уэбб-младший»

Подобные намеки приходили из разных источников. От 18 декабря преподобный Джошуа Ливитт, постоянный аболиционист, писал: «Я с уверенностью надеюсь и верю, что через месяц с этого времени вы займете свое место в Сенате Соединенных Штатов как преемник Дэниела Уэбстера. Мне не нужно говорить, насколько я буду удовлетворен таким событием, как ради вас, так и ради нашего дела. Это будет достойный упрек хлопковой гордыне, произнесенный искренне и скрепленный действием во имя доброго старого Содружества». Активный сторонник Партии свободной земли в Вермонте писал: «Я думаю, вы ближе к моему идеалу сторонника Партии свободной земли этого времени, чем кто-либо другой; так же считает и все сердце Партии свободной земли Новой Англии. И вы можете быть уверены, что реальный триумф именно такого человека, как вы, нанесет более тяжелый удар заговорщикам против свободы и сделает больше для укрепления общего доверия к окончательному торжеству бескомпромиссной справедливости, чем триумф любого другого живого существа. Вы не можете уйти от своего положения». Мистер Гиддингс и мистер Чейз оба писали из Вашингтона, настаивая на том, что мистер Самнер не может отказаться быть кандидатом. Достопочтенный Джон Миллс писал из Спрингфилда: «Ч.С., я убежден, должен быть этим человеком. Он лучше ладит с демократами, чем другие, так же как и со сторонниками Партии свободной земли в этой части штата». Достопочтенный Ч.Ф. Адамс «видел трудности в союзе с демократией»; но он добавил: «Если наши друзья решат рискнуть собой на этом корабле, я надеюсь, что мы сможем получить полное вознаграждение за риск, а единственное полное вознаграждение, которое мы можем получить, — это обеспечение ваших услуг в Сенате. Если что-то можно сделать с этим железным и мраморным органом, вы можете это сделать. Вы знаете, насколько безнадежной я считаю эту задачу».

Согласно неисправленной Конституции Массачусетса, народные выборы определялись большинством поданных голосов, а не относительным большинством. В случае невозможности обеспечить большинство, выборы губернатора и вице-губернатора передавались законодательному собранию, которое делало выбор из трех кандидатов, набравших наибольшее количество голосов. Эта обязанность теперь была возложена на законодательное собрание. При открытии сессии состоялись отдельные собрания сторонников Партии свободной земли и демократов с согласительными комитетами, что привело к пониманию, что демократы должны получить губернатора, вице-губернатора, пять из девяти членов совета, казначея и сенатора на короткий срок, составляющий несколько недель до 4 марта, в то время как сторонники Партии свободной земли должны получить сенатора на долгий срок, составляющий шесть лет с 4 марта. Обе партии объединились вокруг мистера Самнера как своего кандидата в сенаторы. Номинация сторонниками Партии свободной земли была передана в следующем письме.

«Зал собраний, Капитолий, 10:30 утра [7 января 1851 г.]

«Мы только что провели голосование бюллетенями за сенатора, и вы — этот человек.

«Общее число

"For Charles Sumner82
"Others00

«Мы поклялись поддерживать вас, утонуть или выплыть вместе с вами, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО.

«Если вы подведете нас в чем-либо, пусть Бог простит вас! — мы никогда не простим.

«Искренне ваш,

«Э.Л. Киз.

«Чарльз Самнер»

Номинация, таким образом единогласно присвоенная, была встречена за пределами собрания, которое ее сделало. Письмо Ричарда Г. Даны-младшего, написанное на следующий день, поздравляет мистера Самнера. «Я только что узнал, что вы получили единогласную номинацию собрания Партии свободной земли как их первый выбор в Сенат. Позволяет ли состояние партий ваше избрание или нет, эта добровольная и единогласная дань уважения от нашей партии должна быть для вас глубоким удовлетворением на всю жизнь, и я сердечно поздравляю вас с этим».

Почему был выбран мистер Самнер, видно из «Коммонвелт», который в то время был органом Партии свободной земли и редактировался историком Ричардом Хилдретом. «Мистер Самнер был выбран кандидатом в Сенат, потому что, будучи верным самым верным принципам Партии свободной земли, он считался менее неприятным для Демократической партии, чем любой видный сторонник Партии свободной земли в штате. Он никогда не отождествлялся ни с какими мерами партии вигов, кроме тех, что касались рабства. Он никогда не входил на съезд вигов штата, кроме как для того, чтобы поддержать мнение не только партии вигов, но и Массачусетса против аннексии Техаса и мексиканской войны».

Демократы на собрании были менее оперативны, чем сторонники Партии свободной земли. Они начали с резолюции придерживаться решения двух третей присутствующих и голосующих, что было правилом Балтиморского съезда 1844 года. Это было принято почти единогласно. Затем мистер Самнер получил требуемые две трети, когда один из тех, кто голосовал против него, после заявления о своем голосе против, предложил единогласно объявить его кандидатом от демократического собрания, и только шестеро проголосовали против.

По завершении этих договоренностей законодательное собрание приступило к выборам, избрав Джорджа С. Баутвелла губернатором, а Генри У. Кушмана вице-губернатором, оба демократы, и, позднее, Роберта Рантула-младшего, демократа, сенатором на короткий срок. Другие демократы были избраны в соответствии с пониманием. В Сенате Генри Уилсон, сторонник Партии свободной земли, был избран председателем, а в Палате представителей Натаниэль П. Бэнкс-младший, демократ, спикером.

14 января Палата представителей приступила к голосованию за сенатора со следующим результатом: общее число — 381; необходимо для выбора — 191; Чарльз Самнер — 186; Р.К. Уинтроп — 167; разрозненные — 28; пустые — 3. В тот же день состоялось второе голосование, когда мистер Самнер получил то же количество голосов, что и раньше. Весь голос Партии свободной земли составил 110, которые он получил, вместе с 76 голосами демократов.

«Коммонвелт» сразу же объявил о решимости Партии свободной земли следующим образом: «Это полное единодушие членов Партии свободной земли указывает на намерение, которое не будет изменено, поддерживать своего кандидата, что бы ни случилось. Они приняли кандидатов, представленных Демократической партией, без обязательств, без вопросов. Они выбрали своим кандидатом человека, который стоит на первом месте в уважении и привязанности каждого истинного сторонника Партии свободной земли в штате. Их избиратели отреклись бы от них, если бы они покинули его сейчас. Мы уверены, что они никогда этого не сделают».

Неудача в Палате представителей не помешала Сенату продолжить выборы 22 января, когда общее число голосов составило 38: за Чарльза Самнера — 23; за Р.К. Уинтропа — 14; и за Генри У. Бишопа — 1; и мистер Самнер был, соответственно, избран со стороны Сената.

Во время долгого конкурса, который последовал, мистер Самнер оставался неизменным до конца, не делая и не говоря ничего, чтобы изменить или модифицировать свою позицию. Отрывки из его речей, напечатанные заглавными буквами, с враждебными комментариями, ежедневно появлялись в газетах вигов и демократов и часто характеризовались как предательские, в то время как его называли сторонником раскола Союза. В ответ личному и политическому другу, который искал способ противостоять этим атакам, он написал следующее частное письмо, которое никогда не было опубликовано.

Бостон, 21 января 1851 года.

Дорогой сэр:

Своеобразный характер вашего запроса и дружба, которая его побуждает, не позволяют мне отказаться от ответа.

Вы хорошо знаете, что я не ищу и не желаю никакой политической должности, что я не добровольно нахожусь в своем нынешнем положении кандидата и что, предписав себе правило невмешательства, я постоянно отказывался делать что-либо для содействия моему избранию и отказывался от обязательств или объяснений относительно моего будущего курса, помимо тех, что подразумеваются в моей прошлой жизни, моих опубликованных речах и моем характере.

К ним я теперь и отсылаю. Они дадут достаточное опровержение обвинению в том, что я сторонник раскола Союза. Ни один честный человек, знакомый с ними, не может выдвинуть это обвинение.

Кроме того, я тесно отождествляюсь, как и вы, с хорошо известными принципами Партии свободной земли. Они, объявляя долг противостояния рабству и его влиянию, где бы они ни существовали под национальным правительством, всегда признают другой долг — лояльность Союзу и Конституции. Мы предлагаем ждать и работать терпеливо под эгидой и через Конституцию, чтобы наши цели могли быть мирно достигнуты в духе этого документа и наших отцов. Мы — конституционалисты и сторонники Союза. К этому классу я всегда принадлежал и принадлежу до сих пор.

Чтобы я мог поставить этот вопрос вне сомнения, я прошу позволения повторить и подтвердить то, что сказал по другому случаю: «Мы чтим Конституцию Соединенных Штатов и стремимся защитить ее от нарушений, полагая, что при Конституции свобода может быть лучше всего сохранена. Мы чтим Союз штатов, полагая, что мир, счастье и благополучие всех зависят от этой благословенной связи».

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

В другом письме, написанном во время конкурса и опубликованном по его завершении, мистер Самнер более полно изложил свою позицию и освободил партию от всех обязательств перед ним как кандидатом.

Бостон, 22 февраля 1851 года.

Дорогой сэр:

Я желаю повторить вам письменно то, что я так постоянно говорил вам и другим устно.

Рано в жизни я принял решение никогда не занимать никакой политической должности и, конечно, никогда не быть кандидатом на нее. Моя надежда была (могу ли я так стремиться!) показать, что без ее титулов или вознаграждений можно сделать что-то для блага моих ближних.

Несмотря на силу этого решения, часто провозглашаемого, я, благодаря доверию друзей свободы в Бостоне, не раз был вынужден занять положение кандидата; и теперь, благодаря номинации членов Партии свободной земли и демократических членов законодательного собрания Массачусетса, вопреки желаниям, специально доведенным до сведения всех, кто общался со мной по этому вопросу, я был выдвинут как их кандидат в Сенат Соединенных Штатов.

Простите меня, если я скажу, что личные сожаления смешиваются с благодарностью за оказанную мне честь. Должность сенатора, хотя и возвышенная и важная, для меня менее привлекательна, чем другие и более тихие поля деятельности.

Кроме того, есть члены нашей партии, ценные соратники в нашей суровой борьбе, которым я с радостью уступаю как представителям принципов, которые мы храним в сердце.

Я надеюсь, поэтому, что друзья свободы в законодательном собрании не будут, по каким-либо соображениям деликатности по отношению ко мне, колебаться передать свою поддержку какому-либо другому кандидату, верному нашему делу. В этом вопросе, я прошу вас, не думайте обо мне. У меня нет политических перспектив, которые я желал бы лелеять. Нет ничего в политическом поле, чего я жажду. Оставьте меня тогда, когда вы сочтеете нужным, без уведомления или извинений. Дело — это все; я — ничто.

Я полагаюсь на вас в том, что вы каким-либо надлежащим образом передадите эту записку членам Партии свободной земли в законодательном собрании.

Поверьте мне, дорогой сэр,

Очень искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Достопочтенному Генри Уилсону, председателю комитета членов Партии свободной земли в законодательном собрании.

Он также писал частным образом более чем одному лидеру, предлагая сняться с выборов. Достопочтенный Чарльз Аллен, который был тогда в Вашингтоне, сказал в ответ: «Мне не нужно от вас никаких заявлений, чтобы убедиться, что вы не искали и не желали политической должности. По этому вопросу у вас нет секретов, которые нужно сообщать мне. Ваши цели и желания были прозрачны... Хотя я и не такой высокий на несколько дюймов, я верю, что держался так же прямо, как и вы, и так же далеко в рамках Партии свободной земли. Я не буду больше обращать внимания на предложение вашего письма. Вы должны быть героем этой войны до конца — побеждающим героем, я надеюсь». Достопочтенный Стивен К. Филлипс, хотя и не сочувствуя «коалиции», выразил свои наилучшие пожелания мистеру Самнеру, сказав: «Как обстоят дела сейчас, я надеюсь, вы не будете расположены, и я уверен, что члены Партии свободной земли не должны позволить вам, снять свою кандидатуру; и ввиду того, что может повлиять на вас лично, и некоторых вероятных или возможных общих результатов, я радуюсь перспективе вашего избрания».

Вопрос был представлен, если возможно, с повышенной четкостью благодаря возрождению в газетах речи в Фенейл-холле накануне выборов. Редактор «Таймс», демократической газеты в Бостоне, призывая мистера Самнера, пригласил его изменить свои мнения или, как иногда говорили, «смягчиться», особенно в отношении его недавней речи. Мистер Самнер отказался это сделать, когда редактор поинтересовался, как бы он отнесся к тому, чтобы эта речь была перепечатана в «Таймс», чтобы ее могли прочитать члены законодательного собрания. Мистер Самнер ответил сразу, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия. Речь появилась на следующий день с призывом к законодательному собранию следующего содержания: «Мистер Самнер заявляет, что то, что называется его речью в Фенейл-холле, содержит его спокойные, обдуманно сформированные и хорошо созревшие мнения — мнения, которыми он будет руководствоваться в случае своего избрания на должность сенатора Соединенных Штатов... Мы надеемся, что каждый демократический член законодательного собрания прочитает речь человека, за которого их просят голосовать, и затем рассмотрит, не является ли их долгом проголосовать за какого-либо другого человека».

По мере того как обсуждение продолжалось, «Коммонвелт» также опубликовал речь, представив ее этими вызывающими словами: «Мы угощаем наших читателей сегодня благородной речью Чарльза Самнера на том великом «предательском» собрании в Фенейл-холле. Мы гордимся ею и человеком, который ее произнес. Мы даем ее так, как она была записана доктором Стоуном для «Трэвеллера» и как она была скопирована в «Таймс». Апологеты рабства осыпали мистера Самнера оскорблениями за эту речь и исказили ее, чтобы служить своим низким целям; но вот она. Ни одно славное слово из нее не может и не будет стерто. Мы просим любого члена законодательного собрания, каковы бы ни были его политические взгляды или партия, как человека, как сына Новой Англии и как поклонника Вашингтона, Джефферсона, Патрика Генри, Джона Хэнкока и Сэмюэля Адамса, прочитать эту речь и сказать нам, как он может сделать лучшее дело, чем проголосовать за ее автора в следующую среду. Здесь вы имеете интеллект и сердце человека — человека для времен, человека для Массачусетса!»

Сессия продолжалась с постоянно повторяющимися голосованиями, всегда безуспешными, когда орган Партии свободной земли сделал еще один призыв, в котором он сильно представил вопрос принципа. Отрывок покажет характер этого призыва: «Обстоятельства сговорились придать чрезвычайный интерес этим выборам в Массачусетсе. Не только здесь, но и в других местах, как на Севере, так и на Юге, они рассматриваются как символические марша новых мнений по важному вопросу. Не может быть сомнений в уме любого разумного человека, что постепенно, но определенно приближается тот огромный моральный конфликт в политике, который был рано предвиден мудрецами Республики как неминуемый в какой-то день, и который никакая человеческая сила не может сделать больше, чем замедлить... Одна особенность, сопровождающая эти выборы, заключается в том, что они включают истинный вопрос принципа... Вопрос не столько в том, будет ли мистер Самнер или кто-либо другой сенатором, сколько в том, следует ли понимать антирабовладельческое настроение как утвердившееся не только во внутренней и домашней политике Содружества, где оно всегда было, но также в каналах, через которые оно связывает себя с правительством Союза. Десятикратное значение было придано этому решению из-за факта отступничества от свободы, недавно совершенного лицом, которое в течение многих лет считалось ведущим выразителем доктрин Массачусетса в Сенате. Избрание такого человека, как Чарльз Самнер, вместо такого человека, как Дэниел Уэбстер, может быть истолковано как полное отречение от недавнего поведения одного, так и санкция системы, отстаиваемой другим. Здесь нетрудно проследить реальные причины как чрезвычайной оппозиции с одной стороны, так и упорной приверженности с другой».

За этим через несколько дней последовало объявление решимости партии: «Остается только один курс — стоять за Чарльза Самнера, как наш первый, наш последний, наш единственный выбор. И если мы потерпим неудачу, мы потерпим неудачу в хорошем деле, верные нашим обещаниям, верные нашей вере».

23 апреля состоялось еще одно голосование, когда результат был объявлен следующим образом: общее число голосов — 387; необходимо для выбора — 194; Чарльз Самнер — 194; Р.К. Уинтроп — 167; разрозненные — 26. По отчету оказалось, что мистер Самнер избран, когда было настояно, что голос с напечатанным на нем его именем, с именем Джона Миллса карандашом внизу, который был выброшен, должен быть засчитан за мистера Миллса, тем самым делая еще один необходимый для выбора. Также было заявлено, что запись клерка показала, что было подано только 386 голосов, в то время как этот подсчет показал 388. Эта несогласованность не была объяснена. Были проведены три других безуспешных голосования. 24 апреля состоялось еще одно безуспешное голосование, когда по предложению Сидни Бартлетта, эсквайра, выдающегося юриста и вига, было приказано, что «при дальнейшем голосовании бюллетень должен быть помещен в конверт, и что, если в одном конверте будут найдены два голоса за одного человека, один должен быть отклонен, и что, если будут поданы два голоса за разных лиц, оба должны быть отклонены; конверты должны быть единообразного характера, предоставленные сержантом-по оружию». При последовавшем голосовании голоса были: общее число — 384; необходимо для выбора — 193; Чарльз Самнер — 193; Р.К. Уинтроп — 166; Г.У. Бишоп — 11; С.К. Филлипс — 4; Калеб Кушинг — 3; Исаак Дэвис — 3; Джон Миллс — 1; Г.Г. Чайлдс — 1; Н.П. Бэнкс-младший — 1; Б.Ф. Халлетт — 1. Было также два пустых, не засчитанных, что составило 386 проголосовавших. Спикер зачитал отчет комитета и объявил мистера Самнера избранным. Объявление было встречено аплодисментами на галереях, которые спикер и сержант-по оружию быстро подавили. Это было двадцать шестое голосование.

Выборы были так долго в подвешенном состоянии и так сильно занимали общественное мнение, что окончательный результат был встречен с большим чувством. Когда новости распространились, некоторые были подавлены и сердиты, другие были радостны и удовлетворены. Мистер Самнер услышал об этом, находясь в доме достопочтенного Чарльза Ф. Адамса в Бостоне, и там получил первые поздравления. Предложение о публичной демонстрации в его собственном доме вечером он не одобрил, сказав, согласно опубликованному отчету, что, чувствуя благодарность друзьям за их доброту, он не желает делать или говорить что-либо, что могло бы быть истолковано кем-либо как доказательство личного триумфа, — что это был триумф дела, но что его сердце диктовало молчание. Вечером состоялось собрание для поздравлений на Стейт-стрит, где выступили достопочтенный Генри Уилсон, Джозеф Лайман и Томас Рассел. Подобные собрания проводились в других городах Массачусетса по получении новостей. Толпа на Стейт-стрит двинулась к дому мистера Самнера, но он покинул город; затем к дому мистера Адамса, который сказал, что он «рад возможности поздравить своих друзей с великим триумфом свободы в избрании мистера Самнера»; затем к дому Ричарда Г. Даны-младшего, который, будучи вне города, был представлен своим почтенным отцом, который сказал, что он «держался в постели до полудня из-за болезни, но, узнав новости об избрании мистера Самнера, внезапно стал лучше».

Язык ведущих журналов свидетельствует о преобладающем интересе и глубоком понимании вопроса, который был решен. Некоторые из них будут упомянуты, начиная с органа Партии свободной земли в Бостоне, который так объявил результат: «Поздравляя мир с этим событием, мы поздравляем самих побежденных: ибо, если бы они только знали, нет прочной основы для собственности, кроме равных прав человека; не может быть прочного Союза вопреки нашей бессмертной Декларации независимости и торжественной преамбуле нашей Конституции... Эти самые люди имеют величайшую причину радоваться нашей победе, ради своих детей, если не ради самих себя».

Тот же орган ответил на нападки на мистера Самнера: «Ни один человек никогда не принимал должность с более чистыми руками, чем Чарльз Самнер. Он согласился принять номинацию с крайним нежеланием. Его занятия, его вкусы и стремления были в другом направлении. Он искренне умолял своих друзей выбрать другого кандидата. После того как он был номинирован, и натиск, беспрецедентный по свирепости и безрассудству в политической войне, казалось, сделал его избрание невозможным, если только он не разрешит некоторую квалификацию якобы неприятных доктрин своих речей, особенно его последней речи в Фенейл-холле, мистер Самнер отказался отречься, квалифицировать или объяснить. Десять строк из его пера — строк, которые политик мог бы написать даже без видимости изменения настроения, — обеспечили бы его избрание в январе. Никакие просьбы друзей или противников не могли вытянуть ни строки. Делегация ханкеров обратилась к нему за несколькими словами, чтобы прикрыть свое отступление; в ответ он заявил, что у него нет обязательств, нет объяснений; он отсылал их к своим опубликованным речам за своей позицией и добавил, что не искал должности, но если она придет к нему, она должна найти его независимым человеком. Другому демократу, который зашел к нему с тем же поручением, он сказал: «Если бы, пройдя через свой кабинет, я мог обеспечить сенаторство, я бы не сделал ни шагу». В феврале он передал в руки генерала Уилсона письмо, уполномочивающее этого джентльмена снять его имя, когда, по его суждению, этого потребует благо дела».

Газета «Нэшнл эра» (National Era), редактируемая доктором Бейли и являющаяся печатным органом Партии свободной земли в Вашингтоне, отозвавшись о мистере Самнере в самых лестных выражениях, продолжила следующим образом: «Если принять во внимание, что он является выразителем и защитником мнений и мер, от которых мистер Уэбстер отрекся и которые стремится подавить; что весь вес влияния этого джентльмена, наряду с влиянием хлопковых интересов, администрации и "ханкерской" демократии, был направлен против него; что он ни разу не согласился смягчить ни одного слова, которое когда-либо писал или произносил по вопросам, являющимся предметом спора между ним и его оппонентами, или дать хоть какое-то обязательство, прямое или косвенное, относительно своего курса, — его избрание должно рассматриваться как один из самых блестящих, почетных и решительных триумфов, когда-либо достигнутых противниками рабства и консерватизма».

Газета «Трибюн» (Tribune) в Нью-Йорке, хотя и тесно связанная с партией вигов, воздала должное мистеру Самнеру: «Мы не знаем человека, который вошел бы в Сенат при обстоятельствах, столь благоприятствующих личной независимости, как мистер Самнер. Он не искал этой должности, не прикладывал усилий для ее получения. Он не дал никаких обязательств ни одной партии или какому-либо лицу по какому-либо вопросу или мере. Когда его спрашивали о курсе, которого он должен придерживаться в качестве сенатора, его ответом была ссылка на его прошлые действия и опубликованные труды; в них содержались единственные обещания, которые он мог предложить. Хотя ему было бы легко обеспечить свое избрание три месяца назад, сделав малейший намек на уступку кому-либо из "ханкерских" членов законодательного собрания, он неизменно отказывался сказать или сделать что-либо, что могло бы быть истолковано подобным образом. На каждое предложение он отвечал, что если его и выберут, то только на основе абсолютной независимости — что сенаторство должно прийти к нему, а не он должен гнаться за сенаторством. Столь суровое следование тому, что он считал путем долга и мужества, задержало его избрание. Но это не предотвратило его, и теперь мистер Самнер входит в Сенат, свободный от каких-либо оков. Именно это особенно заставляет нас радоваться данному событию. Это нечто новое в нашей недавней политике, и величайший успех, которого мы можем пожелать ему на его поприще в Конгрессе, — это непоколебимое сохранение того же духа и образа действий».

Лондонская «Таймс» (Times) опубликовала передовую статью об этих выборах, где, среди прочего, говорилось: «Ему противостояли протекционисты Массачусетса как стороннику большей свободы торговли, и приверженцы правительства как противнику Закона о беглых рабах. И все же сила чувств в Массачусетсе по одному только этому пункту была такова, что Партии свободной земли удалось направить в Сенат самого активного и способного представителя своего дела, и мистер Самнер начинает свою открытую политическую карьеру при этих примечательных и лестных обстоятельствах... Избрание мистера Самнера в Сенат повсеместно рассматривается как решительное заявление со стороны его собственного штата о том, что закон, по крайней мере, не должен оставаться в своем нынешнем виде без нападок. Юг отвечает на такие выборы более громкими заявлениями о своем сопротивлении любым посягательствам на свои местные институты, даже ценой целостности Союза».

Поздравления приходили отовсюду. Здесь они упоминаются лишь потому, что являются частью истории этих выборов. Некоторые из них приведены. Одно из самых ранних было от Ричарда Г. Даны, ученого и отца выдающегося юриста, который писал: «Я благодарен за то, что Массачусетс будет говорить через вас в Вашингтоне — через того, кого ни Запад, ни Юг не смогут переманить на свою сторону или запугать». Джон Г. Уиттьер писал: «Я радуюсь тому, что, не связанный обязательствами, свободный и без единой уступки или компромисса, ты можешь занять свое место в Сенате. Я никогда не знал такого всеобщего чувства искренней радости и удовлетворения, какое проявляют все, кроме закоренелых "ханкеров", ввиду твоего избрания. Вся страна электризована этим. Будучи больным, я услышал пушечные залпы и, несмотря на то, что я квакер, испытал истинное удовлетворение». Уильям К. Брайант писал: «Я рад, что мой родной штат снова достойно представлен в Сенате Соединенных Штатов». Джон Бигелоу, который в то время сотрудничал с мистером Брайантом в «Ивнинг пост» (Evening Post), писал: «Я был совершенно потрясен, когда прочитал депешу, сообщавшую о вашем избрании; и когда новость распространилась по зданию, она доставила всем остальным, включая печатников и клерков, почти столько же удовольствия, сколько и мне». Эпес Сарджент, редактировавший газету вигов, писал: «Мое личное знакомство с вами — достаточная гарантия того, что ваш общественный курс будет достойным и патриотичным». Нил Доу писал: «Благодарю Бога, что Массачусетс наконец сделал что-то действенное, чтобы восстановить свою репутацию. Я уверен, что в зале Сената вы не забудете отстоять права своего штата и с твердостью и достоинством поддерживать великие принципы, на которых должно основываться свободное правительство». Мистер Чейз писал: «Laus Deo! От всего сердца поздравляю вас — нет, не вас, а всех друзей Свободы повсюду — с вашим избранием в Сенат». Мистер Гиддингс писал из Огайо: «В этом регионе ощущался самый глубокий интерес, и я не видел события, которое доставило бы большую радость населению в целом». Судья Джей писал: «Дай Бог вам покинуть государственную службу с совестью и репутацией столь же незапятнанными, как те, с которыми вы вступаете на нее!». Джон Джей телеграфировал: «Ваше избрание сделало нас счастливейшими и благодарными». Элиху Берритт, находившийся тогда в Англии, писал: «Моя душа преисполнена великой и безмерной радости от известия о вашем избрании на место покойного Дэниела Уэбстера. Оно было встречено друзьями человеческой свободы и прогресса в этой стране с ликованием. На ваш курс устремлено больше глаз и сердец, чем на курс любого другого человека в Америке». Никто не выразил себя более сердечно, чем Джон Ван Бюрен, который сразу же написал: «Вам не нужно подтверждение того, как я был рад услышать, что вы действительно стали сенатором от Массачусетса на шесть лет»; а в другом письме он отметил: «Я был так же доволен, увидев ваш франк, как и содержанием вашей записки. Независимо от того, что это доказывает ваше избрание в Сенат Соединенных Штатов, надпись "Свободный Чарльз Самнер" кажется мне очень красивым чтением».

Эта история подводит нас к Письму о принятии должности, адресованному законодательному собранию, которое было зачитано в обеих палатах — в Сенате достопочтенным Генри Уилсоном, председателем, а в Палате представителей достопочтенным Н. П. Бэнксом, спикером. Обращаясь непосредственно к законодательному собранию, мистер Самнер следует прецеденту Джона Куинси Адамса, который в 1808 году сложил с себя полномочия сенатора.

Граждане члены Сената и Палаты представителей:

Из рук секретаря Содружества я получил свидетельство о том, что совместным голосованием двух палат законодательного собрания, а именно Сената 22 января и Палаты представителей 24 апреля, в соответствии с положениями Конституции и законов Соединенных Штатов, я был должным образом избран сенатором для представления Содружества Массачусетс в Сенате Соединенных Штатов на срок шесть лет, начинающийся 4 марта 1851 года.

Если бы я следовал обычному курсу, я принял бы это молча. Но затянувшийся и беспрецедентный спор, завершившийся моим избранием, интерес, который он вызвал, важность, повсеместно ему приписываемая, пыл оппозиции и постоянство поддержки, которые он пробудил, а также принципы, которые он среди нас как никогда прежде вынес на обсуждение, кажутся оправдывающими отступление от этого правила, к чему меня непреодолимо побуждают мои собственные чувства. Если, помимо этих соображений, требуется какое-либо оправдание для столь прямого обращения к законодательному собранию, я могу найти его в примере прославленного предшественника, чье ясное и почтенное имя будет достаточным авторитетом.

Возложенное на меня доверие — одно из самых весомых, которые может получить гражданин. Оно касается величайших интересов нашего собственного Содружества, а также Союза, в котором мы являемся неразрывным звеном. Как и любой пост, сопряженный с выдающимся долгом, это пост выдающейся чести. Личные амбиции, в которых я не могу признаться, могли бы быть удовлетворены обладанием им. Но когда я думаю о том, чего он требует, я вынужден сказать, что его почести меркнут перед его обязанностями.

Ваше назначение застает меня на частной должности, которой я вполне доволен. Впервые в жизни я призван на политическую должность. Не имея опыта, которым обладают другие, чтобы сгладить путь труда, я мог бы вполне колебаться. Но меня ободряет великодушное доверие, которое на протяжении длительного спора продолжало поддерживать меня, и убеждение, что среди всех кажущихся партийных разногласий чувства, известным защитником которых я являюсь и которые привели к моему первоначальному выдвижению в качестве кандидата, дороги сердцам людей по всему этому Содружеству. Я также извлекаю глубоко благодарное осознание личной независимости из того обстоятельства, которое я считаю откровенным и уместным публично заявить и занести в протокол: эта должность достается мне без моих просьб и желаний.

Признавая право моей страны на службу ее сынов, где бы она ни пожелала их поставить, и с сердцем, полным благодарности за то, что священному делу позволено восторжествовать через меня, я теперь принимаю пост сенатора.

Я принимаю его как слуга Массачусетса, помня о чувствах, торжественно высказанных ее сменявшими друг друга законодательными собраниями, о гении, который вдохновляет ее историю, и о людях, ее вечной гордости и украшении, которые вдохнули в нее то дыхание Свободы, что рано сделало ее примером для других штатов. На такой службе путь, хотя и новый для моих шагов, освещен огнями, которые невозможно не заметить.

Я принимаю его как слуга Союза, обязанный изучать и поддерживать интересы всех частей нашей страны с равной патриотической заботой, противодействовать любым попыткам ослабить те узы, которыми наше содружество штатов удерживается в братской компании, и противостоять любому секционализму, в какой бы форме он ни проявлялся: будь то неконституционные попытки Севера нести такое великое благо, как Свобода, в рабовладельческие штаты, неконституционные попытки Юга, при поддержке северных союзников, нести секциональное зло рабства в свободные штаты, или любые попытки расширить секциональное господство рабства над национальным правительством. Для меня Союз благословен вдвойне: во-первых, как мощный страж покоя и счастья тридцати одного штата, объединенных дорогим именем страны; и во-вторых, как модель и начало той всеобъемлющей Федерации штатов, посредством которой единство, мир и согласие будут окончательно организованы среди наций. И я не верю, что возможно, каким бы ни было заблуждение часа, чтобы какая-либо часть могла быть навсегда потеряна из его хорошо сплоченной массы. E Pluribus Unum запечатлено на национальной монете, национальной территории и в национальном сердце. Хотя Союз состоит из многих частей, объединенных в одно целое, он может быть разделен только катастрофой, которая уничтожит все.

Вступая теперь на государственную службу, я осмеливаюсь просить о том непредвзятом суждении в отношении моих действий или слов, которое, как я надеюсь, всегда имею по отношению к другим, но которое, как я хорошо знаю, партийные предрассудки предоставляют слишком редко. Я могу потерпеть неудачу в способностях, но не в искреннем стремлении содействовать общему благу. В конфликте мнений, естественном для атмосферы либеральных институтов, я могу ошибаться; но я надеюсь никогда не забывать о благоразумии, которое должно смягчать твердость, или о скромности, которая подобает осознанию правоты. Если я откажусь признать своими наставниками ведущих людей сегодняшнего дня, я буду чувствовать себя в безопасности, следуя главным принципам, для обеспечения которых был создан Союз, опираясь на поддержку великого триумвирата американской свободы — Вашингтона, Франклина и Джефферсона. А поскольку истинная политика — это просто мораль, примененная к общественным делам, я буду находить постоянную помощь в тех вечных правилах добра и зла, которые являются законом как для отдельных лиц, так и для сообществ.

Позвольте мне в заключение позаимствовать слова другого: «Я вижу свой долг — отстаивать свободы моей страны; и какие бы трудности и разочарования ни стояли на моем пути, я не смею уклониться от него; и я полагаюсь на то Существо, которое не оставило нам выбора обязанностей, что, пока я добросовестно выполняю свой долг, я в конечном итоге не потеряю свою награду». Это слова, приписываемые Вашингтону в ранней тьме Американской революции. Правило долга одинаково для низких и великих; и я надеюсь, что не покажется самонадеянным с моей стороны, столь скромного человека, принять его решимость и заявить о его уверенности.

Имею честь быть, сограждане,

С искренним уважением,

Ваш верный друг и слуга,

Чарльз Самнер.

Бостон, 14 мая 1851 г.

ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ И КОНСТИТУЦИЯ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ — НАШИ ДВА ПРАВОУСТАНАВЛИВАЮЩИХ ДОКУМЕНТА.

Письмо мэру Бостона к 4 июля 1851 г.

С самого начала мистер Самнер никогда не упускал возможности в речи или письме сослаться на Декларацию независимости как на правило действия. Следующее письмо является примером.

Бостон, 3 июля 1851 г.

Дорогой сэр, — Я был удостоен официального приглашения принять участие в праздновании нашим городским советом приближающейся годовщины американской независимости.

Хотя я не смогу принять участие в этом праздновании, я не хочу казаться равнодушным к любезному вниманию вашего комитета или к гостеприимству Бостона.

Я осмеливаюсь приложить пожелание, продиктованное этим случаем и, как я надеюсь, гармонирующее с убеждениями всех искренних любителей Союза.

Имею честь быть, дорогой сэр,

Ваш верный слуга,

Чарльз Самнер.

Декларация независимости и Конституция Соединенных Штатов — два бессмертных правоустанавливающих документа американских свобод. Защитники Конституции, давайте не будем забывать принципы Декларации, но ради равной поддержки обоих, в духе наших отцов, без компромиссов и с твердой надеждой на защиту Божественного Провидения, взаимно поклянемся друг другу нашими жизнями, нашими состояниями и нашей священной честью.

Достопочтенному Джону П. Бигелоу и т. д., и т. д.

ПОЛОЖЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО ЮРИСТА.

Письмо секретарю Ассоциации Стори, 15 июля 1851 г.

Бостон, 15 июля 1851 г.

Дорогой сэр, — Как верный ученик Юридической школы и привязанный на всю жизнь друг основателя, чье прославленное имя носит ваша Ассоциация, я чувствую трепет при каждом акте или слове, которые делают им честь. И поскольку я, возможно, не смогу присутствовать на вашем празднике, я осмеливаюсь послать поздравления по случаю счастливых предзнаменований этого дня и — помня, что я обращаюсь к профессиональному собранию — приложить пожелание, увековечивающее достоинство и обязанности американского юриста.

Краткий личный опыт послужит надлежащим вступлением. Несколько лет назад, находясь в Гейдельберге, в Германии, мне довелось много общаться с Тибо и Миттермайером, обоими юристами выдающейся славы: первый — ныне покойный — был известен своими познаниями в римском праве и ранней и постоянной поддержкой справедливой схемы сведения неписаного права к определенности писаного текста; а другой, который все еще жив, — величайший из ныне живущих мастеров уголовного права и различных систем иностранной юриспруденции. После аристократии по рождению они, несомненно, были в тот момент одними из самых заметных людей Германии.

В ходе долгого разговора, главным образом по вопросам юридического интереса, в свободе светской беседы за обедом, один из них спросил о положении американского юриста, и оба, казалось, искренне ждали моего ответа. Я быстро ответил: «Никто не стоит выше него. Его положение, джентльмены, если вы простите мне это высказывание, таково, каким было бы ваше в Германии, если бы не было аристократии по рождению». Оба, казалось, были проникнуты этим намеком и, посмотрев друг другу в лицо, воскликнули сразу, в явном осознании своего истинного ранга: «Это действительно очень высоко!»

Пожелание, которое я сейчас представляю, было подсказано этим случаем.

Имею честь быть, дорогой сэр,

Ваш очень верный,

Чарльз Самнер.

Секретарю Ассоциации Стори.

Американский юрист: Отличаясь высокой сферой своего влияния, пусть он найдет в ней новый мотив для культивирования тех моральных достоинств и тех великодушных добродетелей сердца, которые придают истинное возвышение характеру! Nobilitas sola est atque unica virtus.

СОЧУВСТВИЕ ПРАВАМ ЧЕЛОВЕКА ПОВСЮДУ.

Письмо собранию в Фенейл-холле, 27 октября 1851 г.

Это собрание было проведено для рассмотрения дела Смита О'Брайена и его товарищей-изгнанников в Австралии и для того, чтобы просить нашего правительства о заступничестве от их имени. Губернатор Бутвелл председательствовал и выступил перед собравшимися.

Бостон, 27 октября 1851 г.

Дорогой сэр, — Я не смогу присутствовать в Фенейл-холле сегодня вечером; и я не вполне уверен, что было бы уместно для меня, занимающего официальную должность, которую я сейчас занимаю, принимать участие в разбирательстве, которое вы предлагаете начать.

Но хотя я не присутствую с вами и не берусь высказывать какое-либо мнение по точному вопросу национального долга, я хочу, чтобы было понятно, что я никогда не смогу не присоединиться к каждому искреннему, мужественному слову, с помощью которого сочувствие нашей страны распространяется на всех, в какой бы стране они ни находились, кто защищает Права Человека. Этому делу мы обязаны как нация Декларацией независимости; и мое сердце горячо откликается на этот обет.

Не могу не добавить, что милосердие, о котором вы просите у могущественного правительства по отношению к тем, кого оно классифицирует как политических преступников, гармонирует с Духом Времени и с уроками христианства. Это милость, которую никогда не бывает иначе как почетно просить и почетно даровать:—

"And 'tis in crowns a nobler gem

To grant a pardon than condemn."

Недавний пример подкрепляет этот призыв. Кошут наконец вышел из дома рабства. Его освобождение, которому способствовали стремления, молитвы и прямое вмешательство нашей Республики, является примером для всех наций, — в то время как яркость его славы показывает, как тщетно для любого земного указа клеймить как преступление искреннее и великодушное усилие ради Человеческой Свободы. Австрия клеймит великого венгра как предателя; но просвещенное Общественное Мнение, предначертанная королева цивилизованного мира, уже пересматривает справедливость тиранического правительства. Перед суждениями этого высшего авторитета человечество должно склониться. Ни один народ ради какой-либо кажущейся временной выгоды не может позволить себе пожертвовать принципом справедливости или чувством человечности и тем самым подвергнуть опасности вечный вердикт Истории.

Протягивая руку через море до далекой Турции, чтобы просить о свободе беглеца Кошута, наша Республика поступила хорошо; и магометанский султан, согласившись на его освобождение, при чрезвычайных рисках, преподал урок великодушия христианским нациям.

Шаг, который мы таким образом сделали, не может быть последним. С возрастающей силой приходят возрастающие обязанности. Влияние, которым мы сейчас обладаем, — это священный долг, который должен осуществляться твердо и осмотрительно, в соответствии с Законами Наций и с тревожным взором на мир во всем мире, но всегда так, чтобы максимально способствовать Правам Человека. Наш пример может сделать многое. Магнетизм нашего национального флага будет ощущаться везде, где он развевается; отдельные граждане могут трудиться добросовестно; но все это будет неисчислимо оживлено системой поведения со стороны нашего правительства, дома и за рубежом, которая, избегая всякого ненадлежащего вмешательства в дела других стран и обучая красоте честности, проявит быстрое и благожелательное сочувствие к тем жизненно важным принципам, без которых наша Республика — лишь название.

В этой работе ирландцы, а также дети и внуки ирландцев, разбросанные миллионами по всей стране, могут помочь. Их врожденная любовь к Свободе и ненависть к Угнетению найдут здесь возможность для действия.

Верьте мне, дорогой сэр,

Очень преданный вам,

Чарльз Самнер.

Комитету.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ КОШУТУ.

Речь в Сенате, 10 декабря 1851 г.

Верительные грамоты мистера Самнера как сенатора были представлены на открытии 32-го Конгресса 1 декабря 1851 года, когда он принял присягу. Среди тех, кто принял присягу в тот же день, были достопочтенный Бенджамин Ф. Уэйд из Огайо, достопочтенный Гамильтон Фиш из Нью-Йорка и достопочтенный Стивен Р. Мэллори из Флориды, впоследствии министр военно-морских сил в правительстве мятежников. Место последнего оспаривалось, и вопрос о его принятии вызвал выступление мистера Клея, который присутствовал в Сенате в последний раз. Хотя он прожил до июня, он больше никогда не появлялся в палате. При распределении комитетов мистер Самнер оказался в конце Комитета по революционным претензиям и Комитета по дорогам и каналам.

В первый день сессии мистером Футом из Миссисипи была объявлена совместная резолюция, предусматривающая прием и развлечение Лайоша Кошута, недавнего главы революционного правительства в Венгрии. Губернатор Кошут, сбежав из Венгрии, нашел убежище в Турции, где был принят на борт одного из наших военных кораблей. После интересного визита в Англию, где он обращался к большой публике с исключительной силой и красноречием, он прибыл в Нью-Йорк. Интерес к делу, которое он так умело представлял, и личное сочувствие к изгнаннику, подстегнутое его гением, нашли всеобщее выражение в стране; но в Сенате перед голосованием прошли затяжные дебаты.

Дебаты проходили по резолюции, внесенной мистером Сьюардом 8 декабря, следующего содержания:—

«Решено и т. д., что Конгресс Соединенных Штатов от имени и по поручению народа Соединенных Штатов выражает Лайошу Кошуту сердечный привет в столице и в стране, и что копия этой резолюции должна быть передана ему Президентом Соединенных Штатов».

В тот же день мистер Шилдс из Иллинойса внес резолюцию в следующих выражениях:—

«Решено, что комитет из трех человек должен быть назначен председателем, чтобы ждать Лайоша Кошута, губернатора Венгрии, и представить его Сенату».

9 декабря мистер Берриен из Джорджии подробно обратился к Сенату в оппозиции к действиям Конгресса и, завершая свою речь, внес следующую поправку:—

«И далее решено, что приветствие, оказанное таким образом Лайошу Кошуту, должно быть распространено на его соратников, высадившихся на наших берегах; но, приветствуя этих венгерских патриотов в качестве убежища в нашей стране и под защитой, которую наши законы предоставляют и всегда будут предоставлять им, следует откровенно заявить, что целью Конгресса не является отход от установленной политики этого правительства, которая запрещает любое вмешательство во внутренние дела других наций».

Окончательный вопрос не был решен до 12 декабря, когда поправка мистера Берриена была отклонена: за 15, против 26. Затем вопрос вернулся к резолюции мистера Сьюарда, которая была принята: за 33, против 6. Резолюция была принята Палатой представителей и подписана Президентом.

10 декабря выступил мистер Самнер. Это была его первая речь в Сенате. Он поднялся, чтобы говорить поздно днем накануне, но уступил место для перерыва, который был предложен мистером Раском из Техаса. На следующий день, по предложению мистера Сьюарда, Сенат приступил к рассмотрению резолюции, когда мистер Самнер взял слово.

Следующее характерное письмо от мистера Чоата, одного из его предшественников на посту сенатора от Массачусетса, иллюстрирует прием речи в стране, помимо того, что является сувениром дружеских отношений среди политических разногласий.

«Бостон, 29 декабря 1851 г.

Мой дорогой мистер Самнер,—

Я благодарю вас за копию вашей прекрасной речи и за ее создание. Все говорят, что она была успешной, выражаясь парламентски; и я уверен, что она здравая и безопасная, умело маневрирующая между холодным приемом и негостеприимством, с одной стороны, и блестящим безумием и порочностью сотрудничества — с другой. Покройте мадьяра цветами, омойте его духами, серенадьте его красноречием и позвольте ему вернуться домой в одиночку, если он не хочет жить здесь. Это все, что позволено мудрым государствам, стремящимся к "Истинному Величию".

Я хотел бы, чтобы вы написали мне de rebus Congressus. Какое впечатление на вас производит Сенат? Лучшее место в этот день на земле для обоснованной и вдумчивой, но стимулирующей публичной речи. Подумайте об этом.

Самый искренне ваш — в Союзе —

Руфус Чоат».

Мистер Президент, — Слова иногда являются вещами; и я не могу скрыть от себя, что резолюция в честь Лайоша Кошута, находящаяся сейчас на рассмотрении Сената, когда она будет окончательно принята, станет актом немалой значимости в истории нашей страны. Сенатор от Джорджии [мистер Берриен] был прав, когда сказал, что это не бессмысленный комплимент. Помимо непосредственного приветствия прославленному незнакомцу, она поможет объединить и направить чувства нашего собственного народа повсюду; она вдохновит всех в других странах, кто участвует в борьбе за свободу; она бросит вызов встревоженному вниманию деспотов; и станет прецедентом, важность которого будет расти в гуще событий будущего вместе с растущим могуществом Республики. Поэтому нам следует хорошо обдумать, что мы делаем, и понять основания нашего поведения.

Я готов проголосовать за нее без поправок или условий любого рода, и по причинам, которые кажутся мне одновременно очевидными и убедительными. Излагая их, я буду краток; и позвольте мне сказать, что, будучи новичком в этом зале и, по правде говоря, во всех законодательных залах, ничто, кроме моего сильного интереса к вопросу в том виде, в каком он сейчас представлен, и надежды сказать что-то непосредственно по нему, не могло побудить меня так рано вмешаться в эти дебаты.

Дело, кажется, требует скорее изложения, чем аргументации. Насколько я понимаю, прошлый Конгресс просил Президента санкционировать использование национального судна для приема и доставки Лайоша Кошута в Соединенные Штаты. Эта почетная служба была выполнена под прямым руководством Президента и в соответствии с голосованием Конгресса одним из лучших судов нашего флота — паровым фрегатом «Миссисипи». Далеко от нашей страны, в иностранных водах, на течении Босфора, венгерский вождь, переходя из своего турецкого изгнания, впервые ступил на палубу этого доблестного судна, впервые оказался под защитой нашего национального флага и впервые в своей жизни отдохнул под знаменем бесспорной Республики. С того момента он стал нашим гостем. Республика — которую до сих пор он видел только в восхитительном сне или видении — теперь была его хозяином; и хотя это отношение было прервано на несколько недель его мудрым и блестящим визитом в Англию, все же его обязанности и удовольствия, как я уверенно заявляю, еще не закончены. Освобожденный изгнанник теперь у наших ворот. Сэр, мы не можем делать вещи наполовину; и гостеприимство, которое под эгидой Конгресса было таким образом начато, должно под эгидой Конгресса быть продолжено. Сердца людей уже открыты, чтобы принять его; Конгресс не может повернуться к нему спиной.

Я присоединился бы к этому приветствию не только потому, что это необходимо для завершения и увенчания работы прошлого Конгресса, но и потому, что наш гость заслуживает этого. Отличие велико, я знаю; но оно не так велико, как его заслуги. Он заслуживает этого как ранний, постоянный и неподкупный поборник Либерального Дела в Венгрии, который, будучи еще молодым, с бессознательной силой подготовился к борьбе и серией мастерских трудов, голосом и пером, в парламентских дебатах и в дискуссиях прессы, вдохнул в свою страну дыхание жизни. Он заслуживает этого благодаря великим принципам истинной демократии, которые он заставил признать, — представительство народа без различия ранга или рождения и Равенство перед законом. Он заслуживает этого благодаря испытаниям, которые он перенес в тюрьме и в изгнании. Он заслуживает этого благодаря драгоценной истине, которую он сейчас так красноречиво провозглашает, — Братству Наций.

Когда я смотрю на его путь, я преисполнен благоговения и трепета. Я вижу в нем, больше, чем в любом другом живущем человеке, силу, которая может быть проявлена одной, искренней, честной душой в благородном деле. Сам по себе он больше, чем целый кабинет, больше, чем целая армия. Я наблюдаю за ним в Венгрии, когда он, подобно Карно во Франции, «организует победу»; я следую за ним в изгнание в далекую магометанскую Турцию и там нахожу его, с лишь небольшой группой, в слабости и заключении, все еще ужасом для деспотов; я сочувствую ему в его счастливом освобождении; и теперь, когда он оказывается ближе к сфере непосредственного наблюдения, изумление наполняет нас всех при созерцании его карьеры, пока он следует из страны в страну, из города в город и, со словами несравненной силы, кажется временами огненным мечом Свободы, а затем трубой воскресения для Наций,—

«Tuba mirum spargens sonum».

Я не знаю, какое впечатление это производит на других; но я не припоминаю ни одного инцидента в истории, ни одного события мира или войны — конечно, ни одного из войны — более сильно рассчитанного, лучше приспособленного, чтобы тронуть и возвысить воображение и сердце, чем его недавний визит в Англию. Он высадился на южном побережье, недалеко от того места, где Вильгельм Нормандский почти восемь веков назад высадился — недалеко от того места, где девятнадцать веков назад Юлий Цезарь также высадился; но Вильгельм на поле Гастингса и Цезарь в своей авантюрной экспедиции не совершили завоевания, сравнимого по величию с тем, что было достигнуто безоружным и никем не сопровождаемым венгром. Многочисленный народ, намного превосходящий армии тех ранних времен, был покорен его мудростью и красноречием; и этот изгнанник, переходя из места в место, пересекая страну, наконец, в самом сердце Королевства, бросил вызов Республике. Без двусмысленности, среди сторонников монархии, в тени высокого трона, он провозгласил себя республиканцем и провозгласил республику своим заветным стремлением для Венгрии. И все же, среди волнений этой беспрецедентной сцены, с той осмотрительностью, которая, я молюсь, всегда будет сопровождать его как добрый ангел — древний поэт метко говорит нам, что никакое Божество не отсутствует, где присутствует Благоразумие, — он воздержался от всякого предложения вмешательства в институты страны, гостем которой он был, признавая тот жизненно важный принцип самоуправления, посредством которого каждое государство выбирает для себя институты и правителей, которые оно предпочитает.

Такой характер, столь величественно исторический — живой Уоллес, живой Телль, я почти сказал живой Вашингтон — заслуживает нашего почтения. И я не искушен спрашивать, есть ли какой-либо прецедент для резолюции, находящейся сейчас на рассмотрении. Есть время для всего; и пришло время для нас создать прецедент в гармонии с его беспрецедентной карьерой. Случай подходящий; герой рядом; давайте выскажем наше приветствие. Это правда, что, в отличие от Лафайета, он никогда не служил непосредственно нашей стране; но я не могу признать, что по этой причине он менее достоин. Подобно Лафайету, он рисковал жизнью и всем; подобно Лафайету, он покаялся в австрийской темнице; подобно Лафайету, он служил делу Свободы; и всякий, кто служит этому делу, где бы он ни был, в какой бы стране, имеет право, согласно своим делам, на благодарность каждого истинного американского сердца, каждого истинного любителя человечества.

Резолюция перед нами заслуживает одобрения своей простотой и полнотой. В этом отношении она кажется предпочтительнее резолюции сенатора от Иллинойса [мистера Шилдса]; она также не вызывает возражений, выдвинутых против резолюции сенатора от Миссисипи [мистера Фута]; и я не вижу, чтобы она могла вызвать какое-либо справедливое негодование в наших дипломатических отношениях, даже у чувствительного представителя Дома Австрии. Хотя у нас есть высокий авторитет Президента в его Послании для именования нашего гостя «губернатором» — титул, который, кажется, подразумевает de facto независимость Венгрии, когда известно, что наше правительство отказалось признать ее, — резолюция избегает этой трудности и говорит о нем без титула любого рода — просто как о частном гражданине. Как таковой, она предлагает ему приветствие в столице и в стране.

Я уважаю Сообщество Наций. Я глубоко склоняюсь перед велениями Закона Наций. В наших внутренних делах все акты приводятся к Конституции, как к пробному камню; так и в наших иностранных делах все акты приводятся к пробному камню Закона Наций — того высшего закона, коллективной воли мира, которая возвышается над Великим Содружеством Христианских Государств. То, что он запрещает, я воздерживаюсь делать. Но ни один текст этого объемного кодекса, ни один комментарий, ни одна глосса не могут быть найдены, которые запрещали бы нам приветствовать любого изгнанника Свободы.

Рассматривая эту резолюцию в ее различных аспектах, как выполнение акта прошлого Конгресса, как справедливо причитающуюся возвышенному характеру нашего гостя и как надлежащую по форме и соответствующую Закону Наций, кажется невозможным избежать вывода в ее пользу. По существу она была бы принята естественным образом. И здесь я мог бы остановиться.

Призыв против резолюции делается на основаниях, которые кажутся мне посторонними и не относящимися к делу. Существует попытка связать ее с критическим вопросом вмешательства нашей страны в европейские дела; и недавние речи в Англии и Нью-Йорке приводятся, чтобы показать, что такое вмешательство ищется нашим гостем. Достаточно сказать в ответ на это предложение, внесенное сенатором от Джорджии [мистером Берриеном] с мастерством, которому все могли бы позавидовать, и принятое сенатором от Нью-Джерси [мистером Миллером], что никакое такое вмешательство не обещано и не подразумевается резолюцией. Оно не фигурирует в тексте резолюции; оно никоим образом не предлагается резолюцией, прямо или косвенно. Его можно найти только в воображении, тревогах или страхах сенаторов. Это просто призрак, а не реальность. Как таковой, мы можем отбросить его. Но я сильно чувствую этот момент и желаю пойти дальше. Здесь, опять же, я буду краток; ибо случай позволяет мне дать только выводы, а не детали.

Хотя я так тепло, с сердцем в руках, присоединяюсь к этой дани, я хочу, чтобы меня понимали как ни в коем случае не поощряющего какую-либо идею воинственного вмешательства в европейские дела. Такая система не имела бы в себе элемента справедливой самообороны и открыла бы флаконы трудностей и бед, которые, я надеюсь, нашей стране никогда не придется встретить. Я не внушаю никакой холодной изоляции. Боже упаси, чтобы мы когда-либо закрывали уши на крик бедствия или переставали наполняться негодованием при шагах тирании! В мудрости Вашингтона мы находим постоянный совет. Подобно Вашингтону, в его красноречивых словах к Министру Французской Директории, я предложил бы сочувствие и удачу всем, в каждой стране, кто борется за Права Человека; но, столь же сурово, как Вашингтон в другом случае, против всякого давления, против всех популярных призывов, против всех просьб, против всех лестных слов, я поддерживал бы твердой рукой мирный нейтралитет страны. Если бы я мог сейчас подойти к нашему могучему гостю, я сказал бы ему с уважительной откровенностью друга: «Будьте довольны изливающимся сочувствием, которое вы теперь внушаете повсюду по всей этой широко раскинувшейся стране, и пусть оно укрепит вашу душу! Уповайте на Бога, на вдохновение вашего дела и на Великое Будущее, чреватое свободой для всего человечества. Но уважайте наши идеи, как мы уважаем ваши. Не стремитесь изменить нашу традиционную, установленную политику мира. Не провоцируйте, под слишком правдоподобным софизмом поддержания невмешательства, американское вмешательство на далекой европейской почве. Оставьте нас ступать там, где Вашингтон указывает путь».

И все же, с этими убеждениями, мистер Президент, которые я сейчас выражаю наиболее искренне, я надеюсь, что сенатор от Джорджии [мистер Берриен] простит меня, когда я скажу, что не могу присоединиться к его предложенной поправке — и по этой конкретной причине. К акту вежливости и приветствия она прикрепляет условие, которое, как бы справедливо оно ни было как независимое предложение, является наиболее нелюбезным в такой связи. Оно неуместно, а все неуместное в некоторой степени оскорбительно. Если бы оно было принято, оно подорвало бы, если не уничтожило, ценность нашего акта. Великодушное гостеприимство не будет ставить условия или оговорки гостю; и такое гостеприимство, я надеюсь, Конгресс предложит Лайошу Кошуту.

НАША СТРАНА НА СТОРОНЕ СВОБОДЫ, БЕЗ ВОИНСТВЕННОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА.

Письмо Филадельфийскому комитету, 23 декабря 1851 г.

Когда это письмо было написано, Кошут был занят попыткой привлечь нашу страну к активным мерам по освобождению Венгрии.

Вашингтон, 23 декабря 1851 г.

Дорогой сэр, — Я не могу присоединиться к гражданам Филадельфии на их банкете в честь губернатора Кошута. Но хотя я не присутствую лично, мое сердце будет с ними в каждом слове чести этому прославленному человеку, в каждом заверении сочувствия его великому делу и в каждом практическом усилии поставить нашу страну открыто на сторону Свободы.

Среди граждан всякое насилие запрещено Муниципальным правом, которое обеспечивается не частной рукой, а шерифом, от имени правительства и под санкциями магистрата. Так и среди Наций всякое насилие, и особенно всякое воинственное вмешательство, должно быть запрещено Международным правом; и я надеюсь, что день не за горами, когда этот запрет будет поддерживаться Федерацией Христианских Государств с исполнительной властью, слишком могущественной для любого упорного сопротивления.

Имею честь быть, джентльмены,

Ваш верный слуга,

Чарльз Самнер.

Комитету.

МИЛОСЕРДИЕ К ПОЛИТИЧЕСКИМ ПРЕСТУПНИКАМ.

Письмо Ирландскому фестивалю в Вашингтоне, 22 января 1852 г.

На фестивале был произнесен следующий тост: «Достопочтенный Чарльз Самнер: В Колыбели Свободы дело изгнанника всегда найдет друга».

Затем было зачитано следующее письмо.

Вашингтон, 22 января 1852 г.

Джентльмены, — Я не могу присоединиться к вашему праздничному собранию сегодня вечером. Но будьте уверены, я буду радоваться каждому слову привязанности и чести к Ирландии и сочувствия ко всем ее детям, особенно тем патриотам, которые боролись и страдали ради общего блага.

В ответ на вашу прямую просьбу, позвольте мне приложить пожелание, которое, я надеюсь, может найти отклик как у нашего собственного правительства, так и у правительства Великобритании.

Имею честь быть, джентльмены,

Ваш верный слуга,

Чарльз Самнер.

Джону Т. Тауэрсу, эсквайру, председателю и т. д.

Милосердие: Милость, которую никогда не бывает иначе как почетно просить и почетно даровать.

"'Tis mightiest in the mightiest; it becomes

The thronèd monarch better than his crown."

СПРАВЕДЛИВОСТЬ К ЗЕМЕЛЬНЫМ ШТАТАМ И ПОЛИТИКА ДОРОГ.

Речи в Сенате по законопроекту о железной дороге Айовы, 27 января, 17 февраля и 16 марта 1852 г.

Поскольку Сенат рассматривал «законопроект, предоставляющий право проезда и делающий земельный грант штату Айова в помощь строительству определенных железных дорог в указанном штате», мистер Самнер вступил в дебаты, выступая несколько раз. Его замечания были широко замечены в то время в Сенате, а также в стране, особенно на Западе. Дома в Массачусетсе политические оппоненты воспользовались случаем для критики, и в законодательное собрание Массачусетса были внесены резолюции по этому вопросу. Он выступил впервые 27 января 1852 года следующим образом.

Мистер Президент, — Этот законопроект важен сам по себе, поскольку он обещает обеспечить строительство железной дороги с большими затратами на большое расстояние через малонаселенную местность в отдаленном уголке страны. Он еще более важен как прецедент для серии аналогичных ассигнований в других штатах. В этой дискуссии, таким образом, перед нами одновременно находятся особые интересы штата Айова, пересекаемого этой проектируемой дорогой, а также великий вопрос об общественных землях.

У меня нет склонности подробно вдаваться в эти вопросы, даже если бы я был способен; но, не сомневаясь в требованиях политики и справедливости в данном случае и во всех подобных случаях — видя свой путь ясно перед собой благодаря огням, которые не могут обмануть, — я надеюсь в нескольких словах показать эти требования и сделать этот путь очевидным для других. Я особенно побуждаем сделать это тоном замечаний, часто слышимых вне Сената, а иногда даже здесь, выражающих недовольство этими ассигнованиями и обвиняющих отдельные штаты, для которых они сделаны, в чрезмерном поглощении национальной собственности. Иногда говорят — не в этом органе, я знаю, — что «Запад крадет общественные земли»; и сенатор от Вирджинии [мистер Хантер], который выражается с откровенностью и умеренностью, заслуживающими внимания, при обсуждении этой самой меры отчетливо говорит, что «мы растрачиваем общественные земли»; и он жалуется, что такие ассигнования являются частичными, «потому что очень большие суммы земли распределяются тем штатам, в которых они лежат, в то время как старым штатам ничего не дается». И сенатор от Кентукки [мистер Андервуд], подхватывая этот тон, подробно и во всяком разнообразии выражений останавливается на предполагаемой частичности распределения.

Теперь я прекрасно понимаю, что штаты, в которых расположены эти земли, не нуждаются в таком защитнике, как я. Но, будучи сенатором от одного из старых штатов, я желаю заблаговременно заявить о своем несогласии с этими взглядами и привести причины этого несогласия. Помимо общей обеспокоенности тем, что государственные земли, распорядителем, хранителем и собственником которых в настоящее время является Союз, должны управляться свободно, щедро и великодушно, таким образом, чтобы максимально способствовать их заселению и строительству на них городов, поселков и штатов — этих питомников будущей империи, — помимо этой обеспокоенности, которая побуждает меня с радостью принять предложение в пользу фактических поселенцев, выдвинутое сенатором от Висконсина [г-ном Уокером], я нахожу ясную и особую причину для поддержки рассматриваемой Сенатом меры в неоспоримом правиле справедливости по отношению к штатам, в которых расположены эти земли.

Позвольте мне тогда высказаться за справедливость по отношению к «земельным штатам». И, делая это, я хочу представить важное и, как мне кажется, решающее соображение, которое до сих пор не приводилось в ходе этих дебатов, и я не знаю, обсуждалось ли оно в каких-либо предыдущих дискуссиях, — соображение, основанное на освобождении от налогообложения, которым пользуются национальные земли в отдельных штатах, и на несомненной ценности этой привилегии. Предмет естественным образом представляется в двух аспектах: во-первых, происхождение и природа этой привилегии; и, во-вторых, ее объем и ценность после вычета всех резерваций и грантов отдельным штатам.

I. Прежде всего, что касается происхождения и природы иммунитета, которым пользуется национальное достояние в отдельных штатах.

Соединенные Штаты являются собственниками обширных территорий, находящихся в муниципальной и законодательной юрисдикции штатов, которыми они владеют не в силу какой-либо первоначальной прерогативы или верховного права, не по праву завоевания, оккупации или открытия, а на основании актов об уступке от старых штатов, в которых были расположены эти земли, и от иностранных государств, признанных и подтвержденных в статутах, на основании которых были образованы различные штаты. Слова, определяющие это отношение, содержатся в Постановлении 1787 года и гласят: «Законодательные органы этих округов или новых штатов никогда не должны вмешиваться в первичное распоряжение почвой Соединенными Штатами, собравшимися в Конгрессе, равно как и в любые правила, которые Конгресс может счесть необходимыми для обеспечения права собственности на такую почву добросовестными покупателями». Это положение включено в качестве статьи договора в последующие статуты, на основании которых новые штаты заняли свое место в Союзе. Именно «первичное распоряжение почвой», без какого-либо элемента суверенитета, здесь и гарантируется.

Рассматривая Соединенные Штаты как простых собственников, находящихся под юрисдикцией штатов, не несли бы они, по усмотрению штатов, бремя других собственников, если бы не были специально освобождены от него? Это освобождение признается. В Постановлении 1787 года прямо заявлено, что «никакие налоги не должны взиматься с земель, являющихся собственностью Соединенных Штатов»; и это положение, подобно уже упомянутому, было включено в последующие акты Конгресса, которыми учреждались новые штаты. Тот факт, что оно было официально признано и таким образом закреплено, по-видимому, указывает на то, что такая уступка рассматривалась как необходимая для обеспечения желаемого иммунитета. Действительно, исходя из привычных принципов нашей юриспруденции, признанных Верховным судом, разумно предположить, что без такого прямого освобождения вся эта обширная территория подпадала бы под действие местного налогообложения и была бы подвержена, подобно землям других собственников, всем обычным обременениям и последствиям.

Так, в одном из ранних дел штата Пенсильвания было решено, что покупка земли Соединенными Штатами сама по себе недостаточна для наделения их юрисдикцией или для исключения юрисдикции штата, если она не сопровождается или не подкрепляется согласием законодательного органа штата. [75] И это было юридически провозглашено покойным судьей Вудбери в тщательно рассмотренном деле:—

«Там, где Соединенные Штаты владеют землей, расположенной в пределах границ конкретных штатов, и в отношении которой они не имеют уступки юрисдикции для целей, специальных или общих, почти не возникает сомнений в том, что права и средства правовой защиты в отношении нее обычно являются такими же, как и для других землевладельцев в пределах штата». [76]

Изложив определенные права Соединенных Штатов, уважаемый судья продолжает:—

«Все эти права существуют у Соединенных Штатов для конституционных целей и без специальной уступки юрисдикции; хотя признается, что другие полномочия в отношении собственности и лиц на таких землях, конечно, остаются за штатами до тех пор, пока такая уступка не будет сделана. Ничто не переходит без такой уступки, за исключением того, что является неотъемлемой частью права собственности и целей Генерального правительства». [77]

Верховный суд придает огромное значение суверенному праву штатов на налогообложение, заявляя:—

«Налогообложение — это священное право, необходимое для существования правительства, — элемент суверенитета. Право законодательства соразмерно этому элементу и распространяется на всех лиц и имущество в пределах юрисдикции штата». [78]

И далее, Суд говорит в другом деле:—

«Каким бы абсолютным ни было право индивида, оно все же по своей природе таково, что должно нести часть общественных обременений, и эта часть должна определяться законодательным органом». [79]

В том же деле Суд, заявив, «что налоговая власть имеет жизненно важное значение, — что она необходима для существования правительства, — что отказ от такой власти никогда не должен предполагаться», осторожно добавляет, что они «не станут утверждать, что штат не может отказаться от нее, — что не может существовать соображение, достаточно ценное, чтобы побудить к частичному освобождению от нее». [80]

Таким образом, отстаивая право на налогообложение как один из драгоценных атрибутов, принадлежащих штатам, Суд, согласно Конституции Соединенных Штатов, должным образом освобождает инструменты и средства управления; но они ограничивают это освобождение только этими инструментами и средствами. Так, в знаменитом деле [81] прямо решено, что, хотя Банк Соединенных Штатов, будучи одним из необходимых инструментов и средств для осуществления суверенных полномочий нации, не подлежит налогообложению, тем не менее недвижимое имущество Банка подлежит такому налогообложению наравне с другим недвижимым имуществом в конкретном штате.

Теперь, земли, принадлежащие Соединенным Штатам, не относятся к инструментам и средствам, необходимым и надлежащим для осуществления суверенных полномочий нации. В этом отношении они явно отличаются от фортов, арсеналов и верфей. Они строго по своей природе являются частной собственностью, принадлежащей нации и расположенной в пределах юрисдикции штатов. Освобождая их от налогообложения, наши отцы, несомненно, действовали согласно соображениям благоразумия, но также под влиянием прецедента, полученного в то время из прерогатив британской короны. Это была ранняя прерогатива, перешедшая из феодальных времен, когда все налоги были по своей природе помощью и субсидиями монарху, что собственность Короны любого рода должна быть освобождена от налогообложения. Но заметьте перемену. Этот древний феодальный принцип в настоящее время не является законом Англии. Согласно статуту 39 и 40 Георга III, глава 88, принятому через тринадцать лет после Постановления 1787 года, земли и владения, приобретенные Короной из личной казны или других средств, не предназначенных для какой-либо государственной службы, или которые перешли к Королю от его предков или частных лиц, — иными словами, земли и владения по своей природе частной собственности, — подлежат налогообложению, даже если они принадлежат Короне.

Таким образом, дело обстоит следующим образом. Земли, принадлежащие нации, которые, по-видимому, даже королевская прерогатива в наши дни в Англии не может спасти от налогообложения, в нашей стране, согласно прямым положениям договора, установленным в ранний период, освобождены от этого бремени. Теперь, сэр, я не жалуюсь; я не предлагаю никаких изменений и не намекаю на какие-либо основания для законного права штатов. Но я с уверенностью заявляю, что в этом особом, освященном временем иммунитете, первоначально заявленном нацией и признанном штатами, в пределах которых лежат государственные земли, есть достаточные основания для справедливости, на основании которых эти штаты могут теперь обратиться к нации за помощью из этих государственных земель.

Когда я слушаю сравнения, дискредитирующие эти штаты по сравнению со старыми штатами, когда я слышу обвинения в том, что они являются постоянными получателями национальной щедрости, и когда я улавливаю те более резкие термины осуждения, которыми их характеризуют как «грабителей», «разбойников» и «пиратов», я вынужден задаться вопросом, не получила ли нация от этих штатов уже нечто большее, чем она когда-либо даровала, даже в свои самые щедрые моменты, — не является ли в данный момент нация справедливым должником этих штатов, а не эти штаты должниками нации.

II. Я перехожу ко второму пункту этого исследования, а именно: объем и ценность иммунитета от налогообложения после вычета всех резерваций и грантов отдельным штатам. Аутентичные документы и факты ставят их вне всякого сомнения.

Из официальных отчетов Земельного управления за январь 1849 года [82] следует, что площади двенадцати «земельных штатов» — Огайо, Индианы, Иллинойса, Миссури, Алабамы, Миссисипи, Луизианы, Мичигана, Арканзаса, Висконсина, Айовы и Флориды — составляют 392 579 200 акров. Калифорния в то время еще не была штатом Союза. Из этой территории только 289 961 954 акра были, в соответствии с законами Соединенных Штатов, обмерены, объявлены и выставлены на рынок. В некоторых из недавних штатов более половины всего домена никогда не приводилось в это состояние. На дату этих официальных отчетов она все еще оставалась нетронутой землемерной цепью. Так, в Висконсине из более чем тридцати четырех миллионов акров только немногим более тринадцати миллионов были объявлены к продаже; а в Айове, том самом штате, интересы которого сейчас особенно обсуждаются, из более чем тридцати двух миллионов акров только немногим более двенадцати миллионов были объявлены к продаже. Я не могу сомневаться в том, что фактически совокупность государственных земель в пределах штатов всегда значительно превышает количество, фактически находящееся на рынке; но поскольку можно сказать, что земли, еще не измеренные, не объявленные и не выставленные на рынок, хотя номинально и находятся под юрисдикцией штата, должны фактически лежать вне сферы его влияния, чтобы не получать никакого ощутимого преимущества от местного правительства, и поскольку я желаю удержать этот аргумент от любого обвинения в преувеличении, — прекрасно зная, что он может позволить себе быть преуменьшенным, — я воздерживаюсь от принятия большей суммы в качестве основы, но основываю свои оценки на размере территории, фактически объявленной к продаже с самого начала по январь 1849 года, составляющей 289 961 954 акра.

Все эти земли, таким образом объявленные, были освобождены от налогообложения. Но поскольку они были объявлены в разные периоды, а также проданы в разные периоды, постольку, поскольку они проданы, необходимо, при определении ценности этого иммунитета, установить, каков средний период, в течение которого земли после выставления на рынок находятся во владении Соединенных Штатов. Мы можем сделать это на основе официальных отчетов Земельного управления. Вот таблица, которая сейчас передо мной, из которой следует, что из земель, предложенных к продаже в течение тридцати лет, большие количества по истечении этого периода все еще оставались в наличии. Из четырнадцати миллионов, предложенных в Огайо за этот период, осталось более двух миллионов, в то время как из девятнадцати миллионов, предложенных в Миссури, осталось более двенадцати миллионов. Из всех земель, предложенных в течение этого периода в тридцать лет, более половины все еще оставались непроданными. [83] И из совокупности 289 961 954 акров, объявленных с самого начала по январь 1849 года, несмотря на наступающую поступь нашего быстро растущего населения, было продано только 100 209 656 акров. [84] Теперь, не вдаваясь далее в эти детали, я предполагаю то, что не может быть поставлено под сомнение, поскольку это наиболее ясно соответствует истине, что объявленные земли не все продаются до истечения пятидесяти лет. Эта оценка делает средний период, в течение которого земли после измерения и объявления фактически находятся во владении Соединенных Штатов и свободны от налогообложения, равным двадцати пяти годам.

Согласно этой оценке, 289 961 954 акра, объявленные к продаже, были абсолютно свободны от налогообложения в течение двадцати пяти лет; и все же в течение всего этого периода они без обычного вознаграждения пользовались защитой штата, с преимуществами и повышенной стоимостью от шоссе, мостов и школьных зданий, все из которых поддерживаются соседними собственниками в соответствии с законами штата без какой-либо помощи со стороны Соединенных Штатов.

Таков объем этого иммунитета. Но чтобы определить его точную ценность, необходимо сделать еще один шаг вперед и установить еще один элемент: а именно, средний ежегодный налог на землю в этих штатах, например, на землю других нерезидентов. Мне неизвестны никакие официальные документы, с помощью которых это можно было бы определить. Но после запросов к джентльменам, самим землевладельцам в этих штатах, я подумал, что его можно было бы установить, без риска противоречия, в один цент за акр. Вероятно, это скорее два или даже три цента; но, желая оставаться в рамках, я называю его только один цент за акр. Ежегодный налог на 289 961 954 акра по ставке один цент за акр составил бы 2 899 619 долларов, а общая сумма этого налога за двадцать пять лет составила бы 72 490 475 долларов, что является очевидной ценностью этого иммунитета от налогообложения, уже используемого Соединенными Штатами; или, если мы назовем ежегодный налог два цента за акр вместо одного цента, мы получим не менее 144 980 950 долларов, в отношении которых Соединенные Штаты теперь могут рассматриваться как доверительные управляющие по справедливости в пользу «земельных штатов».

Против этой большой суммы мне могут напомнить о резервациях и грантах нации различным штатам. Они, при рассмотрении, существенно не влияют на результат. Из официальных отчетов Земельного управления за январь 1849 года [85] мы узнаем точный объем этих резерваций и грантов до этого периода. Вот этот перечень:—

 Acres.
Common Schools10,807,958
Universities823,950
Seat of Government50,860
Salines422,325
Deaf and Dumb Asylums45,440
Internal Improvements8,474,473
 —————
 20,625,006

Это все. В общей сложности только немногим более двадцати миллионов акров было предоставлено этим штатам. Ценность этой общей суммы, если ее вычесть из оценочной ценности привилегии, которой пользуется нация, все равно оставит очень большой баланс в пользу «земельных штатов». Оценивая землю в 1,25 доллара за акр, все резервации и гранты составят не более 25 781 257 долларов. Вычитая эту сумму из 72 490 475 долларов, мы получаем 46 709 218 долларов в пользу «земельных штатов»; или, если мы установим налог в два цента за акр, более чем вдвое больше этой суммы.

Этот результат оставляет нацию настолько сильно в долгу перед «земельными штатами», что становится маловажным внимательно изучать характер этих грантов и резерваций, чтобы определить, не удовлетворены ли они уже в значительной степени конкретными соображениями со стороны штатов. Но акцент, который в ходе этих дебатов делается на этой щедрости, побуждает меня пойти дальше. Из изучения актов Конгресса, на основании которых «земельные штаты» были приняты в Союз, следует, что значительная часть этих резерваций и грантов была сделана при условии, что земли, проданные Соединенными Штатами под юрисдикцией штатов, должны оставаться свободными от любого налога штата в течение пяти лет после продажи. Это условие особенно применимо к ассигнованиям на общие школы, университеты, места управления и соляные промыслы, составляющим 12 105 093 акра. Оно также особенно применимо к другому пункту, не упомянутому ранее, который известен как пятипроцентный фонд от доходов государственных земель в пользу дорог и каналов, составляющий в общей сложности 5 242 069 долларов. Эти ассигнования, будучи сделанными на конкретных условиях, добросовестно выполняемых штатами по сей день, должным образом исключаются из наших расчетов. И это ответ сенатору от Кентукки [г-ну Андервуду], который так энергично останавливался на этих ассигнованиях, не осознавая, по-видимому, условий, на которых они были предоставлены.

Чтобы я мог сделать это более понятным, позвольте мне сослаться на акт о принятии Индианы. После изложения пяти уже упомянутых резерваций и грантов он гласит:—

«И при условии всегда, что пять вышеизложенных положений, предлагаемых здесь, основаны на условиях, что конвент указанного штата должен предусмотреть постановлением, неотменяемым без согласия Соединенных Штатов, что каждый и всякий участок земли, проданный Соединенными Штатами, начиная с первого дня декабря следующего года, должен быть и оставаться свободным от любого налога, установленного по приказу или под какой-либо властью штата, будь то для штата, округа или поселка, или для любых других целей, в течение пяти лет со дня продажи».

Этот пункт не стоит особняком в актах о принятии более новых штатов, а смешан с другими условиями. Я не поверю, однако, что можно проводить какую-либо дискриминацию между конкретными «земельными штатами» на основании различий в условиях, должным образом относимых к случайным обстоятельствам. Только что процитированное положение содержится по существу в актах о принятии Огайо, Миссури, Иллинойса, Алабамы, Миссисипи и Арканзаса. Что касается этих штатов, то это полное вознаграждение, по своей природе являющееся удовлетворением за резервации и гранты, которыми они пользуются. Это также помогает проиллюстрировать ценность постоянного иммунитета от налогообложения, принадлежащего Соединенным Штатам, демонстрируя уступки, сделанные Соединенными Штатами для обеспечения этой привилегии для определенных умеренных количеств земли в течение короткого периода всего в пять лет.

После постоянных обвинений в растрате государственных земель и в пристрастности к «земельным штатам», я думаю, все будут удивлены небольшой суммой на стороне должника в великом счете между штатами и нацией. Она состоит из грантов на внутренние улучшения, в общей сложности достигающих только 8 474 473 акров, что при 1,25 доллара за акр составит 10 593 091 доллар. Если эту сумму вычесть из оценочной ценности иммунитета, уже используемого Соединенными Штатами, у нас все равно останется более 60 000 000 долларов, уступленных «земельными штатами» нации; или, если мы назовем ежегодный налог два цента за акр, более чем вдвое больше этой суммы.

В этих оценках я группирую вместе все «земельные штаты». Но, беря отдельные штаты, мы находим тот же пропорциональный результат. Например, есть Огайо с 16 770 984 акрами, объявленными к продаже до 1 января 1849 года. Принимая уже использованную основу и предполагая, что эти земли оставались во владении Соединенных Штатов в среднем двадцать пять лет после измерения и объявления, и что земельный налог составлял один цент за акр, мы получаем 4 192 746 долларов как ценность иммунитета от налогообложения, уже используемого Соединенными Штатами в Огайо. Из этого можно вычесть ценность 1 181 134 акров, являющихся грантами этому штату на внутренние улучшения, по 1,25 доллара за акр, что равно 1 476 417 долларам, оставляя более двух миллионов — почти три миллиона — долларов, уступленных этим штатом нации.

Возьмем другой штат — Миссури. Оказывается, что до января 1849 года 39 635 609 акров были объявлены к продаже в этом штате. Предполагая снова уже использованную основу, мы получаем 9 908 902 доллара как ценность иммунитета от налогообложения, уже используемого Соединенными Штатами в Миссури. Из этого можно вычесть ценность 500 000 акров, предоставленных на внутренние улучшения, что при 1,25 доллара за акр составляет 625 000 долларов, оставляя более девяти миллионов долларов, таким образом уступленных этим штатом нации.

Таким образом я мог бы продолжить со всеми «земельными штатами» индивидуально; но сделано достаточно, чтобы отразить обвинения против них и прояснить особую справедливость. С одной стороны, они получили мало, очень мало от нации, — в то время как, с другой стороны, нация, в силу веских соображений справедливости, сильно задолжала им. Это обязательство само по себе составляет справедливый фонд, к которому «земельные штаты» могут должным образом обратиться за помощью в работах по внутренним улучшениям; и Конгресс проявит безразличие к разумным требованиям, если не поступит с ними щедро, — в некотором роде, согласно простой мере преимущества, которое нация уже так широко использовала их руками.

Против этих ясных и хорошо подкрепленных заслуг старые штаты представляют небольшие претензии на внимание. Они не отказались ни от какого права налогообложения земель в пределах своей признанной юрисдикции; они не сделали никаких ценных уступок; они не уступили никакой дорогостоящей привилегии. Остается, таким образом, чтобы с искренностью и справедливостью они признали превосходящие — я не скажу исключительные — претензии штатов, в пределах границ которых и под защитой законов которых находится национальный домен.

Это все, что я должен сказать в пользу этого законопроекта на основании справедливости к штатам, в которых лежат земли. Если бы этот аргумент не казался достаточно убедительным, чтобы сделать любое дальнейшее обсуждение излишним, по крайней мере с моей стороны, я мог бы пойти дальше и показать, что истинные интересы всей страны — каждого штата в Союзе, как и самой Айовы — счастливо совпадают с этим требованием справедливости.

Штат Айова, хотя и отдаленный и все еще редко заселенный, как известно, содержит материалы безграничного процветания. Северная часть может носить некоторые из суровых черт Новой Англии, но средняя и южная часть имеет поверхность великого плодородия, а в своих недрах — уголь в неисчислимом количестве, — больше, как предполагается, чем все, что можно найти в Англии и на всем Европейском континенте. С этими замечательными способностями, которые, однако, он разделяет с Иллинойсом и Индианой и с северной частью Миссури, он сможет прокормить большое население и поддерживать мануфактуры в самом обширном масштабе. Его поля будут естественно волноваться золотыми урожаями, в то время как его неисчерпаемые запасы угля будут ускорять любую форму человеческой индустрии и будут предоставлять неисчислимую движущую силу всем его множащимся механизмам и мастерским. Если в отчетах науки, теперь подтвержденных тщательным и замечательным геологическим обследованием этого региона [86], мы можем прочитать будущее развитие, я почти сказал судьбу, штатов согласно естественным законам, в которые я верю, тогда было бы трудно преувеличить то, что мы можем ожидать от Айовы.

Но все ресурсы будут тщетны и бесполезны без человеческого интеллекта, навыка и усилия. Они изменят лицо страны, открывая леса, вспахивая поля, разрабатывая шахты, строя дороги, основывая школы, сажая церкви, отправляя правосудие. Нести такие благословения в каждую часть этого нового региона теперь является особой обязанностью. Конечно, все, кто имеет собственность в этом штате, особенно все землевладельцы, согласно своим средствам, должны вносить вклад в улучшения и институты, которыми продвигается его благосостояние. Этот общий принцип кажется ясным. Только когда мы подходим к его применению, может возникнуть какой-либо вопрос.

Будет замечено, что здесь нет никакого намека на законное право со стороны «земельных штатов» или на законное обязательство со стороны нации. Также нет никакого намека на то, что наши отцы, когда формальным договором они поставили этот иммунитет вне сомнения, не смогли действовать справедливо; также снова нет никакого намека на то, что этот иммунитет должен быть отменен. Он просто предполагается как существующий факт, который был ценен для нации и поэтому составляет справедливое основание обязательства со стороны нации в пользу «земельных штатов». Лорд Бэкон определяет справедливость как «общую совесть королевства»; и именно к этой «общей совести» республики стороны, заинтересованные в этом обязательстве, должны смотреть за его признанием.

И теперь вопрос прямо представлен, оставит ли Великий Землевладелец, упорствуя в этой системе, мелким землевладельцам рядом с собой дальнейший труд строительства железных дорог, которыми его собственный великолепный домен будет значительно улучшен, без вклада в это. Само изложение вопроса кажется достаточным. Разум заявляет без колебаний, что, какими бы ни были законные иммунитеты Великого Землевладельца, он не может по справедливости быть выше своих соседей, и что он должен вносить вклад в эти работы в некоторой пропорции согласно степени выгоды и используемых иммунитетов. Установить эту пропорцию точно может быть трудно; но обязательство ясно и очевидно.

Именно на основании этого обязательства законопроект, находящийся сейчас перед Сенатом, наиболее сильно рекомендуется. Говорят, я знаю, что грантом чередующихся секций для целей железных дорог оставшиеся секции настолько улучшаются в стоимости, что нация ничего не теряет от гранта, — так что она может пользоваться редкой привилегией давать, не теряя, расточать, если хотите, без какого-либо уменьшения своих средств. Хотя это соображение не является неважным, я не останавливаюсь на нем, потому что оно настолько полностью подчинено тому, которое получено из положительного обязательства Великого Землевладельца на неопровержимых основаниях справедливости. Я говорю уверенно на неопровержимых основаниях справедливости, потому что ничто не может сделать правила справедливости в таком случае менее обязательными для Правительства, чем для частного лица. Если последний, согласно всем законам доброго соседства, был бы обязан помочь такой работе, то и Правительство обязано. Отказаться от этого долга, уклониться от этого очевидного обязательства — значит вести себя так, как ни один частный гражданин не мог бы вести себя без обвинения в подлости. Так сильно я могу поставить вопрос, без страха противоречия.

Влияние дорог и каналов на повышение стоимости государственного домена, через который они проходят, хорошо иллюстрируется опытом. Возьмем канал Иллинойс и Мичиган, для которого чередующиеся секции земли были предоставлены Соединенными Штатами. Много лет назад, как я понимаю, все зарезервированные секции на этой линии были проданы, в то время как в других округах Иллинойса, где не было подобного улучшения, большие количества земли все еще продолжают оставаться непроданными. Действительно, из всего национального домена в Иллинойсе, составляющего более тридцати пяти миллионов акров, только пятнадцать миллионов были проданы в январе 1849 года. [87]

Возьмем другой пример. Железная дорога Чикаго и Рок-Айленд, — из которых одна из предложенных дорог в Айове будет расширением, — дала импульс продажам по всему широкому региону. Округ Генри, через который она проходит, является одним из самых больших и наименее населенных в Иллинойсе. В этом округе земли были на рынке почти тридцать лет, и недавние продажи не достигали тысячи акров в год. Но в самый год после того, как эта дорога была измерена, пятьдесят тысяч акров государственной земли были проданы в этом округе, будучи больше, чем вся земля, проданная в остальной части округа. Опять же, мне говорят, что после того, как законопроект, находящийся сейчас на рассмотрении, прошел Сенат в прошлом Конгрессе, общественное внимание в ожидании обещанного улучшения было привлечено к окрестностям Давенпорта, восточного терминала предложенной дороги, и государственный домен не только в этом месте, но и в соседних округах сразу нашел рынок. Хотя продажи уже были значительными, они в один год более чем удвоились, составив более восьмидесяти тысяч акров.

Всем легко придет в голову, что вся страна должна выиграть от повышенной стоимости земель, все еще удерживаемых и получающих выгоду от предложенной дороги. Но это преимущество, хотя и не неважное, тривиально рядом с более грандиозными выгодами, коммерческими, политическими, социальными и моральными, которые должны возникнуть от открытия нового сообщения, которым территория за Миссисипи приводится в связь с Атлантическим побережьем, и отдаленный пост Каунсил-Блафс становится пригородом Вашингтона. Было бы трудно преувеличить влияние дорог как средств цивилизации. Это, по крайней мере, можно сказать: где дорог нет, цивилизация не может быть; и цивилизация продвигается по мере расширения дорог. Дорогами религия и знание распространяются, — общение всех видов поощряется, — производитель, мануфактурщик и потребитель все приводятся ближе друг к другу, — коммерция ускоряется, — рынки создаются, — собственность, где бы она ни была затронута этими линиями, как волшебной палочкой, превращается в новые ценности, — и великий поток путешествий, как тот поток классической басни, или одна из рек в нашей собственной Калифорнии, спешит в канале из золотого песка. Дороги, вместе с законами, древнего Рима теперь лучше помнятся, чем ее победы. Фламиниева и Аппиева дороги, когда-то пройденные такими великими судьбами, все еще остаются как благотворные представители древнего величия. Под Богом, дорога и школьный учитель — два главных агента человеческого улучшения. Образование, начатое школьным учителем, расширяется, либерализуется и завершается общением с миром; и это общение находит новые возможности и побуждения в каждой дороге, которая строится.

Наша страна уже была активна в этой работе. Через замечательную линию паровых сообщений, главным образом железной дорогой, все ее население теперь, или будет вскоре, приведено близко к границам Айовы. Города Южного побережья, Чарльстон, Саванна и Мобил, уже протягивают свои линии в этом направлении, скоро будут завершенными проводниками, — в то время как путешественник со всех главных пунктов Северного побережья, из Портленда, Бостона, Провиденса, Нью-Йорка, Филадельфии, Балтимора и Вашингтона, теперь проходит без препятствий в этот отдаленный регион, пересекая территорию беспримерных ресурсов, одновременно магазин и житница, самое большое угольное поле и в то же время самое большое кукурузное поле известного земного шара, пробираясь среди церквей и школьных зданий, среди лесов и садов, мимо деревень, городов и мегаполисов, вдоль моря, вдоль рек и озер, со скоростью, которая может напомнить галоп призрачного всадника в балладе:—

"Fled past on right and left how fast

Each forest, grove, and bower!

On right and left fled past how fast

Each city, town, and tower!

"Tramp! tramp! along the land they rode,

Splash! splash! along the sea."

На берегах Миссисипи он теперь арестован. Предложенная дорога в Айове понесет искателя приключений еще дальше, к берегам Миссури; и этот отдаленный гигантский поток, могущественнейший из земли, прыгающий из своих источников в Скалистых горах, будет сцеплен с Атлантикой в том же железном браслете. Во всем этом я вижу не только дальнейшие возможности для коммерции, но новое расширение цивилизации и повышенную силу нашему Национальному Союзу.

Языческий поэт, рисуя Золотой Век, извращенно указывает на отсутствие длинных дорог как похвальное для того воображаемого периода в контрасте с его собственным. «Как хорошо», — восклицает юный Тибулл, — «они жили, пока правил Сатурн, — до того, как земля была открыта длинными путями!»

«Quam bene Saturno vivebant rege, priusquam Tellus in longas est patefacta vias!» [88]

Но истинный Золотой Век впереди, а не позади; и одним из его знаков будет открытие тех длинных путей, которыми деревни, города, округа, штаты, провинции, нации, все должны быть ассоциированы и связаны вместе в товариществе, которое никогда не может быть сломано.

ВТОРАЯ РЕЧЬ.

Дебаты по законопроекту о железной дороге Айовы продолжались в последующие дни до 17 февраля, когда речь г-на Самнера была особенно атакована г-ном Хантером из Вирджинии. На это он ответил сразу.

Одно слово, если позволите, г-н Президент. Сенатор от Вирджинии [г-н Хантер], который только что занял свое место, очень любезно предупредил меня, что я должен ожидать «бортового залпа» от сенатора от Кентукки [г-на Андервуда]. За эту информацию я должным образом благодарен. Когда несколько дней назад я предпринял обсуждение важного вопроса в этом органе, я выразил определенные взгляды, сочтенные мной весомыми. Эти взгляды я представил на искренность и суждение Сената. Я чувствовал уверенность в их существенной справедливости, и ничто услышанное с тех пор не ослабило эту уверенность. Я слушал с уважением и вниманием обращение сенатора от Вирджинии, как подобает мне слушать все, что любой сенатор предпринимает выдвинуть здесь. Но я надеюсь быть извиненным, если скажу, что во всем, что он так красноречиво произнес в отношении меня, он не коснулся ни на волосок моего аргумента. Он критиковал — я не желаю говорить, что он придирался к — моим расчетам; но он не коснулся ни на девятую часть волоска заключения, которое я сделал. Оно все еще стоит. И позвольте мне сказать, что оно не может быть успешно атаковано способом, предпринятым им.

Я сказал, что несправедливость совершается по отношению к «земельным штатам» вне этого органа и в этом органе: вне этого органа, потому что я часто слышу, как их называют «землекрадами» и «земляными пиратами»; в этом органе — сенатором от Вирджинии, когда он жалуется на частичное распределение государственных земель и особенно указывает на законопроект, находящийся сейчас перед Сенатом, как на пример. Я сказал, что это обвинение было без основания. Почему? На каком основании? Потому что существует существующая справедливость (я так назвал ее, — не более) со стороны «земельных штатов» против Генерального правительства. И на чем это основано? На факте записи в публичных актах этой страны, — то есть, освобождении государственного домена от налогообложения штатами, в которых он расположен. Сенатор от Вирджинии не ставит под сомнение этот факт; конечно, он не может, ибо он воплощен в Актах Конгресса.

Следующим вопросом, таким образом, было ценность этого иммунитета, который я назвал справедливостью. Чтобы проиллюстрировать эту ценность, я углубился в расчеты и оценки, которые я представил после некоторого изучения предмета, — не, возможно, такого изучения, которое сенатор от Вирджинии нашел время дать, или такого, которое сенатор от Кентукки, в полноте своих исследований, несомненно, дал. На тех расчетах и оценках я приписал определенную ценность справедливости в вопросе. Мои расчеты и оценки могут быть завышены; они могут быть преувеличены. Сенатор от Вирджинии считает их таковыми. Другие джентльмены, с которыми я имел привилегию беседовать, считают их преуменьшенными. Как бы то ни было, это не касается аргумента. Я, возможно, сделал несправедливость своему аргументу, завысив их. Я намеревался преуменьшить их. Из всего, что я слышу, я все еще думаю, что я преуменьшил их. Но, будь они преуменьшены или завышены, аргумент все еще стоит, что эти штаты уступили Генеральному правительству иммунитет от налогообложения, — что этот иммунитет имеет определенную ценность, я думаю очень большую, — и что эта ценность составляет справедливость, к которой «земельные штаты» имеют право апеллировать за щедрое, ай, за великодушное обращение. Ответил ли сенатор от Вирджинии на этот аргумент? Может ли он ответить на него?

Я воздерживаюсь от углубления в предмет в это время. Я встал просто чтобы заявить, что, поскольку сенатор от Вирджинии щедро предупреждает меня, что я должен ожидать «бортового залпа» от сенатора от Кентукки, я должен рассматривать то, что он сказал сегодня, насколько я обеспокоен, просто как сигнальную пушку. Сенатор простит меня, если я скажу, что это не более того; ибо оно не достигло меня или моего аргумента. Тем временем я ожидаю, со смирением и без беспокойства, «бортового залпа» из Кентукки.

ТРЕТЬЯ РЕЧЬ.

Дебаты продолжались много дней, в течение которых речь г-на Самнера была атакована и защищена. Наконец, 16 марта, непосредственно перед тем, как вопрос был принят, он снова вернулся к предмету.

Г-н Президент, — Много времени было потрачено этим вопросом. В несколько периодов дебаты казались готовыми остановиться, и затем снова они приняли новый прыжок, в то время как цель постоянно отступала. Я не знаю, близко ли теперь к концу. Но я надеюсь, что я не буду казаться мешающим его естественному курсу, или чрезмерно занимающим время Сената, если я рискну снова на один момент принять участие в нем.

Аргумент, который я представил по другому случаю, не прошел без внимания. И поскольку он может быть обязан мало чем моей индивидуальной позиции, я принимаю оппозицию, которую он встречает, как дань его внутренней важности. Он был атакован разными сенаторами, в разные дни и разными способами. Он был встречен безобидной шутливостью и столь же безобидной бранью, — фигурами арифметики и фигурами риторики, — мелкой критикой и расширенным обсуждением, — также, тем верным ресурсом слабого дела, жесткими словами и обвинением личных мотивов. Я не предлагаю ответа на весь этот массив; меньше всего я буду парировать жесткие слова или отражать личные обвинения. По этому пункту я довольствуюсь тем, что говорю, — и уверенно, тоже, — что, если бы он знал меня лучше, сенатор от Кентукки [г-н Андервуд], который обычно так умерен и осторожен, колебался бы долго перед тем, как произнести выражения, которые упали с него в этих дебатах.

Позиция, которую я занял, рассматривается как естественная, или извинительная, у сенатора от одного из «земельных штатов», действующего под вульгарной шпорой местного интереса; но она провозглашается неестественной и неизвинительной у сенатора от Массачусетса. Теперь, сэр, достаточно для меня сказать, в ответ на это обвинение, что, хотя я знаю, что есть влияния и предвзятости, присущие конкретным штатам или секциям Союза, я не признаю никакой разницы в обязанностях сенаторов на этом этаже. Приходя из разных штатов и противоположных секций, мы все сенаторы Союза; и наша постоянная обязанность — без страха или предпочтения вводить в национальное законодательство принцип справедливости. В этом духе, поддерживая законопроект перед Сенатом, я говорил за справедливость к «земельным штатам».

В моем нынешнем курсе я лишь следую примеру сенаторов и представителей Массачусетса по родственным мерам с их самого раннего введения до настоящего времени. Первый случай был в 1823 году, по гранту штату Огайо земли сто двадцать футов шириной, с одной милей с каждой стороны, для строительства дороги от нижних порогов реки Майами до западной границы Коннектикутского резерва. При окончательном прохождении этого гранта в Палате делегация Массачусетса голосовала следующим образом: За — Сэмюэл К. Аллен, Генри У. Дуайт, Тимоти Фуллер, Джеремайя Нельсон, Джон Рид, Джонатан Рассел; Против — Бенджамин Горхэм. В Сенате законопроект прошел без разделения. В 1828 году произошло еще большее единодушие при прохождении законопроекта о помощи штату Огайо в расширении канала Майами от Дейтона до озера Эри; и этот законопроект является ранним примером гранта чередующихся секций, как в том, что сейчас перед Сенатом. По этому поводу делегация Массачусетса в Палате голосовала следующим образом: За — Айзек К. Бейтс, Бенджамин У. Крауниншилд, Джон Дэвис, Эдвард Эверетт, Джон Локк, Джон Рид, Джозеф Ричардсон, Джон Варнум; Против — никто. В Сенате г-да Силсби и Вебстер оба голосовали в утвердительном ключе. Я пропускаю промежуточные гранты, которые, мне говорят, были поддержаны делегациями Массачусетса с существенным единодушием. Обширные гранты, сделанные последним Конгрессом Иллинойсу, Миссисипи и Алабаме в помощь железной дороге от Чикаго до Мобила, были поддержаны всеми голосами Массачусетса в Палате, кроме одного.

Более того, поддерживая настоящий законопроект на основаниях справедливости к «земельным штатам», я лишь следую записанным инструкциям законодательного органа Массачусетса, адресованным его сенаторам и представителям здесь по другому случаю. Предмет был представлен в специальном послании законодательному органу в 1841 году выдающимся губернатором того времени [89], который сильно настаивал на «либеральной политике по отношению к фактическому поселенцу и по отношению к новым штатам, ибо это справедливо причитается обоим». И он добавил: «Такие штаты имеют право на более либеральную долю доходов от государственных земель, чем старые штаты, так как мы обязаны их предприимчивости многим из той ценности, которую эта собственность приобрела. Мне кажется, поэтому, что справедливость по отношению к штатам, в которых лежат эти земли, требует либеральной и щедрой политики по отношению к ним». [90] В соответствии с этой рекомендацией законодательным органом было решено: «Что в распоряжении государственными землями это Содружество одобряет создание либеральных положений в пользу новых штатов; и что она всегда была, и все еще готова, сотрудничать с другими частями Союза в обеспечении этим штатам таких положений». [91] Таким образом, щедрая политика по отношению к «земельным штатам», с либеральными положениями в их пользу, считалась Массачусетсом частью справедливости.

Было моей целью, до того как эти дебаты закрылись, рассмотреть снова аргумент, который я ранее представил, и оправдать его точность во всех отношениях, как в принципе, так и в деталях. Но это уже было так полно сделано другими, гораздо более способными, чем я, — сенатором от Миссури [г-ном Гейером], обоими сенаторами от Мичигана [г-ном Фелчем и г-ном Кассом], сенатором от Арканзаса [г-ном Борландом], сенатором от Айовы [г-ном Доджем] и сенатором от Луизианы [г-ном Даунсом], — все из которых, с разной степенью полноты, настаивали на тех же основаниях в пользу этого законопроекта, что я чувствую нежелание в этот час, и в то время как Сенат фактически ждет голосования по вопросу, занимать время дальнейшим углублением в него. Возможно, по какому-то другому случаю я сочту уместным вернуться к нему.

Но, избегая того, что кажется излишним обсуждением, я не могу удержаться от того, чтобы не просить вашего внимания к поправке сенатора от Кентукки [г-на Андервуда].

Эта поправка, когда она адресована сенаторам привилегированных штатов, носит самый правдоподобный характер. Она предлагает дать части государственного домена первоначальным Тринадцати, вместе с Вермонтом, Мэном, Теннесси и Кентукки, для целей образования и внутреннего улучшения, по ставке один акр на каждого жителя согласно недавней переписи. Это рекомендуется заявленными объектами — образованием и внутренним улучшением. Более того, в своей дискриминации старых штатов она принимает облик, хорошо рассчитанный на то, чтобы соблазнить их в свою поддержку. Она выставляет привлекательность кажущегося, хотя и несущественного, собственного интереса. Она предлагает приманку, наживку, чтобы быть несправедливым. Я возражаю против нее по нескольким основаниям.

1. Но я ставлю на передний план, как мое главное возражение, ее ясную, несомненную и радикальную несправедливость, написанную на самом ее лице. Поправка ограничивает свои пожертвования старыми штатами и, делая это, делает несправедливую дискриминацию в их пользу. Она молчаливо предполагает, что законопроектом, о котором идет речь, или каким-то другим способом «земельные штаты» получили свою надлежащую распределительную долю, так что потеряли всякое право делить со старыми штатами предложенное распределение. Но если есть какая-либо сила в аргументе, столь рассмотренном в этих дебатах, что эти железнодорожные гранты фактически повышают ценность соседних земель Соединенных Штатов и составляют надлежащий способ приведения их на рынок, или если есть какая-либо сила в другом аргументе, который я представил, извлеченном из справедливых претензий «земельных штатов», в сравнении с другими штатами, на щедрость великого необлагаемого налогом собственника [92], тогда это предположение необоснованно. Нет основы для дискриминации, сделанной поправкой. Если Земельный законопроект Айовы правилен без этой поправки, как большинство признает, тогда эта поправка, вводящая новую дискриминацию, неправильна. Также я не вижу хорошо, как кто-либо, готовый поддержать оригинальный законопроект, может поддержать поправку. Сенатор от Кентукки, который ведет нас ожидать его голоса за законопроект, кажется, признает несправедливость своего предпринятого дополнения.

2. Я возражаю против нее как неуместной. Поправка прививает к специальному железнодорожному гранту одному штату новое распределение национального домена. Теперь есть место и время для всех вещей; и ничто не кажется мне более важным в законодательстве, чем держать все вещи на их надлежащем месте и лечить их в их надлежащее время. Распределение государственных земель достойно внимания; и я готов встретить этот великий вопрос, когда бы он ни возник законно для нашего рассмотрения; но я возражаю против рассмотрения его просто как наездника к Земельному законопроекту Айовы.

Поправка была бы менее возразительной, если бы предложена как наездник к общей системе железнодорожных грантов, — как, например, к законопроекту, охватывающему гранты всем «земельным штатам»; но она особенно возразительна как прививка к настоящему законопроекту. Сенатор, который ввел ее, несомненно, предполагал, что другие законопроекты, уже введенные, пройдут; но если его поправка основана на этом предположении, она должна ждать действия Конгресса по всем этим законопроектам.

3. В случае принятия данная поправка может поставить под угрозу, если не сорвать, законопроект о землях Айовы. Это представляется несомненным. Поскольку эта мера мне дорога и я верю, что она основана на принципиальной справедливости, я не желаю подвергать ее такому риску.

4. Она подготавливает почву для того, чтобы штаты этого Союза стали землевладельцами в других штатах, разумеется, подчиняясь законодательству этих штатов — мера, которая, хотя и не является строго предосудительной с точки зрения права или Конституции, не соответствует нашей национальной политике. Ее не следует поощрять без веских и особых причин. В законопроекте, представленном сенатором от Иллинойса [г-ном Шилдсом], о предоставлении земель для нужд душевнобольных в различных штатах, это возражение частично устраняется положением о том, что штаты, в которых нет государственных земель, должны выбирать свою долю на территориях Соединенных Штатов, а не в других штатах. Но поскольку в скором времени эти самые территории могут стать штатами, данное возражение скорее откладывается, чем устраняется.

5. Земли, удерживаемые согласно этой поправке, хотя и находясь в руках штатов, будут подлежать налогообложению, как и земли других владельцев-нерезидентов, и по этой причине будут сравнительно бесполезны. Именно поэтому я сказал, что поправка привлекает кажущимся, хотя и призрачным, личным интересом. В том, что земли будут подлежать налогообложению, сомневаться не приходится. Поправка никоим образом не предлагает освободить их от этого бремени, и мне не известно, чтобы они могли быть от него освобождены. Существующий иммунитет действует лишь до тех пор, пока они принадлежат Соединенным Штатам. Теперь есть основания полагать, что из-за отсутствия агентств и других средств, привычных для Соединенных Штатов, земли, распределенные по этой поправке, не найдут такого быстрого сбыта, как те, что все еще находятся в руках Великого Землевладельца. Но как бы то ни было, из зафиксированного опыта распоряжения национальным достоянием совершенно ясно, что если эти земли будут продаваться по минимальной цене государственных земель и лишь так же быстро, как земли Соединенных Штатов, и если при этом они будут облагаться теми же налогами, что и земли других нерезидентов, то до завершения продаж они будут поглощены налогами. Налоги составят сумму, превышающую все поступления от продаж; и таким образом, грант, будучи несправедливым по отношению к «земельным штатам», окажется бесполезным для старых штатов — мнимых бенефициаров. В римском праве несостоятельное наследство было известно под выразительным термином damnosa hæreditas. Грант по этой поправке стал бы damnosa donatio.

По столь веским и достаточным причинам я выступаю против этой поправки.

Дж. ФЕНИМОР КУПЕР, РОМАНИСТ.

Письмо преподобному Руфусу У. Грисволду, 22 февраля 1852 г.

Вашингтон, 22 февраля 1852 г.

Милостивый государь, я не имею возможности присутствовать на предстоящей демонстрации в память о покойном г-не Купере. Но я рад возможности, предоставленной приглашением, оказанным мне, выразить свое уважение к его имени и свою радость от того, что он жил и писал.

Как автор ясной и мужественной прозы, как мастер изображения сцен на суше и на море, как тот, кто владел ключами к человеческим чувствам, и как благотворный вкладчик в общий фонд счастья, он вспоминается с восторгом.

Как патриот, который любил свою страну, который иллюстрировал ее историю, который возвышал ее характер за рубежом и своим гением завоевал для нее невольное уважение иностранных наций, он заслуживает места в сердцах американского народа.

Я видел его произведения в городах Франции, Италии и Германии. Во всех этих странах его читали и им восхищались. Таким образом, благодаря его перу американское влияние мирно, ненавязчиво и триумфально проникло в самое сердце Европейского континента.

Чествуя его, мы возвеличиваем литературу и трижды благословенные искусства мира. Наша страна вновь извлечет из вашей демонстрации урок о том, что существуют иные славы, нежели слава государства или войны.

Имею честь быть, милостивый государь,

Ваш покорный слуга,

Чарльз Самнер.

Преподобному Руфусу У. Грисволду.

ДЕШЕВАЯ ОКЕАНСКАЯ ПОЧТА.

Речь в Сенате о резолюции, касающейся дешевой океанской почты, 8 марта 1852 г.

Это предложение г-н Самнер постоянно возобновлял на последующих сессиях Конгресса.

Г-н Президент, я вношу следующую резолюцию. Поскольку она носит характер запроса, я прошу рассмотреть ее в настоящее время.

Решено: Комитету по морским делам, при рассмотрении характера и объема помощи, которую надлежит предоставить океанским пароходам, поручить выяснить, не являются ли нынешние тарифы на письма, перевозимые этими пароходами, неоправданно высокими и обременительными для международной переписки, и нельзя ли что-то сделать, и если да, то что, для обеспечения великого блага дешевой океанской почты.

Поскольку возражений не последовало, вопрос был поставлен на голосование о принятии резолюции.

Г-н Президент, Комитет по морским делам несет ответственность за разработку мер, которыми будут определены отношения нашего Правительства с океанскими пароходами. И поскольку одним из особых стимулов для этих отношений, включающим субсидию, которой они пользуются сейчас и на которую претендуют в дальнейшем, является перевозка почты, я надеюсь, что этот Комитет будет готов выяснить, нельзя ли снизить почтовые тарифы на международную корреспонденцию. Согласно Закону о почте 1851 года, Генеральный почтмейстер, по совету и с согласия Президента, имеет право время от времени снижать почтовые тарифы на все почтовые отправления, пересылаемые между Соединенными Штатами и любой иностранной страной. Но наличие этого права у Генерального почтмейстера не делает неуместным для Комитета, который теперь вовлечен в этот вопрос, тщательно рассмотреть его с целью принятия каких-либо практических мер или, по крайней мере, выработки рекомендаций. Этот предмет представляет особый интерес; и я не знаю другой меры, столь легко осуществимой, которая обещает быть столь благотворной, как дешевая океанская почта. Аргументы в ее пользу кратки и неопровержимы.

Письмо можно отправить на три тысячи миль внутри Соединенных Штатов за три цента, и доводы в пользу дешевой почты на суше в равной степени применимы и к океану.

По сути, перевозка писем может осуществляться на парусных или паровых судах с меньшими затратами, чем по железной дороге.

Кроме того, дешевая океанская почта будет способствовать вытеснению тайной или незаконной пересылки писем и привлечению в почтовые каналы всех почтовых отправлений, которые при нынешней системе перевозятся в карманах пассажиров или в тюках и ящиках купцов.

Все новые средства для переписки естественным образом дают новый импульс человеческому общению; и есть основания полагать, что благодаря увеличению количества писем дешевая океанская почта будет самоокупаемой.

Дешевое почтовое сообщение с иностранными государствами будет иметь неоценимое значение для торговли Соединенных Штатов.

Содействуя общению семей и друзей, разделенных океаном, дешевая почта приумножит сумму человеческого счастья.

Нынешние высокие тарифы на океанскую почту — а именно двадцать четыре цента за пол-унции, сорок восемь центов за унцию и девяносто шесть центов за письмо весом чуть более унции — являются суровым налогом на всех, особенно на бедных, что во многих случаях равносильно полному запрету на международную переписку. Так быть не должно.

Для нашей страны особенно подобает, путем устранения всех ненужных обременений на международную переписку, содействовать благополучию европейских эмигрантов, ищущих у нас дома, и разрушить, насколько это возможно, каждый барьер для свободного общения между Старым и Новым Светом.

И, наконец, дешевая океанская почта станет узами мира между народами земли и будет распространять добрую волю среди людей.

Такими доводами рекомендуется эта мера. Как бы я ни радовался американским пароходам, которые отстаивают мирное господство на морях и помогают сплести золотую ткань между двумя полушариями, я не могу считать их, при всех их несомненных преимуществах, эквивалентом дешевой океанской почты. Я надеюсь, что они не противоречат друг другу и что оба могут процветать вместе.

Было высказано возражение против резолюции как адресованной не в тот Комитет, и последовала краткая дискуссия, в которой приняли участие г-н Раск, г-н Гвин, г-н Бэджер, г-н Дэвис, г-н Сьюард, г-н Мейсон и г-н Самнер. Последний в ответ настаивал на том, что Комитет по морским делам является надлежащим комитетом, поскольку в данный момент он специально отвечает за предмет, тесно связанный с предложенным запросом. По предложению г-на Бэджера вопрос был отложен до следующего дня.

Во вторник, 9 марта, Сенат приступил к рассмотрению резолюции, внесенной г-ном Самнером 8-го числа, касающейся океанских пароходов и дешевой океанской почты. По предложению г-на Самнера она была изменена и окончательно принята без возражений в следующей редакции:

«Решено: Комитету по почте и почтовым дорогам поручить выяснить, не являются ли нынешние тарифы на письма, перевозимые океанскими пароходами, неоправданно высокими и обременительными для международной переписки, и нельзя ли что-то сделать, и если да, то что, для обеспечения великого блага дешевой океанской почты».

ПРАВО ПРЕЗИДЕНТА НА ПОМИЛОВАНИЕ.

Заключение, представленное Президенту 14 мая 1852 г. по ходатайству о помиловании Дрейтона и Сэйрса, заключенных в Вашингтоне за содействие побегу рабов.

Это дело от начала до конца является любопытным эпизодом истории борьбы против рабства. Жители Вашингтона были удивлены утром 16 апреля 1848 года, услышав, что «Перл», шхуна с Севера, отплыла вниз по Потомаку с семьюдесятью шестью рабами, которые поспешили на борт в тщетной надежде обрести свободу. Шхуна была настигнута и возвращена в Вашингтон со своим человеческим грузом, а также освободителями — капитаном Дрейтоном и помощником Сэйрсом. Когда их вели от берега реки в тюрьму, их преследовала толпа сторонников рабства, насчитывавшая, по оценкам, от четырех до шести тысяч человек, многие из которых были вооружены смертоносным оружием, среди гневных криков: «Повесить его!», «Линчевать его!», со всеми сквернословиями и мерзостями речи, и они подвергались насилию всех видов — удар кинжалом прошел в дюйме от Дрейтона. Та же толпа осадила тюрьму и, услышав, что достопочтенный Джошуа Э. Гиддингс, храбрый представитель Огайо, находится там на консультации с заключенными, потребовала его немедленного изгнания, и тюремщик, чтобы избежать кровопролития, настоял на его уходе. И преобладающая ярость не ограничилась тюрьмой. Она распространилась на офис «Нэшнл Эра», газеты аболиционистов, которая была спасена от уничтожения только благодаря мужеству и спокойствию ее замечательного редактора. Дух толпы проник в обе палаты Конгресса, и рабовладельцы неистовствовали, как это было у них заведено.

Тем временем Дрейтону и Сэйрсу было предъявлено обвинение в Уголовном суде округа Колумбия в «транспортировке» рабов. Против каждого из заключенных было выдвинуто не менее ста пятнадцати обвинительных актов, а залог, потребованный с каждого, составлял семьдесят шесть тысяч долларов. Достопочтенный Горас Манн, представитель Массачусетса, выступил в качестве защитника. Его речь по этому случаю будет читаться с неизменным интересом. [93] Дух толпы снаружи проник в зал суда, проявляясь даже в поведении судьи, в то время как рядом с преданным адвокатом защиты стояли люди, которые взводили курки пистолетов и выхватывали кинжалы в толпе, следовавшей за заключенными в тюрьму. Разумеется, вердикт был «Виновны», а приговор соответствовал крайним требованиям варварского закона.

Дрейтон и Сэйрс томились в тюрьме более четырех лет, и в течение этого долгого заключения они были объектами большого сочувствия на Севере. Петиция в Конгресс от их имени, подписанная ведущими аболиционистами, включая красноречивого Уэнделла Филлипса, была направлена г-ну Самнеру для представления в Сенат. После тщательного рассмотрения он убедился, что такая петиция, если ее представить, побудит господствующую власть еще сильнее, чем прежде, настаивать на букве закона, и он взял на себя ответственность не подавать ее. Тем временем он посещал страдальцев в тюрьме и обращался к Президенту Филлмору с просьбой об их помиловании. В этом ходатайстве ему помогала та гуманная леди, мисс Дикс. Президент выразил сомнения в своем праве на помилование в таком случае, но высказал желание получить разъяснения по этому пункту. По его приглашению г-н Самнер представил ему следующий документ, который был передан Генеральному прокурору г-ну Криттендену, давшему заключение, подтверждающее право Президента, — добавив, однако: «Будет ли эта власть осуществлена в данном случае — это другой и весьма отличный вопрос». [94] Это заключение датировано 4 августа 1852 года, что, как можно заметить, было спустя некоторое время после президентских съездов двух великих политических партий. Вскоре после этого помилование было даровано.

Были основания полагать, что будет предпринята попытка арестовать помилованных лиц по ордерам губернатора Вирджинии. Предвидя эту опасность, г-н Самнер, как только помилование было подписано, поспешил в тюрьму в экипаже и, взяв их с собой, передал на попечение друга, который той же ночью отвез их в Балтимор, на расстояние сорока миль, куда они прибыли как раз к утренним поездам на Север и через несколько часов оказались вне опасности.

Законами Мэриленда 1737 года, глава 2, раздел 4, предусмотрено, что любое лицо, «которое украдет любого негра или другого раба, или которое будет советовать, нанимать, помогать, подстрекать или приказывать любому лицу или лицам» сделать это, «подлежит смертной казни как преступник». Наказание с тех пор было заменено тюремным заключением на срок не менее семи и не более двадцати лет.

Четырнадцать лет спустя, актом 1751 года, глава 14, раздел 10, было предусмотрено, что «если любое свободное лицо будет склонять и убеждать любого раба в пределах этой провинции к бегству, и если тот фактически сбежит от хозяина, владельца или надсмотрщика, и будет признан виновным в этом путем признания или вердикта присяжных по обвинительному акту или доносу, то он должен лишиться и выплатить полную стоимость такого раба хозяину или владельцу такого раба, что взыскивается путем исполнения на товары, движимое имущество, земли или недвижимость правонарушителя, а в случае неспособности выплатить оное — подлежит одному году тюремного заключения без права на освобождение под залог или поручительство».

Еще позже, актом 1796 года, глава 67, раздел 19, «транспортировка любого раба или любого лица, обязанного к службе», из штата была сделана отдельным правонарушением, за которое правонарушитель нес ответственность в иске о возмещении ущерба, а также по обвинительному акту.

Актом Конгресса об организации округа Колумбия (27 февраля 1801 г.) было объявлено, что «законы штата Мэриленд, в том виде, в каком они существуют в настоящее время, остаются и продолжают действовать в той части указанного Округа, которая была уступлена этим штатом Соединенным Штатам и принята ими, как указано выше». Согласно этому положению, эти древние законы Мэриленда по сей день имеют полную силу в округе Колумбия.

Фактов для рассмотрения немного. Г-да Дрейтон и Сэйрс по обвинительному акту и суду, согласно акту 1737 года о краже рабов, были оправданы, присяжные вынесли вердикт «Не виновны». Затем было прибегнуто к статуту 1796 года, глава 67, раздел 19, следующего содержания.

«И постановлено: что любое лицо или лица, которые впредь будут признаны виновными в выдаче пропуска любому рабу или лицу, обязанному к службе, или будут уличены в содействии советом, пожертвованием, займом или иным образом транспортировке любого раба или лица, обязанного к службе, из этого штата, или любыми другими незаконными средствами лишающие хозяина или владельца службы его раба или лица, обязанного к службе, за каждое такое правонарушение потерпевшая сторона взыскивает убытки в иске по делу против такого правонарушителя или правонарушителей; и такой правонарушитель или правонарушители также подлежат, по обвинительному акту и признанию вины вердиктом, признанием или иным образом, в этом штате, в любом окружном суде, где произойдет такое правонарушение, [быть] оштрафованы на сумму, не превышающую двухсот долларов, по усмотрению суда, половина — в пользу хозяина или владельца такого раба, другая половина — в пользу окружной школы, в случае если таковая имеется; если такой школы нет — в пользу округа».

Согласно этому статуту, прокурором округа Колумбия было возбуждено производство против этих лиц по семидесяти четырем различным обвинительным актам, каждый из которых основывался на предполагаемой «транспортировке» одного раба. После признания виновными Дрейтон был приговорен по каждому обвинительному акту к штрафу в 140 долларов и судебным издержкам, в каждом случае 19,49 доллара, что в сумме составило 11 802,26 доллара. После признания виновным Сэйрс был приговорен по каждому обвинительному акту к штрафу в 100 долларов и судебным издержкам, в каждом случае 17,38 доллара, что в сумме составило 8 686,12 доллара. Половина штрафа, согласно закону, предназначалась в пользу хозяев или владельцев перевезенных рабов; другая половина — в пользу окружной школы или, в случае отсутствия таковой, в пользу округа. Впоследствии, по ходатайству прокурора округа, они были «заключены под стражу» до тех пор, пока штраф и издержки не будут выплачены. В соответствии с этим приговором и по этому ходатайству они содержатся в тюрьме в городе Вашингтоне с апреля 1848 года и до сих пор находятся в заключении, будучи не в состоянии из-за бедности выплатить эти крупные штрафы. Теперь возникает вопрос о власти Президента помиловать их, по крайней мере, в той мере, чтобы освободить их от тюремного заключения.

Особое затруднение в этом деле возникает из-за характера приговора. Если бы это был просто приговор к тюремному заключению, власть Президента была бы бесспорной. Точно так же, если бы это был приговор к тюремному заключению с добавлением штрафа, подлежащего уплате Соединенным Штатам, его власть была бы бесспорной; и та же власть распространялась бы на случай штрафа, подлежащего уплате Соединенным Штатам, с тюремным заключением в качестве альтернативы при неуплате штрафа.

Но в настоящем случае тюремное заключение является альтернативой при неуплате штрафов, которые подлежат уплате не Соединенным Штатам, а другим сторонам, а именно рабовладельцам и округу. Однако важно помнить, что эти штрафы являются простым даром этим сторонам, а не компенсацией за оказанные услуги. Эти стороны не являются доносчиками, и производство не носило характера иска qui tam.

Следует с самого начала четко понимать, что производство против Дрейтона и Сэйрса велось не по иску какого-либо доносчика или частного лица, а по обвинению Соединенных Штатов через обвинительный акт. Поэтому они выведены из-под действия английских прецедентов, которые защищают долю доносчика после вынесения решения от освобождения путем помилования короной.

Власть Президента в настоящем случае может быть рассмотрена, во-первых, в свете Общего права, во-вторых, согласно статутам Мэриленда и, в-третьих, согласно Конституции Соединенных Штатов.

Во-первых. Что касается Общего права, то может быть сомнительным, можно ли, согласно ранним авторитетам, использовать право на помилование таким образом, чтобы препятствовать или лишать какого-либо законного интереса, выгоды или преимущества, закрепленного за частным лицом. Английские авторы прямо заявляют, что его нельзя так использовать. (2 Hawkins, P.C., 392, Book II., chap. 37, sec. 34; 17 Viner's Abridgment, 39, Prerogative of the King, U. art. 7.) Но этот принцип, по-видимому, не подтверждается практическими делами в Соединенных Штатах, за исключением случаев с доносчиками и исками qui tam, в то время как однажды, в ведущем деле Кентукки, он был отвергнут. (Routt v. Feemster, 7 J.J. Marshall, 132.)

Но четко установлено, что если штраф выделяется государственному органу или государственному должностному лицу для общественных целей, он может быть отменен путем помилования. Это можно проиллюстрировать несколькими делами.

1. Как в Пенсильвании, где штраф предназначался для нужд округа. В этом деле Суд заявил: «Пока деньги не собраны и не внесены в казну, конституционное право Губернатора помиловать правонарушителя и отменить штраф или конфискацию остается в полной силе. Они не могут иметь больше прав на деньги, чем имело бы Содружество при тех же обстоятельствах; и нельзя сомневаться, что пока деньги не поступят в казну, Губернатор имеет право их отменить... В случае судебных издержек в них заинтересованы частные лица; но что касается штрафов и конфискаций, то они налагаются на принципах государственной политики. Последние, следовательно, находятся под исключительным контролем Губернатора». (Commonwealth v. Denniston, 9 Watts, 142.) Тот же момент иллюстрируется делом в Иллинойсе. (Holliday v. The People, 5 Gilman, 214-217.)

2. Как в Джорджии, где штраф должен был быть выплачен нижестоящему суду для нужд округа. (In Re Flournoy, Attorney-General, 1 Kelly, 606-610.)

3. Как в Южной Каролине, где штраф должен был быть выплачен Комиссарам общественных зданий для общественных целей (The State v. Simpson, 1 Bailey, 378) или Комиссарам дорог. (The State v. Williams, 1 Nott & McCord, 26. См. также Rowe v. The State, 2 Bay, 565.)

Согласно этим авторитетам, часть штрафа, выделенная округу или школе, может быть отменена. В этом не может быть никаких сомнений.

Во-вторых. Статуты Мэриленда, предшествующие организации округа Колумбия, также могут рассматриваться как независимый источник прояснения этого вопроса, поскольку эти статуты стали законом Округа. И здесь вывод кажется простым.

Конституцией Мэриленда, принятой 8 ноября 1776 года, провозглашено: «Губернатор может даровать отсрочки или помилования за любое преступление, за исключением случаев, когда законом предписано иное». Несмотря на эти сильные слова о предоставлении власти, которые кажутся столь же широкими, как и Общее право, Законодательным собранием в 1782 году (гл. 42, разд. 3) было далее объявлено, как бы для устранения всех сомнений: «Что Губернатор, с согласия Совета, уполномочен отменять весь или любую часть любого штрафа, пени или конфискации, ранее наложенных или налагаемых впредь в любом суде права». Здесь нет никакого исключения или ограничения. Прямыми словами Губернатор уполномочен отменять весь или любую часть любого штрафа. Разумеется, по этому пункту он не может отменить частный долг; но он может отменить любой штраф. Вопрос не в том, подлежит ли штраф уплате Соединенным Штатам или другим сторонам, а в том, является ли он штрафом. Если это штраф, он находится во власти Губернатора.

Этот взгляд подкрепляется тем обстоятельством, что в Мэриленде, согласно нескольким статутам, штрафы распределяются сторонам, отличным от Правительства. Сам статут 1796 года, по которому велось это производство, был принят после этого положения об отмене штрафов. Он должен толковаться в гармонии с более ранним статутом; и поскольку все эти статуты теперь являются законом округа Колумбия, власть Президента по этим законам отменять эти штрафы представляется установленной без специальной ссылки на Общее право или Конституцию Соединенных Штатов.

Если бы это было не так, возникли бы две разные трудности: во-первых, статут 1782 года был бы лишен своей естественной эффективности; и, во-вторых, менее тяжкое правонарушение «транспортировки» одного раба наказывалось бы при неуплате штрафа пожизненным заключением, в то время как более тяжкое правонарушение «кражи» раба наказывается тюремным заключением на определенный срок, а другое правонарушение — «склонение» раба — наказывается штрафом, превышающим штраф за транспортировку раба, и при его неуплате — тюремным заключением только на один год.

В-третьих. Рассмотрим дело в свете Конституции Соединенных Штатов.

Согласно Конституции, Президент имеет право «даровать отсрочки и помилования за преступления против Соединенных Штатов, за исключением случаев импичмента». Согласно знакомому правилу толкования, единственное указанное исключение оставляет власть Президента применимой ко всем остальным случаям: Expressio unius exclusio est alterius. Г-н Берриен в одном из своих заключений в качестве Генерального прокурора признает «право на помилование соразмерным праву на наказание»; и он с одобрением цитирует слова другого автора о том, что «эта власть является общей и неквалифицированной» и что «отмена штрафов, пеней и конфискаций по налоговым законам включена в нее». (Opinions of the Attorneys-General, Vol. I. p. 756.)

Об этой власти судья Стори замечает следующее: «Право на отмену штрафов, пеней и конфискаций также включено в нее и может в последней инстанции осуществляться Исполнительной властью, хотя во многих случаях по нашим законам оно доверено Министерству финансов. Никакой закон не может урезать конституционные полномочия Исполнительного департамента или прервать его право вмешиваться путем помилования в таких случаях. — Случаи осуществления этой власти Президентом при отмене штрафов и пеней в делах, не подпадающих под действие законов, дающих полномочия Министерству финансов, происходили неоднократно, и их обязательная сила никогда не подвергалась сомнению». (Story, Com. on Constitution, Vol. II. § 1504.)

Верховным судом после обстоятельных прений было решено, что «Министр финансов имеет право, согласно Закону об отмене от 3 марта 1797 г., гл. 361, отменять конфискацию или пеню, возникающую по налоговым законам, в любое время, до или после окончательного приговора о конфискации или решения о пене, пока деньги фактически не выплачены сборщику для распределения»; и что «такая отмена распространяется на доли конфискации или пени, на которые имеют право таможенные чиновники, а также на интересы Соединенных Штатов». Вынося свое заключение по этому случаю, судья Джонсон из Южной Каролины использовал весьма уместные слова. «Милосердие и правосудие, — сказал он, — могли бы отправляться лишь наполовину, если бы сборщики могли торопить дела к решению, а затем цепляться за одну половину конфискации, вопреки крикам бедствия или мандатам Министра». (United States v. Morris, 10 Wheaton, 303.)

В Кентукки произошло дело, на которое уже была сделана ссылка, в котором уверенно и широко предполагается, что право на помилование по Конституции распространяется даже на пени, причитающиеся доносчикам. В заключении Суда встречается следующий пассаж: «Акт 1823 года гласит, что любой прокурор, который привлечет любое лицо к ответственности по нему, имеет право на двадцать пять процентов от суммы такого штрафа, который будет взыскан... Акт дает прокурору одну четверть денег при взыскании, но не наделяет его никаким интересом в штрафе или приговоре, отдельным и отличным от интереса Содружества, который защитил бы его долю от последствий любой законной операции, которая должна до взыскания отменить все или часть его. Потребовались бы слова самого сильного и явного характера, чтобы разрешить предположение, что Законодательное собрание намеревалось предоставить какое-либо такое право. Мы никогда не могли бы предположить намерение контролировать конституционное право Губернатора отменять штрафы и конфискации. Если он может быть таким образом ограничен в осуществлении своей власти отменять четверть штрафа, то он может быть ограничен и в отношении половины или целого. Эта часть его прерогативы не может быть урезана. За исключением случая государственной измены, его власть отменять штрафы и конфискации, даровать отсрочки и помилования является неограниченной, безграничной и неконтролируемой. Она не имеет границ, кроме его собственного усмотрения. Несомненно, политически целесообразно и правильно для Законодательного собрания побуждать прокуроров и доносчиков, давая им часть штрафов при их взыскании; но при этом гражданин не может быть лишен своего права на обращение к исполнительному милосердию». (Routt v. Feemster, 7 J.J. Marshall, 132.)

Согласно этим авторитетам, представляется разумным сделать вывод, что по Конституции Соединенных Штатов право на помилование, которое явно применимо к правонарушению «транспортировки» рабов Округа, могло бы отменить рассматриваемые пени. Эти пени, хотя и распределенные владельцам и округу при окончательном взыскании, являются ни чем иным, как наказанием по приговору уголовного суда за правонарушение, в котором стороны признаны виновными по обвинительному акту. Они могут быть взысканы и освобождены только Соединенными Штатами. Никакой процесс для этой цели не находится в распоряжении рабовладельца. Он не имел никакого контроля над обвинением на любой стадии, и оно не велось по его предложению или доносу. Сам статут, по которому это государственное производство было возбуждено от имени Соединенных Штатов, обеспечил рабовладельцу его частный иск по делу о возмещении ущерба — тем самым отделяя государственные интересы от частных. Их, по-видимому, обязанностью Президента является сохранять раздельно, за исключением окончательного взыскания и распределения пеней. Государственная политика и цели правосудия требуют, чтобы наказание за уголовное правонарушение в каждом случае исключительно подлежало верховной власти помилования, без зависимости от воли любого частного лица. Очевидный случай проиллюстрирует это. Предположим, в деле Дрейтона и Сэйрса будет установлено вне всяких сомнений, что обвинительный приговор был получен путем лжесвидетельства. Если в силу решения суда рабовладельцы имеют интерес в тюремном заключении этих людей, который нельзя затронуть, то заключенные, неспособные удовлетворить эти тяжелые обязательства, должны оставаться в вечном заключении или обязаны своим освобождением случайности частной доброй воли. Президент, несмотря на свою благотворную власть помиловать по Конституции, будет бессилен исправить это зло. Но такое положение вещей было бы чудовищным; и любая интерпретация Конституции является чудовищной, если она таким образом связывает ему руки. Милосердие и правосудие отправлялись бы не просто «наполовину», а из-за неспособности заключенных из-за бедности выплатить другую половину штрафа они были бы полностью остановлены.

Власть помилования, которая привязана Конституцией к преступлениям в целом, не должна быть урезана. Это щедрая прерогатива, и она должна осуществляться щедро. Boni judicis est ampliare jurisdictionem. Это старая максима права. Но если долг хорошего судьи — расширять свою юрисдикцию, то насколько более долг хорошего Президента — расширять поле своего милосердия! По крайней мере, никакое малое сомнение не должно удерживать его от осуществления своей прерогативы.

Вывод из этого обзора следующий.

1. По английскому Общему праву судебные издержки и половина штрафов могут быть отменены. Не является достоверным, что по этому закону, принятому в Соединенных Штатах, другая половина штрафов также не может быть отменена.

2. Согласно статутам Мэриленда, ныне закону Округа, Губернатор, а разумеется, и Президент, может отменить «весь или любую часть любого штрафа» без каких-либо исключений.

3. Согласно Конституции Соединенных Штатов и в соответствии с ее истинным духом, право Президента на помилование соразмерно праву на наказание, за исключением единственного случая импичмента.

Президенту в настоящем случае открыто несколько путей.

I. Общим помилованием он может освободить Дрейтона и Сэйрса из тюрьмы и отменить все штрафы и издержки, за которые они задержаны. Такое помилование, несомненно, подействовало бы эффективно на тюремное заключение и на издержки, а также на половину штрафов, причитающихся округу. Для судов при надлежащем ходатайстве и в осуществлении своих справедливых полномочий было бы делом ограничить его, если помилование не подействовало на другую долю.

Среди заключений Генерального прокурора есть дело, которое иллюстрирует этот момент. В 1824 году Джошуа Уингейт просил о зачете при расчете своих счетов своей доли штрафа, понесенного неким Финеасом Варни. Оказалось, что иск был возбужден заявителем как Сборщиком Округа Бат, Мэн, по которому решение было получено в мае 1809 года; ответчик был арестован и заключен в тюрьму по исполнению этого решения, а штраф был впоследствии отменен Президентом. Заявитель утверждал, что Президент не имел конституционного или законного права отменять его долю штрафа, право на которую перешло в силу возбуждения иска. На это г-н Вирт замечает, что «нет необходимости высказывать мнение о правильности этой позиции, потому что, если она правильна, акт отмены Президентом, будучи полностью недействующим в отношении той части штрафа, на которую претендует сборщик, его законное право взыскать его остается в полной силе, несмотря на отмену; и это его собственная вина, если он не обеспечил свое право по закону». (Opinions of the Attorneys-General, Vol. I. p. 479.)

Общее помилование не может завершить вопрос таким образом, чтобы лишить каких-либо существующих прав. Оно не может причинить вреда. Почему Президент должен колебаться в его осуществлении?

II. Ограниченным помилованием Президент может освободить Дрейтона и Сэйрса просто и исключительно от их тюремного заключения, не затрагивая их денежной ответственности, но оставляя их по-прежнему подверженными производству по всем штрафам и издержкам, которые должны быть удовлетворены из любого имущества, которое они могут приобрести в будущем.

Если бы тюремное заключение было конкретной частью приговора — например, если бы они были приговорены к одному году тюремного заключения и штрафу в сто долларов, — вне всякого сомнения, они могли бы быть освобождены путем помилования от этого заключения. Но когда тюремное заключение, как в настоящем случае, не является конкретной частью приговора, а просто альтернативой в характере средства правовой защиты для обеспечения уплаты штрафа, власть Президента не может быть меньшей, чем в предыдущем случае.

Что касается всех частных сторон, тюремное заключение является лишь вопросом средства правовой защиты, которое может быть прекращено, не лишая бенефициаров каких-либо прав; и поскольку тюремное заключение за долги было отменено, разумно при данных обстоятельствах, чтобы это особое средство было прекращено.

III. Другой формой ограниченного помилования Президент может освободить Дрейтона и Сэйрса от их тюремного заключения, а также от всех штрафов и издержек, в которых Соединенные Штаты имеют интерес, не затрагивая прав других сторон.

Это дало бы им свободу, но оставило бы их подверженными частному производству по подстрекательству владельцев «транспортированных» рабов, если кто-либо будет к тому склонен.

IV. Еще одной формой помилования может быть сделана ссылка на статут Мэриленда 1782 года, по которому Губернатор уполномочен «отменять весь или любую часть любого штрафа» без каких-либо исключений из него; и эта власть, ныне перешедшая к Президенту, может быть сделана прямым основанием для отмены всех штрафов и издержек, причитающихся с Дрейтона и Сэйрса. Этой формой помилования дело может быть ограничено, как прецедент в будущем, очень узким кругом случаев. Это никоим образом не затронет дела, возникающие по общим законам Союза.

В любой из этих альтернатив была бы достигнута великая цель этого ходатайства — освобождение этих людей из тюрьмы.

Чарльз Самнер.

14 мая 1852 г.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ МЕМОРАНДУМА ПРОТИВ ЗАКОНА О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Замечания в Сенате, 26 мая 1852 г.

В Сенате, в среду, 26 мая 1852 года, при представлении Меморандума против Закона о беглых рабах, произошел следующий эпизод, который иллюстрирует чувствительность Сената в отношении Рабства и препятствия для его обсуждения. Г-н Самнер сказал:

Г-н Президент, я держу в руках и желаю представить меморандум от представителей Общества Друзей в Новой Англии, официально принятый на публичном собрании и заверенный их клерком, в котором они просят об отмене Закона о беглых рабах. Изложив свои чувства по общему предмету Рабства, меморандумисты продолжают следующим образом.

«Поэтому мы почтительно, но искренне и чистосердечно умоляем вас отменить закон последнего Конгресса, касающийся беглых рабов: во-первых и главным образом, из-за его несправедливости по отношению к долго и сурово угнетенному и глубоко оскорбленному народу; и, во-вторых, для того, чтобы мы, вместе с другими добросовестными страдальцами, могли быть освобождены от наказаний, которые он налагает на всех, кто в верности своему Божественному Учителю и в исполнении своих обязательств перед своими бедствующими ближними чувствует себя обязанным регулировать свое поведение, даже под тяжелейшими наказаниями, которые человек может наложить за это, божественным предписанием: «Во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними», и другой заповедью: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и ближнего твоего, как самого себя»».

Г-н Президент, этот меморандум рекомендуется характером религиозной ассоциации, от которой он исходит, — людей, которые редко вмешиваются в общественные дела, но со строгой добродетелью стремятся перенести христианское правило в жизнь.

Президент [г-н Кинг из Алабамы]. Председательствующий должен вмешаться. Сенатор не имеет привилегии вступать в обсуждение предмета в настоящее время. Содержание меморандума должно быть просто заявлено, а затем возникает вопрос, подлежит ли он принятию, если сделано возражение против его принятия. Молчание — знак согласия. После того как он будет принят, он может внести предложение относительно его передачи, а затем сделать любые замечания, которые сочтет уместными.

Г-н Самнер. У меня есть лишь несколько слов, чтобы добавить, а затем я предлагаю внести предложение о передаче меморандума в Комитет по судебной власти.

Президент. Меморандум должен быть сначала принят, прежде чем можно будет рассмотреть любое предложение о его передаче. Сенатор, представляющий меморандум, четко заявляет о его целях и содержании; затем он направляется Председательствующему, если желательна его передача. Но не в порядке вещей вступать в обсуждение достоинств меморандума до того, как он будет принят. [95]

Г-н Самнер. Я не предлагаю вступать в такое обсуждение. Я уже прочитал одну часть меморандума, и моим намерением было лишь сослаться на характер меморандумистов — обычай, который я постоянно наблюдал в этом зале, — и заявить о курсе, которому я буду следовать, завершив предложением о передаче.

Президент. Председательствующий выслушает сенатора, если на то будет воля Сената, если он не будет пускаться в пространное обсуждение.

Г-н Самнер. У меня нет такой цели.

Г-н Доусон [из Джорджии]. Пусть его выслушают.

Несколько сенаторов. Разумеется.

Г-н Самнер. Я заметил, что этот меморандум рекомендуется характером религиозной ассоциации, от которой он исходит. Он рекомендуется также своим искренним и убедительным тоном и просьбой, которую он представляет. Предлагая его сейчас, сэр, я желаю просто сказать, что сочту своим долгом, по какому-либо подходящему случаю в будущем, высказаться подробно по вопросу, к которому он относится. До сих пор, в течение этой сессии, я воздерживался. За исключением способной речи моего коллеги [г-на Дэвиса], обсуждение этого всепоглощающего вопроса в основном было оставлено сенаторам из другой части страны, чьими взаимными разногласиями он осложнен и между которыми я не хочу вмешиваться. Но всему свое время. Справедливость также требует, чтобы были выслушаны обе стороны; и я надеюсь не ожидать слишком многого, когда в подходящий момент я попрошу ясного и откровенного внимания Сената, пока я буду предпринимать попытку изложить, откровенно и полно, и с полным уважением к этому органу, убеждения, глубоко лелеемые в моем собственном штате, хотя и игнорируемые здесь, к которым я привязан каждым чувством сердца, каждым волокном моего существа, всей своей преданностью стране, своей любовью к Богу и человеку. К ним я сейчас не перехожу. Достаточно на данный момент сказать, что, когда я возьмусь за эту службу, я верю, что не произнесу ничего, что в каком-либо справедливом смысле можно назвать секциональным, если только Конституция не является секциональной и если только чувства Отцов не были секциональными. Мое счастье — верить, и моя надежда — быть в состоянии показать, что, согласно истинному духу Конституции и согласно чувствам Отцов, Свобода, а не Рабство, является НАЦИОНАЛЬНОЙ, в то время как Рабство, а не Свобода, является СЕКЦИОНАЛЬНЫМ.

Исполняя долг перед петиционерами и с надеждой на содействие их просьбе, я вношу предложение о передаче их петиции в Комитет по судебной власти.

Последовала краткая дискуссия, в которой приняли участие г-да Мэнгум из Северной Каролины, Бэджер из Северной Каролины, Хейл из Нью-Гэмпшира, Клеменс из Алабамы, Доусон из Джорджии, Адамс из Миссисипи, Батлер из Южной Каролины и Чейз из Огайо; и по предложению г-на Бэджера меморандум был отложен в сторону.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФЛАГ — ЭМБЛЕМА СОЮЗА ЗА СВОБОДУ.

Письмо Бостонскому комитету по празднованию 4 июля 1852 г.

Вашингтон, 2 июля 1852 г.

Милостивый государь, я не буду иметь возможности присоединиться к моим согражданам Бостона в праздновании приближающейся годовщины нашей национальной независимости. Я осмеливаюсь, однако, в ответ на приглашение, оказанное мне, напомнить об инциденте, не недостойном памяти, особенно в нашей местной истории.

Тринадцать полос, которые теперь отличают наш национальный флаг, были впервые развернуты Вашингтоном, когда он командовал американскими силами, окружившими Бостон, после битвы при Банкер-Хилле и до Декларации независимости. Так рано эта эмблема Союза была посвящена Свободе. Наш великий вождь сразу дал новому знамени имя, которое может говорить нам до сих пор. В письме, написанном в то время, он называет его Флагом Союза и объявляет, почему он был впервые поднят. Его слова таковы, что он «поднял ФЛАГ СОЮЗА в знак комплимента СОЕДИНЕННЫМ Колониям». [96] Впоследствии, 14 июня 1777 года, резолюцией Континентального конгресса звезды и полосы были официально приняты в качестве флага Соединенных Штатов.

Этот исторический эпизод наводит на мысль, которую я позволю себе высказать.

Наш национальный флаг. Впервые поднятый под Бостоном как символ Союза ради Свободы. Где бы он ни развевался, пусть он всегда вдохновляет теми чувствами, в которых он был рожден!

Имею честь быть, дорогой сэр,

Вашим покорным слугой,

Чарльз Самнер.

Достопочтенному Бенджамину Сиверу, председателю комитета и т. д., и т. д.

СОЮЗ ПРОТИВ СЕКЦИОНАЛИЗМА РАБСТВА.

Письмо съезду Партии свободной земли в Вустере, 6 июля 1852 г.

На этом съезде были избраны следующие должностные лица: достопочтенный Стивен К. Филлипс из Салема — председатель; Уильям Дэвис из Плимута, Гершом Б. Уэстон из Даксбери, Эдвард Л. Киз из Дедема, Уильям Б. Спунер из Бостона, Джон Г. Пэлфри из Кембриджа, Джон Б. Элли из Линна, Сэмюэл И. Сьюэлл из Стоунхэма, Джон У. Грейвс из Лоуэлла, Джон Милтон Эрл из Вустера, Уильям Джексон из Ньютона, Родольфус Б. Хаббард из Сандерленда, Калеб Суон из Истона, Джоэл Хейден из Уильямсберга, Уильям М. Уокер из Питтсфилда — вице-председатели; Роберт Картер из Кембриджа, Джордж Ф. Хор из Вустера, С. Б. Хау из Лоуэлла, Эндрю Дж. Эйкен из Норт-Адамса, С. Л. Гир из Нортгемптона — секретари.

Резолюции были представлены достопочтенным Генри Уилсоном.

Вашингтон, 3 июля 1852 г.

Дорогой сэр, истинные и испытанные друзья Свободы в Массачусетсе собираются в Вустере. Я не смогу быть с ними, чтобы заразиться их энтузиазмом, укрепиться их решимостью и вновь услышать из красноречивых уст о величии нашего дела и неотложности наших обязанностей. Но я с уверенностью жду от них громогласных слов, которые вновь сплотят страну против секционализма рабства.

В Вустере в 1848 году началось первое мощное движение, которое, набрав новую силу в Буффало и охватив свободные штаты, объединило триста тысяч избирателей в конституционном противостоянии ненавистному злу. Нынешний момент требует подобных усилий. Обе старые партии, проявив вероотступничество даже большее, чем то, что вызвало наше осуждение в то время, попрали Декларацию независимости и самые заветные чувства отцов-основателей Республики. Под угрозой даже свобода слова. Трудно представить, как любой человек, преданный Свободе и желающий защищать ее всеми конституционными средствами, может поддерживать национальных кандидатов от любой из этих партий, не предавая дело, которое он считает своим призванием. Пусть никто не ждет от меня подобного предательства.

Два съезда в Балтиморе своими принятыми резолюциями соревновались друг с другом в раболепии перед рабством. Но я рад верить, что в обеих партиях есть множество достойных людей, которые с презрением отвергнут эти заявления. Почтенное упорство в противостоянии «черному флагу», которое проявил по крайней мере один из съездов, дает залог на будущее, хотя Массачусетс может извлечь мало утешения из действий своих делегатов там. Все ее голоса на том съезде были отданы в пользу тех деклараций, которыми рабство получило новые гарантии, а Свобода — новые ограничения.

Но эти усилия обречены на провал. Несмотря на крики партийцев и притязания рабовладельческого лобби, есть один принцип, который вскоре должен возобладать. Его нельзя провозглашать слишком часто; ибо он является вполне достаточным основанием для нашей политической позиции, а также ответом на крик о «секционализме», с помощью которого предрассудки страны невежественно и нелогично направляются против нас. Согласно истинному духу Конституции и чувствам отцов-основателей, Свобода, а не рабство, является национальной, в то время как рабство, а не Свобода, является секциональным. Хотя это положение сразу же находит подтверждение и подкрепляется историей Конституции, обе великие партии под влиянием рабовладельческого лобби извратили истинное применение этих терминов. Национальный виг — это просто виг-рабовладелец, а национальный демократ — это просто демократ-рабовладелец, в отличие от всех тех, кто рассматривает рабство как секциональный институт, находящийся под исключительным контролем штатов, к которому нация не имеет никакого отношения. Отстаивая Свободу повсюду под властью национального правительства, мы выступаем против пагубного секционализма, который ложно называет себя национальным. Все это еще будет осознано и признано.

Среди трудностей и отступничества нынешнего момента Будущее ясно. Ничто не может навсегда преградить путь Истине. Но наши обязанности растут вместе с обстоятельствами; и благородная душа не отступит перед величием опасности. Каждый такой человек будет довольствоваться тем, что служит Свободе, поддерживает ее сторонников и оставляет результат на усмотрение Провидения. Лучше быть там, где Свобода, пусть даже в ничтожном меньшинстве или в одиночестве, чем с рабством, пусть даже в окружении множества людей, будь то виги или демократы, борющихся лишь за должности и места.

Верьте мне, дорогой сэр, всегда искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

Достопочтенному Э. Л. Кизу.

«БЕЙ, НО ВЫСЛУШАЙ»: ПОПЫТКА ОБСУДИТЬ ЗАКОН О БЕГЛЫХ РАБАХ.

Замечания в Сенате при рассмотрении резолюции с поручением Юридическому комитету подготовить законопроект о немедленной отмене Закона о беглых рабах, 27 и 28 июля 1852 г.

Господин президент, у меня есть резолюция, которую я хочу предложить; и поскольку сегодня ее обсуждение не предусмотрено регламентом, я уведомляю, что намерен поднять этот вопрос завтра, в утренние часы, когда я обращусь к снисходительности Сената с просьбой выслушать меня по этому поводу.

Затем резолюция была зачитана в следующем виде:

«Резолюция: поручить Юридическому комитету рассмотреть целесообразность подготовки законопроекта о немедленной отмене Акта Конгресса, утвержденного 18 сентября 1850 года, обычно именуемого Законом о беглых рабах».

Во исполнение этого уведомления на следующий день, 28 июля, в утренние часы г-н Самнер предпринял попытку поднять этот вопрос, чтобы изложить свои взгляды на рабство.

Господин президент, я прошу разрешения Сената рассмотреть резолюцию, которую я предложил вчера. С этой целью я вношу предложение отложить предыдущие распоряжения, и по этому поводу я хотел бы сказать несколько слов. Прося Сенат рассмотреть эту резолюцию, я сейчас ничего не говорю о ее достоинствах или аргументах, которыми она может быть подкреплена; и на данном этапе я не предвижу никаких возражений против нее на этих основаниях. Все это будет должным образом относиться к обсуждению самой резолюции — основного вопроса — когда он будет фактически стоять перед Сенатом. Единственный вопрос сейчас не в резолюции, а в том, буду ли я выслушан по ней.

Как сенатор, осознающий ответственность своего положения, я счел своим долгом предложить эту резолюцию. Может показаться, что я отложил выполнение этого долга до неудобного периода сессии; но если бы я попытался сделать это раньше, я мог бы подвергнуть себя обвинению иного рода. Тогда могли бы сказать, что я, новичок, неопытный в этих делах, без раздумий, поспешно, опрометчиво и безрассудно вынес этот вопрос на суд страны. Сейчас это не так. Я взял время и, проявляя величайшую осмотрительность, наконец прошу внимания Сената. Я избегаю любых призывов, основанных на тривиальных личных соображениях; но если меня будут винить за недавнюю задержку, я могу добавить, что, хотя я ежедневно присутствовал на своем месте, мое физическое состояние в последнее время, вплоть до этой недели, не позволяло мне выполнять взятые на себя обязанности. Я не уверен, что оно позволяет это сейчас, но я хочу попытаться.

И теперь я снова говорю: вопрос лишь в том, буду ли я выслушан. Предоставляя мне эту привилегию — это право, я могу сказать, — вы никоим образом не связываете себя принципами резолюции; вы лишь следуете обычному порядку Сената и уступаете коллеге-сенатору возможность, которой он жаждет при практическом исполнении своего долга, выразить убеждения, дорогие его сердцу и дорогие огромному числу его избирателей. Ради этих избирателей, ради самого себя, я теперь желаю быть выслушанным. Распорядитесь моей резолюцией впоследствии так, как сочтете нужным; подвергните меня любой степени критики, порицания или недовольства; но не отказывайте мне в праве быть выслушанным. «Бей, но выслушай».

Последовали дебаты, в которых приняли участие г-да Мейсон из Вирджинии, Брук из Миссисипи, Чарлтон из Джорджии, Гвин из Калифорнии, Пратт из Мэриленда, Шилдс из Иллинойса, Дуглас из Иллинойса, Батлер из Южной Каролины, Борланд из Арканзаса и Хантер из Вирджинии. Возражения против рассмотрения резолюции выдвигались на основании «нехватки времени», «конца сессии» и «опасности для Союза».

Когда вопрос был поставлен на голосование по предложению г-на Самнера рассмотреть его резолюцию, он был отклонен — 10 голосов «за», 32 «против» — следующим образом.

«За»: г-да Кларк, Дэвис, Додж из Висконсина, Фут, Хэмлин, Сьюард, Шилдс, Самнер, Апхэм и Уэйд — 10.

«Против»: г-да Борланд, Бродхед, Брук, Касс, Чарлтон, Клеменс, Де Соссюр, Додж из Айовы, Дуглас, Даунс, Фелч, Фиш, Гейер, Гвин, Хантер, Кинг, Мэллори, Мэнгум, Мейсон, Меривезер, Миллер, Мортон, Норрис, Пирс, Пратт, Раск, Себастьян, Смит, Суле, Спруэнс, Туси и Уэллер — 32.

Таким образом, г-н Самнер был лишен возможности изложить свои взгляды по этому важному вопросу, и было открыто заявлено, что он не должен представлять их в ходе текущей сессии. Такова была тирания рабовладельцев. Он был вынужден ждать случая, когда, согласно правилам Сената, он мог бы быть выслушан без препятствий. В один из последних дней сессии такой случай представился.

ДАНЬ ПАМЯТИ РОБЕРТУ РАНТУЛУ-МЛАДШЕМУ.

Речь в Сенате в связи с кончиной достопочтенного Роберта Рантула-младшего, 9 августа 1852 г.

От Палаты представителей через г-на Хейса, ее главного клерка, в Сенат поступило сообщение о кончине достопочтенного Роберта Рантула-младшего, члена Палаты представителей от штата Массачусетс, а также о принятых Палатой постановлениях по этому поводу.

Резолюции Палаты представителей были зачитаны. Г-н Самнер сказал:

Господин президент, из официального сообщения Палаты представителей мы узнали, что один из наших коллег по государственным советам скончался. Прошло всего несколько коротких дней — я почти сказал часов — с тех пор, как он был на своем обычном месте. Теперь он покинул нас навсегда. Он был моим коллегой и другом; и все же эта перемена произошла столь внезапно, что до меня не дошло даже известие о его болезни, прежде чем я узнал, что он уже вне пределов досягаемости земной помощи или утешения и что тени могилы опускаются на него. Он скончался здесь, в Вашингтоне, поздно вечером в субботу, 7 августа; и его земные останки в сопровождении скорбящей спутницы его жизни и комитета другой палаты сейчас уже далеко на пути в Массачусетс, чтобы там смешаться, прах с прахом, с родной землей.

Случай не позволяет мне говорить о г-не Рантуле подробно. Достаточно будет нескольких слов; и не потребуется язык панегирика.

Он родился 13 августа 1805 года в Беверли, округ Эссекс, штат Массачусетс, на родине Натана Дейна, окончательного автора бессмертного Постановления, благодаря которому Свобода стала вечным достоянием на обширных просторах Северо-Запада. Здесь он начал жизнь под счастливым покровительством семьи и окружения. Здесь его превосходный отец, почитаемый за государственную службу, почтенный годами и сединами, все еще живет, оплакивая своего последнего оставшегося в живых сына. Печальная судьба Берка повторяется. Тот, кто должен был быть потомком, для этого отца стал предком.

Г-н Рантул рано вошел в Законодательное собрание Массачусетса, где и завоевал свою первую славу. Многие годы он занимал место в Совете по образованию. Он также некоторое время был сборщиком налогов в Бостоне, а затем прокурором Соединенных Штатов по Массачусетсу. В течение короткого периода он занимал место в этом органе. Наконец, в 1851 году по выбору своего родного округа, примечательного своим интеллектом и гражданским духом, он стал представителем в другой палате Национального законодательного органа. Во всех этих сферах он служил достойно. И будущее обещало возможности более высокого порядка, на которые его способности, трудолюбие и верность ответили бы сполна. У Массачусетса много стрел в ее полном колчане, но мало какие из них она могла бы так плохо позволить себе потерять в этот момент, как ту, что теперь безвозвратно выпущена.

Благодаря природной одаренности, учебе, знаниям и разнообразному опыту он был создан для государственной службы. Но он не был чужд и другим занятиям. Рано посвятив себя юридической профессии, он следовал ей с прилежанием и успехом. В древностях нашей юриспруденции мало кто был более сведущ. Его аргументы в суде были основательны; и его интеллектуальную быстроту во всех чрезвычайных ситуациях процесса было нелегко превзойти. Литература, которой многие пренебрегают под давлением профессиональной жизни, была для него постоянным занятием. Его вкус к книгам был неизменным. Он всегда был студентом. Среди многообразных трудов, профессиональных и общественных, он лелеял почетное стремление внести свой вклад в исторические произведения своей страны. Труд по истории Франции, где эта великая нация была бы изображена американским пером, занимал многие его мысли. Я не знаю, была ли какая-либо часть подготовлена к публикации.

Юридическая практика, оттачивая интеллект, слишком часто сковывает способности узкими рамками формы и сдерживает живые порывы души. На него она не оказала такого влияния. Он был реформатором. В войне со Злом он был зачислен рано и открыто как солдат на всю жизнь. Как таковой, он не колебался встречать сопротивление, терпеть поношение и бросать вызов вражде. Его совесть, чистая как добродетель, поддерживала его в каждом испытании — даже в самом остром из всех, в предательстве друзей. И все же, будучи искренним в своем деле, его рвение было более умеренным, чем у обычного реформатора. Он хорошо знал разницу между идеальным и реальным и стремился практическими средствами, в гармонии с существующими общественными настроениями, продвигать интересы, которые он нежно лелеял. Он видел, что реформа не побеждает сразу, за час или за день, но является медленным и верным результатом постоянного труда, свидетельства и веры. Решительный и спокойный в своих убеждениях, он имел такт уважать убеждения других. Признавая в социальной и политической системе те существенные элементы стабильности и прогресса, он сразу различал функции консерватора и реформатора. Но он также видел, что слепой консерватизм не менее разрушителен, чем слепая реформа. Сочетая осторожность, умеренность и искренность, он часто казался сочетающим два характера в одном, будучи одновременно реформирующим консерватором и консервативным реформатором.

Я мог бы рассказать о его преданности общественным улучшениям всех видов, особенно системе железных дорог. Здесь он был на стороне народа. Были и другие дела, где его борьба была более острой и заслуживающей похвалы. В момент, когда его услуги были очень нужны, он был верным сторонником государственных школ, особой гордости Новой Англии. Словом и примером он поддерживал дело трезвости. Некоторые из его самых преданных трудов, начавшихся в Законодательном собрании Массачусетса, были направлены на отмену смертной казни. Со времен того выдающегося юриста Эдварда Ливингстона никто не сделал так много с помощью докладов, эссе, писем и речей, чтобы способствовать этой реформе. С ее окончательным триумфом в прогрессе цивилизации его имя будет неразрывно связано. Есть еще одно дело, которое вызывало его ранние симпатии и некоторые из его последних лучших усилий, которому, если бы жизнь была сохранена, он отдал бы блестящую зрелость своих сил. Потомство не может забыть этого; но мне запрещено случаем называть его здесь. Сэр, в длинном ряду портретов на стенах Дворца дожей в Венеции, увековечивающих его дожей, одна панель, где должен был быть портрет, закрыта темной занавеской. Но этот затемненный пробел в том месте привлекает зрителя больше, чем любая картина. Пусть такая занавеска упадет сегодня на эту тему.

В гармонии с этими благородными делами была чистота его частной жизни. Здесь он был безупречен. В манерах он был скромен, прост и застенчив. В разговоре он был склонен слушать, а не говорить, хотя все были рады, когда он нарушал молчание и в метких выражениях излагал свои яркие мысли. Но в общественном собрании, перед народом или в законодательном зале он был смел и триумфален. Как дебатер он редко встречал себе равных. Беглый, искренний, быстрый, острый, резкий, его слова выходили как сверкающий ятаган. Мало кто мог устоять перед ним. Он всегда понимал свой предмет, а затем, ясный, логичный и решительный, видя свою цель перед собой, двигался вперед с неумолимой силой. Его речи по официальным поводам были обогащены ученостью и содержали пассажи красоты. Но он был наиболее по-настоящему дома, имея дело с практическими вопросами, возникающими из реальных потребностей жизни.

Мало кто изучал общественные дела более детально или разумно. Как постоянный и эффективный член Демократической партии, он стал заметен благодаря защите ее доктрин о валюте и свободной торговле. Он часто обсуждал их и благодаря широте своих знаний и переполняющему его знакомству с фактами, статистикой и принципами политической экономии проливал на них светлый поток. Не было темы в широком спектре национальных интересов, которая не занимала бы его мысли. Ресурсы и потребности Запада были все известны ему, и западные интересы были как его собственные. Когда пионер, отдыхая от своих ежедневных трудов, узнает о смерти Рантула, он почувствует личную скорбь. Рыбаки на далеком восточном побережье, многие из которых являются жителями его округа, будут сочувствовать пионеру. Эти суровые дети моря, возвращаясь на своих небольших судах из поздних приключений и услышав печальное известие, почувствуют, что они тоже потеряли друга. И они имеют на это право. В течение его последних беспокойных часов жизни, пока разум еще боролся с болезнью, он беспокоился об их благополучии. Речь, которую он надеялся вскоре произнести от их имени, тогда проносилась в его уме. Наконец, в отрывочных высказываниях он отдал им свои последние земные мысли.

Смерть такого человека, столь внезапная, в середине карьеры, вполне способна привлечь внимание и послужить предостережением. От любви семьи, привязанности друзей и уважения сограждан он был удален. Оставив позади заботы жизни, государственные дела и жалкие распри партий, он вознесся в те обители, где нет распрей, забот или тревог. Наконец он стоит лицом к лицу в Его присутствии, чье служение есть совершенная свобода. Он ушел вперед. Вы и я, сэр, и все мы должны последовать вскоре. Дай Бог, чтобы мы ушли с равным сознанием исполненного долга!

Я позволю себе предложить следующие резолюции.

Резолюция: единогласно постановить, что Сенат скорбит о смерти достопочтенного Роберта Рантула-младшего, покойного члена Палаты представителей от Массачусетса, и выражает его родственникам искреннее сочувствие в этой тяжелой утрате.

Резолюция: в знак уважения к памяти покойного Сенат объявляет перерыв.

Резолюции были приняты, и Сенат прервал заседание.

Примечание: памятник из итальянского мрамора был воздвигнут в память о г-не Рантуле на кладбище в Беверли. Это вертикальный четырехгранный обелиск, на передней грани которого высечена следующая надпись, написанная г-ном Самнером.

Здесь покоится тело

РОБЕРТА РАНТУЛА-МЛАДШЕГО,

Который родился в Беверли 13 августа 1805 года и скончался в Вашингтоне 7 августа 1852 года. Честный юрист, либеральный государственный деятель, добрый гражданин, изучавший Прошлое, но помнивший о Будущем. На протяжении всей активной жизни он стремился к улучшению жизни своих ближних. Верный друг Образования, он поддерживал наши государственные школы. Любитель Добродетели, он противостоял невоздержанности словом и примером. Во имя Справедливости и Человечности он трудился над отменой смертной казни. Вдохновленный Свободой, он предоставил свои профессиональные услуги рабу, преследуемому общественным мнением, и засвидетельствовал в суде и Конгрессе против жестокого закона, санкционировавшего это злодеяние. Он занимал много официальных должностей, но Добрые Дела, наполнявшие его дни, были выше их. Странник! По крайней мере в чем-то подражай ему.

АВТОРСТВО ПОСТАНОВЛЕНИЯ О СВОБОДЕ НА СЕВЕРО-ЗАПАДНОЙ ТЕРРИТОРИИ.

Письмо достопочтенному Эдварду Коулзу, 23 августа 1852 г.

Г-н Коулз был личным секретарем г-на Джефферсона, затем г-на Мэдисона, а впоследствии губернатором Иллинойса. Следующая выдержка из письма к г-ну Самнеру, датированного 18 августа 1852 года, Шкулис-Маунтин, Нью-Джерси, поднимает вопрос об авторстве Постановления о Свободе.

«Не имея удовольствия быть лично знакомым с Вами, я попрошу сенатора Купера представить Вас мне и сделать меня известным Вам, и тем самым объяснить обязательство, которое Вы наложили на меня как на друга г-на Джефферсона, исправить ошибку, которую Вы недавно допустили в Сенате, лишив его и приписав другому один из самых благородных и последовательных актов его жизни.

В своей речи в Сенате по случаю смерти г-на Рантула Вы назвали Натана Дейна «автором» Постановления об управлении территорией к северо-западу от Огайо. По моим воспоминаниям — ибо в этом летнем уединении у меня нет ни книг, ни людей, к которым можно обратиться, — я не мог бы быть более удивлен, если бы Вы назвали автором Декларации независимости одного из членов, добавивших свое имя к ней после того, как она была принята Конгрессом».

Зал Сената, 23 августа 1852 г.

Дорогой сэр, я был удостоен Вашего письма от 18 августа, в котором Вы любезно критикуете мое упоминание в Сенате Натана Дейна как автора Постановления 1787 года. Вы присуждаете эту высокую честь г-ну Джефферсону.

Поверьте, я бы не стал отнимать у этого великого патриота один из его многочисленных титулов на уважение. Среди них я не могу забыть раннюю, хотя и безуспешную попытку, о которой Вы упоминаете, запретить рабство на территориях Соединенных Штатов. Но, отдавая ему должное в этом отношении, я не могу забыть венчающие труды другого.

Я утверждаю, что Постановление 1787 года в окончательном виде вышло из-под пера Натана Дейна. В его великом труде по американскому праву, опубликованном в 1824 году, когда г-н Джефферсон был еще жив, я нахожу следующее заявление об авторстве: «Это постановление (сформированное автором этого труда) было составлено главным образом на основе законов Массачусетса».

В знаменитых дебатах 1830 года по резолюции Фута г-н Уэбстер в своей первой речи назвал Постановление «составленным Натаном Дейном». Впоследствии, в своем замечательном ответе г-ну Хейну, он подробно обосновал это авторство. Признавая более ранние усилия по запрету рабства на территориях, он говорит: «Это не умаляет заслуги, какова бы она ни была, составления Постановления, что его принципы были ранее подготовлены и обсуждены в форме резолюций. Если бы кто-то рассуждал таким образом, что стало бы с выдающейся честью автора Декларации независимости? Нет ни одного чувства в этом документе, которое не было бы проголосовано и принято в Ассамблеях и других народных органах страны снова и снова».

Таково, как мне кажется, истинное положение дел. Джефферсону принадлежит честь первой попытки запретить рабство на территориях: Дейну принадлежит честь окончательного воплощения этого запрета в Постановлении, составленном его рукой в 1787 году.

Поскольку этот вопрос уже был представлен Сенату в классических дебатах, памятных в истории страны, мне кажется едва ли целесообразным на столь позднем этапе сессии предпринимать попытку его возобновления. Если Вы продолжите считать, что я допустил ошибку, я буду рад исправить ее любым практическим способом.

Позвольте мне выразить мое искреннее уважение к Вашему характеру, с которым я знаком с детства, и мою благодарность за неизменную поддержку, которую Вы всегда оказывали принципам Свободы, отстаиваемым Джефферсоном.

Остаюсь, дорогой сэр, искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

Достопочтенному Эдварду Коулзу.

ПРИМЕЧАНИЕ.

История усилий по исключению рабства с Северо-Западной территории изложена г-ном Уэбстером в речах, упомянутых выше.

«Была предпринята попытка перенести с Севера на Юг честь этого исключения рабства с Северо-Западной территории. Журнал без аргументов и комментариев опровергает такие попытки. Уступка Вирджинией была сделана в марте 1784 года. 19 апреля того же года комитет в составе г-д Джефферсона, Чейза и Хауэлла представил план временного управления территорией, в котором была статья: «Что после 1800 года не должно быть ни рабства, ни принудительного подневольного состояния в любом из указанных штатов, иначе как в наказание за преступления, за которые сторона была осуждена». Г-н Спейт из Северной Каролины предложил исключить этот параграф. Вопрос был поставлен в соответствии с практиковавшейся тогда формой: «Должны ли эти слова остаться частью плана?» Нью-Гэмпшир, Массачусетс, Род-Айленд, Коннектикут, Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания — семь штатов — проголосовали утвердительно; Мэриленд, Вирджиния и Южная Каролина — отрицательно. Северная Каролина разделилась. Поскольку требовалось согласие девяти штатов, слова не могли остаться и были исключены. Г-н Джефферсон голосовал за пункт, но был переубежден своими коллегами.

В марте следующего года (1785) г-н Кинг из Массачусетса при поддержке г-на Эллери из Род-Айленда предложил ранее отвергнутую статью с дополнением: «И что это регулирование должно быть статьей договора и оставаться фундаментальным принципом конституций между тринадцатью первоначальными штатами и каждым из штатов, описанных в резолюции». По этому пункту, который обеспечивал адекватную и полную безопасность, восемь северных штатов в то время проголосовали утвердительно, а четыре южных штата — отрицательно. Голоса девяти штатов все еще не были получены, и таким образом положение снова было отвергнуто южными штатами. Упорство Севера выстояло, и два года спустя цель была достигнута» принятием 13 июля 1787 года, лишь при одном голосе «против», «Постановления об управлении территорией Соединенных Штатов к северо-западу от реки Огайо».

«Мы привыкли, сэр, восхвалять законодателей Древности; мы помогаем увековечить славу Солона и Ликурга; но я сомневаюсь, произвел ли хоть один закон любого законодателя, древнего или современного, эффекты более отчетливого, заметного и длительного характера, чем Постановление 1787 года. Этот документ был составлен Натаном Дейном, тогда и сейчас гражданином Массачусетса. Он был принят, как я понимаю, без малейших изменений; и, конечно, немногим людям довелось быть авторами политической меры более масштабного и долговечного значения. Он навсегда определил характер населения в обширных регионах к северо-западу от Огайо, исключив из них принудительное подневольное состояние. Он наложил на саму почву, пока она была еще пустыней, неспособность поддерживать кого-либо, кроме свободных людей. Он наложил запрет на личное подневольное состояние в первоначальном договоре не только глубже, чем все местное право, но и глубже, чем все местные конституции».

СВОБОДА НАЦИОНАЛЬНА, РАБСТВО СЕКЦИОНАЛЬНО.

Речь в Сенате по предложению об отмене Закона о беглых рабах, 26 августа 1852 г.

«Нет ничего более славного, чем свобода, кроме добродетели, если только свобода правильно отделена от добродетели». — Иоанн Солсберийский.

«Если кто-то думает, что интересы этих наций и интересы христианства — две разные и отдельные вещи, я хочу, чтобы моя душа никогда не входила в его тайну». — Оливер Кромвель.

«Г-н Мэдисон считал НЕПРАВИЛЬНЫМ допускать в Конституции идею о том, что может существовать собственность на людей». — Дебаты на Федеральном конвенте, 25 августа 1787 г.

«О раб, я купил тебя». — «Это твое дело», — ответил он. — «Ты убежишь?» — «Это мое дело», — сказал раб.

Арабская пословица.

«Ины законы кесарей, ины — Христа: иное предписывает Папиниан, иное — наш Павел».

Святой Иероним, «Послание к Океану о смерти Фабиолы».

«Если маршал войска велит нам сделать что-либо, сделаем ли мы это, если оно против великого капитана? Опять же, если великий капитан велит нам сделать что-либо, а король или император повелевает нам сделать другое, сомневаешься ли ты, что мы должны повиноваться заповеди короля или императора и презирать заповедь великого капитана? Поэтому, если король или император велит одно, а Бог другое, мы должны повиноваться Богу и презирать и не принимать во внимание ни короля, ни императора».

Генрих VIII, «Зерцало истины».

«Если бы у чумы были должности, достоинства, почести, бенефиции и пенсии для распределения, у нее вскоре нашлись бы богословы и юрисконсульты, которые утверждали бы, что она от божественного права и что грех противиться ее опустошениям».

Аббат де Мабли, «Права и обязанности гражданина», письмо II.

Cleanthes. What, to kill innocents, Sir? It cannot be.

 It is no rule in justice there to punish.

Lawyer. Oh, Sir,

You understand a conscience, but not law.

Cleanthes. Why, Sir, is there so main a difference?

Lawyer. You'll never be good lawyer, if you understand not that.

Cleanthes. I think, then, 'tis the best to be a bad one.

Мэссинджер, «Старый закон», акт I, сцена 1.

Among the assemblies of the great

A greater Ruler takes his seat;

The God of heaven as judge surveys

Those gods on earth and all their ways.

Why will ye, then, frame wicked laws?

Or why support the unrighteous cause?

Исаак Уоттс.

Когда г-н Самнер вошел в Сенат, он обнаружил, что так называемые Компромиссные меры уже приняты, среди которых был одиозный Закон о беглых рабах. Они поддерживались постоянным допущением, что рабство является национальным институтом, имеющим право на защиту Нации, в то время как те, кто выступал против них, клеймились как секционалисты. Эти слова заставили играть большую роль. Обе старые партии, виги и демократы, гордились тем, что они национальные, и одним из их самых сильных ударов по политическому оппоненту было обвинение его в секционализме. Г-н Самнер предпринял попытку, показывая неконституционность и оскорбительный характер Закона о беглых рабах, обратить эти партийные слова против своих оппонентов, настаивая на том, что рабство секционально, а Свобода национальна. Название речи воплощает эту фундаментальную идею, которая была широко принята противниками рабства.

Предпринимая это усилие, г-н Самнер имел против себя обе старые партии, только что вышедшие со своих национальных съездов. Демократы только что выдвинули Франклина Пирса на пост президента, а виги — генерала Скотта; но обе партии сошлись во мнении по вопросу о рабстве и особенно в поддержке Закона о беглых рабах, который был упомянут в обеих платформах.

Демократы в своей платформе заявили следующее:

«Что Демократическая партия будет сопротивляться всем попыткам возобновить в Конгрессе или вне его агитацию по вопросу о рабстве, под каким бы видом или цветом ни предпринималась эта попытка».

Виги в своей платформе заявили следующее:

«Что... мы будем осуждать все усилия по продолжению или возобновлению такой агитации, когда бы, где бы или как бы ни предпринималась эта попытка».

Здесь было не что иное, как совместный кляп, который был бы применен против г-на Самнера, как это было несколько недель назад, если бы ему не удалось опереться на предложение, явно соответствующее регламенту, которое открыло весь вопрос. Перед выступлением к нему подходили несколько человек, просивших его отказаться от своей цели или, по крайней мере, если он будет говорить, не разделять Сенат. Всем он отвечал, что, если Бог даст, он будет говорить и будет настаивать на голосовании, даже если останется один. Любопытная параллель с этим инцидентом найдется в «Жизни сэра Фоуэлла Бакстона», когда этого выдающегося аболициониста убеждали не вносить в Палату общин свое предложение против рабства и особенно не разделять Палату. Вопреки мольбам друзей, личных и политических, он проявил упорство; и эта твердость цели стала началом той победы, благодаря которой вскоре после этого была обеспечена британская эмансипация.

Из заявления в «Глоуб» следует, что г-н Самнер говорил три часа и три четверти, после чего последовали дебаты, в которых приняли участие следующие сенаторы: г-да Клеменс из Алабамы, Бэджер из Северной Каролины, Додж из Айовы, Хейл из Нью-Гэмпшира, Дуглас из Иллинойса, Уэллер из Калифорнии, Чейз из Огайо, Раск из Техаса, Туси из Коннектикута, Брэдбери из Мэна, Хантер из Вирджинии, Джеймс из Род-Айленда, Брайт из Индианы, Купер из Пенсильвании, Батлер из Южной Каролины, Бродхед из Пенсильвании, Пратт из Мэриленда, Мейсон из Вирджинии и Касс из Мичигана.

Г-н Клеменс открыл дебаты личной атакой, которая является образцом жестокости рабства; но призыва к порядку не последовало. За ним последовал г-н Бэджер, который предпринял формальный ответ, но не смог избежать личностей, столь естественных для ораторов, защищающих рабство. Он начал с замечания: «Думаю, я могу сказать без риска или страха противоречия, что Сенат Соединенных Штатов никогда не слышал более необычной речи, чем та, что только что была произнесена сенатором от Массачусетса, — необычной по своему характеру и самой необычной по времени и случаю, которые джентльмен выбрал для ее произнесения... Три часа и три четверти джентльмен занимал время в этот поздний период сессии этой дискуссией». Рассмотрев довольно подробно конституционность Закона о беглых рабах, особенно в ответе г-ну Самнеру, он перешел к цитированию речи в Фэнейл-холле (см. выше, том II, стр. 398–424), осуждающей Закон о беглых рабах, а затем сказал: «Я содрогаюсь, когда думаю об этих выражениях». Последовали многочисленные цитаты, и он обвинил речь в пагубном влиянии на общественное мнение, стимулирующем насилие. Разоблачив предыдущую речь, г-н Бэджер перешел к комментариям по поводу только что произнесенной. «Эта речь, господин президент, вполне рассчитана на то, чтобы взбудоражить народ Массачусетса. Они смотрят на достопочтенного сенатора в поисках руководства и наставления; они считают его «чудесным, достойным человеком», и, пользуясь своим влиянием на них, он разражается такой тирадой оскорблений в адрес закона своей собственной страны — закона, принятого этим самым Сенатом, в котором, как он знает, есть много джентльменов, голосовавших за этот закон и до сих пор поддерживающих его, — что это рассчитано, если бы кто-то хоть на мгновение поверил в то, что он говорит, на то, чтобы покрыть нас презрением... Надеется ли он достичь чего-либо, кроме как разжечь мятеж дома против этого закона и сделать улицы Бостона снова сценой позорных беспорядков и беззаконного насилия со стороны беззаконных противников Конституции и законов Соединенных Штатов? Никогда, сэр, с тех пор как я стал членом этого органа, Сенат не был свидетелем подобного зрелища». Затем, с насмешкой над противниками рабства как людьми «одной идеи», сенатор добавил, что, «признавая все, что они говорят о желательности отмены рабства, это совершенно невыполнимо».

Г-н Додж и г-н Дуглас настаивали на обязательствах по Конституции. Так же поступили г-н Туси, г-н Брэдбери, г-н Брайт и другие. Г-н Касс оправдывал свою первоначальную поддержку Компромиссных мер своим страхом за Союз, говоря: «Говоря обычным языком, я был почти напуган до смерти... Я проголосовал бы за двадцать Законов о беглых рабах, если бы верил, что безопасность Союза зависит от того, что я это сделаю»; а затем он добавил: «Сэр, Закон о беглых рабах сейчас в силе. Он никогда не будет затронут, изменен, поколеблен или отменен ни одним моим голосом. Это plain English (простыми словами)».

Г-н Уэллер подражал г-ну Клеменсу и г-ну Бэджеру в личностях. Он начал с признания: «Я скажу, сэр, с самого начала, что это первый раз в моей жизни, когда я выслушал всю аболиционистскую речь. Я не знал, что возможно, что я смогу выдержать речь более трех часов на тему отмены рабства. Но эта орация сенатора от Массачусетса сегодня была так красиво украшена поэзией, как латинской, так и английской, так полна классических аллюзий и риторических прикрас, что сделала ее гораздо более приемлемой, чем я предполагал, она могла бы быть». Затем он продолжил, говоря, среди прочего: «Если избиратели сенатора от Массачусетса последуют его указаниям, если они подчинятся его советам, убийство, повторяю, неизбежно; и на ваших руках, сэр, да, на ваших руках [обращаясь к г-ну Самнеру], должна лежать кровь этих убитых людей... Это насильственное сопротивление не только рассчитано на то, чтобы нанести удар по самому фундаменту наших республиканских институтов путем разрушения Союза, но и навлечь на голову ученого сенатора от Массачусетса кровь убитых людей. Тот, кто советует убийство, сам является убийцей». Здесь г-н Уэллер последовал примеру г-на Бэджера в искажении только что произнесенной речи. Г-н Самнер прервал его, чтобы сказать:

«Ни одно слово не сорвалось с моих губ сегодня, предлагающее каким-либо образом прибегнуть к силе».

У г-на Самнера были защитники, и то, что они сказали, принадлежит этой истории. В начале дебатов г-н Хейл выразился решительно.

«Я чувствую, что поступил бы несправедливо по отношению к своим собственным чувствам и несправедливо по отношению к моему другу, сенатору от Массачусетса, если бы не выразил в это время огромное удовлетворение, с которым я слушал его речь. Говоря это, я не имею в виду полностью обойти вниманием достопочтенного сенатора от Северной Каролины [г-на Бэджера], ибо я слушал его, как всегда, с большим удовольствием; но справедливость заставляет меня сказать, что лучшей частью его речи был отрывок, который он прочитал из предыдущей речи достопочтенного сенатора от Массачусетса. [Смех.] Я слушал их обоих с большим удовольствием; но, сэр, я чувствую себя обязанным сказать сегодня, что это мое твердое убеждение, что достопочтенный сенатор от Массачусетса, если бы он руководствовался столь же коррумпированными и эгоистичными мотивами, какие только можно ему приписать, сделал, насколько это касается его личной славы и репутации, достаточно своим сегодняшним усилием, чтобы поставить себя в один ряд с первыми ораторами древности и настолько же впереди любого ныне живущего американского оратора, насколько Свобода впереди рабства. Я верю, что он сформировал сегодня новую эру в истории политики и красноречия страны, и что в будущих поколениях молодые люди этой нации будут стимулироваться к усилиям записью того, что американский сенатор сделал в этот день, для чего все призывы, почерпнутые из древней истории, были бы совершенно неадекватны. Да, сэр, он сегодня сделал вклад в благодарность друзей человечества и свободы, который не будет оплачен на протяжении многих поколений, и память о котором сохранится до тех пор, пока говорят на английском языке или история этой Республики составляет часть летописей мира. Это, сэр, то, во что я верю; и если бы у меня было одно другое чувство, или я мог бы предаться ему в отношении этого усилия, это было бы чувство зависти, что мне не дано ступать даже на скромном расстоянии по пути, который он так благородно и красноречиво проиллюстрировал».

Г-н Чейз принял аргумент г-на Самнера против Закона о беглых рабах и защитил его лично.

«Аргумент, который мой друг из Массачусетса адресовал нам сегодня, не был нападением на Конституцию. Это была благородная защита той великой хартии правительства от извращений сторонников Закона о беглых рабах... Что утверждал сенатор от Массачусетса? Что пункт Конституции о беглых слугах является пунктом договора между штатами и не дает Конгрессу законодательной власти. Он привел историю и разум в поддержку этого положения; и я заявляю о своем убеждении, сейчас и здесь, что логически и исторически его аргумент неприступен, совершенно неприступен...»

«Позвольте мне добавить, господин президент, что, по моему суждению, речь моего друга из Массачусетса ознаменует ЭРУ в американской истории. Она выделит день, когда сторонники той теории государственной политики, конституционного толкования, которую он так умело защищал и так блестяще проиллюстрировал, больше не довольствуясь тем, чтобы стоять в обороне в борьбе с рабством, смело атаковали саму цитадель его власти, в той доктрине окончательности, которую две политические партии страны через свои национальные организации пытаются установить как неприступную защиту своих узурпаций».

По окончании дебатов предложение г-на Самнера было отклонено следующим голосованием.

Голоса «за»: г-да Чейз, Хейл, Самнер и Уэйд — 4.

Голоса «против»: г-да Адамс, Бэджер, Байард, Белл, Борленд, Брэдбери, Брайт, Бродхед, Брук, Батлер, Касс, Чарльтон, Кларк, Клеменс, Купер, Доусон, Де Соссюр, Додж (от Айовы), Дуглас, Фелч, Фиш, Гейер, Гвин, Хэмлин, Хьюстон, Хантер, Джеймс, Джонс (от Айовы), Кинг, Мэллори, Мэнгум, Мейсон, Меривезер, Миллер, Мортон, Пирс, Пратт, Раск, Шилдс, Смит, Суле, Спруанс, Туси, Андервуд, Апхэм, Уокер и Уэллер — 47.

Г-н Сьюард отсутствовал — вероятно, будучи скованным своим положением сторонника генерала Скотта.

Эта речь после публикации нашла широкий отклик. Она распространялась не только через прессу, но и в виде больших тиражей брошюр, насчитывавших несколько сотен тысяч экземпляров. Она была переведена на немецкий язык. В Англии вышло два или более изданий. В предисловии к английскому изданию «Хижины дяди Тома» лорд Карлайл связал эту речь с данным произведением и отметил «точность ее логики и мужественную силу ее красноречия». Лорд Шефтсбери в письме в «Лондон Таймс» писал: «Какое благородное красноречие!». Г-н Комб, френолог, в письме к одному выдающемуся американцу, которое было опубликовано в то время, отмечал: «Я прочел каждое слово этой речи с удовольствием и болью. Боль возникла от самой темы, удовольствие — от сочувствия к оратору и восхищения им. Я давно хотел узнать о достоинствах этого жесточайшего и несправедливого закона, и эта речь сделала их ясными как день». «Лондон Экземинер» писала: «Помимо благородного и волнующего красноречия, это один из самых точных и убедительных аргументов, которые мы когда-либо читали, о политике ранних и великих государственных деятелей Америки в сравнении с политикой более поздних и ничтожных». Эти свидетельства можно было бы множить. Они приведены лишь в той мере, в какой это важно для представления о том, как эта речь была воспринята современниками. Название стало популярным даже больше, чем сама речь, поскольку оно превратилось в один из паролей нашей политики».

Письма также иллюстрируют значение этой речи. Г-н Сьюард, который не присутствовал на заседании во время ее произнесения, после прочтения написал: «Ваша речь восхитительна, велика, очень велика. Таково мое мнение, и все вокруг меня, всех сортов, признают это». Г-н Чейз также писал: «Я прочел, а также слышал вашу поистине великую речь. Сотни тысяч прочтут ее, и повсюду она принесет убеждение всем, кто желает быть убежденным, и вселит чувство неуверенности и страха перед судом в умы тех, кто сопротивляется свету и трудится в упряжке партийных платформ, несовместимых со справедливостью». Г-н Уилсон, который еще не был избран в Сенат, писал: «Я прочел вашу славную речь. Как я горд тем, что Бог дал мне силы помочь вам попасть в Сенат! Вы исчерпали этот вопрос. Впредь все, что можно будет сказать, — это повторить вашу речь. Она даст любому более полное представление о спорных вопросах, чем что-либо из когда-либо опубликованного». Достопочтенный Стивен К. Филлипс, принимавший ведущее участие в организации Партии свободной земли в Массачусетсе, писал: «Я рассматриваю ее как вклад неоценимой ценности в наше благородное дело, стоящий всех трудов, всего времени, всего самопожертвования и всех искажений, которых он вам стоил. Она государственническая во всех своих чертах и делает все необходимое, чтобы представить наш простой и целостный замысел в истинном свете перед страной, перед миром и на страницах истории». Уэнделл Филлипс, хотя и расходясь в некоторых пунктах, писал: «Я прочел вашу речь с завистливым восхищением. Она восхитительна как мастерский аргумент и как благородное свидетельство, и она сделает вас дорогим для тысяч». Эти выдержки, которые можно было бы расширить, показывают отклик на это выступление.

РЕЧЬ.

Четверг, 26 августа 1852 г. — При рассмотрении законопроекта о гражданских и дипломатических ассигнованиях г-н Хантер из Вирджинии по рекомендации Комитета по финансам внес следующую поправку.

«Что в тех случаях, когда должностные лица Соединенных Штатов несут или понесут чрезвычайные расходы при исполнении законов оных, выплата которых специально не предусмотрена, Президент Соединенных Штатов уполномочен разрешить их оплату при условии специального утверждения окружным судом или судом округа, в котором указанные услуги были или будут оказаны, с выплатой из ассигнований на покрытие расходов судебной власти».

Г-н Самнер воспользовался возможностью, которую он ждал, и немедленно внес следующую поправку к поправке:

«При условии, что никакие такие выплаты не будут разрешены для любых расходов, понесенных при исполнении Закона от 18 сентября 1850 года о выдаче беглых рабов, от службы или труда; каковой Закон настоящим отменяется».

По этому вопросу он взял слово и выступил следующим образом.

Г-н Президент, — здесь содержится положение о чрезвычайных расходах, понесенных при исполнении законов Соединенных Штатов. Чрезвычайные расходы! Сэр, под этими благовидными словами скрывается тот самый предмет, по которому торжественным голосованием этого органа мне было отказано в слушании. Вот он; больше не открытый для обвинения в том, что он является «абстракцией», а фактически представленный для практического законодательства; внесенный не мной, а сенатором от Вирджинии [г-ном Хантером] по рекомендации важного комитета Сената; выдвинутый не недели назад, когда было достаточно времени для обсуждения, а только в этот момент, без всякого учета позднего периода сессии. Поправка, которую я предлагаю, призвана устранить одну из главных причин этих чрезвычайных расходов. Вне всяких споров или придирок она строго соответствует регламенту. И теперь, наконец, в эти последние переполненные дни наших обязанностей здесь, но при первой же возможности, я должен быть услышан — не как одолжение, а как право. Изящные обычаи этого органа могут быть отброшены, но установленные привилегии дебатов не могут быть ущемлены. Парламентская вежливость может быть забыта, но парламентское право должно восторжествовать. Предмет широко представлен перед Сенатом. С Божьего благословения он будет обсужден.

Сэр, суровый законодатель Древней Греции тщетно пытался обеспечить постоянство своих несовершенных институтов, постановив, что гражданин, который в любое время попытается их отменить или изменить, должен явиться в народное собрание с петлей на шее, готовой затянуться, если его предложение будет отвергнуто. Тиранический дух среди нас, в бессознательном подражании этому античному и отброшенному варварству, стремится окружить оскорбительный институт подобной защитой. В нынешнем болезненном состоянии общественного мнения и в данный момент никто не может взяться за дело, которое я сейчас предпринимаю, без личной ответственности, которую можно выдержать только благодаря чувству долга, которое, с Божьей помощью, всегда является нашей лучшей опорой. Эту личную ответственность я принимаю. Перед Сенатом и страной пусть меня призовут к ответу за этот акт и за каждое слово, которое я произношу.

Для меня, сэр, нет альтернативы. Болезненно убежденный в невыразимом зле и горе рабства, глубоко верящий в то, что согласно истинному духу Конституции и чувствам Отцов-основателей оно не может найти места при нашем Национальном правительстве, что оно во всех отношениях является секциональным, а не национальным, что оно всегда и везде является порождением и зависимостью штатов, а никогда и нигде — порождением или зависимостью нации, и что нация никогда, ни законодательным, ни иным актом, не может придать ему никакой поддержки согласно Конституции Соединенных Штатов, — с этими убеждениями я не мог позволить этой сессии подойти к концу, не воспользовавшись возможностью открыто заявить о своем несогласии с узурпацией, несправедливостью и жестокостью недавнего невыносимого закона о поимке беглых рабов. Я прекрасно знаю, сэр, о трудностях этой дискуссии, возникающих из предрассудков и противоположных выводов, столь же сильных и искренних, как и мои собственные. Я прекрасно знаю, что нахожусь в малом меньшинстве, и здесь мало тех, на чье сочувствие или поддержку я могу рассчитывать. Я прекрасно знаю, что должен произнести вещи, неприятные многим в этом органе, что я не могу сделать без боли. Я прекрасно знаю, что институт рабства в нашей стране, который я сейчас приступаю рассматривать, столь же чувствителен, сколь и могуществен, обладая силой потрясти всю страну, с чувствительностью, которая съеживается и дрожит от прикосновения. Но хотя эти вещи могут справедливо побуждать меня к осторожности и сдержанности, они не могут изменить мой долг или мою решимость выполнить его. Ради этого я охотно забываю о себе и обо всех личных последствиях. Благосклонность и добрую волю моих сограждан, моих собратьев по Сенату, сэр, какими бы справедливыми они ни были, я готов, если потребуется, принести в жертву. Все, чем я являюсь или могу быть, я свободно предлагаю этому делу.

Здесь позвольте на мгновение сослаться на себя и свое положение. Сэр, я никогда не был политиком. Будучи рабом принципов, я не называю хозяином ни одну партию. По своим чувствам, образованию и убеждениям являясь другом прав человека в их самом широком понимании, я всегда искренне принимал Демократическую идею — не ту, конечно, которую представляет или исповедует какая-либо партия, а в ее реальном значении, как она преображена в Декларации независимости и в заповедях христианства. В этой идее я вижу не узкую выгоду для отдельных лиц или классов, а суверенитет народа и величайшее счастье для всех, обеспеченное равными законами. Среди превратностей общественных дел я всегда буду твердо придерживаться этой идеи и любой политической партии, которая действительно ее принимает.

Партия не сковывает меня; и моя независимость не уменьшается никакими отношениями с должностью, которая дает мне право быть услышанным в этом зале. Здесь, сэр, я говорю с гордостью. Без всяких усилий, без всякого желания с моей стороны я оказался сенатором Соединенных Штатов. Никогда прежде я не занимал никакой государственной должности. Я был доволен широкими возможностями частной жизни. Никакое надгробие не могло бы нести более справедливой надписи, чем эта: «Здесь лежит тот, кто, не имея почестей или вознаграждений государственной службы, сделал что-то для своих ближних». От таких простых стремлений я был оторван свободным выбором моего родного Содружества и поставлен на этот ответственный пост, без каких-либо личных обязательств, кроме тех, что подразумевались моей жизнью и опубликованными словами. Искренние друзья, по чьему доверию я был впервые выдвинут, ничего от меня не требовали и на протяжении всего долгого конфликта, завершившегося моим избранием, радовались позиции, которую я так тщательно оберегал. Всем я говорил одно и то же: что я не желаю выдвигаться; что я не сделаю ничего для продвижения этого результата; что у меня нет никаких обязательств или обещаний; что должность должна искать меня, а не я должность; и что она должна найти меня во всех отношениях независимым человеком, не связанным ни с какой партией и ни с каким человеком, а только, согласно моему лучшему суждению, действовать на благо всех. Опять же, сэр, я говорю с гордостью, как за себя, так и за других, добавляя, что эти заявления нашли сочувственный отклик. В этом духе я пришел сюда, и в этом духе я буду говорить сегодня.

Радуясь своей независимости и не претендуя ни на что из партийных связей, я вверяю себя беспристрастию и великодушию Сената. Я прошу вашего внимания; надеюсь, что не злоупотреблю им. Я могу говорить резко, ибо буду говорить открыто и исходя из силы своих убеждений. Я могу говорить горячо, ибо буду говорить от сердца. Но ни в коем случае я не могу забыть о правилах приличия, которые присущи дебатам и которые особенно подобают этому органу. Рабство я должен осуждать всей душой; но здесь мне нужно лишь позаимствовать язык рабовладельцев; и не соответствовало бы моим привычкам или моему чувству справедливости выставлять их олицетворением института — Джефферсон называет его «чудовищностью» [103] — который они лелеют. О них я не говорю; но без страха и без предпочтений, как и без обвинения кого-либо, я нападаю на это зло. Опять же, сэр, я могу ошибаться; но это будет вместе с Отцами-основателями. Я встаю на древние пути Республики, с ее величайшими именами, ее вернейшими ориентирами и всеми ее первоначальными алтарными огнями вокруг меня.

И теперь, на самом пороге, я сталкиваюсь с возражением, что существует окончательное урегулирование вопроса о рабстве в принципе и по существу, и что всякое его обсуждение закрыто. Обе старые политические партии формальными резолюциями на недавних съездах в Балтиморе объединились в этой декларации. По предмету, который годами волновал общественное мнение, который до сих пор трепещет в каждом сердце и жжет на каждом языке, который по своей неизмеримой важности затмевает все другие предметы, который своим постоянным и гигантским присутствием бросает тень на эти залы, который в это самое время требует ассигнований на покрытие вызванных им чрезвычайных расходов, они налагают правило молчания. По их словам, сэр, мы можем говорить обо всем, кроме того единственного, что больше всего присутствует в наших умах.

На это объединенное усилие я мог бы справедливо ответить, что при вопиющей непоследовательности оно бросает вызов самому обсуждению, которое претендует запретить. Их собственная декларация накануне выборов, конечно, представляется на рассмотрение и ратификацию народа. Дебаты, запросы, дискуссии — вот неизбежное следствие. Молчание становится невозможным. Рабство, которое вы претендуете изгнать из общественного внимания, открыто по вашему приглашению входит в каждое политическое собрание и каждый политический съезд. Более того, в этот момент оно врывается в этот Сенат, взывая, подобно дочерям пиявки: «Давай! давай!».

Но никакое единодушие политиков не может поддержать беспочвенное предположение, что закон или любой конгломерат законов под названием «Компромисс» или как-либо иначе названный является окончательным. Ничто не может быть яснее этого — что никаким парламентским приемом или узлом ни один законодательный орган не может связать руки последующему законодательному органу, чтобы предотвратить полное осуществление его конституционных полномочий. Каждый законодательный орган, исходя из справедливого чувства своей ответственности, должен судить сам; и если сочтет нужным, он может пересмотреть, или изменить, или полностью отменить работу любого предшественника. Законы мидян и персов, как говорят, были неизменными; но они предстают в истории как единственный пример того, где истинные принципы всякого права были столь иррационально попраны.

Сделать закон окончательным, чтобы он не мог быть затронут Конгрессом, — значит простым законодательством навязать новое положение Конституции. Более того, это придает закону характер, которым сама Конституция не обладает. Мудрые Отцы-основатели не относились к стране как к китайской ноге, которая никогда не должна расти после младенчества; но, предвидя прогресс, они прямо заявили, что их великий Акт не является окончательным. Согласно самой Конституции, нет ни одного из ее существующих положений — даже того, что касается беглых от труда, — которое не могло бы быть в любое время затронуто поправкой и, таким образом, вовлечено в дебаты. Это рационально и справедливо. Сэр, ничто из рук человека, ни закон, ни конституция, не может быть окончательным. Только истина окончательна.

Непоследовательное и абсурдное, это усилие является также тираническим. Ответственность за недавний Закон о рабах и за рабство повсюду в пределах юрисдикции Конгресса неизбежно предполагает право обсуждать их. Разделить их невозможно. Подобно двадцать пятому правилу [104] Палаты представителей против петиций о рабстве — ныне отмененному и опозоренному, — Компромисс, как он объясняется и навязывается, является урезанием фактических полномочий законодательной власти и постоянным отрицанием неоспоримого принципа, что право на обсуждение соразмерно ответственности за акт. Чтобы поддержать рабство, теперь предлагается растоптать свободу слова. В любой стране это было бы прискорбно; но здесь, где Конституция прямо предусматривает недопустимость ущемления свободы слова, это особое возмущение. Тщетно мы осуждаем деспотизмы Европы, в то время как заимствуем строгости, с которыми они подавляют Свободу и охраняют свою собственную неуверенную власть. От себя, не в духе фракционности, а торжественно и в верности Конституции, как сенатор Соединенных Штатов, представляющий свободное Содружество, я протестую против этого зла. По вопросу о рабстве, как и по любому другому предмету, я требую права быть услышанным. Это право я не могу, я не буду оставлять. «Дайте мне свободу знать, высказываться и свободно спорить согласно совести, превыше всех свобод» [105]: это пламенные слова, вырвавшиеся из души Джона Мильтона в его борьбе с английской тиранией. С равным пылом они должны быть повторены сейчас каждым американцем, который еще не является рабом.

Но, сэр, это усилие столь же бессильно, сколь и тиранично. Убеждения сердца не могут быть подавлены. Высказывания совести должны быть услышаны. Они прорываются с неудержимой силой. С таким же успехом можно пытаться сдержать приливы Океана, течения Миссисипи или несущиеся воды Ниагары. Обсуждение рабства будет продолжаться, где бы ни собрались двое или трое — у очага, на большой дороге, на публичном собрании, в церкви. Движение против рабства исходит от Вечной Десницы. Даже сейчас оно собирает свои силы, чтобы вскоре быть признанным повсюду. Возможно, это еще не чувствуется на высоких местах власти и могущества, но все, кто может смиренно приложить ухо к земле, услышат и поймут его непрестанный и наступающий шаг.

Отношения Национального правительства к рабству, хотя и ясные и очевидные, постоянно понимаются превратно. Популярное убеждение в данный момент делает рабство национальным институтом и, конечно, делает его поддержку национальным долгом. Экстравагантность этой ошибки вряд ли может быть превзойдена. Институт, который наши отцы наиболее тщательно избегали называть в Конституции, который, согласно дебатам в Конвенте, они отказались покрыть какой-либо «санкцией» и который при первоначальной организации Правительства был просто секциональным, не существуя нигде на национальной территории, теперь, превыше всего остального, провозглашается национальным. Его сторонники гордятся тем, что они национальны. Старые политические партии, поддерживая его, претендуют на то, чтобы быть национальными. Национальный виг — это просто виг-рабовладелец, а Национальный демократ — это просто демократ-рабовладелец, в отличие от всех, кто рассматривает рабство как секциональный институт, находящийся под исключительным контролем штатов, и с которым нация не имеет ничего общего.

Поскольку рабство претендует на то, чтобы быть национальным, так, в результате столь же странного извращения, Свобода низводится до уровня секциональной, и все, кто поддерживает ее согласно Национальной Конституции, вынуждены разделять этот же эпитет. Честные усилия обеспечить ее блага повсюду в пределах юрисдикции Конгресса высмеиваются как секциональные; и это дело, которое основатели нашего Национального правительства принимали так близко к сердцу, называется секционализмом. Эти термины, ныне принадлежащие к общим местам политической речи, принимаются и неправильно применяются большинством людей без размышления. Но здесь кроется сила рабства. Согласно любопытной традиции французского языка, Людовик XIV, Король-Солнце, из-за случайной ошибки в речи среди податливых придворных изменил род существительного. Но рабство делает больше. Оно меняет слово за словом. Оно учит людей говорить «национальный» вместо «секциональный» и «секциональный» вместо «национальный».

Рабство национально! Сэр, это ошибка и абсурд, достойные занять место в каком-нибудь новом сборнике «Вульгарных ошибок» какого-нибудь другого сэра Томаса Брауна, наряду с древними, но разоблаченными историями о том, что у жабы в голове драгоценный камень, а страусы переваривают железо. Согласно истинному духу Конституции и чувствам Отцов-основателей, Свобода, а не Рабство, является национальной, в то время как Рабство, а не Свобода, является секциональным. На этом неопровержимом положении я основываюсь, и здесь начинается мой аргумент.

Предмет представляется под двумя главными заголовками: во-первых, истинные отношения Национального правительства к рабству, где выяснится, что нет национального источника, из которого рабство может быть выведено, и нет национальной власти, согласно Конституции, которой оно может быть поддержано. Просвещенные этим общим обзором, мы будем готовы рассмотреть, во-вторых, истинную природу положения о выдаче беглых от службы, и здесь, особенно, неконституционное и оскорбительное законодательство Конгресса в соответствии с ним.

I.

А теперь об истинных отношениях Национального правительства к рабству. Они легко заметны, если мы не пренебрегаем хорошо установленными принципами.

Если рабство национально, если в Национальном правительстве есть какая-либо власть поддерживать этот институт — как в недавнем Законе о рабах, — это должно быть в силу Конституции. И это не может быть просто выводом, подразумением или догадкой. Согласно единодушному признанию судов и юристов в Европе, снова и снова провозглашаемому в нашей стране, рабство может быть выведено только из ясного и специального признания. «Состояние рабства», — сказал лорд Мэнсфилд, вынося решение по великому делу Сомерсетта, — «таково по своей природе, что оно не может быть введено по каким-либо причинам, моральным или политическим, а только позитивным законом... Оно настолько отвратительно, что ничто не может оправдать его поддержку, кроме ПОЗИТИВНОГО ЗАКОНА» [106]. И рабовладельческий трибунал — Верховный суд Миссисипи — приняв тот же принцип, заявил:

«Рабство осуждается разумом и Законами Природы. Оно существует и может существовать только благодаря муниципальным постановлениям» [107].

И другой рабовладельческий трибунал — Апелляционный суд Кентукки — заявил:

«Мы рассматриваем это как право, существующее в силу позитивного закона муниципального характера, не имеющее основания в Законе Природы или неписаном Общем праве» [108].

Конечно, каждая власть поддерживать рабство должна иметь происхождение столь же отчетливое, как и само рабство. Каждая презумпция должна быть столь же сильной против такой власти, как и против рабства. Власть столь своеобразная и оскорбительная, столь враждебная разуму, столь отталкивающая для Закона Природы и врожденных Прав Человека — которая лишает свою жертву плодов труда, — которая заменяет брак сожительством, — которая отменяет отношения родителя и ребенка, — которая путем отказа в образовании принижает интеллект, препятствует истинному познанию Бога и убивает саму душу, — которая, среди благовидного физического комфорта, низводит человека, созданного по божественному образу, до состояния зверя, — такая власть, столь выдающаяся, столь трансцендентная, столь тираническая, столь несправедливая, не может найти места ни в какой системе Правительства, кроме как в силу позитивной санкции. Она не может проистекать из сомнительной фразы. Она должна быть объявлена недвусмысленными словами, не допускающими двойного смысла.

Рабство, повторяю, не упоминается в Конституции. Имя Раб не оскверняет этот Устав наших Свобод. Никакой «позитивный» язык не дает Конгрессу никакой власти сделать раба или охотиться на раба. Чтобы найти даже какое-либо кажущееся оправдание для того или другого, мы должны отправиться, сомнительным шагом, за пределы буквального текста, в область интерпретации. Но здесь есть правила, которые нельзя нарушать. С электрической силой для Свободы они посылают всепроникающее влияние через каждое положение, пункт и слово Конституции. Каждое и все они делают рабство невозможным как национальный институт. Они перекрывают Конституции каждый источник, из которого оно может быть выведено.

Во-первых, и прежде всего, это Преамбула. Она раскрывает преобладающие цели и принципы Конституции. Это вестибюль, через который должны пройти все, кто хочет войти в священный храм. Здесь находятся надписи, которыми они впечатляются в первую очередь. Здесь впервые виден гений места. Здесь скорее всего слышится провозглашение Свободы. «Мы, народ Соединенных Штатов», — говорит Преамбула, — «чтобы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, обеспечить внутреннее спокойствие, обеспечить общую оборону, содействовать общему благосостоянию и обеспечить блага Свободы для нас и нашего потомства, постановляем и устанавливаем эту Конституцию для Соединенных Штатов Америки». Таким образом, согласно неоспоримым словам, Конституция была установлена не для того, чтобы устанавливать, обеспечивать или санкционировать рабство — не для того, чтобы содействовать особым интересам рабовладельцев — не для того, чтобы сделать рабство национальным, каким-либо образом, формой или манерой, — а для того, чтобы «установить правосудие», «содействовать общему благосостоянию» и «обеспечить блага Свободы». Здесь, безусловно, Свобода национальна.

Во-вторых. Рядом с Преамбулой по важности стоят явные современные декларации в Конвенте, который выработал Конституцию, и в других местах, выраженные в разных формах языка, но все ведущие к одному и тому же выводу. Через Преамбулу Конституция говорит за Свободу. Через эти декларации Отцы-основатели говорят так, как говорит Конституция. В начале Конвента Гувернер Моррис из Пенсильвании разразился словами аболициониста: «Он никогда не согласится поддерживать домашнее рабство. Это был гнусный институт. Это было проклятие Небес на штаты, где оно преобладало» [109]. Эти позитивные слова, в гармонии с другими вещами из того же источника, показывают яростную решимость, чтобы рабство не было национальным.

Позднее последовала дискуссия по пункту, касающемуся африканской работорговли, которая раскрывает окончательные цели Конвента. Из отчета г-на Мэдисона мы узнаем, что было сказано. Оливер Эллсворт из Коннектикута сказал: «Моральность или мудрость рабства — это соображения, принадлежащие самим штатам» [110]. Согласно ему, рабство было секциональным. Элбридж Джерри из Массачусетса «полагал, что мы не имеем ничего общего с поведением штатов в отношении рабов, но должны быть осторожны, чтобы не дать никакой санкции этому» [111]. Согласно ему, рабство секционально, и он не сделал бы его национальным. Роджер Шерман из Коннектикута «был против налога на ввозимых рабов, так как это ухудшало дело, потому что подразумевало, что они являются собственностью» [112]. Он не хотел бы, чтобы рабство было национальным. После дебатов предмет был передан комитету из одиннадцати человек, который сообщил о замене, разрешающей «налог или пошлину на такую миграцию или ввоз по ставке, не превышающей среднюю пошлину, установленную на импорт» [113]. Этот язык, классифицирующий лиц с товарами, казалось, подразумевал признание того, что они являются собственностью. Г-н Шерман сразу же объявил себя «против этой части, как признающей людей собственностью, облагая их налогом как таковых в качестве рабов» [114]. Г-н Горхэм «полагал, что г-н Шерман должен рассматривать пошлину не как подразумевающую, что рабы являются собственностью, а как препятствие к их ввозу» [115]. Г-н Мэдисон в мягкой юридической фразе «полагал неправильным допускать в Конституции идею о том, что может быть собственность на людей» [116]. После обсуждения было окончательно решено сделать пункт читаемым:

«Но налог или пошлина могут быть наложены на такой ввоз, не превышающий десяти долларов за каждое лицо» [117].

Трудность тогда, казалось, была устранена, и весь пункт был принят. Эта запись демонстрирует, что слово «лица» было использовано, чтобы показать, что рабы, повсюду согласно Конституции, всегда должны рассматриваться как лица, а не как собственность, и, таким образом, исключить из Конституции всякую идею о том, что может быть собственность на человека. Помните хорошо, что г-н Шерман был против пункта в его первоначальной форме, «как признающего людей собственностью», — что г-н Мэдисон был также против него, потому что он «полагал неправильным допускать в Конституции идею о том, что может быть собственность на людей», — и что после этих возражений пункт был изменен так, чтобы исключить эту идею. Но рабство не может быть национальным, если эта идея отчетливо и недвусмысленно не допущена в Конституцию.

Доказательства продолжают накапливаться. Позднее в ходе заседаний Конвента, как бы чтобы поставить печать на торжественной решимости не иметь никакой санкции рабства в Конституции, слово «сервитут», которое появлялось в пункте о распределении представителей и налогов, было вычеркнуто, и было вставлено слово «служба». Это было сделано единогласным голосованием по предложению г-на Рэндольфа из Вирджинии; и причина, указанная для этой замены, согласно г-ну Мэдисону в его достоверном отчете о дебатах, заключалась в том, что «первое, как полагали, выражает состояние рабов, а второе — обязательства свободных лиц» [118]. С такой заботой рабство было исключено из Конституции.

И это еще не все. В Массачусетском Конвенте, которому Конституция по завершении была представлена для ратификации, ветеран Революции, генерал Хит, открыто заявил, что, по его мнению, рабство было секциональным, а не национальным. Его язык был заострен. «Я опасаюсь, — сказал он, — что не в нашей власти сделать что-либо за или против тех, кто находится в рабстве в Южных штатах. Ни один джентльмен в этих стенах не питает отвращения ко всякой идее рабства больше, чем я; оно в целом вызывает отвращение у народа этого Содружества; и я горячо надеюсь, что скоро придет время, когда наши братья в Южных штатах будут смотреть на него так же, как мы, и положат ему конец; но на это у нас нет права принуждать их. Естественно возникают два вопроса: Если мы ратифицируем Конституцию, сделаем ли мы что-либо своим актом, чтобы удерживать черных в рабстве? или станем ли мы соучастниками грехов других людей? Я думаю, ни то, ни другое» [119].

Впоследствии, в первом Конгрессе согласно Конституции, при обсуждении предложения о пошлине на ввоз рабов, тот же Роджер Шерман, который в Национальном Конвенте выступал против идеи собственности на человека, авторитетно разъяснил истинные отношения Конституции к рабству. Его слова были таковы, что «Конституция не рассматривает этих лиц как вид собственности; она говорит о них как о лицах» [120].

Таким образом, отчетливо и постоянно, из самых уст создателей Конституции мы узнаем о ложности недавних предположений в пользу рабства и в ущерб Свободе.

В-третьих. Согласно знакомому правилу интерпретации, все законы, касающиеся одного и того же предмета, in pari materia, должны толковаться вместе. По той же причине великие политические акты Нации должны толковаться вместе, давая и получая свет друг от друга. Раньше Конституции была Декларация независимости, воплощающая в бессмертных словах те первоначальные истины, которым наша страна обязалась как Нация крещальными обетами. «Мы считаем эти истины самоочевидными, — говорит Нация: — что все люди созданы равными; что они наделены своим Творцом определенными неотъемлемыми правами; что среди них — жизнь, свобода и стремление к счастью; что для обеспечения этих прав правительства учреждаются среди людей, получая свои справедливые полномочия из согласия управляемых». Но это не стоит отдельно. Есть еще один национальный акт аналогичного значения. По успешном завершении Революции Континентальный Конгресс в Обращении к штатам повторил ту же возвышенную истину. «Пусть будет запомнено, — сказала Нация снова, — что гордостью и хвастовством Америки всегда было то, что права, за которые она боролась, были правами человеческой природы. С благословения Автора этих прав на средства, приложенные для их защиты, они возобладали над всяким сопротивлением и ОБРАЗУЮТ ОСНОВУ тринадцати независимых штатов» [121]. Таковы были акты Нации в ее объединенном качестве. Какими бы ни были привилегии штатов в их индивидуальных качествах, в пределах их отдельных местных юрисдикций, никакой власти нельзя приписать Нации, при отсутствии позитивного, недвусмысленного гранта, несовместимого с этими двумя национальными декларациями. Здесь, сэр, национальное сердце, национальная душа, национальная воля, национальный голос, которые должны вдохновлять нашу интерпретацию Конституции, входя во все национальное законодательство и распространяясь по всем его частям. Таким образом, снова Свобода национальна.

В-четвертых. Помимо этого существует принцип Общего права, ясный и неоспоримый, высшее правило интерпретации, от которого в данном случае не может быть апелляции. В любом вопросе согласно Конституции каждое слово должно толковаться в пользу Свободы. Это правило, которое рекомендует себя естественному разуму, поддерживается освященными временем максимами ранней юриспруденции. Блэкстон метко выражает это, когда говорит, что «закон всегда готов ухватиться за что угодно в пользу Свободы» [122]. Правило повторяется в различных формах. Favores ampliandi sunt; odia restringenda: «Милости должны быть расширены; ненавистные вещи — ограничены». Lex Angliæ est lex misericordiæ: «Закон Англии — это закон милосердия». Angliæ jura in omni casu Libertati dant favorem: «Законы Англии в каждом случае выказывают благосклонность к Свободе». И это чувство прорывается с естественной, хотя и интенсивной силой в максиме, Impius et crudelis judicandus est qui Libertati non favet: «Нечестивым и жестоким должен быть признан тот, кто не благоволит Свободе». Читая Конституцию в назидании этих правил, Свобода, снова говорю, национальна [123].

В-пятых. От ученого судьи Верховного суда Соединенных Штатов, в мнении Суда, мы получаем тот же урок. Рассматривая вопрос о том, может ли штат запретить ввоз рабов как товара и может ли Конгресс, осуществляя свою власть регулировать торговлю между штатами, вмешиваться в работорговлю между штатами, был провозглашен принцип, который, защищая торговлю от любого вмешательства Конгресса, открыто заявляет, что Конституция не действует ни на одного человека как на собственность. Г-н судья Маклин говорит: «Если рабы рассматриваются в некоторых штатах как товар, это не может лишить их ведущего и контролирующего качества лиц, которыми они обозначены в Конституции. Характер собственности придается им местным законом. Этот закон уважается, и все права согласно ему защищаются федеральными властями; но Конституция действует на рабов как на ЛИЦ, а не как на собственность... Власть над рабством принадлежит штатам соответственно. Она локальна по своему характеру и по своим последствиям» [124]. Здесь снова рабство секционально, в то время как Свобода национальна.

Сэр, таковы, вкратце, правила интерпретации, которые, будучи применены к Конституции, наполняют ее дыханием Свободы —

«Прогоняя прочь всякую вещь греха и вины» [125].

К истории и преобладающим чувствам того времени мы можем обратиться за дальнейшим подтверждением. В духе Свободы была сформирована Конституция. В этом духе наши отцы всегда говорили и действовали. В этом духе Национальное правительство было впервые организовано при Вашингтоне. И здесь я вспоминаю сцену, саму по себе пробный камень периода и пример для нас, на которую мы можем смотреть с чистой национальной гордостью, пока мы заново учим отношения Национального правительства к рабству.

Революция была совершена. Слабое Правительство Конфедерации ушло в прошлое. Конституция, медленно созревшая в Национальном Конвенте, обсужденная перед народом, защищенная мастерскими перьями, была принята. Тринадцать штатов предстали Нацией, где было единство без консолидации и разнообразие без раздора. Надежды всех тревожно висели над новым порядком вещей и могучим шествием событий. С заметным единодушием Вашингтон был избран Президентом. Покинув свой дом в Маунт-Верноне, он направился в Нью-Йорк, где первый Конгресс начал свою сессию, чтобы занять свое место в качестве избранного Главы Республики. 30 апреля 1789 года организация Правительства была завершена его инаугурацией. Войдя в Сенатский зал, где собрались две Палаты, он был проинформирован, что они ожидают его готовности принять присягу. Без промедления, в сопровождении сенаторов и представителей, с друзьями и выдающимися людьми, собравшимися вокруг него, он направился на балкон перед зданием. Бесчисленное множество людей, толпящихся на открытых путях и с нетерпением наблюдающих за этим великим бракосочетанием,

"With reverence look on his majestic face,

Proud to be less, but of his godlike race."[126]

Присяга была принесена Канцлеру Нью-Йорка. В такое время и в таком присутствии, под открытыми небесами, Вашингтон впервые произнес этот обет: «Я торжественно клянусь, что буду добросовестно исполнять должность Президента Соединенных Штатов и буду, в меру своих способностей, сохранять, защищать и оборонять Конституцию Соединенных Штатов».

Над Президентом, по этому новому случаю, развевался национальный флаг с его полосами красного и белого, его звездами на поле синего. Когда его патриотический взгляд покоился на сияющем знамени, какие токи должны были быстро пронестись через его душу! В ранние дни Революции, в те самые темные часы около Бостона, после битвы при Банкер-Хилле и до Декларации независимости, тринадцать полос были впервые развернуты им как эмблема Союза среди Колоний ради Свободы. Им, в то время, они были названы Флагом Союза. Испытание, борьба и война теперь закончились, и Союз, который они впервые возвестили, был неизменно установлен. Для каждого зрителя эти воспоминания должны были быть полны гордости и утешения. Но, оглядываясь на сцену, есть одно обстоятельство, которое больше всех других ассоциаций наполняет душу — даже больше, чем внушения Союза, которые я так ценю. В этот момент, когда Вашингтон принес свою первую присягу поддерживать Конституцию Соединенных Штатов, Национальный Флаг нигде на Национальной Территории не покрывал ни одного раба. Тогда, действительно, Рабство было Секциональным, а Свобода Национальной.

На море отвратительное пиратство, торговля рабами, к национальному скандалу, все еще терпелось под национальным флагом. В штатах, как секциональный институт, под защитой местных законов, рабство, к несчастью, нашло дом. Но на единственных территориях, в это время принадлежащих нации, широком регионе Северо-Запада, оно уже было сделано невозможным, согласно Ордонансу о Свободе, еще до принятия Конституции. Округ Колумбия, с его Роковым Приданым, еще не был приобретен.

Правительство, таким образом организованное, было антирабовладельческим по своему характеру. Вашингтон был рабовладельцем, но было бы несправедливо по отношению к его памяти не сказать, что он был также аболиционистом. Его мнения не допускают вопроса. Лишь за короткое время до формирования Национальной Конституции он заявил в письме, что «среди его первых желаний было увидеть принятым какой-то план, по которому рабство в этой стране могло бы быть отменено законом» [127]; и снова, в другом письме, что в поддержку любой законодательной меры по отмене рабства его голос «никогда не будет отсутствовать» [128]; и еще далее, в разговоре с выдающимся европейским аболиционистом, путешествующим пропагандистом Свободы, Бриссо де Варвилем, недавно принятым в Маунт-Верноне, он открыто объявил, что для продвижения этой цели в Вирджинии «он желал формирования Общества, и что он поддержит его» [129]. Этим достоверным свидетельством он занимает свое место среди ранних покровителей Аболиционистских обществ.

Рядом с Вашингтоном, когда, стоя под национальным флагом, он клялся поддерживать Конституцию, были выдающиеся люди, чьи жизни и записанные слова теперь восстают в суде. Там был Джон Адамс, Вице-Президент, великий защитник и окончательный переговорщик нашей национальной независимости, чья душа, пылающая Свободой, прорвалась в ранней декларации, что «согласие на рабство является святотатственным нарушением доверия» [130], и чья непримиримая враждебность к этому злу бессмертна в его потомках. Там также был товарищ по оружию и привязанный друг, прекрасного гения, еще юный и «несравненный» Гамильтон — подходящий товарищ в ранней славе и известности с тем любимцем английской истории, сэром Филипом Сидни, за которым был зарезервирован последний эпитет, — который, как член Аболиционистского общества Нью-Йорка, недавно объединился в торжественной петиции для тех, кто, хотя «свободны по законам Божьим, удерживаются в рабстве законами этого штата» [131]. Там также был благородный дух, безупречной добродетели, украшение человеческой природы, который, подобно солнцу, всегда держал безошибочный курс, — Джон Джей. Занимая важный пост Секретаря по иностранным делам при Конфедерации, он нашел время организовать «Общество по содействию освобождению рабов» в Нью-Йорке и действовать как его Президент, пока, по номинации Вашингтона, он не стал Главным судьей Соединенных Штатов. В его глазах рабство было «беззаконием», «грехом багрового цвета», против которого служители Евангелия должны свидетельствовать и который Правительство должно стремиться всячески отменить. «Пока Америка не придет к этой мере, — писал он, — ее молитвы к Небесам о свободе будут нечестивыми. Это сильное выражение, но оно справедливо. Если бы я был в вашем Законодательном органе, я бы подготовил законопроект для этой цели с большой осторожностью, и я бы никогда не перестал вносить его, пока он не стал бы законом или я не перестал бы быть членом» [132]. Такие слова, как эти, подобающе исходящие от наших лидеров, принадлежат к истинной славе страны —

"While we such precedents can boast at home,

Keep thy Fabricius and thy Cato, Rome!"

Они стояли не одни. Убеждения и искренние стремления страны были с ними. На Севере они были широкими и общими. На Юге они находили пылкое выражение у рабовладельцев. Ранними и преждевременными усилиями для «полной эмансипации» автор Декларации независимости поставил себя впереди всех аболиционистов страны. Языком, ныне знакомым всем и который никогда не может умереть, он постоянно осуждал рабство. Он разоблачал его пагубное влияние на хозяина, так же как и на раба, заявлял, что любовь к справедливости и любовь к стране одинаково взывали за раба, и что «отмена домашнего рабства была величайшим объектом желания». Он верил, что «священная сторона ежедневно получает новобранцев», и уверенно смотрел на молодых для совершения этой доброй работы [133]. В прерывистом сочувствии с Джефферсоном был другой почитаемый сын Вирджинии, Оратор Свободы, Патрик Генри, который, признаваясь, что он был хозяином рабов, сказал: «Я не буду, я не могу оправдать это. Как бы ни было предосудительно мое поведение, я в такой степени отдам долг Добродетели, что признаю превосходство и правоту ее заповедей и буду оплакивать свое несоответствие им» [134]. В этот самый период, в Законодательном органе Мэриленда, по законопроекту об облегчении положения угнетенных рабов, молодой человек, впоследствии благодаря совершенным знаниям и судебным способностям признанный главой американской адвокатуры, Уильям Пинкни, в речи искреннего, правдивого красноречия — лучшей для его памяти, чем даже его профессиональная слава, — заклеймил рабство как «несправедливое и позорнейшее», «основанное на постыдной торговле», «его продолжение столь же постыдно, как и его происхождение»; и он открыто заявил, что «по вечным принципам естественной справедливости ни один хозяин в штате не имеет права удерживать своего раба в неволе ни на один час» [135].

Таким образом, в то время говорила Нация. Церковь также присоединила свой голос. И здесь, среди разнообразия религиозных верований, поучительно наблюдать общее согласие. Квакеры первыми несли свое свидетельство. К принятию Конституции весь их корпус, под ранним учением Джорджа Фокса и благодаря увенчивающим усилиям Бенезе и Вулмана, стал организованной группой аболиционистов, проникнутых убеждением, что незаконно удерживать ближнего в неволе. Методисты, многочисленные, искренние и верные, никогда не переставали через своих проповедников провозглашать ту же истину. Их правила в 1788 году осуждали формальным языком «покупку или продажу тел и душ мужчин, женщин или детей с намерением поработить их» [136]. Слова их великого апостола Джона Уэсли постоянно повторялись. Накануне Национального Конвента распространялся тот жгучий трактат, в котором он разоблачает американское рабство как «самое подлое» в мире — «такое рабство, какого не найти среди турок в Алжире»; и после провозглашения «Свободы правом каждого человеческого существа», которого «никакой человеческий закон не может лишить его», он взывает: «Если, следовательно, вы имеете какое-либо уважение к справедливости (не говоря уже о милосердии, ни о явленном законе Божьем), воздайте всем должное. Дайте свободу тем, кому свобода причитается — то есть каждому ребенку человеческому, каждому участнику человеческой природы» [137]. В то же время пресвитериане, мощный религиозный орган, вдохновленный принципами Джона Кальвина, более умеренным языком, но публичным актом, записали свое суждение, рекомендуя «всем своим людям использовать самые благоразумные меры, совместимые с интересом и состоянием гражданского общества в округах, где они живут, чтобы обеспечить в конечном итоге окончательную отмену рабства в Америке» [138]. Конгрегационалисты Новой Англии, также воспитанные в вере Джона Кальвина и с ненавистью к рабству, принадлежащей великому нонконформисту Ричарду Бакстеру, были сурово объединены против этого зла. Еще в 1776 году Сэмюэл Хопкинс, их выдающийся лидер и богослов, опубликовал свой трактат, показывающий, что это Долг и Интерес Американских Колоний освободить всех своих африканских рабов, и заявляющий, что рабство — это «в каждом случае зло, неправедность и угнетение — очень великий и вопиющий грех — не имеющий ничего равного себе на лице земли» [139]. И в 1791 году, вскоре после принятия Конституции, второй Джонатан Эдвардс, дважды почитаемое имя, в обстоятельном дискурсе, часто публикуемом, призвал свою страну, в «нынешнем блеске света» о несправедливости рабства, «подготовить путь для его полной отмены». Это он с радостью считал близким. «Если мы судим о будущем по прошлому, — сказал знаменитый проповедник, — в течение пятидесяти лет с этого времени будет столь же постыдно для человека владеть рабом-негром, как и быть виновным в обычном грабеже или краже» [140].

Таким образом, в то время Церковь, находясь в гармонии с Нацией, в лице своих ведущих конфессий — квакеров, методистов, пресвитериан и конгрегационалистов — громогласно выступала против рабства. Колледжи были едины с Церковью. Гарвардский университет говорил голосом Массачусетса, который уже отменил рабство. Дартмутский колледж в лице одного из своих ученых профессоров требовал для рабов «равного положения в отношении привилегий с белыми». Йельский колледж в лице своего президента, выдающегося богослова Эзры Стайлза, стал во главе Общества по борьбе с рабством штата Коннектикут. А Колледж Вильгельма и Марии в Виргинии именно в это время засвидетельствовал свою симпатию к этому делу, присвоив Гренвиллу Шарпу, признанному главе британских аболиционистов, почетную степень доктора права.

Литература страны, насколько она тогда существовала, была солидарна с Нацией, Церковью и колледжами. Франклин в последнем литературном труде своей жизни, Джефферсон в своих «Заметках о штате Виргиния», Барлоу в своих героических стихах, Раш в работе, вызвавшей похвалу Кларксона, остроумный автор «Алжирского пленника», самого раннего американского романа, который, хотя ныне и малоизвестен, был одной из первых американских книг, переизданных в Лондоне, — все они были взволнованы размышлениями о рабстве. «Если наши сограждане в южных штатах глухи к мольбам Природы, — восклицает последний с искренностью, — я заклинаю их ради последовательности перестать лишать своих ближних свободы, которую их писатели, ораторы, представители, сенаторы и даже их конституции правительств провозгласили неотъемлемым правом человека». Писательница и поэтесса, первая в нашей стране среди изящной плеяды, Сара Вентворт Мортон, именно в период Национального конвента, будучи почитаемой в светском обществе, в котором она жила, также излила свои симпатии. Благородные труды Джона Джея в защиту угнетенного африканца вдохновили ее музу; и в другом стихотворении, посвященном рабу, который пал, отстаивая свою свободу, она воздала правдивую дань уважения его неотъемлемым правам словами, которые я сейчас цитирую как свидетельство того времени:

"Does not the voice of Reason cry,

'Claim the first right that Nature gave,

From the red scourge of bondage fly,

Nor deign to live a burdened slave'?"[147]

Таковым, сэр, при принятии Конституции и первой организации Национального правительства было открытое, недвусмысленное сердце страны. Рабство вызывало отвращение. Подобно работорговле, оно рассматривалось как преходящее явление; и многие полагали, что они исчезнут вместе. Как оракулы умолкли с приходом Христа и раздался голос, взывающий к мореплавателям в море: «Великий Пан умер!», так и в это время рабство онемело, и его кончина казалась близкой. Голоса свободы наполняли воздух. Патриот, христианин, ученый, писатель, поэт — все соревновались в преданности этому делу. Все были аболиционистами.

Самый первый Конгресс при Конституции свидетельствует об этом настроении. Одним из его первых актов было принятие Постановления о свободе для Северо-Западной территории, тем самым ратифицировав запрет на рабство на всей существующей территории. Невозможно преувеличить значение этого акта как национального ориентира, особенно если учесть, что в списке тех, кто его санкционировал, были люди, только что прибывшие с Национального конвента и, следовательно, знакомые с Конституцией, которую он разработал. Тот же Конгресс рассматривал вопрос о рабстве в других формах — иногда на основании должным образом представленных меморандумов, а иногда и в ходе дебатов. Виргиния была услышана своим Обществом по борьбе с рабством, осуждающим рабство как «не только гнусную деградацию, но и возмутительное нарушение одного из самых существенных прав человеческой природы, совершенно противное предписаниям Евангелия». Был и другой проситель, чьи выдающиеся заслуги на родине и за рубежом давали ему право говорить с авторитетом, а не с мольбой. Это был не кто иной, как Бенджамин Франклин. После долгой жизни, полной разнообразных усилий — представляя свою страну в Англии во время споров, предшествовавших Революции, вернувшись, чтобы принять великое участие в Декларации независимости, затем представляя свою страну на европейских переговорах, затем снова вернувшись, чтобы принять великое участие в формировании Национальной конституции, в то время как вся его жизнь была возвышена философией и той особой славой, которую он завоевал, — этот Апостол Свободы, признанный таковым в двух полушариях, чье имя стояло под Декларацией независимости, под Договором о союзе с Францией, под Договором о независимости с Великобританией, под Национальной конституцией, теперь поставил это же имя под другим документом, простой петицией в Конгресс. В возрасте восьмидесяти четырех лет, почтенный годами и всеми почестями философии, дипломатии и государственного управления — тройная корона, которой никто ранее не обладал, — патриот-мудрец выступает как президент Общества по борьбе с рабством Пенсильвании и умоляет Конгресс, «чтобы ему было угодно поддержать восстановление Свободы для тех несчастных людей, которые одни в этой стране Свободы низведены до вечного рабства», — и затем снова, в заключительных словах, «чтобы он сделал шаг к самому краю власти, возложенной на него для пресечения любого вида торговли личностями наших ближних». Вскоре после этой мольбы проситель сошел в могилу, из которой он все еще молит, чтобы Конгресс сделал шаг к самому краю власти, возложенной на него для ПРЕСЕЧЕНИЯ рабства; и эта молитва простыми словами провозглашает национальную политику Отцов. Не поощрение, а пресечение рабства — не его национализация, а его денационализация — было их правилом.

Сэр, сказано достаточно, чтобы показать настроения, которые, подобно жизненно важному воздуху, окружали Национальное правительство, когда оно начинало свое существование. Перед лицом этой истории и при отсутствии какой-либо положительной санкции абсурдно полагать, что рабство, которое при Конфедерации было лишь местным, теперь стало национальным. Наши отцы не говорили вместе с падшим ангелом: «Зло, будь моим добром!». В ином духе они взывали к рабству: «Отойди от меня, сатана!»

Есть еще одно звено. В дискуссиях, которые имели место на местных конвентах по поводу принятия Конституции, проявилось острое желание окружить всех лиц, подпадающих под действие Конституции, дополнительными гарантиями. Высказывались опасения из-за предполагаемой неопределенности некоторых полномочий, предоставленных Национальному правительству, а также из-за отсутствия Билля о правах. Массачусетс при ратификации Конституции предложил ряд поправок, во главе которых стояла следующая, охарактеризованная Сэмюэлем Адамсом на Конвенте как «Краткое изложение Билля о правах»:

«Чтобы было прямо заявлено, что все полномочия, не делегированные прямо вышеупомянутой Конституцией, сохраняются за отдельными штатами, чтобы они осуществлялись ими».

Нью-Гэмпшир, Нью-Йорк, Род-Айленд, Виргиния, Южная Каролина и Северная Каролина, вместе с меньшинствами в Пенсильвании и Мэриленде, объединились в этом предложении. В соответствии с этими рекомендациями Первый Конгресс представил для принятия следующую статью, которая, будучи ратифицированной надлежащим числом штатов, стала частью Конституции в качестве Десятой поправки:

«Полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею для штатов, сохраняются соответственно за штатами либо за народом».

Нельзя было подобрать более сильных слов, чтобы ограничить власть по Конституции и защитить народ от всех посягательств Национального правительства, особенно в ущерб Свободе. Ее охранительный характер снискал ей одобрение проницательного ума Джефферсона, который сказал: «Я считаю, что фундамент Конституции заложен на этой почве». А Сэмюэль Адамс, всегда бдительный в отношении Свободы, сказал: «Это устраняет сомнение, которое многие питали относительно этого вопроса, и дает уверенность в том, что если какой-либо закон, принятый федеральным правительством, будет распространен за пределы полномочий, предоставленных предложенной Конституцией, и будет противоречить Конституции этого штата, то это будет ошибкой, и суды права признают его недействительным».

Вне всякого сомнения, Национальное правительство, установленное Конституцией, не является общим или универсальным, а является специальным и частным. Это правительство с ограниченными полномочиями. Оно не обладает никакими полномочиями, которые не были бы делегированы. Особенно это ясно в отношении такого института, как рабство. Конституция не содержит полномочий для создания короля или поддержки королевского правления. С таким же основанием можно сказать, что она не содержит полномочий для создания раба или поддержки системы рабства. Отсутствие всех таких полномочий едва ли более очевидно в одном случае, чем в другом. Но если таких полномочий нет, то все национальное законодательство, поддерживающее рабство, должно быть неконституционным и недействительным. Поток не может быть выше своего истока. Более того, ничто не может возникнуть из ничего; поток не может существовать, если нет источника, из которого он питается.

Рискуя повториться, но ради ясности, пересмотрите сейчас этот аргумент и соберите его воедино. Учитывая, что рабство носит столь оскорбительный характер, что может найти санкцию только в «позитивном праве», и что оно не имеет такой «позитивной» санкции в Конституции, — что Конституция, согласно ее преамбуле, была установлена, чтобы «утвердить правосудие» и «обеспечить блага свободы», — что на Конвенте, который ее разработал, а также в других местах в то время было заявлено, что она не санкционирует рабство, — что, согласно Декларации независимости и Обращению Континентального конгресса, Нация была посвящена «Свободе» и «правам человеческой природы», — что, согласно принципам Общего права, Конституция должна интерпретироваться открыто, активно и постоянно в пользу Свободы, — что, согласно решению Верховного суда, она действует в отношении рабов не как собственности, а как ЛИЦ, — что при первой организации Национального правительства при Вашингтоне рабство не имело национальной поддержки, не существовало нигде на национальной территории, под национальным флагом, но открыто осуждалось Нацией, Церковью, колледжами и литературой того времени, — и, наконец, что, согласно поправке к Конституции, Национальное правительство может осуществлять только делегированные ему полномочия, среди которых нет полномочий поддерживать рабство, — учитывая эти вещи, сэр, невозможно избежать единственного вывода, что рабство ни в каком отношении не является национальным институтом и что Конституция нигде не поддерживает собственность на человека.

Существует еще одно особое положение Конституции, которое я приберег до этого этапа не столько из-за его превосходной важности, сколько потому, что оно уместно стоит особняком. Одно это, если применять его на практике, принесло бы Свободу всем, кто находится под его влиянием. Это поправка, предложенная Первым Конгрессом, следующего содержания:

«Ни одно лицо не должно быть лишено жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры».

Под этой великой эгидой свобода каждого лица в рамках национальной юрисдикции недвусмысленно защищена. Я говорю: каждого лица. В этом не может быть никаких сомнений. Слово «лицо» в Конституции охватывает каждое человеческое существо в ее сфере, будь то европеец, индеец или африканец, от президента до раба. Покажите мне лицо в рамках национальной юрисдикции, и я уверенно потребую для него этой защиты, независимо от его положения, расы или цвета кожи. Естественное значение этого пункта ясно, но один-единственный факт его истории ставит его в яркий свет полудня. Как первоначально рекомендовали Виргиния, Северная Каролина и Род-Айленд, он был ограничен свободным человеком. Его формулировка была: «Ни один свободный человек не должен быть лишен своей жизни, свободы или собственности иначе, как по закону страны». Отвергнув это ограничение, авторы поправки раскрыли свою цель: чтобы ни одно лицо при Национальном правительстве, какого бы характера оно ни было, не было лишено свободы без надлежащей правовой процедуры — то есть без надлежащего представления, обвинительного акта или иного судебного разбирательства. Но эта поправка есть не что иное, как прямая гарантия личной свободы и прямой запрет на ее нарушение где бы то ни было, по крайней мере в рамках национальной юрисдикции.

Сэр, примените эти принципы, и рабство снова станет таким, каким оно было, когда Вашингтон приносил свою первую присягу в качестве президента. Флаг Союза Республики снова станет флагом Свободы и во всех точках национальной юрисдикции откажется укрывать раба. Под его благотворными складками, где бы он ни был поднят, на суше или на море, рабство исчезнет, как тьма под лучами восходящего солнца — как Дух Зла перед Ангелом Господним.

На всех национальных территориях рабство будет невозможно.

В открытом море, под национальным флагом, рабство будет невозможно.

В округе Колумбия рабство немедленно прекратится.

Вдохновленный этими принципами, Конгресс не может дать никакой санкции рабству путем принятия новых рабовладельческих штатов.

Нигде по Конституции Нация, посредством законодательства или иным образом, не может поддерживать рабство, охотиться на рабов или владеть собственностью на человека.

Таковы, сэр, мои искренние убеждения. Согласно Конституции, как я ее понимаю, в свете Прошлого и ее истинных принципов, нет другого вывода, который был бы рациональным или состоятельным, который не бросал бы вызов авторитетным правилам толкования, не фальсифицировал бы неоспоримые факты истории, не оскорблял бы общественное мнение, в котором он зародился, и не бесчестил бы память Отцов. И все же политики текущего момента берутся поставить эти убеждения под формальный запрет. Благородные чувства, которые наполняли ранних патриотов и запечатлели на правительстве, которое они основали, как и на монетах, которые они пустили в обращение, образ и надпись Свободы, утратили свою силу. Рабовладельцы, немногочисленные, составляющие не более трехсот пятидесяти тысяч человек, согласно недавней переписи, преуспели в диктовке политики Национального правительства и написали «Рабство» на его фасаде. Изменение, которое началось со стремления к богатству, усугубилось стремлением к политическому доминированию. Через рабство урожай хлопка увеличился с его обогащающими доходами; через рабство штаты стали частью Рабовладельческой власти. И теперь высокомерный и неумолимый остракизм применяется не только ко всем, кто высказывается против рабства, но и к каждому человеку, не желающему быть его прислужником. Введен новый тест для занятия должности, который исключил бы всех Отцов Республики — даже Вашингтона, Джефферсона и Франклина! Да, сэр! Это может показаться поразительным, но это неоспоримо. Если бы эти почитаемые полубоги истории могли снова спуститься на землю и вмешаться в наши дела, ни один из них не смог бы получить номинацию от Национального конвента ни одной из двух старых политических партий! Из-за убеждений их сердец и высказываний их уст против рабства они были бы осуждены.

Этот единственный факт раскрывает степень, в которой Национальное правительство отклонилось от своего истинного курса и своих великих примеров. Что касается меня, я не знаю лучшей цели по Конституции, чем вернуть Правительство к той самой позиции по этому вопросу, которую оно занимало в благоприятное утро своей первой организации Вашингтоном —

"Nunc retrorsum

Vela dare, atque iterare cursus

. . . . relictos,"[155]—

чтобы чувства Отцов могли снова возобладать среди наших правителей, и чтобы Национальный флаг нигде не укрывал рабство.

Тем, кто считает это стремление неразумным, позвольте мне порекомендовать известный и животворящий прецедент английской истории. Еще во времена королевы Елизаветы придворный хвастался, что воздух Англии слишком чист, чтобы раб мог дышать, и говорили, что Общее право запрещает рабство. И все же, перед лицом этого хвастовства, родственного хвастовству наших отцов и столь поистине почетного, рабы были завезены из Вест-Индии. Обычай рабства постепенно возобладал. Его позитивная законность была подтверждена в профессиональных заключениях двумя выдающимися юристами, Тальботом и Йорком, каждый из которых впоследствии стал лордом-канцлером. Это было также подтверждено на скамье подсудимых последним в качестве лорда Хардвика. Англия уже была рабовладельческим государством. Следующее объявление, скопированное из лондонской газеты The Public Advertiser от 22 ноября 1769 года, показывает, что журналы там были обезображены так же, как и некоторые из наших, даже в округе Колумбия.

«Продается черная девушка, собственность Дж. Б., одиннадцати лет от роду, которая чрезвычайно ловка, сносно шьет иглой и говорит по-английски совершенно свободно; обладает отличным характером и покладистым нравом. Спрашивать у ее владельца в гостинице Angel Inn, за церковью Святого Климента, на Стрэнде».

Наконец, в 1772 году, всего через три года после этого объявления, единственный вопрос о законности рабства был представлен лорду Мэнсфилду по судебному приказу Хабеас корпус. Бедный негр по имени Соммерсетт, привезенный в Англию как раб, заболел и с бесчеловечностью, позорной даже для рабства, был выброшен на произвол судьбы. Благодаря милосердию достойного человека, выдающегося аболициониста Гренвилла Шарпа, он восстановил здоровье, когда его бесчувственный и алчный хозяин снова потребовал его как крепостного. В требовании было отказано. После тщательного и длительного обсуждения в Вестминстер-холле, отмеченного редчайшей ученостью и способностями, лорд Мэнсфилд с постыдной неохотой, запятнав свое великое судебное имя, но в дрожащем повиновении духу британской Конституции, вынес декрет, который сделал раннее хвастовство практической истиной и сделал рабство навсегда невозможным в Англии. Более четырнадцати тысяч человек, в то время содержавшихся в качестве рабов и дышавших английским воздухом — в четыре раза больше, чем сейчас находится в этой национальной столице, — вышли на свободу в счастье и достоинстве свободных людей.

С этим руководящим примером я не могу отчаиваться. Еще придет время, когда хвастовство наших отцов станет также практической истиной, и Суд или Конгресс, в духе этого британского решения, гордо объявят, что нигде по Конституции человек не может владеть собственностью на человека. Для Республики такой декрет станет путем мира и безопасности. Поскольку рабство будет изгнано из национальной юрисдикции, оно перестанет волновать нашу национальную политику. Оно может задержаться в штатах как местный институт; но оно больше не будет порождать национальную вражду, когда перестанет требовать национальной поддержки.

II.

От этого общего обзора отношений Национального правительства к рабству я перехожу к рассмотрению ИСТИННОЙ ПРИРОДЫ ПОЛОЖЕНИЯ О ВЫДАЧЕ БЕГЛЫХ ОТ СЛУЖБЫ, включая изучение этого положения в Конституции и особенно недавнего Акта Конгресса в соответствии с ним. Начиная эту дискуссию, позвольте мне вновь попросить вашей откровенности. Не в предубеждении, а в свете истории и разума мы должны рассмотреть этот предмет. Путь тогда будет легким, а вывод — верным.

Много ошибок возникает из-за преувеличенного значения, придаваемого сейчас этому положению, и из предположений относительно его происхождения и первоначального характера. Часто утверждают, что оно было подсказано какой-то особой трудностью, которая стала практически и широко ощущаться до Конституции. Но это один из мифов или басен, которыми сторонники рабства окружили своего ложного бога. В Статьях Конфедерации, хотя и предусмотрена выдача беглых преступников, ничего не говорится о беглых рабах или слугах; и нет никаких доказательств где-либо, вплоть до Национального конвента, о трудностях или беспокойстве по этому поводу. Никакой голос ранее не выражал желания относительно какого-либо положения по этому предмету. История об обратном — это современная выдумка.

Я отбрасываю как столь же баснословное общее утверждение, что это положение было одним из первоначальных компромиссов Конституции и существенным условием Союза. Хотя это и подтверждается выдающимися судебными мнениями, выяснится, что это утверждение сделано поспешно, без какой-либо поддержки в записях Конвента, единственном аутентичном свидетельстве компромиссов; и нелегко будет найти какое-либо обоснование для него в каком-либо современном документе, речи, опубликованном письме или памфлете любого рода. Правда, при формировании Конституции были компромиссы, которые были предметом тревожных дебатов; но это не был один из них.

Был компромисс между малыми и большими штатами, благодаря которому равенство было обеспечено всем штатам в Сенате.

Был еще один компромисс, окончательно принятый под угрозами со стороны Юга, по предложению члена из Новой Англии, согласно которому рабовладельческим штатам разрешены представители в соответствии с общим числом свободных лиц и «тремя пятыми всех других лиц», тем самым обеспечивая политическую власть за счет своих рабов, в обмен на то, что прямые налоги должны распределяться таким же образом. Прямые налоги вводились лишь в четыре коротких интервала. Политическая власть была постоянной и в данный момент направляет двадцать одного члена в другую Палату.

Был третий компромисс, о котором нельзя упоминать без стыда. Это была та ненавистная сделка, по которой Конгрессу было запрещено до 1808 года запрещать иностранную работорговлю, тем самым обеспечивая до этого периода терпимость к преступлению. Это упорно навязывалось Югом, вплоть до абсолютного ограничения Конгресса. Джон Ратледж сказал: «Если Конвент думает, что Северная Каролина, Южная Каролина и Джорджия когда-либо согласятся на План [Национальную конституцию], если их право ввозить рабов не будет затронуто, то ожидание тщетно. Люди этих штатов никогда не будут такими дураками, чтобы отказаться от столь важного интереса». Чарльз Пинкни сказал: «Южная Каролина никогда не сможет принять План, если он запрещает работорговлю». Чарльз Котсворт Пинкни «считал себя обязанным откровенно заявить, что не думает, что Южная Каролина прекратит свой ввоз рабов в какое-либо короткое время». Наглость рабовладельцев была сопоставима с продажностью восточных членов, которые снова уступили. Лютер Мартин, выдающийся член Конвента, в своем современном обращении к Легислатуре Мэриленда описал этот компромисс. «Я обнаружил, — сказал он, — что восточные штаты, несмотря на их отвращение к рабству, были очень готовы потакать южным штатам, по крайней мере, временной свободой продолжать работорговлю, при условии, что южные штаты в свою очередь удовлетворят их, не накладывая никаких ограничений на акты о навигации». Сделка состоялась, и по этой цене южные штаты получили отвратительное потакание. В более поздний день Конгресс заклеймил работорговлю как пиратство и, таким образом, торжественным законодательным актом признал этот компромисс преступным и порочным.

Таковы три главных первоначальных компромисса Конституции и существенные условия Союза. Случай с беглыми от службы не относится к ним. Во время Конвента он никоим образом не ассоциировался с ними. Также нет никаких доказательств из записей этого органа, что положение по этому предмету рассматривалось с каким-либо особым интересом. Поскольку его отсутствие в Статьях Конфедерации не было поводом для беспокойства или желания до Национального конвента, так оно не входило ни в один из первоначальных планов Конституции. Оно было введено с опозданием, на позднем этапе Конвента, и принято с очень небольшим и самым случайным обсуждением. Несколько фактов показывают, насколько совершенно необоснованны недавние предположения.

Национальный конвент был созван в Филадельфии во второй понедельник мая 1787 года. Несколько членов явились в это время, но, поскольку большинство штатов не было представлено, присутствующие откладывали заседания изо дня в день до 25-го числа, когда Конвент был организован выбором Джорджа Вашингтона в качестве президента. 28-го числа были приняты несколько кратких правил и порядков. На следующий день они начали свою великую работу.

В тот же день Эдмунд Рэндольф из рабовладельческой Виргинии представил Конвенту серию из пятнадцати резолюций, содержащих его план создания Нового национального правительства. Здесь не было никакого намека на беглых рабов.

Также в тот же день Чарльз Пинкни из рабовладельческой Южной Каролины представил Конвенту то, что называлось «Проект федерального правительства, подлежащий согласованию между свободными и независимыми штатами Америки», — тщательно разработанный документ, отмеченный значительной детализацией. Здесь есть положения, заимствованные из Статей Конфедерации, обеспечивающие гражданам каждого штата равные привилегии в различных штатах, придающие веру публичным записям штатов и предписывающие выдачу беглых от правосудия. Но этот проект, хотя и исходил от пламенного защитника интересов рабовладельцев, не содержал никакого намека на беглых рабов.

В ходе Конвента были выдвинуты другие планы: 15 июня — серия из одиннадцати предложений г-на Патерсона из Нью-Джерси, «чтобы сделать Федеральную конституцию адекватной потребностям Правительства и сохранению Союза»; 18 июня — одиннадцать предложений г-на Гамильтона из Нью-Йорка, «содержащих его идеи о подходящем плане Правительства для Соединенных Штатов»; и 19 июня — резолюции г-на Рэндольфа, первоначально предложенные 29 мая, «как измененные, дополненные и согласованные в Комитете всего состава Палаты». 26 июля двадцать три резолюции, уже принятые в разные дни на Конвенте, были переданы в «Комитет по деталям» для сведения к форме Конституции. 6 августа этот Комитет представил готовый проект Конституции. И все же во всех этих резолюциях, планах и проектах, числом семь, исходящих от выдающихся членов и от способных комитетов, нет никакого намека на беглых рабов. В течение трех месяцев Конвент заседал, и ни слова не было сказано по этому предмету.

Наконец, 28 августа, когда Конвент приближался к завершению, при рассмотрении статьи, предусматривающей привилегии граждан в разных штатах, мы встречаем первое упоминание об этом деле, словами, заслуживающими внимания. «Генерал [Чарльз Котсворт] Пинкни не был удовлетворен этим. Он КАЗАЛСЯ желающим, чтобы было включено какое-то положение в пользу собственности на рабов». Но он не сделал никакого предложения. Не желая шокировать Конвент и будучи неуверенным в своем собственном уме, он только казался желающим такого положения. В этом расплывчатом выражении расплывчатого желания эта идея появилась впервые. В этой скромной, колеблющейся фразе — зародыш дерзкого, не колеблющегося Закона о рабах. Вот тот маленький пар, который с тех пор раздулся, как в арабской сказке, до силы и размеров гиганта. Следующая обсуждаемая статья предусматривала выдачу беглых от правосудия. Г-н Батлер и г-н Чарльз Пинкни, оба из Южной Каролины, теперь открыто предложили потребовать, чтобы «беглые рабы и слуги выдавались как преступники». Здесь не было никакой маскировки. С Гамлетом теперь было сказано в духе —

«Кажется, мадам! Нет, это так. Я не знаю, что такое кажется».

Но сама смелость попытки привлекла внимание и оппозицию. Г-н Уилсон из Пенсильвании, ученый юрист и прекрасный человек, сразу возразил: «Это обязало бы исполнительную власть штата делать это за государственный счет». Г-н Шерман из Коннектикута «не видел большего приличия в том, чтобы государство захватывало и выдавало раба или слугу, чем лошадь». Под давлением этих возражений оскорбительное предложение было отозвано — чтобы никогда больше не возобновляться. Статья о выдаче преступников была затем единогласно принята. На следующий день, 29 августа, воспользовавшись уже сделанными предложениями, г-н Батлер внес предложение — по существу такое же, как то, что сейчас находится в Конституции, — о выдаче не «беглых рабов», как первоначально предлагалось, а просто «лиц, обязанных службой или трудом», которое без дебатов или оппозиции любого рода было единогласно принято.

Здесь, очевидно, не было никакой работы компромисса, никакого согласования конфликтующих интересов — и даже никакого выражения беспокойства. Окончательно принятый пункт был таким же расплывчатым и слабым, как и первоначальное предложение. По своему естественному смыслу он не применим к рабам. Если некоторые полагают, что он применим, то ясно, что другие полагали, что он неприменим. Сейчас настаивают, что термин «лица, обязанные службой» или «удерживаемые на службе», как выражено в окончательной редакции, является эквивалентом или синонимом «рабов». Это толкование опровергается инцидентом, о котором уже упоминалось, но который стоит повторить. 13 сентября — чуть более чем через две недели после того, как пункт был принят, и когда, если бы он считался значимым, он не мог быть забыт — само слово «служба» попало под дебаты и получило фиксированное значение. Оно было единогласно принято как замена «сервитута» в другой части Конституции по той причине, что оно выражало «обязательства свободных лиц», в то время как другое выражало «состояние рабов». Перед лицом этого аутентичного свидетельства, представленного г-ном Мэдисоном, трудно увидеть, как термин «лица, удерживаемые на службе» может считаться выражающим что-либо, кроме «обязательств свободных лиц». Таким образом, в свете спокойного исследования этот преувеличенный пункт теряет свое значение.

Положение, проявившееся таким образом с опозданием и столь незначительно рассматривавшееся на Национальном конвенте, игнорировалось во многих современных дискуссиях перед народом. На конвентах Южной Каролины, Северной Каролины и Виргинии оно было одобрено как обеспечивающее важные права, хотя по этому пункту было различие мнений. На Виргинском конвенте выдающийся деятель г-н Джордж Мейсон вместе с другими прямо заявил, что «нет никакой безопасности собственности, подпадающей под этот раздел». На других конвентах оно игнорировалось. Массачусетс, проявляя особую чувствительность к любой ответственности за рабство, казалось, относился к нему с безразличием. Один из ее ведущих государственных деятелей, генерал Хит, в дебатах на конвенте штата решительно утверждал, что, ратифицируя Конституцию, народ Массачусетса «не сделает ничего, чтобы удерживать черных в рабстве». «Федералист» в своей классификации полномочий Конгресса описывает и группирует большое число как «те, которые обеспечивают гармонию и надлежащее общение между штатами», и там говорит о власти над публичными записями, стоящей в Конституции рядом с положением о беглых от службы; но он не признает последнее среди средств содействия «гармонии и надлежащему общению»; и его триумвират авторов нигде не упоминает это положение.

Безразличие, до сих пор сопровождавшее этот предмет, продолжалось. Самый ранний Акт Конгресса, принятый в 1793 году, привлек мало внимания. Он не был предложен первоначально из-за какой-либо трудности или беспокойства относительно беглых от службы, и нет никаких современных записей, в дебатах или иным образом, показывающих, что какое-либо особое значение придавалось его положениям в этом отношении. Внимание Конгресса было направлено на беглых от правосудия, и с небольшим обсуждением он предпринял в том же законопроекте попытку предусмотреть оба случая. Таким случайным образом законодательство по этому предмету было впервые предпринято.

Нет никаких доказательств того, что беглые часто захватывались по этому Акту. От компетентного исследователя мы узнаем, что прошло двадцать шесть лет, прежде чем он был успешно применен в каком-либо свободном штате. Несомненно, что в деле в Бостоне, ближе к концу прошлого века, проиллюстрированном Джозайей Куинси в качестве адвоката, толпа вокруг магистрата на допросе тихо и спонтанно открыла путь для беглеца, и таким образом Акт не был исполнен. Также несомненно, что в Вермонте, в начале века, судья Верховного суда штата по заявлению о выдаче предполагаемого раба, сопровождаемому документальными доказательствами, славно отказался от исполнения, если только хозяин не мог показать Купчую от Всемогущего. Даже эти случаи прошли без публичных комментариев.

В 1801 году предмет был внесен в Палату представителей попыткой принятия другого Акта, который после рассмотрения был отклонен. В более поздний день, в 1817-18 годах, хотя все еще игнорируемый страной, он, казалось, вызвал недолговечный интерес в Конгрессе. В Палате представителей по предложению г-на Пиндалла из Виргинии был назначен комитет для расследования целесообразности «более эффективного обеспечения законом возвращения слуг и рабов, бегущих из одного штата в другой», и законопроект, представленный ими для внесения поправок в Акт 1793 года, после рассмотрения в течение нескольких дней в Комитете всего состава Палаты, был принят. В Сенате после большого внимания и горячих дебатов он был принят с поправками. Но по возвращении в Палату для принятия поправок он был отброшен. Это усилие, которое в дискуссиях по этому предмету до сих пор оставалось незамеченным, примечательно главным образом как самое раннее зафиксированное свидетельство неоправданного утверждения, ныне столь распространенного, что это положение было первоначально жизненно важным для мира и гармонии страны.

Наконец, в 1850 году мы имеем другой Акт, принятый обеими Палатами Конгресса и одобренный Президентом, широко известный как Билль о беглых рабах. Когда я читаю этот статут, я наполняюсь болезненными эмоциями. Мастерская тонкость, с которой он составлен, могла бы вызвать восхищение, если бы была направлена на благородную цель; но в век чувствительности и утонченности машина пыток, какой бы искусной и подходящей она ни была, не может рассматриваться без ужаса. Сэр, во имя Конституции, которую он нарушает, моей страны, которую он бесчестит, Человечества, которое он унижает, Христианства, которое он оскорбляет, я обвиняю этот закон и теперь представляю его на суд Сената и мира. Опять же, я не уклоняюсь ни от какой ответственности. Я могу казаться одиноким; но все патриоты и мученики истории, все Отцы Республики со мной. Сэр, нет ни одного атрибута Бога, который не выступал бы против этого Акта.

Но я должен рассматривать его сейчас главным образом как нарушение Конституции. Здесь его возмущения, столь же вопиющие, сколь и многочисленные, приобретают самый глубокий оттенок и самый широкий характер только тогда, когда мы учитываем, что по своей формулировке он не ограничен какой-либо особой расой или классом, африканцем или лицом с африканской кровью, но что любой житель Соединенных Штатов, какого бы цвета кожи или положения он ни был, может стать его жертвой. Без различения цвета кожи даже, и в нарушение всякой презумпции свободы, Акт отдает всех, кто может быть заявлен как «обязанные службой или трудом», тому же тираническому разбирательству. Если есть те, чьи симпатии не тронуты рабом, кто не лелеет права смиренного африканца, борющегося за божественную Свободу, так же горячо, как права белого человека, пусть он хорошо подумает, что права всех одинаково подвергаются нападкам. «Племянник, — сказал Алджернон Сидни в тюрьме в ночь перед своей казнью, — я не ценю свою собственную жизнь ни на грош; но что меня беспокоит, так это то, что закон, который отнимает мою жизнь, может повесить каждого из вас, когда это будет сочтено удобным».

Будучи столь всеобъемлющим в своих положениях и применимым ко всем, нет такой гарантии Человеческой Свободы, которую этот чудовищный Акт не ставил бы ни во что.

Он передает этот великий вопрос — чем не более священный в законе — не торжественному суду, а упрощенному разбирательству.

Он передает этот великий вопрос не одному из высоких трибуналов страны, а непредвзятому суждению одного мелкого магистрата.

Он передает этот великий вопрос магистрату, назначенному не Президентом с согласия Сената, а Судом — занимающему должность не во время хорошего поведения, а просто по воле Суда — и получающему не регулярную зарплату, а гонорары в соответствии с каждым индивидуальным делом.

Он разрешает вынесение решения на основании односторонних доказательств, по аффидевиту, без санкции перекрестного допроса.

Он отрицает судебный приказ Хабеас корпус, всегда известный как Палладиум гражданина.

Вопреки заявленным целям авторов Конституции, он отправляет беглеца обратно «за государственный счет».

Добавляя подлость к нарушению Конституции, он подкупает Комиссара двойной стипендией, чтобы тот вынес решение против Свободы. Если он обрекает человека на рабство, награда составляет десять долларов; но спасая его для Свободы, его доля — пять.

Конституция прямо обеспечивает «свободное отправление религии»: но этот Акт посещает неумолимыми наказаниями верных мужчин и женщин, которые оказывают беглецу то одобрение, помощь и приют, которых по их совести требует «религия»; и таким образом практическая религия подвергается прямому нападению. Ясные заповеди нарушаются; и разве нам не сказано, что «кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном»?

Поскольку для общественного блага необходимо, чтобы судебным тяжбам был положен конец, то с согласия цивилизованных наций они должны быть начаты в установленные сроки; но этот Акт, возвышая рабство даже над этим практическим принципом всеобщего правосудия, предписывает разбирательства против Свободы без какого-либо отношения к истечению времени.

Бросив взгляд только на эти пункты и не останавливаясь для аргументации, оправдания или иллюстрации, я сразу перехожу к двум главным радикальным возражениям против этого Акта, идентичным по принципу тем, что триумфально выдвигались нашими отцами против британского Гербового акта: во-первых, что это узурпация Конгрессом полномочий, не предоставленных Конституцией, и нарушение прав, обеспеченных штатам; и, во-вторых, что он отнимает Суд присяжных в вопросе личной свободы и судебном процессе по Общему праву. Любое из этих возражений, если оно будет поддержано, поражает самый корень Акта. То, что он вызывает возражения по обоим пунктам, не вызывает сомнений.

Здесь, на этом этапе, я сталкиваюсь с трудностью, что эти возражения уже исключены законодательством Конгресса и решениями Верховного суда — что еще в 1793 году Конгресс взял на себя власть по этому предмету Актом, который не обеспечил Суд присяжных, и что действительность этого Акта по Конституции была подтверждена Верховным судом. При рассмотрении эта трудность исчезнет.

Акт 1793 года исходил от Конгресса, который уже признал Банк Соединенных Штатов, учрежденный предыдущим Конгрессом, который, хотя и был санкционирован Верховным судом, с тех пор в высоких кругах был объявлен неконституционным. Если он ошибся в отношении Банка, он мог ошибиться и в отношении беглых от службы. Но сам Акт содержит капитальную ошибку по этому самому предмету, так объявленную Верховным судом, в претензии на наделение части судебной власти Нации должностными лицами штатов. Эта ошибка лишает Акт всякого авторитета как толкования Конституции. Я отбрасываю его.

Решения Верховного суда заслуживают большого внимания и будут упомянуты мной только с уважением. Среди воспоминаний моей юности — счастливые дни, когда я сидел у ног этого трибунала, пока Маршалл председательствовал, а Стори был рядом с ним. Давление сейчас исходит от дела Пригг против Пенсильвании (16 Peters, 539), где утверждается власть Конгресса. Не вдаваясь в детальную критику этого решения или рассмотрение степени, в которой оно является внесудебным и, следовательно, не имеющим обязательной силы — все это было сделано в адвокатуре одного штата и способным судом в другом, — но признавая за ним определенную степень веса как правила для судебной власти по этому конкретному пункту, все же оно не затрагивает серьезный вопрос, который возникает из отказа в Суде присяжных. Это решение было вынесено судьей Стори. Из интересной биографии великого юриста, недавно опубликованной его сыном, мы узнаем, что вопрос о Суде присяжных не рассматривался как стоящий перед Судом; так что, по оценке самого ученого судьи, он все еще оставался открытым вопросом. Вот слова.

«Одно преобладающее мнение, которое создало большое предубеждение против этого решения, заключается в том, что оно отрицает право лица, заявленного как беглый от службы или труда, на суд присяжных. Эта ошибка возникает из предположения, что дело включает общий вопрос о конституционности Акта 1793 года. Но на самом деле такого вопроса в деле не было; и аргумент о том, что Акт 1793 года был неконституционным, потому что он не предусматривал суд присяжных в соответствии с требованиями шестой статьи Поправок к Конституции, будучи предложенным моему отцу по его возвращении из Вашингтона, он ответил, что этот вопрос не аргументировался адвокатами и не рассматривался Судом, и что он все еще будет считать его открытым».

Но каким бы ни было влияние этого решения как правила для судебной власти, оно не может остановить наш долг как законодателей. И здесь я принимаю с полным согласием язык президента Джексона в его памятном Вето в 1832 году Банка Соединенных Штатов. Его курсу противостоял авторитет Верховного суда, и вот его ответ.

«Если мнение Верховного суда охватывает всю почву этого Акта, оно не должно контролировать координированные органы этого Правительства. Конгресс, Исполнительная власть и Суд должны каждый для себя руководствоваться собственным мнением о Конституции. Каждый государственный чиновник, который принимает присягу поддерживать Конституцию, клянется, что он будет поддерживать ее так, как он ее понимает, а не так, как ее понимают другие. Столь же обязанностью Палаты представителей, Сената и Президента является решение о конституционности любого законопроекта или резолюции, которые могут быть представлены им для принятия или одобрения, как и Верховных судей, когда они могут быть представлены им для судебного решения... Авторитет Верховного суда не должен, следовательно, позволять контролировать Конгресс или Исполнительную власть, когда они действуют в своих законодательных способностях, но иметь только такое влияние, которого может заслуживать сила их рассуждений».

С этими авторитетными словами я отбрасываю эту тему. Раннее законодательство Конгресса и решения Верховного суда не могут стоять на нашем пути. Я перехожу к аргументу.

(1.) Во-первых, о власти Конгресса по этому предмету.

Конституция содержит полномочия, предоставленные Конгрессу, договоры между штатами и запреты, адресованные Нации и штатам. Договор или запрет может сопровождаться властью — но не обязательно, ибо он существенно отличается по природе. И здесь возникает единственный вопрос: предоставляет ли Конституция путем предоставления, общего или специального, Конгрессу какую-либо власть законодательствовать по предмету беглых от службы.

Вся законодательная власть Конгресса проистекает из двух различных источников: во-первых, из общего предоставления, приложенного к длинному каталогу полномочий, «издавать все законы, которые будут необходимы и надлежащи для приведения в исполнение вышеуказанных полномочий и всех других полномочий, возложенных этой Конституцией на Правительство Соединенных Штатов или на любой департамент или должностное лицо оного»; и, во-вторых, из специальных предоставлений в других частях Конституции. Поскольку положение, о котором идет речь, не появляется в каталоге полномочий и не претендует на возложение какой-либо власти на Правительство Соединенных Штатов или на любой департамент или должностное лицо оного, никакая власть законодательствовать по этому предмету не может быть получена из общего предоставления. Также никакая такая власть не может быть получена из какого-либо специального предоставления в любой другой части Конституции; ибо таковых не существует. Вывод должен быть таким, что Конгрессу не делегировано никакой власти над выдачей беглых от службы.

Во всех современных дискуссиях и комментариях Конституция постоянно оправдывалась и рекомендовалась на том основании, что полномочия, не данные Правительству, были удержаны. Если при ее первоначальных положениях какое-либо сомнение на этот счет могло существовать, оно было устранено, насколько язык мог устранить его, Десятой поправкой, которая, как мы уже видели, прямо заявляет, что «полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею для штатов, сохраняются соответственно за штатами либо за народом». Здесь, на простом тексте Конституции, я мог бы оставить этот вопрос. Но его важность оправдывает более расширенное рассмотрение в двояком свете: во-первых, в истории Конвента, раскрывающей недвусмысленное намерение его членов; и, во-вторых, в истинных принципах нашей Политической системы, которыми полномочия Нации и штатов соответственно охраняются.

Рассмотрим прежде всего историю Конвента. Статьи старой Конфедерации, принятые Континентальным конгрессом 15 ноября 1777 года, хотя и не содержали упоминаний о беглых от службы лицах, имели положения, по существу схожие с теми, что присутствуют в нашей нынешней Конституции, касающиеся привилегий граждан в отдельных штатах, выдачи беглых преступников и доверия, которое следует оказывать публичным актам штатов. Но поскольку Конфедерация не обладала полномочиями, не «делегированными в явной форме», а полномочия законодательствовать по этим вопросам делегированы не были, они были не более чем статьями договора или соглашения. Впоследствии, на Национальном конвенте, эти три положения заняли место в первом представленном проекте Конституции и были расположены в том же порядке, в котором они находились в Статьях Конфедерации. Положение, касающееся публичных актов, стояло последним. Запомните этот факт.

Когда это положение, по форме являвшееся лишь соглашением, поступило на рассмотрение Конвента, были предприняты различные попытки наделить его властными полномочиями. Это произошло в тот самый день, когда было принято положение, касающееся беглых от службы лиц. Чарльз Пинкни предложил передать его в комитет вместе с предложением о наделении властью устанавливать единообразные законы по вопросам банкротства и иностранных переводных векселей. Г-н Мэдисон высказался в пользу полномочий для исполнения судебных решений в других штатах. Гувернер Моррис в тот же день предложил передать в комитет дополнительное предложение о наделении властью «определять доказательства и юридическую силу таких актов, записей и судебных разбирательств». Среди всех этих попыток связать властные полномочия с данным соглашением ясно, что никто не предполагал, что таковые уже существуют. Это повествование ставит взгляды Конвента вне всяких сомнений.

Соглашение относительно публичных актов вместе с этими различными предложениями было передано в комитет, в который вошли г-н Рэндольф и г-н Уилсон, а председателем стал Джон Ратледж из Южной Каролины. Через несколько дней они представили соглашение с наделением Конгресса властью предписывать общими законами порядок, в котором должны доказываться такие акты. Последовала дискуссия, в ходе которой г-н Рэндольф выразил недовольство тем, что «определение полномочий правительства было настолько расплывчатым, что давало ему возможность узурпировать все полномочия штатов». Он выступал за то, чтобы не выходить за рамки Доклада, который позволяет законодательному органу предусматривать юридическую силу судебных решений. Положение соглашения с приложенными к нему полномочиями было затем принято и теперь является частью Конституции. В условиях такой заботы о сохранении «полномочий штатов», даже при рассмотрении предложения о явном наделении властью, а также при наличии четкого заявления г-на Рэндольфа о том, что он «выступал за то, чтобы не выходить за рамки Доклада», очевидно, что тогда не могла возникнуть мысль о том, что властные полномочия были связаны с «голым» положением соглашения о беглых от службы лицах.

Позднее различные положения и статьи, принятые время от времени на Конвенте, были переданы в комитет по пересмотру и упорядочению, чтобы их можно было привести к форме связного целого. Здесь было внесено еще одно изменение. Положение, касающееся публичных актов, вместе с приложенными полномочиями было изъято со своего первоначального места в конце положений соглашения и перенесено в начало статьи как отдельный раздел, в то время как другие положения соглашения, касающиеся граждан, беглых преступников и беглых от службы лиц, каждое из которых не имеет приложенных полномочий, по естественной ассоциации составляют лишь один раздел, а именно:

«Статья IV.

«Раздел 1. В каждом штате должно оказываться полное доверие и уважение публичным актам, записям и судебным разбирательствам каждого другого штата. И Конгресс может общими законами предписывать порядок, в котором такие акты, записи и разбирательства должны доказываться, а также их юридическую силу.

«Раздел 2. Граждане каждого штата имеют право на все привилегии и иммунитеты граждан в различных штатах.

«Лицо, обвиненное в любом штате в государственной измене, тяжком преступлении или ином правонарушении, которое бежит от правосудия и будет обнаружено в другом штате, должно по требованию исполнительной власти штата, из которого оно бежало, быть выдано для препровождения в штат, обладающий юрисдикцией в отношении данного преступления.

«Ни одно лицо, обязанное к службе или труду в одном штате согласно законам такового, при побеге в другой штат не должно в силу какого-либо закона или постановления последнего освобождаться от такой службы или труда, но должно быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или труд могут причитаться.

«Раздел 3. Новые штаты могут быть приняты Конгрессом в этот Союз; но ни один новый штат не должен быть образован или создан в пределах юрисдикции любого другого штата, равно как ни один штат не должен быть образован путем объединения двух или более штатов или частей штатов без согласия законодательных органов соответствующих штатов, а также Конгресса.

«Конгресс обладает властью распоряжаться территорией или иной собственностью, принадлежащей Соединенным Штатам, и принимать все необходимые правила и постановления в отношении таковых; и ничто в настоящей Конституции не должно толковаться в ущерб каким-либо притязаниям Соединенных Штатов или любого отдельного штата.

«Раздел 4. Соединенные Штаты гарантируют каждому штату в этом Союзе республиканскую форму правления и защищают каждый из них от вторжения, а по запросу законодательного органа или исполнительной власти (когда законодательный орган не может быть созван) — от внутренних беспорядков».

Вот вся статья в ее окончательном виде. Можно заметить, что третий раздел, непосредственно следующий за триадой разделов соглашений, содержит два конкретных полномочия — одно в отношении новых штатов, а другое в отношении публичной территории. Они естественно сгруппированы вместе, в то время как четвертый раздел этой же статьи, отличающийся по характеру, стоит отдельно. При отсутствии какой-либо конкретной информации только разум может определить, почему было сделано такое упорядочение. Но вывод очевиден: с точки зрения Комитета и Конвента, каждый из этих разделов отличается от других. Первый содержит соглашение с предоставлением полномочий. Второй содержит положения, каждое из которых является простым соглашением, и два из которых, как признано, были простыми соглашениями в старых Статьях Конфедерации, откуда они были заимствованы без изменения характера. Третий представляет собой двойное предоставление полномочий Конгрессу без какого-либо соглашения. Четвертый — это не просто полномочие или соглашение, и не то и другое вместе, а торжественное предписание национальному правительству выполнить важную обязанность.

Создатели Конституции были мудры и осторожны, имея основания для своих действий и понимая язык, который они использовали. Они не стали после обсуждения включать в свою работу какое-либо излишнее положение; они также не приняли без умысла ту своеобразную структуру, в которой она представлена. Добавив к соглашению о публичных актах явное предоставление полномочий, они засвидетельствовали не только свое желание наделить Конгресс такой властью, но и свое убеждение в том, что без такого явного предоставления она не существовала бы. Но если явное предоставление было необходимо в этом случае, оно было столь же необходимо во всех остальных случаях. Expressum facit cessare tacitum. Особенно, ввиду его одиозного характера, это было необходимо в случае с беглыми от службы лицами. Воздерживаясь от любого такого предоставления и затем группируя «голое» соглашение с другими подобными соглашениями, отдельно от любого предоставления полномочий, они засвидетельствовали свое намерение самым значимым образом. Они не только отказываются от любого дополнения соглашения такими полномочиями, но, чтобы сделать недопонимание невозможным, чтобы сделать уверенность двойной, чтобы исключить любой противоположный вывод, они педантично располагают положения по принципу noscitur a sociis, чтобы выделить все предоставления полномочий, но особенно чтобы сделать новое предоставление полномочий в случае с публичными актами стоящим впереди отдельно, отделенным от «голых» соглашений, с которыми оно было первоначально связано.

Таким образом, протоколы Конвента показывают, что основатели понимали необходимость полномочий в определенных случаях и после рассмотрения ревностно предоставляли их. Заключительный пример усилит аргумент. Конгресс прямо уполномочен «устанавливать единообразные правила натурализации и единообразные законы по вопросам банкротства на всей территории Соединенных Штатов». Без этого положения эти два предмета подпадали бы под контроль штатов, оставляя нацию бессильной установить единообразное правило по ним. Теперь, вместо существующего соглашения о беглых от службы лицах, было бы легко, если бы преобладало такое желание, добавить этот случай к положению о натурализации и банкротствах и уполномочить Конгресс «устанавливать единообразное правило выдачи беглых от службы лиц на всей территории Соединенных Штатов». Тогда, конечно, всякий раз, когда Конгресс брался бы за осуществление этой власти, любой контроль штатов над этим предметом был бы вытеснен. Национальное правительство было бы создано подобно Нимроду, могучему охотнику, с властью собирать охотников, подбадривать свору и направлять охоту на людей, рыская по своему усмотрению, без оглядки на границы или юрисдикции, по всем штатам. Но никто в Конвенте, ни один из безрассудных сторонников рабства, не был настолько дерзок, чтобы выдвинуть это предложение. Если бы оно было четко сделано, оно было бы столь же четко отвергнуто.

Тот факт, что положение по этому вопросу было принято единогласно, хотя и показывает, какое незначительное значение придавалось ему в той форме, которую оно в конечном итоге приняло, также свидетельствует о том, что оно не могло рассматриваться как источник национальной власти для рабства. Следует помнить, что среди членов Конвента были Гувернер Моррис, который сказал, что он «НИКОГДА не согласится поддерживать домашнее рабство», Элбридж Джерри, который считал, что мы «должны быть осторожны, чтобы НЕ давать ему никакой санкции», Роджер Шерман, который «был ПРОТИВ налога на ввозимых рабов, потому что это подразумевало, что они являются собственностью», Джеймс Мэдисон, который «считал НЕПРАВИЛЬНЫМ допускать в Конституции мысль о том, что может существовать собственность на людей», и Бенджамин Франклин, который сравнивал американских рабовладельцев с алжирскими корсарами. Перед лицом этих недвусмысленных суждений абсурдно предполагать, что эти выдающиеся граждане единогласно согласились на какое-либо положение, посредством которого национальное правительство, творение их рук, посвященное свободе, могло бы стать самым оскорбительным агентом рабства.

Столько о доказательствах из истории Конвента. Но истинные принципы нашей политической системы находятся в гармонии с этим историческим выводом; и здесь позвольте мне сказать слово о правах штатов.

Целью наших отцов было создание национального правительства и наделение его адекватными полномочиями. Они познали опасности бессилия, раздора и путаницы, затянувшиеся в неопределенные дни Конфедерации, и желали правительства, которое стало бы истинным узами Союза и эффективным органом национальных интересов внутри страны и за рубежом. Но, создавая этот орган, они полностью признавали правительства штатов. Нации были делегированы высокие полномочия, существенные для национальных интересов, но конкретные по характеру и ограниченные по количеству. За штатами и народом были зарезервированы полномочия, общие по характеру и неограниченные по количеству, не делегированные нации и не запрещенные штатам.

Целостность нашей политической системы зависит от гармонии в действиях нации и штатов. В то время как нация в своей широкой орбите является верховной, штаты движутся с равным верховенством в своих собственных. Но в силу необходимости верховенство каждого на своем месте исключает другое. Нация не может осуществлять права, зарезервированные за штатами, равно как штаты не могут вмешиваться в полномочия нации. Любое такое действие с любой стороны является узурпацией. Эти принципы были четко провозглашены г-ном Джефферсоном в 1798 году словами, часто принимаемыми с тех пор и которые должны найти признание у всех сторон.

«Что отдельные штаты, составляющие Соединенные Штаты Америки, не объединены на принципе неограниченного подчинения их общему правительству; но что посредством соглашения под стилем и названием Конституции Соединенных Штатов и поправок к ней они создали общее правительство для специальных целей, делегировали этому правительству определенные конкретные полномочия, зарезервировав за каждым штатом остаточную массу прав на собственное самоуправление; и что всякий раз, когда общее правительство присваивает неделегированные полномочия, его акты являются неавторитетными, недействительными и не имеющими силы».

Я уже сегодня в достаточной мере показал, что рабство ни в каком отношении не является национальным, что оно не входит в сферу национальной деятельности, что оно не имеет «позитивной» поддержки в Конституции и что любое толкование, несовместимое с этим принципом, было бы отвратительно чувствам ее основателей. Рабство — это местный институт, присущий штатам и находящийся под защитой прав штатов. Невозможно, не нарушая дух и букву Конституции, требовать для Конгресса каких-либо полномочий законодательствовать либо о его отмене в штатах, либо о его поддержке где бы то ни было. Невмешательство — это правило, предписанное нации. Рассматривая вопрос только в его более общих аспектах и откладывая на момент идеальные доказательства из протоколов Конвента, очевидно, что не существует национального источника, из которого мог бы исходить существующий Закон о рабах.

Но этот Закон является не только неоправданным присвоением власти нацией, он также является нарушением прав, зарезервированных за штатами. Повсюду в своих границах штаты являются особыми хранителями личной свободы. Суд присяжных и Хабеас корпус для защиты гражданина от любого посягательства входят в число их обязанностей и прав. К своему штату гражданин, когда он угнетен, может апеллировать; и он не должен встретить отказ в этой апелляции. Но этот Закон лишает его прав и лишает его штат всякой власти защитить его. Он подвергает его жалкому шансу ложных клятв, поддельных документов и податливых уполномоченных и отнимает у него всякую защиту. Теперь, если рабовладелец имеет право быть в безопасности у себя дома в пользовании рабством, то и свободный человек Севера — а каждое лицо там предполагается свободным — имеет равное право быть в безопасности у себя дома в пользовании свободой. Тот же принцип прав штатов, которым рабство защищено в рабовладельческих штатах, бросает непроницаемый щит над свободой в свободных штатах. И здесь, позвольте мне сказать, единственная гарантия для рабства в рабовладельческих штатах, как и для свободы в свободных штатах. В нынешнем фатальном ниспровержении прав штатов вы преподаете урок, который может вернуться, чтобы преследовать учителя. Заставляя национальное правительство протягивать свои руки Бриарея в свободные штаты ради рабства, вы открыто показываете, как оно может протянуть эти же сто гигантских рук в рабовладельческие штаты ради свободы. Этот урок не был преподан нашими отцами.

Здесь я заканчиваю эту ветвь вопроса. Истинные принципы нашей политической системы, история Национального конвента, естественное толкование Конституции — все учит тому, что этот Закон является узурпацией Конгрессом полномочий, которые ему не принадлежат, и нарушением прав, обеспеченных штатам. Это меч, рукоять которого находится в национальной столице, а острие — повсюду в штатах. Оружие, столь ужасное для личной свободы, нация не имеет права брать в руки.

(2.) А теперь об отказе в суде присяжных.

Допуская на момент, что Конгресс наделен властью по этому вопросу, что истина отрицает, все же Закон снова радикально неконституционен из-за отказа в суде присяжных в вопросе личной свободы и иска по общему праву. Поскольку с одной стороны есть притязание на собственность, а с другой — на свободу, и собственность, и свобода вовлечены в спор. К этому притязанию с любой стороны приложен суд присяжных.

Для меня, сэр, рассматривающего это дело в свете общего права и в сиянии свободных институтов, всегда казалось невозможным прийти к какому-либо иному выводу. Если бы язык Конституции был открыт для сомнений, чего нет, все же все презумпции права, все склонности к свободе, все внушения справедливости взывают ангельским языком за это право. Никто не сомневается, что Конгресс, если он законодательствует по этому вопросу, может допустить суд присяжных. Но если он может, то настолько подавляющим является требование справедливости, что он ДОЛЖЕН. Помимо этого, однако, вопрос определяется точной буквой Конституции.

Несколько выражений в положении о выдаче беглых от службы лиц показывают существенный характер разбирательств. Во-первых, лицо должно быть не просто обвинено, как в случае с беглыми преступниками, а фактически обязано к службе в штате, из которого оно бежало. Во-вторых, оно должно «быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или труд могут причитаться». Эти два факта, что он был обязан к службе и что его служба причиталась его истцу, прямо поставлены в спор и должны быть доказаны. Можно также наблюдать два необходимых инцидента выдачи. Во-первых, она производится в штате, где найден беглый; и, во-вторых, она восстанавливает истцу полный контроль над личностью беглого. Из этих обстоятельств очевидно, что разбирательства не могут рассматриваться в каком-либо справедливом смысле как предварительные или вспомогательные к какому-то будущему формальному суду, а как полные сами по себе, окончательные и заключительные.

Эти разбирательства определяют с одной стороны вопрос собственности, а с другой — священный вопрос личной свободы в ее наиболее трансцендентной форме — свободы не просто на день или год, а на всю жизнь, и свободы поколений, которые придут после, до тех пор, пока длится рабство. К этим вопросам Конституция двумя конкретными положениями прикладывает суд присяжных. Одно — это знакомое положение, уже приведенное: «Ни одно лицо не должно быть лишено жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры» — то есть без надлежащего судебного разбирательства с судом присяжных. Не останавливаясь на этом, я сразу перехожу к другому положению, которое еще более выразительно: «В исках по общему праву, где стоимость спора превышает двадцать долларов, право на суд присяжных должно быть сохранено». Это положение, которое не появляется в Конституции в первоначальном виде, было подсказано самим духом свободы. В конце Национального конвента Элбридж Джерри отказался подписать Конституцию, потому что, среди прочего, она устанавливала «трибунал без присяжных, Звездную палату в отношении гражданских дел». Многие объединились в его оппозиции, и по рекомендации Первого Конгресса эта дополнительная гарантия была принята в качестве поправки.

Теперь, рассматривая вопрос как вопрос собственности или личной свободы, в любой альтернативе суд присяжных обеспечен. Для этой позиции авторитета достаточно. В дебатах по Биллю о беглых рабах 1817-18 годов сенатор от Южной Каролины г-н Смит, обеспокоенный заявленным правом собственности, возражал прямо здесь, в этом зале, против передачи вопроса по судебному приказу Хабеас корпус судье без присяжных. Выступая исключительно за собственность, это были его слова.

«Это дало бы судье исключительное право решать право собственности, на которое претендует хозяин в своем рабе, вместо того чтобы судить это право судом присяжных, как предписано Конституцией. Он был бы судьей вопросов права и вопросов факта, облеченный всеми полномочиями присяжных, а также полномочиями суда. Такой принцип неизвестен в вашей системе юриспруденции. Ваша Конституция запретила его. Она сохраняет право на суд присяжных во всех случаях, где стоимость спора превышает двадцать долларов».

Но это положение неоднократно обсуждалось Верховным судом, так что его значение не открыто для сомнений. Необходимы три условия: во-первых, разбирательство должно быть «иском»; во-вторых, «по общему праву»; и, в-третьих, «где стоимость спора превышает двадцать долларов». В каждом таком случае «право на суд присяжных должно быть сохранено». Решения Верховного суда охватывают каждый из этих пунктов.

Во-первых. В деле Коэнс против Вирджинии (6 Wheaton, 407) Суд говорит: «Что такое иск? Мы понимаем это как преследование или стремление к какому-либо притязанию, требованию или запросу». Конечно, тогда «притязание» на беглого должно быть «иском».

Во-вторых. В деле Парсонс против Бедфорда и др. (3 Peters, 447), рассматривая это самое положение, Суд говорит: «Под общим правом создатели Конституции понимали... не просто иски, которые общее право признавало среди своих старых и устоявшихся разбирательств, но иски, в которых должны были быть установлены и определены законные права... В справедливом смысле Поправка вполне может быть истолкована как охватывающая все иски, которые не относятся к юрисдикции справедливости и адмиралтейства, какой бы своеобразной формы они ни принимали для урегулирования законных прав». Теперь, поскольку притязание на беглого не является иском в справедливости или адмиралтействе, а иском для урегулирования того, что называется законными правами, это должен быть «иск по общему праву».

В-третьих. В деле Ли против Ли (8 Peters, 44), по вопросу о том, была ли «стоимость спора» «одна тысяча долларов или выше», было возражено, что апеллянты, которые были просителями о свободе, не стоили одной тысячи долларов. Но Суд сказал: «Предмет спора — свобода просителей... Это не поддается денежной оценке... Мы не сомневаемся в юрисдикции Суда». Конечно, тогда, поскольку свобода выше цены, притязание на любого беглого всегда и обязательно предполагает, что «стоимость спора превышает двадцать долларов».

Благодаря этим последовательным шагам, подкрепленным решениями высшего трибунала, кажется, как на диаграмме, что право на суд присяжных обеспечено для беглого от службы лица.

Этот вывод не нуждается в дополнительном авторитете; но он получает любопытную иллюстрацию из древних записей общего права, столь знакомых и дорогих создателям Конституции. Г-н Берк в своей великолепной речи о примирении с Америкой говорит, что «в Америке было продано почти столько же комментариев Блэкстона, сколько в Англии», неся туда знание тех жизненно важных принципов свободы, которые были гордостью британской Конституции. Таким образом, проникнувшись, первый Континентальный конгресс в 1774 году провозгласил: «Что соответствующие колонии имеют право на общее право Англии и, более того, на великую и неоценимую привилегию быть судимыми своими пэрами из округи, согласно ходу этого права». Среди бед, предвещавших революцию, общее право требовалось как право по рождению.

Теперь, хотя к общему праву нельзя подходить как к источнику юрисдикции по национальной Конституции — и на этой интересной теме я воздержусь останавливаться, — ясно, что оно может быть использовано для определения значения технических терминов в Конституции, заимствованных из этого права. Это, действительно, прямо санкционировано г-ном Мэдисоном в его знаменитом Докладе 1799 года, при ограничении степени, в которой может быть использовано общее право. Таким образом, с помощью этого права мы узнаем природу суда присяжных, который, хотя и обеспечен, не описан Конституцией; также что такое аттандер, Хабеас корпус и импичмент, все технические термины Конституции, заимствованные из общего права. С помощью этого права и его сопутствующего канцлерского права мы узнаем, что такое дела по праву и справедливости, на которые распространяется судебная власть Соединенных Штатов. Эти примеры я привожу лишь для примера. Также таким же образом мы узнаем, что такое иски по общему праву.

Теперь, на принципе и авторитете, притязание на выдачу беглого раба является иском по общему праву и естественно и обязательно включено в этот класс судебных разбирательств. Это положение может быть поставлено вне всяких сомнений. И здесь, особенно, позвольте мне просить внимания всех сведущих в праве. По этому пункту, как и по любому другому в этом аргументе, я бросаю вызов запросу и ответу.

История болезненно фиксирует, что в ранние дни общего права и вплоть до позднего периода в Англии существовала система рабства, известная под названием вилленство. Раб обычно назывался вилланом, хотя в оригинальных латинских формах судебных разбирательств он назывался nativus, что подразумевало рабство по рождению. Инциденты этого состояния подробно описаны, а также взаимные средства правовой защиты хозяина и раба, все из которых регулировались общим правом. Рабы иногда тогда, как и сейчас, бежали от своих хозяев. Притязание на них после такого побега преследовалось «иском по общему праву», к которому, как и к любому иску по общему праву, обязательно прилагался суд присяжных. Блэкстон в своих комментариях, словами, которые должны были быть известны всем юристам Конвента, сказал о вилланах: «Они не могли покинуть своего лорда без его разрешения; но если они убегали или были украдены у него, могли быть ВОСТРЕБОВАНЫ и возвращены через ИСК, как звери или другая движимость». Само это слово «иск» само по себе подразумевает «иск по общему праву» с судом присяжных.

Из других источников мы узнаем точно, что это был за иск. Тот великий толкователь древнего права, г-н Харгрейв, говорит: «Наши Ежегодники и Книги записей полны форм, используемых при обосновании титула на вилланов, прикрепленных к земле». Хотя они больше не имеют практической ценности в Англии, они остаются памятниками юриспруденции и напоминаниями о варварском институте. Он так описывает средство правовой защиты хозяина по общему праву.

«Средство лорда для беглого виллана было либо через захват, либо через подачу судебного приказа Nativo Habendo, или Neifty, как его иногда называют. Если лорд захватывал, наиболее эффективным способом виллана восстановить свободу был приказ Homine Replegiando, который имел большое преимущество перед приказом Хабеас корпус. В Хабеас корпус возврат не может быть оспорен путем оспаривания правдивости его, и, следовательно, по Хабеас корпус вопрос свободы не может быть передан присяжным для суда... Но в Homine Replegiando было иначе... Истец... при оспаривании ответчиком вилленства имел ту же возможность оспаривать его, как и при предъявлении иска лордом в Nativo Habendo. Если лорд подавал Nativo Habendo и вилленство отрицалось, в каком случае шериф не мог захватить виллана, лорд должен был внести свою жалобу в суд графства; и поскольку шерифу не разрешалось судить вопрос вилленства в своем суде, лорд не мог получить никакой выгоды от приказа, не передав дело приказом Pone в Суд королевской скамьи или Суд общих тяжб».

Авторитета г-на Харгрейва достаточно. Но я намерен поставить этот вопрос вне всяких придирок. Из Дигест лорда-главного барона Коминса, который при принятии Конституции был среди классиков нашей юриспруденции, я извлекаю другое описание средства правовой защиты.

«Если лорд претендует на наследство в своем виллане, который бежит от своего лорда против его воли и живет в месте вне поместья, к которому он прикреплен, лорд должен иметь Nativo Habendo. И по такому приказу, направленному шерифу, он может захватить того, кто не отрицает себя вилланом. Но если ответчик говорит, что он свободный человек, шериф не может захватить его, но лорд должен передать приказ приказом Pone перед судьями в Эйре или в C.B., где он должен предъявить иск по нему».

Ранний писатель особого авторитета, Фитцгерберт, в своем Natura Brevium, о приказах общего права, так описывает эти разбирательства.

«Приказ de Nativo Habendo лежит для лорда, который претендует на наследство в любом виллане, когда его виллан убежал от него и остается в любом месте вне поместья, к которому он прикреплен, или когда он уходит от своего лорда против воли лорда: и приказ должен быть направлен шерифу... И шериф может захватить виллана и доставить его своему лорду, если виллан признается шерифу, что он его виллан; но если виллан говорит шерифу, что он франк, тогда кажется, что шериф не должен захватывать его: как это в реплевине, если ответчик претендует на собственность, шериф не может вернуть скот, но сторона должна подать приказ de Proprietate Probanda: и так, если виллан говорит, что он свободный человек и т.д., тогда шериф не должен захватывать его, но тогда лорд должен подать Pone, чтобы передать иск перед судьями в Суде общих тяжб или перед судьями в Эйре. Но если виллан приобретает приказ de Libertate Probanda до того, как лорд подал Pone, чтобы передать иск перед судьями, тогда этот приказ Libertate Probanda является Supersedeas лорду, чтобы он не действовал по приказу Nativo Habendo до Эйра судей или до дня, когда иск будет отложен перед судьями, и что лорд не должен захватывать виллана в это время».

Эти авторитеты применимы не только к общему вопросу свободы, но они четко рассматривают случай беглых рабов и «иски по общему праву» для их выдачи. Блэкстон говорит о вилланах, которые «убежали»; Харгрейв о «беглых вилланах»; Коминс о виллане, «который бежит от своего лорда против его воли»; и Фитцгерберт о действиях лорда, «когда его виллан убежал от него». Формы, приказы, иски, состязательные бумаги и решения в этих исках все сохранены среди прецедентов общего права. Приказы известны как оригинальные приказы, которые сторона с любой стороны, на надлежащей стадии, могла подать по праву, не доказывая оснований. Приказ Libertate Probanda для беглого раба был в такой форме:

«Libertate Probanda.

«Король шерифу и т.д. А. и Б., ее сестра, показали нам, что, поскольку они свободные женщины и готовы доказать свою свободу, Ф., претендуя на то, что они его неифы, несправедливо притесняет их; и поэтому мы приказываем вам, что если вышеупомянутые А. и Б. обеспечат вас относительно доказательства своей свободы, тогда передайте этот иск перед нашими судьями на первых ассизах, когда они прибудут в те края, потому что доказательство такого рода не принадлежит вам принимать; и тем временем заставьте вышеупомянутых А. и Б. иметь мир по этому поводу и скажите вышеупомянутому Ф., что он может быть там, если хочет, чтобы преследовать свой иск по этому поводу против вышеупомянутых А. и Б. И имейте там этот приказ. Свидетель и т.д.».

Благодаря этим различным разбирательствам, все заканчивающимся судом присяжных, личная свобода была защищена даже в нерафинированные и варварские дни раннего общего права. Любое лицо, претендующее на статус беглого раба, могло вызвать этот суд как священное право. Независимо от того, действовал ли хозяин через захват, как он мог, или через законный процесс, суд присяжных, в иске по общему праву, перед одним из высоких судов королевства, был одинаково обеспечен. В случае захвата беглый, меняя разбирательства, мог возбудить процесс против своего хозяина и апеллировать к суду и присяжным. В случае процесса хозяином бдительное право обеспечивало беглому ту же защиту. Никакой срочностью силы, никакой уловкой процесса никакое лицо, претендующее на статус раба, не могло быть обмануто в этом суде. Таково было общее право. Если его ранняя гордость, что в Англии не может быть рабов, не соответствует истине, это, по крайней мере, может быть его гордостью — что, согласно его неоспоримым принципам, свобода каждого человека была поставлена под охрану суда присяжных.

Эти вещи могут показаться нам новыми; но они должны были быть известны членам Конвента, особенно тем из Южной Каролины, под чьим влиянием было принято положение по этому предмету. Чарльз Котсворт Пинкни и г-н Ратледж изучали право в Темпле, одной из английских юридических школ. Было бы дискредитацией их, а также других ученых юристов, членов Конвента, предполагать, что они не были знакомы с принципами и прецедентами, непосредственно применимыми к этому предмету, все из которых изложены в работах признанного авторитета и в то время постоянного профессионального изучения. Лишь незадолго до этого, в деле Соммерсетта, они были самым тщательно изучены в Вестминстер-холле. В судебном усилии непревзойденной учености и возвышенности, которое само по себе оправдывает для своего автора его великое юридическое имя, г-н Харгрейв полностью сделал их известными тем, кто был мало знаком с более древними источниками. Но даже если мы могли бы предположить, что они неизвестны юристам Конвента, они не менее применимы при определении истинного значения Конституции.

Вывод ясен. Четко и неоспоримо, в Англии, стране общего права, притязание на беглого раба было «иском по общему праву», признанным «среди его старых и устоявшихся разбирательств». Ставить это под сомнение перед лицом аутентичных принципов и прецедентов нелепо. С таким же успехом можно было бы поставить под сомнение, что приказ о реплевине на лошадь или приказ о праве на землю был «иском по общему праву». Отсюда следует, что этот технический термин Конституции, прочитанный в свете общего права, естественно и обязательно охватывает разбирательства по возврату беглых рабов, если таковые установлены или допущены по Конституции. И таким образом, по букве Конституции, в гармонии с требованиями общего права, все такие лица, когда на них претендуют их хозяева, имеют право на суд присяжных.

Таков, сэр, аргумент, кратко высказанный против конституционности Закона о рабах. Многое другое я мог бы сказать по этому вопросу; многое другое по двум главным основаниям возражения, которые я занял. Но я предупрежден спешить дальше.

Выступая против этого Закона как дважды неконституционного из-за отсутствия власти у Конгресса и из-за отказа в суде присяжных, я снова нахожу себя ободренным примером наших революционных отцов в деле, которое является вехой истории. Параллель важна и полна. В 1765 году британский парламент печально известным статутом попытался извлечь деньги из колоний через гербовый сбор, в то время как определение определенных вопросов конфискации по статуту было делегировано не судам общего права, а судам адмиралтейства без присяжных. Закон о гербовом сборе, ныне проклинаемый всеми любителями свободы, имел этот масштаб и не более. Его принятие было сигналом для общего пламени оппозиции и негодования по всем колониям. Он был осужден как противоречащий британской Конституции по двум основным основаниям: во-первых, как узурпация парламентом полномочий, ему не принадлежащих, и нарушение прав, обеспеченных колониям; и, во-вторых, как отказ в суде присяжных в определенных случаях собственности.

Общественное чувство выражалось по-разному. В Бостоне в день, когда Закон должен был вступить в силу, магазины были закрыты, церковные колокола звонили, а флаги кораблей были приспущены. В Портсмуте, в Нью-Гэмпшире, колокола звонили, и друзья свободы были призваны быть готовыми к ее похоронам. В Нью-Йорке ненавистный Закон, озаглавленный «Глупость Англии и крах Америки», презрительно разносился по улицам. Отряды патриотов были организованы повсюду под названием «Сыны свободы». Купцы, вдохновленные тогда свободой, решили больше не импортировать товары из Англии до отмены Закона. Ораторы также говорили. Джеймс Отис огненным языком взывал к Великой хартии вольностей.

Из всех штатов Вирджиния — чей щит несет изображение свободы, попирающей цепи, — первой заявила о себе торжественными резолюциями, которые робкие считали «предательскими», но которые вскоре нашли отклик. Нью-Йорк последовал за ней. Массачусетс пришел следующим, говоря пером непреклонного Сэмюэля Адамса. В обращении законодательного органа к губернатору четко изложены истинные основания оппозиции Закону о гербовом сборе, совпадающие с двумя радикальными возражениями против Закона о рабах.

«Вам угодно сказать, что Закон о гербовом сборе является Актом Парламента и как таковой должен соблюдаться. Эта Палата, сэр, имеет слишком большое почтение к Верховному законодательному органу нации, чтобы ставить под сомнение его справедливую власть. Нам отнюдь не подобает дерзать устанавливать границы власти Парламента; но границы, несомненно, существуют. Мы надеемся, что можем без обиды напомнить Вашему Превосходительству о том самом тяжком приговоре отлучения, торжественно провозглашенном Церковью во имя Святой Троицы в присутствии короля Генриха III и сословий королевства против всех тех, кто должен создавать статуты ИЛИ СОБЛЮДАТЬ ИХ, БУДУЧИ СОЗДАННЫМИ, вопреки свободам Великой хартии вольностей... Хартия этой провинции наделяет Генеральную ассамблею властью создавать законы для своего внутреннего управления и налогообложения; и эта Хартия еще не была конфискована. Парламент имеет право создавать все законы в пределах своей собственной конституции... Народ жалуется, что Закон наделяет единственного судью Адмиралтейства властью судить и определять их собственность в спорах, возникающих из внутренних дел, без присяжных, вопреки самому выражению Великой хартии вольностей, что ни один свободный человек не должен быть оштрафован иначе как присягой добрых и законных людей округи... Мы глубоко сожалеем, что Парламент счел нужным принять такой акт, как Закон о гербовом сборе; мы льстим себя надеждой, что его тяготы вскоре предстанут перед ними в таком свете, который побудит их в своей мудрости отменить его; тем временем мы должны просить Ваше Превосходительство извинить нас от совершения чего-либо, чтобы помочь в исполнении его».

Так в те дни говорил Массачусетс. Параллель продолжается. Неконституционный Закон о гербовом сборе был встречен в колониях тори того времени точно так же, как неконституционный Закон о рабах встречают большие и властные числа среди нас. Хатчинсон, в то время вице-губернатор и главный судья Массачусетса, писал министрам в Англию: «Закон о гербовом сборе принят среди нас с такой пристойностью, какой можно было ожидать. Он не оставляет места для уклонения и исполнит себя сам». Подобно судьям нашего времени, в обвинениях большим жюри, он решительно оправдывал Закон и увещевал «присяжных и народ» повиноваться. Подобно губернаторам нашего времени, Бернард в своей речи законодательному органу Массачусетса требовал нерассуждающего подчинения. «Я не буду, — говорит этот британский губернатор, — входить в какое-либо исследование политики Закона... Я должен только сказать, что это Акт Парламента Великобритании; ... и я верю, что верховенство этого Парламента над всеми членами их широкой и рассеянной империи никогда не было и никогда не будет отрицаемо в этих стенах». Военные были против народа. Британский майор артиллерии в Нью-Йорке воскликнул тонами, не похожими на те, что слышны сейчас: «Я запихну марки им в глотки концом своей шпаги!». Подробный ответ Массачусетса, документ исторического величия, составленный Сэмюэлем Адамсом, был назван «бреднями кучки диких энтузиастов».

Так в те дни говорили сторонники Закона о гербовом сборе. Но их слабость вскоре стала очевидной. Перед лицом пробужденного сообщества, где дискуссия имеет свободный простор, никакие люди, хотя и поддерживаемые должностью и богатством, не могут долго поддерживать несправедливость. Землю, воду, природу они могут покорить; но истину они не могут покорить. Тонкая и могущественная против всех усилий и уловок, она наполняет каждый регион света своим величественным присутствием. Закон о гербовом сборе обсуждался и понимался. Его нарушение конституционных прав было разоблачено. Резолюциями законодательных органов и городских собраний, речами и писаниями, публичными собраниями и процессиями страна была сплочена в мирную фалангу против исполнения Закона. К этой великой цели, в пределах права и Конституции, были направлены все патриотические энергии страны.

И здесь Бостон взял на себя инициативу. Ее записи в это время полны гордых мемориалов. В формальных инструкциях своим представителям, принятых единогласно на городском собрании в Фэнейл-холле, «будучи прочитанными несколько раз и поставленными параграф за параграфом», было предписано следующее правило поведения.

«Поэтому мы считаем своим неотъемлемым долгом, в справедливости к себе и потомству, поскольку это наша несомненная привилегия, в самых открытых и нескрываемых, но пристойных и уважительных выражениях заявить о своем величайшем недовольстве этим законом: и мы считаем обязательным для вас ни в коем случае не присоединяться к каким-либо публичным мерам по поощрению и содействию в исполнении оного, но использовать свои лучшие усилия в Генеральной ассамблее, чтобы неотъемлемые, неотчуждаемые права народа этой провинции были утверждены и оправданы и оставлены в публичных записях, чтобы потомство никогда не имело причин обвинять нынешние времена в вине безропотной отдачи их».

Вирджиния ответила Бостону. Многие из ее мировых судей сдали свои комиссии, вместо того чтобы помогать в обеспечении исполнения закона или быть «инструментом в разрушении самых существенных прав и свобод своей страны».

По мере углубления оппозиции существовала естественная тенденция к вспышкам и насилию. Но это тщательно сдерживалось. Однажды в Бостоне это проявилось в беззаконии толпы. Но город на публичном собрании в Фэнейл-холле, созванном без промедления по предложению противников Закона о гербовом сборе, с Джеймсом Отисом в качестве председателя, осудил это возмущение. Стремясь к враждебности к исполнению Закона, Бостон лелеял муниципальный порядок и постоянно не одобрял все беспорядки, насилие и незаконные действия. Ее равная преданность этим двум целям вызвала похвалы и поздравления других городов. В ответе от 24 марта 1766 года на обращение жителей Плимута ее собственное сознание выполненного долга выражено так.

«Если жители этого мегаполиса предприняли оправданные и законные меры, чтобы предотвратить это несчастье, из всех других наиболее страшное, исполнение Закона о гербовом сборе, и, как необходимое средство предотвращения его, сделали какие-либо энергичные обращения для открытия таможен и судов правосудия, — если в то же время они засвидетельствовали свое свидетельство против возмутительных беспорядков и незаконных действий и дали какой-либо пример любви к миру и доброму порядку, то после сознания выполнения своего долга идет удовлетворение от встречи с одобрением любого из своих соотечественников».

Узнайте теперь из Дневника Джона Адамса результаты этой системы.

«1765 год был самым замечательным годом моей жизни. Этот огромный двигатель, созданный британским парламентом для разрушения всех прав и свобод Америки, — я имею в виду Закон о гербовом сборе, — поднял и распространил по всему континенту дух, который будет записан к нашей чести для всех будущих поколений. В каждой колонии, от Джорджии до Нью-Гэмпшира включительно, распространители марок и инспекторы были вынуждены непреодолимой яростью народа отречься от своих должностей. Таково и столь всеобще было негодование народа, что каждый человек, который осмелился говорить в пользу марок или смягчить отвращение, в котором они держатся, как бы велики ни были его способности и добродетели прежде, или каково бы ни было его состояние, связи и влияние, был виден погружающимся во всеобщее презрение и позор».

Закон о гербовом сборе стал мертвой буквой. На заседании парламента были представлены многочисленные петиции с призывом к его немедленной отмене. Франклину, находившемуся в то время в Англии, во время дачи его знаменитых показаний перед Палатой общин был задан вопрос, считает ли он, что народ Америки подчинится этому Закону, если он будет «смягчен». Его краткий, решительный ответ был: «Нет, никогда, если только не будет принужден силой оружия». Чатем, ослабленный болезнью, но могучий в своем красноречии, воскликнул незабвенными словами: «Джентльмен говорит нам, что Америка упряма, что Америка почти в открытом восстании. Сэр, я радуюсь, что Америка оказала сопротивление. Три миллиона людей, настолько лишенных всех чувств свободы, чтобы добровольно согласиться стать рабами, были бы подходящими орудиями для того, чтобы сделать рабами остальных... Американцы были обижены; они были доведены до безумия несправедливостью... В целом, я позволю себе сказать Палате, каково на самом деле мое мнение. Оно состоит в том, чтобы Закон о гербовом сборе был отменен, абсолютно, полностью и немедленно». Он был отменен. Менее чем через год после своего первоначального принятия, осужденный и дискредитированный, он был изгнан из Свода законов. В склепе истории, среди нечистот Прошлого, он теперь гниет. Туда же должен последовать и Закон о рабах.

Сэр, рассматривая Закон о гербовом сборе беспристрастно и осторожно, свободным от неприязни того времени, невозможно не увидеть, что, хотя он был грубо неконституционным, он был в лучшем случае лишь посягательством на гражданскую свободу, а не на личную свободу. Существовал несправедливый налог в несколько пенсов, с возможностью наложения штрафа единоличным судьей без присяжных; но ни одно положение этого Закона не посягало на личную свободу какого-либо человека. Ни один свободный человек не мог быть схвачен по нему как раб. Такой Закон, хотя и справедливо ненавистный каждому любителю Конституционной Свободы, не может рассматриваться с чувствами отвращения, вызываемыми статутом, который посягает на личную свободу каждого человека и по которому любой свободный человек может быть схвачен как раб. Сэр, ставя Закон о гербовом сборе рядом с Законом о рабах, я совершаю несправедливость по отношению к этому порождению британской тирании. Оба нарушают важные права: один — право собственности; другой — жизненно важное право всех, которое относится к другим правам как душа к телу, — право человека на самого себя. Оба осуждаются; но их относительное осуждение должно измеряться их относительным характером. Поскольку Свобода — это больше, чем собственность, поскольку Человек выше доллара, который он зарабатывает, поскольку небо, к которому мы все стремимся, выше земли, где должно оставаться всякое накопление богатства, так и права, на которые посягает Американский Конгресс, выше тех, на которые когда-то посягал Британский парламент. И именно в этой степени история должна осуждать Закон о рабах больше, чем Закон о гербовом сборе.

Сэр, я мог бы здесь остановиться. Достаточно в этом месте и по этому случаю показать неконституционность этого постановления. Ваш долг начинается немедленно. Все законодательство, враждебное основному закону страны, должно быть отменено без промедления. Но аргумент еще не исчерпан. Даже если бы этот Закон мог претендовать на какую-либо юридическую силу или оправдание в рамках Конституции, чего он не может, он лишен той существенной поддержки в Общественной Совести Штатов, где он должен исполняться, которая является жизнью всякого закона и без которой любой закон должен стать мертвой буквой.

Сенатор из Южной Каролины (г-н Батлер) был прав, когда в начале сессии он прямо сказал, что закон, который может быть исполнен только с помощью штыка, не является законом. Сэр, бессмысленно полагать, что Акт Конгресса становится эффективным просто путем соблюдения форм законодательства. Необходимо нечто большее. Закон должен находиться в гармонии с преобладающими общественными настроениями сообщества, на которое он распространяется. Я не имею в виду, что необходима сердечная поддержка каждого человека или каждой небольшой местности; но я имею в виду, что общественные чувства, общественные убеждения, общественная совесть не должны быть затронуты, уязвлены, растерзаны каждой попыткой его исполнения. Со всем этим он должен быть настолько в гармонии, чтобы, подобно законам, которыми охраняются собственность, свобода и жизнь, он мог применяться обычным порядком судов, не подвергая опасности общественный мир и не шокируя порядочных людей. Если это верно как общее правило, если общественная поддержка и сочувствие существенны для жизни всякого закона, то это особенно верно в отношении постановления, которое касается важных и чувствительных прав Личной Свободы. В соответствии с этим принципом Законодательное собрание Массачусетса в 1850 году официальной резолюцией заявило с исключительным единодушием:

«Мы считаем своим долгом Конгресса принимать в отношении этого только такие законы, которые будут поддержаны общественными настроениями Свободных Штатов, где такие законы должны исполняться».

Обязанность учитывать эти настроения была признана Вашингтоном. Будучи Президентом Соединенных Штатов, ближе к концу своего срока, он пытался вернуть рабыню, бежавшую в Нью-Гэмпшир. Его собственноручное письмо г-ну Уипплу, сборщику налогов в Портсмуте, датированное Филадельфией, 28 ноября 1796 года, которое я сейчас держу в руках и которое никогда ранее не видело света, после описания беглянки и особого выражения желания «ее госпожи», миссис Вашингтон, о ее возвращении, использует следующий решительный язык:

«Я не имею в виду, однако, этим запросом, чтобы были использованы такие насильственные меры, КОТОРЫЕ ВЫЗВАЛИ БЫ ТОЛПУ ИЛИ БЕСПОРЯДКИ, ЧТО МОГЛО БЫ СЛУЧИТЬСЯ, ЕСЛИ У НЕЕ ЕСТЬ СТОРОННИКИ, ИЛИ ДАЖЕ НЕПРИЯТНЫЕ ОЩУЩЕНИЯ В УМАХ БЛАГОРАЗУМНЫХ ГРАЖДАН. Скорее, чем допустить что-либо из этого, я бы вовсе отказался от ее услуг — а также от примера, который имеет бесконечно большее значение».

Джордж Вашингтон.

Г-н Уиппл в своем ответе, датированном Портсмутом, 22 декабря 1796 года, собственноручную копию которого я имею, признает правило Вашингтона.

«Теперь, сэр, согласно вашему желанию, я отправлю ее в Александрию, если это будет осуществимо без последствий, которые вы исключаете, — возбуждения беспорядков или толпы, или создания неприятных ощущений в умах благоразумных лиц. Первое нельзя рассчитать заранее; оно будет зависеть от общественного мнения момента или обстоятельств, которые могут возникнуть в ходе сделки. Последнее можно выяснить и оценить, побеседовав с такими лицами, не раскрывая причины. Насколько у меня была возможность, я вижу, что по этому вопросу существуют разные мнения».

Беглянка так и не была возвращена, но дожила на свободе до глубокой старости, вплоть до недавнего времени, как памятник справедливому снисхождению того, кого мы метко называем Отцом своего Отечества. Правда, он добивался ее возвращения. Мы должны сожалеть об этом и найти этому оправдание. В то время он был рабовладельцем. Часто высказываясь с разной степенью силы против Рабства и обещая свое голосование за его отмену, он не видел этого зла так, как видел его в конце жизни, в озарении иной сферы. От этого поступка Вашингтона, все еще находившегося под влиянием политики мира, я апеллирую к Вашингтону, пишущему свое завещание. От Вашингтона на земле я апеллирую к Вашингтону на небесах. Не пытайтесь его именем оправдать какие-либо подобные усилия. Его смерть выше его жизни. Его последнее завещание отменяет его власть как рабовладельца. Как бы он ни выглядел перед людьми, он предстал перед Богом только как освободитель своих рабов. Благодарный за этот пример, я также благодарен за то, что, будучи рабовладельцем и добиваясь возвращения беглянки, он оставил в постоянной записи правило поведения, которое, если будет принято его страной, сделает Охоту на рабов невозможной. Риск беспорядков, или толпы, или «даже неприятных ощущений в умах благоразумных граждан» должен предотвратить любое подобное преследование.

Сэр, существующий Закон о рабах не может быть исполнен без нарушения завета Вашингтона. Не просто «неприятные ощущения благоразумных граждан», но ярость, шум, смятение, толпа, беспорядки, насилие, смерть изливаются из его роковых переполненных источников:

"Hoc fonte derivata clades

In patriam populumque fluxit."[197]

Не происходит ни одного случая, который не ставил бы под угрозу общественный мир. Рабочих жестоко вырывают с мест, к которым они привязаны годами успешного труда; мужей похищают у жен, а родителей у детей. Везде беспорядки — в Детройте, Буффало, Гаррисберге, Сиракузах, Филадельфии, Нью-Йорке, Бостоне. В Буффало беглеца жестоко ударили бревном о раскаленную печь, и его фиктивный суд начался, пока кровь еще сочилась из его раненой головы. В Сиракузах он был спасен внезапной толпой; так же и в Бостоне. В Гаррисберге беглец был застрелен; в Кристиане был застрелен Охотник на рабов. В Нью-Йорке беспрецедентное волнение, всегда с неопределенными последствиями, сопровождало каждый случай. Снова в Бостоне беглец, согласно полученным сообщениям, был сначала схвачен под низким предлогом, что он преступник; арестован только после смертельной борьбы; охранялся офицерами, действующими в нарушение законов Штатов; судим в здании суда, опоясанном цепями, вопреки Общему праву; наконец, выдан Рабству путем попрания уголовного процесса Штата, под конвоем, снова в нарушение законов Штата, в то время как кафедры дрожали, а весь народ, не просто «неприятно ощущая», но раздуваясь от едва сдерживаемого негодования, хотя ради порядка и спокойствия без насилия, стал свидетелем постыдной катастрофы.

Угнетение со стороны индивида отвратительно; но угнетение законом хуже. Тяжело и непостижимо, когда закон, к которому гражданин естественно обращается за защитой, сам становится постоянной угрозой. Когда меч занимает место щита, отчаяние опускается, как облако. Монтескье описал эту самую жестокую тиранию, когда сказал, что человек тонет от той самой доски, на которой он думал спастись. И Моисей разоблачает родственную суровость, когда в заповеди израильтянам таинственно предписывает: «Не вари козленка в молоке матери его». Увы! Каждая жертва в форме закона — это лишь повторение этого запрещенного преступления. Жертва — это невинный козленок, а закон — это молоко его матери.

С каждой попыткой применения Закона о рабах он постоянно становится все более отвратительным, особенно в своем влиянии на агентов, которых он привлекает. К смоле нельзя прикоснуться, не осквернившись, и все, кто отдается этой работе, кажутся сразу и бессознательно теряющими лучшую часть человека. Дух закона переходит в них, как дьяволы вошли в свиней. Выскочки-комиссары, просто грибы судов, соревнуются и пересоревнуют друг друга. То неприличной поспешностью, то суровостью манер, то отказом в доказательствах, то ограничением защиты, а то открытой, вопиющей несправедливостью они делают ненавистный Закон еще более ненавистным. Милосердие, благодать и справедливость умирают в его присутствии. Все это наблюдается миром. Не происходит ни одного случая, который не терзал бы души порядочных людей, вызывая слезы сочувствия на глазах и те другие благородные слезы, которые «патриоты проливают над умирающими законами».

Сэр, я буду говорить откровенно. Если есть исключение из этого чувства, то оно будет найдено главным образом у особого класса. Печальный факт, что «торговый интерес» в непростительном эгоизме дважды в английской истории хмурился на попытки подавить зверства Алжирского рабства, что он стремился сорвать великое усилие Уилберфорса по отмене африканской работорговли и что путем грязного компромисса при формировании нашей Конституции он освободил ту же ненавистную, бросающую вызов Небесам торговлю от американского суда. И теперь представители этого «интереса», забыв, что Коммерция рождена Свободой, присоединяются к охоте на Раба. Но великое сердце народа отшатывается от этого постановления. Оно бьется за беглеца и радуется его спасению. Сэр, я говорю вам факты. Литература эпохи вся на его стороне. Песни, более могущественные, чем законы, за него. Поэты с мелодичными голосами поют за Свободу. Кто мог бы настроиться на Рабство? Те, кто формирует постоянное мнение страны, кто лепит нашу молодежь, чьи слова, упавшие в душу, являются зачатками характера, молят за Раба. И теперь, сэр, узрите нового и небесного союзника. Женщина, вдохновленная христианским гением, выходит на арену, как еще одна Жанна д'Арк, и с поразительной силой захватывает народное сердце. То тая до слез, то вдохновляя на ярость, ее работа повсюду затрагивает совесть и делает Охотника на рабов еще более ненавистным. За короткий период было уже распространено почти сто тысяч экземпляров «Хижины дяди Тома». Но этот необычайный и внезапный успех, превосходящий все другие примеры в анналах литературы, нельзя рассматривать иначе как триумф гения. Гораздо лучше, это свидетельство народа, беспрецедентным актом, против Законопроекта о беглых рабах.

На этих вещах я останавливаюсь как на стимулах и признаках существующих общественных настроений, делающих этот Закон практически недействующим, за исключением случаев, когда он является огромным орудием ужаса. Сэр, эти настроения справедливы. Даже в землях Рабства работорговец презирается как низкий персонаж, от которого отворачиваются; и может ли Охотник на рабов пользоваться большим уважением, преследуя свою добычу в земле Свободы? В ранней Европе, в варварские времена, когда преобладало Рабство, Охотничий господин — nachjagender Herr, как называли его немцы, — вызывал отвращение. И это было не все. Беглеца приветствовали в городах и защищали от преследования. Иногда месть ждала Охотника. По сей день в Ревеле, ныне русском городе, гордо хранится меч, которым был обезглавлен Охотничий барон, который в нарушение муниципальных прав этого места схватил беглого раба. Как бы враждебно ни относились к этому Закону наши общественные настроения, он не демонстрирует подобного трофея. Законы Штата Массачусетс были нарушены при захвате беглого раба; но никакой меч, подобный мечу Ревеля, сейчас не висит в Бостоне.

Я сказал, сэр, что эти настроения справедливы. И разве это не так? Каждое бегство из Рабства неизбежно и инстинктивно пробуждает уважение всех, кто любит Свободу. Усилие, хотя и безуспешное, обнаруживает мужество, мужественность, характер. Ни одна история не читается с большим интересом, чем история нашего собственного Лафайета, когда, будучи поддержанным галантным южнокаролинцем, вопреки деспотическим австрийским указам, родственным нашему Закону о рабах, он стремился бежать из ольмюцких оков. Литература останавливается с ликованием над борьбой Сервантеса, великого испанца, будучи рабом в Алжире, за возвращение свободы, за которую он заявил своим товарищам: «мы должны рисковать самой жизнью, ибо Рабство — величайшее зло, которое может выпасть на долю человека». Наука во всех своих многообразных триумфах пульсирует гордостью и восторгом от того, что Араго, астроном и философ — также преданный республиканец — был спасен из варварского Рабства, чтобы стать одним из ее величайших сыновей. Религия безмятежно радуется, с невыразимой радостью, окончательному спасению Викентия де Поля. На общественной площади Туниса, выставленный на осмотр торговцев человеческой плотью, этот прославленный француз был подвергнут всяческой низости обращения, принуждаемый, как лошадь, открывать рот, показывать зубы, рысить, бегать, демонстрировать свою силу в поднятии тяжестей, а затем, как лошадь, законно продан на открытом рынке. Переходя от хозяина к хозяину, после длительного рабства он добился своей свободы и, вернувшись во Францию, начал ту блистательную карьеру милосердия, благодаря которой он помещен среди великих имен Христианства. Принцы и ораторы расточали панегирики этому беглому рабу, и в знак уважения к его необычайным добродетелям Католическая церковь ввела его в сонм Святых.

Меньше гением или выдающейся службой, чем страданиями, беглые рабы нашей страны теперь восхваляются. Ради них пробуждается каждое чувство человечности.

"Who could refrain,

That had a heart to love, and in that heart

Courage to make his love known?"

Грубыми и невежественными они могут быть; но в самих своих усилиях ради Свободы они заявляют о родстве со всем, что было благородного в Прошлом. У романтики нет историй более захватывающего интереса. Классическая древность не сохранила примеров приключений и испытаний, более достойных славы. Они среди героев нашей эпохи. Среди них есть те, чьи имена будут храниться в анналах их расы. Красноречивым голосом они сделали многое, чтобы их обиды стали известны и чтобы обеспечить уважение мира. История скоро одолжит свое карающее перо. Запрещенные вами при жизни, они будут запрещать вас во все времена. Сэр, суд уже начинается. Праведные общественные настроения парализуют ваше постановление.

А теперь, сэр, давайте рассмотрим поле, которое мы прошли. Мы видели, что любой компромисс, окончательно закрывающий обсуждение Рабства по Конституции, является тираническим, абсурдным и бессильным; что, поскольку Рабство может существовать только в силу позитивного закона, и поскольку оно не имеет такой позитивной поддержки в Конституции, оно не может существовать в рамках национальной юрисдикции; что Конституция нигде не признает собственность на человека и что, согласно ее истинному толкованию, Свобода, а не Рабство, является национальной, в то время как Рабство, а не Свобода, является секциональным; что в этом духе Национальное правительство было впервые организовано при Вашингтоне, сам являвшемся Аболиционистом, окруженном Аболиционистами, в то время как вся страна, своей Церковью, своими Колледжами, своей Литературой и всеми своими лучшими голосами, была объединена против Рабства, и национальный флаг в то время нигде на Национальной Территории не покрывал ни одного раба; более того, что Национальное правительство является Правительством делегированных полномочий, и, поскольку среди них нет полномочий поддерживать Рабство, этот институт не может быть национальным, и Конгресс не может каким-либо образом законодательствовать от его имени; и, наконец, что установление этого принципа является истинным путем мира и безопасности для Республики. Рассматривая затем положение о выдаче беглецов от службы, мы видели, что оно не было одним из первоначальных компромиссов Конституции; что оно было введено с опозданием и с колебаниями, и принято без особого обсуждения, в то время как тогда и в течение долгого периода после этого оно рассматривалось со сравнительным безразличием; что недавний Закон о рабах, хотя во многом неконституционный, особенно таков по двум основаниям — во-первых, как узурпация Конгрессом полномочий, не предоставленных Конституцией, и нарушение прав, обеспеченных Штатам, и, во-вторых, как отказ в Суде присяжных в вопросе Личной Свободы и иске по Общему праву; что его вопиющая неконституционность находит прототип в британском Законе о гербовом сборе, которому наши отцы отказались подчиняться как неконституционному по двум параллельным основаниям — во-первых, потому что это была узурпация Парламентом полномочий, не принадлежащих ему по Британской Конституции, и нарушение прав, принадлежащих Колониям, и, во-вторых, потому что это был отказ в Суде присяжных в определенных случаях собственности; что, поскольку Свобода гораздо выше собственности, так и возмущение, совершенное Американским Конгрессом, гораздо выше того, что было совершено Британским парламентом; и, наконец, что Закон о рабах не имеет той поддержки в общественных настроениях Штатов, где он должен исполняться, которая является жизнью всякого закона и которой требуют благоразумие и завет Вашингтона.

Сэр, до сих пор я излагал возражения против этого Закона и ложные толкования, из которых он возник. Но меня спрашивают, что я предлагаю в качестве замены законодательства, которое я осуждаю. Свободно отвечаю. Это можно найти в правильном понимании положения Конституции, в рамках которого происходит это обсуждение. Посмотрите на него в двойном свете Разума и Свободы, и мы не сможем ошибиться в точном объеме его требований. Вот это положение:

«Никакое лицо, удерживаемое на службе или работе в одном Штате, согласно законам оного, бежавшее в другой, не должно вследствие какого-либо закона или постановления в оном быть освобождено от такой службы или работы, но должно быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или работа может быть причитаться».

Из самого используемого языка очевидно, что это просто договор между Штатами, с запретом для Штатов, не дающий никаких полномочий Нации. В своем естественном значении это договор. Согласно примерам других стран и принципам юриспруденции, это договор. Соглашения об экстрадиции беглецов обычно были договорами. За исключением случаев прямых обязательств по договору, ни одна нация не обязана выдавать беглецов. Особенно это было в случае с беглецами ради Свободы. В средневековой Европе города отказывались признавать это обязательство в пользу лиц, даже находящихся под одним Национальным правительством. В 1531 году, когда Нидерланды и Испания были объединены под властью Карла Пятого, Верховный совет Мехелена отклонил заявление Испании о выдаче беглого раба. Только прямым договором это могло быть обеспечено. Но положение Конституции было заимствовано из Ордонанса Северо-Западной Территории, который прямо объявлен договором; и этот Ордонанс, окончательно составленный Натаном Дейном, был сам заимствован, в отличительной черте, из ранних институтов Массачусетса, среди которых, еще в 1643 году, был договор подобного рода с другими Штатами Новой Англии. Таким образом, это положение является договором по языку, по природе, по всей своей истории; как мы уже видели, это договор согласно намерениям наших отцов и духу наших институтов.

Как договор, его исполнение зависит исключительно от Штатов, без какого-либо вмешательства Нации. Каждый Штат, осуществляя собственное суждение, будет определять для себя точный объем принятого обязательства. Как договор в ущерб Свободе, он должен толковаться строго во всех отношениях, склоняясь всегда в пользу Свободы и избегая любого значения, не являющегося явно необходимым, которое отнимает важные личные права; помня, что стороны, к которым он применим, рассматриваются как «лица», конечно, со всеми правами «лиц» по Конституции; особенно помня энергичную максиму Общего права, рано провозглашенную Фортескью, что «тот должен быть признан нечестивым и жестоким, кто не благоприятствует Свободе»; а также полностью принимая, в букве и духе, как подобает справедливому народу, правило великого Комментатора, что «закон всегда готов ухватиться за что угодно в пользу Свободы». С этим ключом истинное толкование естественно и легко.

Коротко говоря, Штатам запрещено любое «закон или постановление», по которому любое «лицо», сбежавшее от «службы или работы», может быть освобождено от оной, и по установлении требования на такую «службу или работу» оно должно быть «выдано». Но способ, которым требование должно быть рассмотрено и определено, не указан. Все это очевидно находится под контролем каждого Штата. Это может быть в силу прямого законодательства; в этом случае любое Законодательное собрание, справедливо заботящееся о Личной Свободе, окружило бы беглеца каждым щитом Закона и Конституции. Но здесь факт, чреватый Свободой, должен быть старательно соблюден. Имя Раб — эта литания обид и горя — не появляется в пункте. Здесь нет недвусмысленной фразы, неспособной к двойному смыслу, — нет «позитивного» языка, применимого только к рабам и исключающего все другие классы, — нет слова той абсолютной определенности во всех деталях, которая запрещает любое толкование, кроме толкования Рабства, и делает невозможным «ухватиться за что угодно в пользу Свободы». Ничего подобного здесь нет. Но, переходя от этого, — «нечестиво и жестоко» отрекаясь на мгновение от всех склонностей к Свободе, — отказываясь «ухватиться за что угодно в пользу Свободы», — оставляя заветную идею Отцов, что было «неправильно допускать в Конституцию идею о том, что может быть собственность на людей», — и, перед лицом этих повелевающих принципов, предполагая две вещи — во-первых, что в уклончивом языке этого пункта Конвенция, какова бы ни была цель отдельных членов, действительно имела в виду беглых рабов, что иногда ставится под сомнение, и, во-вторых, что, если они так намеревались, используемый язык может быть юридически признан справедливо применимым к беглым рабам, что часто и решительно отрицается, — тогда все разбирательство, без какого-либо прямого законодательства, может быть оставлено древним и подлинным формам Общего права, знакомым составителям Конституции и достаточным для случая. Если беглец будет схвачен без процесса, он будет иметь право немедленно на свой судебный приказ de Homine Replegiando, в то время как хозяин, прибегая к процессу, может найти свое средство правовой защиты в судебном приказе de Nativo Habendo, каждый из которых требует суда присяжных. Если из-за невежества или отсутствия применения эти процессы дремали в нашей стране, все же они принадлежат к великому арсеналу Общего права и продолжают, подобно другим древним судебным приказам, tanquam gladius in vagina, быть готовыми к применению при первой необходимости. Они принадлежат к гарантиям гражданина. Но в любом случае, и в любой альтернативе, разбирательство было бы «иском по Общему праву», с Судом присяжных; и священным долгом суда было бы, согласно всем формам и надлежащим задержкам Общего права, рассмотреть дело на основе доказательств, строго применять все защитные правила доказательств и особенно требовать строгих доказательств, компетентными свидетелями при перекрестном допросе, что лицо, на которое заявлено требование, удерживалось на службе, что его служба причиталась истцу, что он сбежал из Штата, где такая служба причиталась, а также доказательств законов Штата, согласно которым он удерживался. Более того, к Судам каждого Штата должна принадлежать детерминация вопроса, к какому классу лиц, согласно справедливым правилам толкования, фраза «лицо, удерживаемое на службе или работе» строго применима.

Таково это много обсуждаемое положение. Рабовладельческие Штаты при формировании Конституции не предлагали, как в случаях Натурализации и Банкротства, уполномочить Национальное правительство установить единое правило для выдачи беглецов от службы по всем Соединенным Штатам; они не просили Национальное правительство каким-либо образом брать на себя эту службу; они не осмелились оскорбить страну, и особенно Северные Штаты, каким-либо таким утверждением ненавистной претензии. Они были довольны, под санкциями договора, оставить это на усмотрение общественных настроений Штатов. Там, я настаиваю, это должно оставаться.

Г-н Президент, я занял много времени; но великий предмет все еще простирается перед нами. Остается еще один пункт, который я не должен оставлять нетронутым и который справедливо принадлежит к заключению. Закон о рабах нарушает Конституцию и шокирует Общественную Совесть. Со скромностью, и все же с твердостью, позвольте мне добавить, сэр, он оскорбляет Божественный Закон. Никакое такое постановление не имеет права на поддержку. Поскольку престол Божий выше всякого земного престола, так и его законы и статуты выше всех законов и статутов человека. Ставить их под сомнение — значит ставить под сомнение самого Бога. Но предполагать, что человеческие законы выше сомнения — значит претендовать на непогрешимость для их подверженных ошибкам авторов. Предполагать, что они всегда соответствуют законам Божьим — значит самонадеянно и нечестиво возвышать человека даже до равенства с Богом. Ясно, что человеческие законы не всегда находятся в таком соответствии; и они никогда не могут быть вне сомнения со стороны каждого индивида. Там, где конфликт открыт, как если бы Конгресс приказал совершить убийство, роль совести как окончательного арбитра бесспорна. Но в каждом конфликте та же царственная роль принадлежит ей. Никакой земной властью она не может быть свергнута. Каждый человек после тревожного исследования, без спешки, без страсти, торжественно для себя должен решить этот великий спор. Любое другое правило приписывает непогрешимость человеческим законам, ставит их вне сомнения и низводит всех людей к бездумному, пассивному послушанию.

Согласно Св. Августину, несправедливый закон не кажется законом: Lex esse non videtur quæ justa non fuerit. И великие Отцы Церкви, принимая эти слова, открыто заявляют, что несправедливые законы не являются обязательными. Иногда их называют «беззаконием», а не законом; иногда «насилием», а не законами. И здесь снова совесть каждого человека является окончательным арбитром. Но этот возвышенный принцип не ограничивается Церковью. Раньше Церкви возвышенный Язычник провозгласил ту же истину. После негодования на ту величайшую глупость, которая нашла бы правило справедливости в человеческих институтах и законах, а затем спрашивая, справедливы ли законы тиранов просто потому, что они законы, Цицерон заявляет, что если эдикты народных собраний, указы принцев и решения судей составляют право, то может быть право грабить, право совершать прелюбодеяние, право составлять поддельные завещания; тогда как он не колеблясь говорит, что пагубные и ядовитые статуты не могут иметь больше прав на название закона, чем кодексы разбойников; и он заключает, словами столь же сильными, как у Св. Августина, что несправедливый закон ничтожен. Мастер философии в ранней Европе, интеллектуально известный, красноречивый Абеляр, в латинских стихах, адресованных своему сыну, ясно выражает всеобщее предписание:

"Jussa potestatis terrenæ discutienda:

Cœlestis tibi mox perficienda scias.

Si quis divinis jubeat contraria jussis,

Te contra Dominum pactio nulla trahat."[209]

Повеления земной власти подлежат обсуждению; повеления Небес должны быть исполнены немедленно; и мы не должны позволять увлечь себя никаким договором в противостояние Богу. Таково правило морали. Такова также, устами судей и мудрецов, гордая декларация английского права, откуда происходит наше собственное. В этом убеждении патриоты пренебрегали несправедливыми приказами, и мученики умирали.

А теперь, сэр, правило рекомендуется нам. Добрый гражданин, который видит перед собой дрожащего беглеца, не виновного ни в каком преступлении, преследуемого, затравленного как зверь, в то время как он молится о христианской помощи и избавлении, а затем читает требования этого Закона, наполняется ужасом. Вот деспотическое повеление «оказывать помощь и содействие в быстром и эффективном исполнении этого закона». Снова позвольте мне говорить откровенно. Не опрометчиво я бы выступил против любого требования закона. Эту серьезную ответственность я бы не взял на себя легкомысленно. Но здесь путь долга ясен. Высшим Законом, который повелевает мне не совершать несправедливости, всеобъемлющим Христианским Законом Братства, Конституцией, которую я поклялся поддерживать, я обязан не подчиняться этому акту. Никогда, ни в каком качестве, я не могу оказать добровольную помощь в его исполнении. Боли и наказания я вынесу, но этого великого зла я не сделаю. «Где я не могу подчиниться активно, там я готов лечь и страдать, что они сделают со мной»: таково было восклицание того, кому мы обязаны «Путем Пилигрима», находясь в тюрьме за неповиновение земному статуту. Лучше страдать от несправедливости, чем совершать ее. Лучше жертва, чем орудие зла. Лучше даже бедный раб, возвращенный в рабство, чем несчастный Комиссар.

Существует, сэр, исторический инцидент, который предполагает параллель и дает урок верности. Под триумфальными усилиями того Апостольского иезуита, Св. Франциска Ксаверия, большое количество японцев, достигавшее двухсот тысяч — среди них принцы, генералы и цвет знати — были обращены в Христианство. Впоследствии, среди безумия гражданской войны, возникло религиозное преследование, и смертная казнь была объявлена всем, кто отказался растоптать изображение Искупителя. Это был Языческий закон Языческой земли. Но восхищенный историк записывает, что из множества обращенных едва ли один был виновен в этом отступничестве. Закон человека был сведен на нет. Тюрьма, пытки, смерть были предпочтительнее. Так этот народ отказался топтать нарисованное изображение. Сэр, множество среди нас будет не менее стойким в отказе топтать живое изображение своего Искупителя.

Наконец, сэр, ради мира и спокойствия, перестаньте шокировать Общественную Совесть; ради Конституции, перестаньте осуществлять власть, нигде не предоставленную и нарушающую незыблемые права, прямо обеспеченные. Оставьте этот вопрос там, где он был оставлен нашими отцами при формировании нашего Национального правительства — под абсолютным контролем Штатов, назначенных стражей Личной Свободы. Отмените это постановление. Пусть его ужасы больше не бушуют по всей стране. Помня о смиренных, которых он преследует, помня о порядочных людях, озадаченных его требованиями, во имя Милосердия, во имя Конституции, отмените это постановление, полностью и без промедления. Есть пример Вашингтона; следуйте ему. Там также есть слова Восточного благочестия, самые трогательные и полные предупреждения, которые говорят всему человечеству, и теперь особенно нам: «Остерегайтесь стонов раненых душ, так как внутренняя язва в конце концов прорвется. Не угнетайте до крайности ни одного сердца; ибо одинокий вздох имеет силу перевернуть целый мир».

СНОСКИ

[1] Напечатано после этого Обращения в Истории Ньютона, Фрэнсис Джексон, (Бостон, 1854), стр. 336.

[2] Американские архивы, 4-я серия, Том I, кол. 1038.

[3] Американские архивы, 4-я серия, Том I, кол. 1135, 1136.

[4] Краткий взгляд на права Британской Америки: Американские архивы, 4-я серия, Том I, кол. 696. Мемуары, переписка и сборник сочинений Джефферсона, Том I, стр. 111; Сочинения, Том I, стр. 135.

[5] Дебаты Мэдисона, стр. 1263.

[6] Там же, стр. 1429.

[7] Письмо Роберту Моррису, 12 апреля 1786 г.: Сочинения, под ред. Спаркса, Том IX, стр. 159.

[8] Анналы Конгресса, 1-й Конгресс, 2-я сессия, 1197, 1198.

[9] Заметки о Вирджинии, Вопрос XVIII.

[10] «При размышлении о причинах, которые могут нарушить наш Союз, возникает серьезная озабоченность тем, что были предоставлены какие-либо основания для характеристики партий по географическим признакам, Северные и Южные, Атлантические и Западные; откуда проектирующие люди могут попытаться возбудить веру в то, что существует реальная разница местных интересов и взглядов. Одним из приемов партии для приобретения влияния в определенных округах является искажение мнений и целей других округов. Вы не можете слишком сильно защитить себя от ревности и горечи, которые возникают из этих искажений; они имеют тенденцию делать чуждыми друг другу тех, кто должен быть связан братской любовью». — Прощальное обращение: Сочинения, под ред. Спаркса, Том XII, стр. 221.

[11] Roberts v. City of Boston, 5 Cushing R., 206.

[12] Общие законы Массачусетса, 1855, гл. 256, сек. 1.

[13] Часть II, гл. 4, стр. 23.

[14] Речь о законопроекте об Орегоне, 27 июня 1848 г.: Работы, Том IV, стр. 507, 511, 512; Congressional Globe, 30-й Конгресс, 1-я сессия, Том XVIII, стр. 876. Эти экстравагантности нашли отклик впоследствии. Г-н Петтит, сенатор Соединенных Штатов от Индианы, процитировав слова: «Мы считаем эти истины самоочевидными, что все люди созданы равными», продолжил говорить: «Я считаю это самоочевидной ложью. Нет такой вещи. Сэр, скажите мне, что слабоумный, деформированный, слабый, с размытым интеллектом человек равен мне физически, умственно или морально, и вы скажете мне ложь. Скажите мне, сэр, что раб на Юге, который рожден рабом и имеет лишь немногим более половины объема мозга, который присущ Северо-Европейской расе, равен ему, и вы скажете то, что физически является ложью. В этом нет никакой правды вообще». (Речь в Сенате Соединенных Штатов, 20 февраля 1854 г.: Congressional Globe, 33-й Конгресс, 1-я сессия, Приложение, Том XXIX, стр. 214.) Г-н Чоут, не опускаясь до такой же детализации, по-видимому, пришел к тому же выводу, когда, обращаясь к политическим соратникам, охарактеризовал Декларацию независимости как «это страстный и красноречивый манифест революционной войны», а затем снова говорил о ее самоочевидных истинах как о «блестящих и звучащих общностях естественного права». (Письмо в Центральный комитет партии вигов штата Мэн, 9 августа 1856 г.: Работы, Том I, стр. 214, 215.) Этот великий вопрос был стержнем знаменитых дебатов между г-ном Дугласом и г-ном Линкольном в борьбе за сенаторство от Иллинойса, когда первый сказал в различных формах речи, что «Декларация независимости включала только белых людей Соединенных Штатов», а второй ответил, что «все записи мира, со дня Декларации независимости до трех лет назад, могут быть обысканы напрасно в поисках одного единственного утверждения от одного единственного человека, что негр не был включен в Декларацию». (Политические дебаты между достопочтенным Авраамом Линкольном и достопочтенным Стивеном А. Дугласом в кампании 1858 года в Иллинойсе: см. речь Дугласа в Спрингфилде, 17 июля, и Линкольна в Гейлсбурге, 7 октября; и passim.) Эндрю Джонсон, выступая в Сенате, показал сторону, к которой он принадлежал, когда сказал, процитировав великие слова Декларации: «Есть ли интеллигентный человек по всей стране, есть ли сенатор, когда он отбросил все партийные предрассудки, который выйдет вперед и скажет, что он верит, что г-н Джефферсон, когда он писал этот параграф Декларации независимости, намеревался включить в него африканское население? Есть ли джентльмен в Сенате, который верит в такую вещь?... Нет человека с уважаемым интеллектом, который рискнул бы своей репутацией ради такого утверждения». (Congressional Globe, 36-й Конгресс, 1-я сессия, 12 декабря 1859 г., стр. 100.)

[15] Epist. XXX.

[16] Потерянный рай, Книга XII, 26.

[17] Локк о правительстве, Книга II, гл. 2, § 4. Гукер, Церковное устройство, Книга I.

[18] Энциклопедия, ст. Égalité Naturelle, Том V, стр. 415.

[19] Монитор, 1791, № 259.

[20] Монитор, 1793, № 49.

[21] Изложение принципов и мотивов плана Конституции: Кондорсе, Œuvres, Том XII, стр. 336, 413.

[22] Монитор, 1793, № 178.

[23] Всемирный исторический ежегодник за 1830 год, Приложение, стр. 48.

[24] Книга III, § 80. Та же идея преобладала у Демосфена, который в своей Первой речи против Аристогитона изображал законы как желающие «справедливого, прекрасного и полезного», что, будучи найденным, излагается в общем постановлении, «равном и одинаковом для всех». — Orat. I. contra Aristogit., § 5.

[25] Вергилий, Eclog. II, 16.

[26] Пересмотренные статуты, гл. 23.

[27] Хартии и общие законы Колонии и Провинции Массачусетского залива, стр. 186.

[28] Гл. 23, сек. 68.

[29] Гл. 154.

[30] Отчет Комитету начальной школы, 15 июня 1846 г., по Петиции разных цветных лиц об отмене школ для цветных детей, стр. 7.

[31] Робертс о касте, стр. 134.

[32] Политическое эссе о королевстве Новая Испания, Кн. II, гл. 6.

[33] Шарль Конт, Трактат о законодательстве, Том IV, стр. 129, 445.

[34] Грегуар, О литературе негров, стр. 177.

[35] Демократия в Америке, Том I, стр. 461, Гл. XVIII, § 2.

[36] Мишель, История проклятых рас, Том I, стр. 3.

[37] Гл. 23, сек. 10.

[38] Гл. 23, сек. 15.

[39] Общие законы Массачусетса, 1837, гл. 241, сек. 2.

[40] Пересмотренные статуты, гл. 23, сек. 63.

[41] Пересмотренные статуты, гл. 23.

[42] Perry v. Dover, 12 Pick. R., 213.

[43] Достопочтенный Ричард Флетчер.

[44] Commonwealth v. Aves, 18 Pick. R., 210.

[45] Общественный договор, Кн. II, гл. 11.

[46] Сборник Массачусетского исторического общества, Том IV, стр. 206, 207.

[47] Сатиры, Кн. I, iv, 85.

[48] 1 Самуила, xvi, 7.

[49] Марк, iv, 23, 25.

[50] Достопочтенный Джордж Н. Бриггс.

[51] Мысли Паскаля, Заметки Кондорсе и Вольтера, № 109.

[52] Его завещание датировано за три года до его смерти.

[53] Луи Блан, История Французской революции, Том X, стр. 316.

[54] Гизо, Мемуары для служения истории моего времени, Том II, стр. 219.

[55] Дневник, 18 декабря 1765 г.: Работы, Том II, стр. 154.

[56] История Новой Англии (ред. Сэвиджа), 1645, Том II, стр. 229.

[57] Красноречивый французский критик говорит, среди прочего, об этой величайшей картине Тинторетто, что «ни одна живопись не превосходит или, возможно, не сравнится» с ней, и что до ее осмотра «нельзя иметь представления о человеческом воображении». (Тэн, Италия, Флоренция и Венеция, пер. Дюрана, стр. 314, 316.) Через некоторое время после этой Речи ранняя копия или эскиз этой работы попали в руки г-на Самнера, и теперь это заветный сувенир тех тревожных дней, когда претензии Рабства были на пике.

[58] Виконт д'Ортез Карлу IX.: Д'Обинье, Всеобщая история, Часть II, Кн. I, гл. 5, цитируется Сисмонди, История французов, Том XIX, стр. 177, примечание. Я с радостью копирую это благородное письмо. «Сир, я сообщил повеление Вашего Величества его верным жителям и военным людям гарнизона; я нашел там только добрых граждан и храбрых солдат, но ни одного палача. Поэтому они и я смиренно умоляем Ваше Величество использовать в возможных делах, какими бы рискованными они ни были, наши руки и наши жизни, как принадлежащие, пока они будут длиться, Сир, вам».

[59] Эссе, XLII. О юности и старости.

[60] О причинах церковного управления, книга II, введение: Прозаические сочинения, под ред. Симмонса, том I, стр. 117.

[61] Daily Commonwealth, 2 апреля 1851 г.

[62] Daily Commonwealth, 15 января 1851 г.

[63] Boston Daily Times, 10 января 1851 г.

[64] Daily Commonwealth, 28 марта 1851 г.

[65] Там же, 31 марта 1851 г.

[66] Там же, 2 апреля 1851 г.

[67] Daily Commonwealth, 25 апреля 1851 г.

[68] Там же, 28 апреля 1851 г.

[69] National Era, 1 мая 1851 г.

[70] New York Tribune, 25 апреля 1851 г.

[71] London Times, 24 мая 1851 г.

[72] Эта важная фраза вводится так рано.

[73] Dies Iræ, строфа 3.

[74] «Nullum numen abest, si sit Prudentia» (Нет божества, если нет благоразумия). — Ювенал, Сатиры, X, 365.

[75] См. Содружество Пенсильвании против Янга. 1 Кент, Комментарии, 431.

[76] United States v. Ames, 1 Woodbury and Minot, 80.

[77] Там же, 83.

[78] Dobbins v. Commissioners of Erie Co., 16 Peters, 447.

[79] Providence Bank v. Billings and Pittman, 4 Peters, 563.

[80] Providence Bank v. Billings and Pittman, 4 Peters, 561.

[81] McCulloch v. The State of Maryland, 4 Wheaton, 316.

[82] Исполнительные документы, 30-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 12, таблица 6, стр. 255.

[83] Исполнительные документы, 30-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 12, таблица 2, стр. 210.

[84] Там же, таблица 6, стр. 255.

[85] Исполнительные документы, 30-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 12, таблица 10, стр. 260.

[86] Отчет о геологическом исследовании Висконсина, Айовы и Миннесоты, а также, попутно, части территории Небраска, составленный по указанию Министерства финансов США Дэвидом Дейлом Оуэном, геологом Соединенных Штатов. Филадельфия, 1852 г.

[87] Исполнительные документы, 30-й конгресс, 2-я сессия, Палата представителей, № 12, таблица 6, стр. 255.

[88] Элегии, книга I, iii, 35, 36.

[89] Достопочтенный Джон Дэвис.

[90] Документы Палаты представителей штата Массачусетс, 1841 г., № 23, стр. 2, 3.

[91] Акты и резолюции штата Массачусетс, 1841 г., стр. 422.

[92] Г-н Уэбстер в своей величайшей речи, знаменитом ответе г-ну Хейну, коснулся этого соображения. Он сказал: «И, наконец, разве не имеют эти новые штаты исключительно веских притязаний, основанных на уже изложенном доводе, что правительство является крупным не облагаемым налогом собственником земли?» — Речи, том III, стр. 291.

[93] Рабство: письма и речи Гораса Манна, стр. 84-118.

[94] Заключения генеральных прокуроров, том V, стр. 580-591.

[95] По любому вопросу, кроме рабства, сенаторы в любое время не встречали никаких препятствий.

[96] Письмо Джозефу Риду, 4 января 1776 г.: Сочинения, под ред. Спаркса, том III, стр. 225.

[97] Рабство не выносило, когда на него указывали, и этот легкий намек, который казался данью памяти г-на Рантула, вызвал в то время раздражение. Достопочтенный Джон Дэвис, другой сенатор от Массачусетса, объяснил свое молчание по этому поводу тем, что заметил неприязнь некоторых лиц и счел за лучшее, чтобы голосование состоялось немедленно.

[98] Сокращение и дайджест американского права, том VII, гл. 223, ст. 1, § 3.

[99] Сочинения, том III, стр. 263.

[100] Там же, стр. 283.

[101] Точнее, семь северных штатов вместе с Мэрилендом — утвердительно, а четыре южных штата, а именно Виргиния, Северная и Южная Каролина и Джорджия — отрицательно; Делавэр не был представлен.

[102] Мемуары сэра Томаса Фауэлла Бакстона, написанные его сыном, гл. 18.

[103] Письмо д-ру Прайсу, 7 августа 1785 г.: Мемуары, переписка и т. д., под ред. Рэндольфа, том I, стр. 269; Сочинения, том I, стр. 377.

[104] Первоначально двадцать первое правило, принятое 28 января 1840 г. (26-й конгресс, 1-я сессия) 114 голосами «за» при 108 «против»; отменено по предложению Джона Куинси Адамса 3 декабря 1844 г. (28-й конгресс, 2-я сессия) 108 голосами «за» при 80 «против». Следует заметить, что число голосов противников правила было в точности таким же (108) как при его принятии, так и при его отмене. Очевидно, многие из первоначальных сторонников или их преемников воздержались от голосования в последнем случае. Упомянутое правило гласило: «Никакая петиция, меморандум, резолюция или иной документ с призывом к отмене рабства в округе Колумбия, или в каком-либо штате или на территории, или к отмене работорговли между штатами или территориями Соединенных Штатов, где она существует в настоящее время, не должны приниматься этой Палатой или рассматриваться каким-либо образом».

[105] Мильтон, Ареопагитика: Речь о свободе печати без цензуры: Прозаические сочинения, под ред. Симмонса, том I, стр. 325.

[106] Государственные процессы Хауэлла, том XX, кол. 82.

[107] Гарри и др. против Декера и др., Уокер, 42.

[108] Rankin v. Lydia, 2 Marshall, 470.

[109] Дебаты Мэдисона, 8 августа 1787 г.

[110] Дебаты Мэдисона, 21 августа 1787 г.

[111] Там же, 22 августа.

[112] Там же.

[113] Там же, 24 августа.

[114] Там же, 25 августа.

[115] Там же.

[116] Там же.

[117] Дебаты Мэдисона, 25 августа.

[118] Там же, 13 сентября.

[119] Дебаты, резолюции и т. д. Конвента штата Массачусетс, 30 января 1788 г.

[120] Анналы Конгресса, 1-й конгресс, 1-я сессия, кол. 342.

[121] Журнал Конгресса, 26 апреля 1783 г., том VIII, стр. 201.

[122] Комментарии, том II, стр. 94.

[123] Эти максимы с прекрасной искренностью отстаиваются в брошюре, появившейся в Балтиморе вскоре после принятия Конституции, со следующим титульным листом: «Письмо Грэнвилла Шарпа, эсквайра, из Лондона, Мэрилендскому обществу по содействию отмене рабства и помощи свободным неграм и другим лицам, незаконно удерживаемым в неволе. Опубликовано по распоряжению Общества. Балтимор: напечатано Д. Грэмом, Л. Юндтом и У. Паттоном на Калверт-стрит, рядом с зданием суда. 1793 г.»

[124] Groves et al. v. Slaughter, 15 Peters, 507, 508.

[125] Мильтон, Комус, 456.

[126] Драйден, Послание XVI [XIV], сэру Годфри Неллеру.

[127] Письмо Джону Ф. Мерсеру, 9 сентября 1786 г.: Сочинения, под ред. Спаркса, том IX, стр. 159, примечание.

[128] Письмо Роберту Моррису, 12 апреля 1786 г.: Сочинения, под ред. Спаркса, том IX, стр. 159.

[129] Бриссо де Варвиль, Новые путешествия по Соединенным Штатам, 2-е изд., том I, стр. 246, 247.

[130] Диссертация о каноническом и феодальном праве: Сочинения, том III, стр. 463.

[131] Жизнь и сочинения Джона Джея, том I, стр. 231. Рабство и борьба против рабства, Уильям Гуделл, стр. 97.

[132] Жизнь и сочинения, том I, стр. 229, 230.

[133] Заметки о Виргинии, вопрос XVIII: Сочинения, том VIII, стр. 403, 404. Краткий обзор прав Британской Америки: Американские архивы, 4-я сер., том I, кол. 696; Сочинения, том I, стр. 135. Письмо д-ру Прайсу, 7 августа 1785 г.: Сочинения, том I, стр. 377.

[134] Письмо Роберту Плезантсу, 18 января 1779 г.: Южная платформа Гудло, стр. 79.

[135] Речи в Палате делегатов Мэриленда в 1788 и 1789 гг.: Жизнь Пинкни, написанная Уитоном, стр. 11; Американский музей за 1789 г., том VI, стр. 75.

[136] История Методистской епископальной церкви в Соединенных Штатах, написанная Бэнгсом, том I, стр. 213, 218.

[137] Мысли о рабстве, Джон Уэсли (Лондон, 1774), стр. 24, 27.

[138] Протоколы Синода Нью-Йорка и Филадельфии, 1787 г.: Записи Пресвитерианской церкви в Соединенных Штатах, стр. 540.

[139] Диалог о рабстве африканцев; Сочинения, том II, стр. 552.

[140] Несправедливость и неразумность работорговли и рабства африканцев (Провиденс, 1792), стр. 27-30.

[141] Тиранические поборники свободы: Дискурс о негритянском рабстве в Соединенных Штатах, 19 февраля 1795 г., Мозес Фиск, наставник в Дартмутском колледже. Американский ежеквартальный регистр, май 1840 г. Уэлд, Власть Конгресса над округом Колумбия, стр. 33.

[142] Жизнь Стайлза, написанная Кингсли: Американская биография Спаркса, вторая серия, том VI, стр. 69.

[143] Мемуары Шарпа, написанные Хором, стр. 254. Власть Конгресса, написанная Уэлдом, стр. 34.

[144] Речь Сиди Мехмета Ибрагима в Диване Алжира против удовлетворения петиции секты, называемой Эрика, или Пуристы, об отмене пиратства и рабства: Сочинения, под ред. Спаркса, том II, стр. 517-521.

[145] Обращение к жителям британских поселений о рабстве негров. История отмены африканской работорговли, написанная Кларксоном, том I, стр. 152.

[146] Алжирский пленник, том I, стр. 213.

[147] Африканский вождь: Мой разум и его мысли, стр. 201.

[148] Уэлд, Власть Конгресса над округом Колумбия, стр. 29.

[149] Анналы Конгресса, 1-й конгресс, 2-я сессия, кол. 1198.

[150] Дебаты и т. д. Конвента штата Массачусетс, 1 и 6 февраля 1788 г. Дебаты Эллиота, том IV, стр. 211.

[151] Заключение против конституционности Национального банка, 15 февраля 1791 г.: Мемуары, переписка и т. д., том IV, стр. 523; Сочинения, том VII, стр. 556. См. также письмо судье Джонсону, 12 июня 1823 г.: Мемуары, переписка и т. д., том IV, стр. 374; Сочинения, том VII, стр. 297.

[152] Дебаты и т. д. Конвента штата Массачусетс, 1 февраля 1788 г. См. также Жизнь Сэмюэля Адамса, написанную Уильямом В. Уэллсом, том III, стр. 271, 272, 325, 331.

[153] Журнал Федерального конвента, приложение, стр. 419, 441, 455. Дебаты Эллиота, II, 484, III, 211, IV, 223.

[154] Тот же прогресс в Древнем Риме привлек внимание Саллюстия: «Сначала росла жажда денег, затем — власти. Это было как бы источником всех зол». — Катилина, гл. 10.

[155] Гораций, Оды, I, xxxiv, 3-5.

[156] Дело Сомерсета, Государственные процессы Хауэлла, XX, 51.

[157] Там же, 81.

[158] Дебаты Мэдисона, 12 июля 1787 г.

[159] Дебаты Мэдисона, 21 и 22 августа 1787 г.

[160] Подлинная информация, представленная законодательному органу Мэриленда и т. д., стр. 36: Приложение к тому IV Дебатов Эллиота.

[161] «Согласовано, единогласно» — это слова Мэдисона.

[162] «Согласовано, единогласно» — снова слова Мэдисона.

[163] № 42.

[164] Анналы Конгресса, журналы Палаты представителей и Сената, 15-й конгресс, 1-я сессия.

[165] Матф. v, 19.

[166] Жизнь и письма Джозефа Стори, под ред. его сына, том II, стр. 396.

[167] Журнал Сената, 22-й конгресс, 1-я сессия, стр. 438, 439.

[168] Дебаты Мэдисона, 3 сентября 1787 г.

[169] Резолюции Кентукки 1798 г.: Сочинения Джефферсона, том IX, стр. 464. См. также Дебаты Эллиота, том IV, приложение, стр. 380.

[170] Дебаты Мэдисона, 15 сентября 1787 г.

[171] Анналы Конгресса, 15-й конгресс, 1-я сессия, 6 марта 1818 г., кол. 232.

[172] Норма римского права была четкой: «Не было бы человечным ради денежного вопроса задерживать свободу». Это текст Ульпиана (Дигесты, кн. XL, тит. V, О свободах, оставленных по фидеикомиссу, 37). В том же духе выдержан средневековый стих: —

«Свобода не продается за все золото мира».

[173] Сочинения (изд. 1801 г.), том III, стр. 55.

[174] Декларация прав, 14 октября 1774 г.: Журналы Конгресса, том I, стр. 29.

[175] Комментарии, том II, стр. 93.

[176] Аргументация по делу Сомерсета: Государственные процессы Хауэлла, XX, 42.

[177] Там же, 38, 39, примечание.

[178] Дайджест Коминса: Средство правовой защиты виллана, (C. 1), Nativo Habendo.

[179] Фицгерберт, Natura Brevium, том I, стр. 77.

[180] Фицгерберт, том I, стр. 77.

[181] Хатчинсон, История Массачусетса, том III, стр. 119.

[182] Журнал Палаты представителей Массачусетс-Бэй, 24 октября 1765 г., стр. 131-138. Хатчинсон, том III, приложение, стр. 472-474.

[183] Бэнкрофт, История Соединенных Штатов, том V, стр. 272.

[184] Там же.

[185] Журнал Палаты представителей, 25 сентября 1765 г., стр. 119. Хатчинсон, том III, приложение, стр. 467, 468.

[186] Бэнкрофт, История Соединенных Штатов, том V, стр. 332.

[187] Там же, 349.

[188] Городские записи, рукопись, 18 сентября; Boston Gazette, 23 сентября 1765 г.

[189] Pennsylvania Gazette, 31 октября 1765 г. Ежегодный регистр за 1765 г., стр. [53].

[190] Городские записи, рукопись, 24 марта: Boston Gazette, 31 марта 1766 г.

[191] Дневник, 18 декабря 1765 г.: Сочинения, том II, стр. 154.

[192] Хансард, Парламентская история, 28 января 1766 г., том XVI, кол. 140.

[193] Там же, 14 января 1766 г., том XVI, 104-108.

[194] Речь о компромиссных мерах, 16 декабря 1851 г.: Congressional Globe, том XXIV, стр. 93.

[195] Резолюции о рабстве, 1 мая 1850 г.: Акты и резолюции, 1849-51, стр. 519.

[196] Возможность скандала и волнений была признана великим учителем Церкви, св. Фомой Аквинским, как обстоятельство, определяющее поведение человека. По его словам, несправедливый закон не связывает совесть, «разве что для избежания скандала или смуты». — Сумма теологии, 1-я часть 2-й части, вопрос XCVI, ст. 4.

[197] Гораций, Оды, III, vi, 19, 20.

[198] Гримм, Переписка, февраль 1786 г., том XIV, стр. 453, 454.

[199] Второзаконие, xiv, 21.

[200] Таково было число на момент произнесения этой речи. Но тираж продолжал расти неопределенно долго.

[201] Наваррете, Жизнь Сервантеса, стр. 38.

[202] «Ст. VI. На указанной территории не должно быть ни рабства, ни принудительного труда, иначе как в качестве наказания за преступления, за которые сторона была должным образом осуждена: при условии, однако, что любое лицо, бежавшее на эту территорию, от которого законно требуется труд или служба в любом из первоначальных штатов, может быть законно востребовано и возвращено лицу, требующему его или ее труда или службы, как указано выше». — Постановление об управлении территорией к северо-западу от реки Огайо, 13 июля 1787 г.: Журналы Конгресса, том XII, стр. 92, 93.

[203] «8... Также согласовано, что если какой-либо слуга убежит от своего хозяина в любую из конфедеративных юрисдикций, то в таком случае (по свидетельству одного магистрата в юрисдикции, из которой бежал указанный слуга, или по иному надлежащему доказательству) указанный слуга должен быть либо выдан своему хозяину, либо любому другому лицу, которое преследует его и приносит такое свидетельство и доказательство». — Статьи Конфедерации между плантациями и т. д., 29 мая 1643 г.: История Новой Англии, написанная Хаббардом, стр. 472.

[204] De Laudibus Legum Angliæ, гл. XLII; Кок о Литтлтоне, 124 b. Грэнвилл Шарп в примечательном свидетельстве, уже цитировавшемся (выше, стр. 108), цитирует Фортескью следующим образом: «Ибо человеческая природа всегда взывает к свободе: потому что рабство введено человеком и из-за порока; но свобода всажена Богом в самую природу человека: поэтому, когда она украдена человеком, она всегда страстно стремится вернуться; как и все, что лишено естественной свободы. По этой причине человек, который не поддерживает свободу, должен быть признан нечестивым и жестоким. Законы Англии, признающие эти принципы, отдают предпочтение свободе в каждом случае». После этой выдержки из Фортескью нам напоминают, что «рабство должным образом объявлено одним из наших старейших английских авторитетов в области права, Флетой, противоречащим природе (Флета, 2-е изд., стр. 1), которое выражение Флеты на самом деле является максимой гражданского или римского права»; и затем Шарп предсказывает время, когда «наши заблуждающиеся государственные деятели, юристы, коммерческие политики и плантаторы будут вынуждены понять, что более сильное выражение незаконности и несправедливости не могло быть использовано, чем то, которым рабство определяется в римском кодексе, а также нашей английской Флетой, т. е. что оно contra naturam, против природы; ибо, следовательно, оно должно быть совершенно незаконным, преступлением, которое по самому основанию английского права справедливо считается как нечестивым, так и жестоким», и он добавляет: «Строгость этих выражений не может быть ограничена без несправедливости по отношению к высоким авторитетам, на которых основан этот аргумент». (Письмо Мэрилендскому обществу по содействию отмене рабства и т. д., стр. 6-8.) Это свидетельство великого английского аболициониста подкрепляется, особенно в отношении беглых рабов, если мы рассмотрим его публикацию в 1793 году Аболиционистским обществом Мэриленда с предварительным замечанием о том, что «в случае бегства рабов от своих хозяев друзья всеобщей свободы часто оказываются в затруднительном положении в своем поведении из-за конфликта между их принципами и обязательствами, налагаемыми неразумными и, возможно, неконституционными законами».

[205] Блэкстон, Комментарии, том II, стр. 94.

[206] О свободе воли, кн. I, гл. 5. См. Фома Аквинский, Сумма теологии, 1-я часть 2-й части, вопрос XCVI, ст. 4; также Бальмес, Протестантизм и католицизм в сравнении их влияния на цивилизацию Европы, гл. 53.

[207] Скорее беззаконие, чем закон, скорее насилие, чем законы. Фома Аквинский, Сумма теологии, 1-я часть 2-й части, вопрос XC, ст. 1, XCVI, ст. 4. Высший долг перед Богом признается в тексте св. Василия: «Следует повиноваться в том, в чем не препятствуется повеление Божие», цитируемом Филмером, Патриарх, гл. III, § 3.

[208] О законах, кн. I, гл. 15, 16; кн. II, гл. 5, 6. Вывод появляется в диалоге между Цицероном и его братом Квинтом.

[208] «Марк. Итак, закон есть различие между справедливым и несправедливым, выраженное в соответствии с той древнейшей и первоначальной природой всех вещей...»

[208] «Квинт. Прекрасно понимаю; и я уже не считаю, что существует какой-либо другой закон, который следует не только соблюдать, но даже называть законом».

[208] Среди современников аббат де Мабли в обстоятельной дискуссии принимает вывод Цицерона, а также его форму диалога, заставляя своего собеседника, лорда Стэнхоупа, спросить: «Какое иное средство можно применить к этому злу, кроме неповиновения?» и изображая его «легко сокрушающим жалкие общие места в оппозиции». — О правах и обязанностях гражданина, письмо IV: Сочинения (Париж, 1797), том XI, стр. 249, 251.

[208] Цицерон был не единственным среди древних в подчинении высшему закону, нигде не изображенному с большим суверенитетом, чем Софоклом в знаменитом стихе из «Царя Эдипа»: —

Μἐγαϛ ἐν τούτοις Θεὀς, ούδἑ γηρἀσκει.

Велик в этих законах Бог, и он не стареет.

[209] Стихи сыну Астралабию: Сочинения (изд. Кузена), том I, стр. 341, 342.

[210] Закон о беглых рабах, 18 сентября 1850 г., разд. 5.

[211] Рассказ о тюремном заключении г-на Джона Баньяна, написанный им самим: Сочинения (Глазго, 1853), том I, стр. 59, 60. Бальмес, испанский богослов, чья защита ранней католической церкви является замечательным памятником, после тщательного обсуждения заявляет, «что права гражданской власти ограничены, что есть вещи за пределами ее компетенции — случаи, в которых человек может сказать и должен сказать: я не буду повиноваться». (Протестантизм и католицизм в сравнении, гл. 54.) Уловки для избежания исполнения несправедливых законов иллюстрируют это праведное неповиновение — например, когда английские присяжные, до того как законы стали гуманными, признавали украденную вещь стоимостью менее пяти шиллингов, чтобы спасти преступника от смертной казни. В дневнике Джона Адамса от 14 декабря 1779 года в Ферроле, Испания, есть любопытный пример закона, требующего, чтобы осужденный отцеубийца был зашит в бочку с гадюкой, жабой, собакой и кошкой, а затем брошен в море; но в недавно произошедшем случае варварский закон был обойден путем изображения этих животных на бочке, содержащей тело преступника. (Сочинения, том III, стр. 233.) В подобном духе знаменитый президент Жанен, занимавший высокое положение в магистратуре и дипломатии Франции, когда его призвали на консультацию по поводу указа Карла IX в эпоху Варфоломеевской ночи, сказал: «Мы должны повиноваться государю медленно, когда он приказывает в гневе»; и он закончил просьбой о «патентных грамотах перед исполнением столь жестоких приказов». (Всеобщая биография, ст. Жанен Пьер.) Замечание Казимира Перье, когда он был премьер-министром, королеве Гортензии о том, что арестовать ее может быть «законно», но не «справедливо», проводит то же различие. (Гизо, Мемуары, том II, стр. 219. См. выше, том II, стр. 398, 399.) Случай изложен с совершенной умеренностью Гроцием, когда он говорит, что человеческие законы имеют обязательную силу только тогда, когда они созданы гуманным образом, а не если они налагают бремя, которое явно отвратительно для разума и природы — non si onus injungant quod a ratione et natura plane abhorreat. (О праве войны и мира, кн. III, гл. XXIII, v. 3; также кн. I, гл. IV, vii. 2, 3.) Эти последние слова метко описывают «бремя», наложенное Законом о рабах.

 

 

Примечание транскриптора

Пунктуация и орфография соответствуют оригинальной публикации, за исключением следующего:

Профессор Стернс, проживавший в Кембридже, был occucupied... было изменено на: Профессор Стернс, проживавший в Кембридже, был occupied...

...опираясь на поддержку великого Truimvirate было изменено на: ...опираясь на поддержку великого Triumvirate

 

 

The Project Gutenberg eBook of Charles Sumner; His Complete Works, Volume III (of 20), by Charles Sumner