ЧАРЛЬЗ САМНЕР

ЧАРЛЬЗ ФРЕНСИС АДАМС

Copyright, 1900,

АВТОР:

LEE AND SHEPARD.

Издание «Государственный деятель».

Тираж ограничен одной тысячей экземпляров.

Из которых этот —

Norwood Press: Норвуд, штат Массачусетс, США.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II.

Page
White Slavery in the Barbary States. A Lecture before the Boston Mercantile Library Association, February 17, 18471
Rival Systems of Prison Discipline. Speech before the Boston Prison Discipline Society, at Tremont Temple, June 18, 1847104
The Late Joseph Lewis Stackpole, Esq. Article in the Boston Daily Advertiser, July 23, 1847151
Fame and Glory. Oration before the Literary Societies of Amherst College, at their Anniversary, August 11, 1847153
Necessity of Political Action against the Slave Power and the Extension of Slavery. Speech in the Whig State Convention of Massachusetts, at Springfield, September 29, 1847207
The Late Henry Wheaton. Article in the Boston Daily Advertiser, March 16, 1848215
Union among Men of All Parties against the Slave Power and the Extension of Slavery. Speech before a Mass Convention at Worcester, June 28, 1848226
The Law of Human Progress. Oration before the Phi Beta Kappa Society of Union College, Schenectady, July 25, 1848241
The Party of Freedom. Speech on taking the Chair as Presiding Officer of a Public Meeting to ratify the Nominations of the Buffalo Convention, at Faneuil Hall, August 22, 1848291
Parties, and Importance of a Free-Soil Organization. Letter addressed to a Committee of the Free-Soil Party in Boston, October 20, 1848299
Appeal for the Free-Soil Party. Address of the State Committee to the People of Massachusetts, November 9, 1843316
A Last Rally for Freedom. Letter to the Chairman of the Free-Soil Meeting at Faneuil Hall, November 9, 1848320
War System of the Commonwealth of Nations. Address before the American Peace Society, at its Anniversary Meeting in the Park Street Church, Boston, May 28, 1849323

БЕЛОЕ РАБСТВО В ВАРВАРИЙСКИХ ГОСУДАРСТВАХ.

Лекция, прочитанная в Бостонской ассоциации торговых библиотек 17 февраля 1847 года.

Mutato nomine, de te

Fabula narratur. — Гораций, Сатиры, I, i, 69, 70.

А ты, человек, судящий тех, которые делают такие дела, и делающий то же, думаешь ли ты, что избежишь суда Божия? — Римлянам, ii, 3.

В Соединенных Штатах есть люди, которые держат в рабстве больше своих ближних, чем любая из Варварийских держав. — Хамфрис, «Прощальная речь перед Обществом Цинциннати в Коннектикуте», стр. 34.

Это была еще одна попытка разоблачить рабство перед разношерстной аудиторией в то время, когда эта тема была слишком деликатной, чтобы обсуждать ее напрямую. Г-н Самнер начал с этого курса в Бостоне, а затем изложил суть своей лекции во многих лекториях Массачусетса. Будучи по своему характеру исторической и тщательно избегая любого обсуждения рабства в нашей стране, она избежала «порицания», хотя ревнивые защитники компромисса были встревожены. Другим же было приятно обнаружить, что их антирабовладельческие настроения нашли отражение в лекционном зале.

Легко было заметить, что под видом осуждения рабства белых он осуждал рабство черных. Показывая, как первое стало преобладать, он естественным образом обнажил истоки всякого рабства; и ни на мгновение он не упускает из виду рабство среди нас, которое постоянно присутствует под псевдонимом. Это преступление представлено не только в своем изначальном зле и угнетении, но и в постоянных усилиях против него со стороны всех цивилизованных наций — иногда путем выкупа, иногда путем войны, заканчивающейся в конечном итоге кровавым свержением. Описаны заговоры и побеги. В то время существовал огромный интерес к беглым рабам, который удовлетворялся приведенными здесь историями, показывающими, как человеческое сочувствие сопутствует всем, кто ищет свободы. В других местах, как и здесь, Полярная звезда была путеводной нитью. Было принято сомневаться в тяготах рабства в нашей стране; но были люди, которые сомневались и в тяготах рабства в Варварийских государствах. Нет ничего более обычного среди сторонников компромисса, чем говорить, что наши рабы не желают свободы и что им живется лучше, чем свободным неграм; но были люди, претендующие на знание положения дел в Варварийских государствах, которые настаивали на том, что есть белые рабы, которые покидают их с сожалением, и что им живется лучше, чем свободным христианам там. Таким образом, в каждом пункте эта историческая лекция является аргументом против рабства и ответом его защитникам.

ЛЕКЦИЯ.

Историю иногда называют галереей, где выставлены сцены, события и характеры прошлого. Ее также можно назвать великой мировой усыпальницей, где собраны гробы, кости мертвецов и вся нечистота ушедших лет. Таким образом, она является одновременно примером и предостережением для человечества. Прогуливаясь среди ее картин, сияющих вдохновением добродетели и свободы, мы трепещем от нового импульса к благотворным свершениям. Блуждая среди неприглядных фигур без эпитафий, мы можем, по крайней мере, обрести свежее отвращение ко всем их живым представителям.

В этой могучей галерее, среди ангельского света, находятся благодетели человечества — поэты, воспевавшие добродетель, историки, записавшие ее достижения, и добрые люди всех времен, которые словом или делом стремились к благополучию других. Здесь те сцены, где божественное в человеке проявляется в испытаниях и опасностях. Здесь также те грандиозные картины, демонстрирующие установление свободных институтов: подписание Великой хартии вольностей с ее бесценными привилегиями неохотно согласившимся монархом; и подписание Декларации независимости, провозглашающей неотъемлемые права человека, отцами нашей Республики.

С другой стороны, в постыдном беспорядке, глубоко в этой темной, унылой усыпальнице, свалено все, что осталось от тиранов, гонителей, эгоистичных людей, под гнетом которых стонало человечество. Здесь также, в гниющем, отвратительном распаде, находятся чудовищные институты или обычаи, которые земля, уставшая от их позора и зла, отказалась поддерживать — илотство Спарты, крепостное право христианской Европы, «суд Божий» (ордалии) и алжирское рабство.

Из этой усыпальницы позвольте мне извлечь один из них. Может быть не бесполезно остановиться на происхождении, истории и характере обычая, который, долгое время будучи притчей во языцех и предметом насмешек среди наций, наконец изгнан из мира. Легкое, инстинктивное, решительное осуждение, которое он получит от всех, неизбежно направит наше суждение о других институтах, все еще терпимых вопреки справедливости и человечности. Я предлагаю рассмотреть тему «Белое рабство в Алжире» или, возможно, более уместно назвать ее «Белое рабство в Варварийских государствах». Поскольку Алжир был его главным центром, оно, по-видимому, приобрело общепринятое название от этого места. Тем не менее, я намерен говорить о белом рабстве, или рабстве христиан, во всех Варварийских государствах.

Эта тема может не отличаться интересом, но она не лишена новизны. Мне не известно ни одной предыдущей попытки объединить разрозненные материалы по ней.

ТЕРРИТОРИЯ ВАРВАРИЙСКИХ ГОСУДАРСТВ.

Территория, ныне известная как Варварийские государства, памятна в истории. Классические надписи, разрушенные арки и древние гробницы — памятники различных эпох — до сих пор служат интересным свидетельством пережитых ею революций. Ранние греческие легенды сделали ее домом ужаса и счастья. Здесь было убежище Горгоны со змеиными локонами, превращавшей в камень все, на что она смотрела; и здесь же — Сад Гесперид с золотыми яблоками. Это была сцена приключений и мифологии. Здесь Геркулес боролся с Антеем, а Атлас поддерживал усталыми плечами свод небес. В глубокой древности финикийские беглецы перенесли дух торговли на эти берега; и Карфаген, основанный этими странниками, стал владычицей морей, исследователем дальних регионов, соперником и жертвой Рима. Здесь некоторое время энергия и хитрость Югурты сдерживали римскую мощь, пока, наконец, весь регион, от Египта до Геркулесовых столпов, не подвергся процессу «аннексии» прожорливой республикой древности. Процветающее население и плодородная почва превратили его в огромную житницу. Он был полон древних городов, одним из которых было убежище и могила Катона, бежавшего от узурпации Цезаря. Позднее здесь проповедовали христианство святые епископы. Поток вандалов, сначала опустошивший Италию, прошел этим путем; и оружие Велизария одержало здесь свои самые значительные триумфы. Сарацины с Кораном и мечом, провозглашенные служителями обращения, затем вырвались из Аравии как посланники новой религии и, хлынув вдоль этих берегов, распространили веру и доктрины Магомета. Их империя не ограничивалась даже этими обширными пределами, но под предводительством Мусы проникла в Испанию, а впоследствии при Ронсесвале, в «скорбном разгроме», сокрушила закованное в броню рыцарство христианского мира под предводительством Карла Великого.

Сарацинская держава недолго сохраняла свое единство или значение; и когда мы рассматриваем эту территорию на заре современной истории, когда страны Европы появляются в своих новых национальностях, мы узнаем пять различных общин или государств: Марокко, Алжир, Тунис, Триполи и Барка (последняя имеет малое значение и часто включается в состав Триполи), все вместе составляющие то, что тогда называлось и до сих пор называется Варварийскими государствами. Это название иногда связывают с берберами, составляющими часть жителей; но я с удовольствием следую классическому авторитету Гиббона, который полагает, что этот термин, впервые примененный греческой гордыней ко всем чужеземцам и, наконец, зарезервированный только для тех, кто был диким или враждебным, справедливо закрепился как местное наименование вдоль северного побережья Африки. Таким образом, Варварийские государства несут свой прошлый характер в своем названии.

Они занимают важное пространство на поверхности земли: на севере омываются Средиземным морем, предоставляя такие возможности для быстрого сообщения с Южной Европой, что Катон мог демонстрировать в римском Сенате инжир, только что сорванный в садах Карфагена; на востоке граничат с Египтом, на западе — с Атлантическим океаном, а на юге — с обширной, таинственной, песчаной, каменистой пустыней Сахара, отделяющей их от Судана, или Страны негров. По выгодности положения они превосходят любую другую часть Африки — если не считать Египта, — легко сообщаясь с христианскими нациями и, таким образом, как бы касаясь самой кромки и границы цивилизации.

Климат добавляет привлекательности этому региону, который удален от холода севера и палящего зноя тропиков, будучи при этом обогащен апельсинами, цитронами, оливками, инжиром, гранатами и пышными цветами. Его положение и характер приглашают к своеобразному и наводящему на размышления сравнению. Он расположен между двадцать пятой и тридцать седьмой параллелями северной широты, занимая почти те же параллели, что и рабовладельческие штаты нашего Союза. Он простирается почти на то же количество градусов долготы, что и наши рабовладельческие штаты, которые, увы, теперь, кажется, тянутся от Атлантического океана до Рио-Гранде. Предполагается, что он охватывает около 700 000 квадратных миль, что не должно сильно отличаться от пространства, охватываемого тем, что можно назвать «Варварийскими государствами Америки». И на этом сравнение не заканчивается. Алжир, долгое время бывший самым одиозным местом в Варварийских государствах Африки, главным центром христианского рабства и однажды заклейменный возмущенным летописцем как «стена варварского мира», расположен недалеко от параллели 36° 30' северной широты, являющейся линией так называемого Миссурийского компромисса, отмечающей «стену» христианского рабства в нашей стране к западу от Миссисипи.

Встречаются и другие, менее важные черты сходства. Каждый из них в равной степени омывается океаном и морем — с той разницей, что они подвержены этому воздействию на прямо противоположных побережьях: африканская Варвария ограничена водой с севера и запада, а наша американская Варвария — с юга и востока. Но нет двух пространств на земном шаре равного размера (и географические свидетельства подтвердят то, что я утверждаю), которые представляли бы так много отличительных черт сходства, рассматриваем ли мы параллели широты, на которых они лежат, природу их границ, их продукцию, их климат или «особый внутренний институт», который искал убежища в обоих.

Я привожу эти сравнения, чтобы как можно ближе донести до вашего сознания точное положение и характер территории, которая была очагом зла, о котором я собираюсь рассказать. Возможно, стоило бы задаться вопросом, почему христианское рабство, наконец изгнанное из Европы, изгнанное также из той части этого полушария, которая соответствует широте Европы, должно было укрепиться в обоих полушариях между одними и теми же параллелями широты, так что Вирджиния, Каролина, Миссисипи и Техас должны были стать американским дополнением к Марокко, Алжиру, Триполи и Тунису. Возможно, общие особенности климата, порождающие вялость, праздность и эгоизм, могут объяснить ту нечувствительность к требованиям справедливости и человечности, которые характеризовали оба региона.

ИЛЛЮСТРАЦИИ БЕЛОГО РАБСТВА.

Отвратительный обычай белого рабства в Варварийских государствах долгие годы был позором современной цивилизации. Нации Европы предпринимали постоянные усилия, продолжавшиеся на протяжении столетий, чтобы добиться его отмены, а также спасти своих подданных от его страшной участи. Их можно проследить на разнообразных страницах истории и в подлинных мемуарах. Литература дает иллюстрации, которыми нельзя пренебрегать. В один период французы, итальянцы и испанцы заимствовали сюжеты своих историй из этого источника.

Приключения Робинзона Крузо делают наше детство знакомым с одной из его форм. Среди его ранних испытаний был пиратский захват разбойником из Сале, порта Марокко на Атлантическом океане, и обращение в рабство. «При этой удивительной перемене в моих обстоятельствах, — говорит Крузо, — из купца в жалкого раба, я был совершенно подавлен; и теперь я оглянулся на пророческие слова моего отца, что я буду несчастен и некому будет мне помочь, что, как я думал, теперь так эффективно сбылось, что хуже быть не могло». А Сервантес в истории о Дон Кихоте, над которой так много поколений сотрясались от смеха, отвлекается от ее веселого течения, чтобы привести рассказ испанского пленника, сбежавшего из Алжира. Предполагается, что автор опирался на собственный опыт; ибо в течение пяти с половиной лет он переносил ужасы алжирского рабства, от которого был окончательно освобожден выкупом менее чем в семьсот долларов. Эта незначительная сумма денег — едва ли цена обычного африканского раба в наших собственных южных штатах — подарила свободе, своей стране и человечеству автора «Дон Кихота».

В лице Сервантеса свобода обрела поборника, чьи усилия заслуживают благодарного упоминания на этом пороге нашего исследования. Обученный в школе рабства, он знал, как сострадать рабу. Печальное положение его собратьев-христиан в цепях было всегда у него в мыслях. Он не упускал возможности подстрекать к попыткам их освобождения и к свержению «особого института» — простите за повторяющуюся фразу! — под которым они стонали. Он стал в Испании тем, кого в наше время и в нашей стране иногда называют «антирабовладельческим агитатором» — не через публичные собрания и выступления, а, в соответствии с духом эпохи, главным образом через театр. Не с трибуны, а со сцены этот освобожденный раб говорил миру. В пьесе под названием «Алжирские нравы» (El Trato de Argel), которая, хотя и не была сочинена по правилам искусства, имела большой успех, вероятно, из-за своей темы, он вскоре после своего возвращения в Испанию изобразил многочисленные унижения, боли и мучения рабства. За этим последовали две другие пьесы в том же духе — «Великая султанша донья Каталина де Овьедо» и «Алжирские бани» (Los Baños de Argel). Последний акт последней заканчивается утверждением, призванным заручиться сочувствием аудитории, что «эта пьеса не взята из воображения, а родилась далеко от областей вымысла, в самом сердце истины». Большего нельзя было сказать о рассказе о рабстве в наши дни. Не довольствуясь этим призывом через театр, Сервантес с постоянным рвением берется за ту же тему в рассказе «Пленник», который он вводит в «Дон Кихота», а также в «Либеральном любовнике» (El Amante Liberal) и в некоторых частях «Английской испанки» (La Española Inglesa). Все это можно рассматривать не просто как литературные труды, а как благотворительные усилия во имя человеческой свободы.

Это же дело привлекло современного гения, плодовитого сверх всякой меры, названного Сервантесом «тем великим чудом природы», Лопе де Вега, который свободно заимствовал из него в пьесе под названием «Алжирские пленники» (Los Cautivos de Argel). Позднее Кальдерон, иногда превозносимый как Шекспир испанской сцены, в одной из своих самых замечательных драм «Стойкий принц» (El Principe Constante) бросил поэтический взгляд на христианское рабство в Марокко. К этим работам, относящимся к тому, что можно назвать литературой против рабства, и проливающим на нашу тему благодарный свет, необходимо добавить любопытный и ученый том по топографии и истории Алжира (Topographia e Historia de Argel) Хаэдо, испанского отца католической церкви, опубликованный в 1612 году и содержащий также два пространных диалога — один о плене (de la Captividad), а другой о мучениках Алжира (de los Martyres de Argel). Эти диалоги, помимо воплощения подлинных очерков страданий в Алжире, образуют кладезь классической и святоотеческой учености о происхождении и характере рабства, с аргументами и протестами против его несправедливости, которые можно изучать с пользой даже в наши дни. Ввиду этого гигантского зла, особенно в Алжире, и в надежде пробудить своих соотечественников к благородному делу эмансипации, добрый отец восклицает словами, которые должны волновать душу до тех пор, пока хоть одна цепь сковывает хоть одного раба: «Где милосердие? Где любовь к Богу? Где рвение к его славе? Где желание служить ему? Где человеческая жалость и сострадание человека к человеку? Конечно, искупить пленника, освободить его от жалкого рабства — это высшее дело милосердия из всего, что можно сделать в этом мире». Отчеты добрых отцов, посещавших эту землю рабства ради искупления пленников, свидетельствуют о том же. Один из них так говорит из глубины сердца: «Милосердие Иисуса Христа обязывает нас; и я не сомневаюсь, что всякий, кто видел те страдания, свидетелем которых был я, и то плачевное состояние, в котором я оставил наших пленников, имел бы не менее горячее желание облегчить их участь».

Вскоре после горького опыта Сервантеса другой человек, другой страны и языка, и более высокого характера, Святой Викентий де Поль, одна из святых слав Франции, столкнулся с той же жестокой участью. К счастью для мира, он сбежал из рабства, чтобы начать на родине ту долгую карьеру милосердия — более благородную, чем любая слава литературы, — отмеченную различными христианскими усилиями против дуэлей, за мир, для бедных и на каждом поприще человечности, благодаря чему он занесен в число великих имен христианского мира. Принцы и ораторы расточали панегирики этому беглому рабу; и католическая церковь, в знак уважения к его необычайным добродетелям, причислила его к лику святых. И он не единственный прославленный француз, испытавший ярмо рабства. Араго, астроном и философ — к тому же преданный республиканец, — находясь на побережье Средиземного моря, занимаясь теми научными трудами, которые положили начало его славе, попал в лапы алжирских работорговцев. Что наука и мир выиграли от его освобождения, мне говорить не нужно.

Таким образом, наука, литература, свобода, филантропия, католическая церковь — каждая и все они в долгу перед освобожденным варварийским рабом. Пусть они по этому случаю, как благотворные глашатаи, провозгласят историю его обид, его борьбы и его триумфов!

I.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ РАБСТВА.

Эти предварительные замечания подготавливают почву для темы, к которой я приглашаю внимание. Здесь я естественным образом подхожу к вопросу о происхождении рабства и принципах, лежащих в его основе, прежде чем перейти к демонстрации усилий по его отмене и их окончательному успеху в Варварийских государствах.

Слово «раб» (Slave), внушающее сейчас столько человеческого унижения, имеет происхождение, говорящее о человеческом величии. Его родительский термин «Slava», означающий «слава» в славянском диалекте, где он впервые появляется, был гордо принят как национальное обозначение рас в северо-восточной части европейского континента, которые в превратностях войны были впоследствии низведены из состояния завоевателей в состояние рабства. Славянский невольник, сохранивший свое национальное имя, был известен как «Slave»; и этот термин, перейдя от расы к классу, был впоследствии применен в языках современной Европы ко всем, кто оказался в его несчастной участи, без различия страны или цвета кожи. Было бы трудно назвать какое-либо слово, которое сыграло бы такие противоположные роли в истории — под одеянием рабства скрывая свое раннее одеяние гордости. И все же, как бы поразительно это ни казалось, это слово может быть принято в его первоначальном характере теми среди нас, кто считает рабство необходимым для демократических институтов и, следовательно, частью истинной «славы» страны. Лексикография, выходя за рамки этой исторической иллюстрации, объявляет, что «наиболее вероятно, первоначальное значение было «независимый», «свободный»», таким образом, делая раба в отличительном смысле свободным человеком. В революциях общества и среди компенсаций Провидения за длительную деградацию раб мог бы еще вернуть это первоначальное превосходство, если бы в эпоху справедливости высшее состояние не было там, где все равны в правах.

РАБСТВО В ДРЕВНОСТИ.

Рабство было повсеместно признано народами древности. Плиний в смелой фразе говорит, что лакедемоняне «изобрели рабство». Если бы это было так, слава Ликурга и Леонида не компенсировала бы такое пятно. Правда, они признавали его и придали ему форму особой суровости. Но рабство старше Спарты. Оно существовало в шатрах Авраама; ибо триста восемнадцать слуг, рожденных у него, были рабами. Мы видим его в истории Иосифа, который был продан своими братьями мадианитянам за двадцать сребреников. Мы находим его в поэзии Гомера, который клеймит его порицанием, которое даже христианский поэт Каупер едва ли превзошел, когда говорит: —

"Jove fixed it certain that whatever day

Makes man a slave takes half his worth away."[12]

В более поздние времена оно широко распространилось в Греции, чей высокомерный народ считал себя вправе порабощать всех, кто был чужд их нравам и институтам. «Грекам подобает править варварами» — таков был настрой Еврипида, одного из первых ее поэтов, повторенный Аристотелем, величайшим из ее умов. И даже Платон в своей воображаемой Республике, утопии своего прекрасного гения, санкционирует рабство. Но, несмотря на эти громкие имена, мы узнаем от самого Аристотеля, что в его время были люди — вредоносные аболиционисты древних Афин, — которые не стеснялись утверждать, что свобода есть великий закон природы, и отрицать какое-либо различие между господином и рабом, заявляя в то же время, что рабство основано на насилии, а не на праве, и что власть господина противоестественна и несправедлива. «Бог послал всех людей свободными; природа не создала ни одного человека рабом» — таков был протест одного из этих агитирующих афинян против этого великого зла. Я никоим образом не уполномочен выступать от имени какого-либо антирабовладельческого общества, даже если бы это был подходящий случай; но я полагаю, что эта древняя греческая мораль в значительной степени воплощает принципы, поддерживаемые на их публичных собраниях — по крайней мере, в той мере, в какой они касаются рабства.

Это правда, самая истинная правда, что рабство стоит на силе, а не на праве. Это отвратительный результат войны или того варварства, в котором дикая война играет свою заметную роль. Победителю принадлежали жизни его пленников, и, как следствие, он мог сковать их вечным рабством. Этот принцип, который был основой рабства во все века, применим только к самым грубым условиям общества и полностью несовместим с периодом утонченности, человечности и справедливости. Печально признавать, что он был признан Грецией; но цивилизация этой прославленной земли, хотя и блестящая при внешнем взгляде, как бессмертные скульптуры Парфенона, была, подобно этому величественному храму, темной и безрадостной внутри.

Рабство распространилось с новой суровостью под военным господством Рима. Дух свободы, который оживлял Республику, был того эгоистичного и нетерпимого характера, который накапливал привилегии для римского гражданина, в то время как он мало заботился о правах других. Но, в отличие от греков, римляне признавали в теории, что все люди изначально свободны по закону природы; и они приписывали власть господ над рабами не каким-либо предполагаемым различиям в расах людей, а воле общества. Постоянные триумфы их оружия были отмечены обращением в рабство больших масс покоренных народов. Павел Эмилий вернулся из Македонии с несметным поездом рабов, состоящим из людей всех сфер жизни; а лагерь Лукулла в Понте был свидетелем продажи рабов по четыре драхмы, или семьдесят пять центов, за голову.

Теренций и Федр, римские рабы, учат нас, что гений не всегда гаснет даже в унизительном рабстве; в то время как сочинения Катона Цензора, одного из самых добродетельных рабовладельцев в истории, показывают ожесточающее влияние системы, которая обращается с людьми как со скотом. «Пусть земледелец, — говорит Катон, — продает своих старых волов, свой болезненный скот, своих болезненных овец, свою шерсть, свои шкуры, свою старую повозку, свои старые орудия, своего старого раба и своего больного раба; и если есть что-то еще ненужное, пусть продаст его. Он должен быть продавцом, а не покупателем».

Жестокость и бесчеловечность, процветавшие в Республике, исповедующей свободу, нашли естественный дом под властью императоров, которые были первосвященниками деспотизма. Богатство росло, а вместе с ним и множество рабов. Говорят, что некоторые господа владели десятью тысячами, в то время как за них часто платили экстравагантные цены, в зависимости от прихоти или каприза. Марциал упоминает красивых мальчиков, проданных по двести тысяч сестерциев каждый, или более восьми тысяч долларов. После убийства Педания Секунда одним из его рабов было предано смерти не менее четырехсот человек — оратор в Сенате доказывал, что эти гекатомбы соответствуют древнему обычаю.

Легко поверить, что рабство, которое так широко распространилось в Греции и Риме, должно было существовать в Африке. Здесь, действительно, оно нашло особый дом. Если мы проследим прогресс этого несчастного континента с тех далеких дней басни, когда Юпитер не

"disdain to grace

The feasts of Æthiopia's blameless race,"[20]

торговля рабами, как будет обнаружено, способствовала отмене двух ненавистных обычаев, некогда универсальных в Африке — поедания пленников и их жертвоприношения идолам. Таким образом, в марше цивилизации даже варварство рабства является важной стадией человеческого прогресса. Это точка на восходящей шкале от каннибализма.

РАБСТВО В НОВОЕ ВРЕМЯ.

В ранние периоды современной Европы рабство было общим обычаем, который лишь постепенно уступал гуманному влиянию христианства. Оно преобладало во всех странах, о которых у нас есть какие-либо записи. Светловолосые саксонские рабы из далекой Англии привлекли внимание Папы Григория на рынках Рима и были им приветствованы как «ангелы». Закон такого добродетельного короля, как Альфред, ставит рабов в один ряд с лошадьми и волами; а хроники Вильяма Мальмсберийского показывают, что в нашей матери-стране когда-то существовала жестокая работорговля белыми. Слушая эту историю, мы снова будем благодарны той цивилизации, которая делает такое преступление все более невозможным. «Прямо напротив ирландского побережья, — говорит он, — есть морской порт под названием Бристоль, жители которого часто посылали в Ирландию продавать тех людей, которых они скупали по всей Англии. Они выставляли на продажу девушек в состоянии беременности, с которыми они заключали своего рода фиктивный брак. Там можно было увидеть с горечью, привязанные веревками, целые ряды несчастных существ обоих полов, изящных форм и в самом расцвете юности — зрелище, достаточное, чтобы вызвать жалость даже у варваров, — ежедневно предлагаемых на продажу первому встречному покупателю. Проклятое дело! позорный позор! чтобы люди, действуя образом, который запретил бы один лишь животный инстинкт, продавали в рабство своих родственников, да что там, даже собственное потомство!» Из другого летописца мы узнаем, что в 1172 году, когда Ирландию постигли общественные бедствия, состоялось великое собрание главных людей, главным образом духовенства, которые пришли к выводу, как они и могли, что эти беды были посланы на их страну по той причине, что они ранее покупали английских мальчиков в качестве рабов, вопреки праву христианской свободы — бедные англичане, чтобы удовлетворить свои нужды, были «привычны продавать даже своих собственных детей, не воспитывая их»: поэтому, как говорят, английским рабам было позволено уйти на свободу. Ранее в ирландской истории мальчик был украден из Шотландии, который после шести лет рабства сумел добраться до дома, где, вступив в Церковь, вернулся в Ирландию, проповедовал христианство и, как Святой Патрик, стал святым покровителем этой прекрасной земли.

На континенте Европы, вплоть до тринадцатого века, преобладал обычай обращаться со всеми пленниками на войне как с рабами. Здесь поэзия, как и история, свидетельствует об этом. Старый Майкл Дрейтон в своей истории битвы при Азенкуре говорит о французах: —

"For knots of cord to every town they send,

The captived English that they caught to bind;

For to perpetual slavery they intend

Those that alive they on the field should find."[24]

И Отелло, перечисляя свои опасности, разоблачает этот обычай, когда говорит: —

"Of being taken by the insolent foe

And sold to slavery; of my redemption thence."

Считалось также законным порабощать неверного или человека, который не принял христианскую веру. Раннее общее право Англии обрекало еретиков на костер; католическая инквизиция делала то же самое; а законы Олерона, морской кодекс Средних веков, обращались с ними «как с собаками», которых должны атаковать и грабить все истинно верующие. Филипп Красивый из Франции, внук Святого Людовика, в 1296 году подарил своему брату Карлу, графу Валуа, еврея и заплатил триста ливров за другого еврея — как будто евреи были в то время движимым имуществом, которое можно было дарить или покупать. Статуты Флоренции, хваставшейся свободой, еще в 1415 году позволяли республиканским гражданам держать рабов не католической христианской веры — Qui non sunt Catholicæ fidei et Christianæ. Помимо пленных мавров, в Испании до Христофора Колумба были африканские рабы; а в Венеции Марко Поло некоторое время держал раба, которого он привез с Востока в эпоху Данте. Комедии Мольера «Оплошный» (L'Étourdi) и «Сицилиец» (Le Sicilien), изображающие итальянские обычаи, не столь отдаленные от его времени, показывают, что в Мессине даже христианских женщин продолжали продавать в рабство.

Этот беглый очерк, который подводит нас к периоду, когда Алжир стал ужасом для христианских наций, делает уже не удивительным, что варварские государства Варварии — часть Африки, великого чрева рабства, исповедующая магометанство, которое не только признает рабство, но и прямо предписывает «цепи и ошейники» для неверных — должны поддерживать торговлю рабами, особенно христианами, отрицающими веру Пророка. В долге постоянной войны с неверными и в утверждении права на службу или выкуп своих пленников они следовали урокам самих христиан.

Нетрудно, следовательно, объяснить происхождение этого жестокого обычая. Его история составляет нашу следующую тему.

II.

ИСТОРИЯ БЕЛОГО РАБСТВА.

Варварийские государства после упадка арабской мощи были окутаны тьмой, ставшей более ощутимой из-за растущего света среди христианских наций. В сумерках европейской цивилизации они кажутся немногим более чем разрозненными бандами грабителей и пиратов, «сухопутными и водяными крысами» Шейлока, ведущими жизнь измаильтян. Алжир описывается ранним писателем как «логово крепких воров, сформированных в тело, которым они управляют после шумного образа», — и другим писателем, современником чудовищности, которую он разоблачает, как «театр всякой жестокости и святилище беззакония, держащее в плену, в жалком рабстве, сто двадцать тысяч христиан, почти все подданные короля Испании». Их привычка порабощать пленных, захваченных на войне и в пиратстве, наконец пробудив священную враждебность христианского мира, Фердинанд Католик, после завоевания Гранады и в то время, когда безграничные открытия Колумба, давшие Кастилии и Леону новый мир, все еще занимали его ум, нашел время направить экспедицию в Африку под военным командованием того великого церковника, кардинала Хименеса. Записано, что этот доблестный солдат Церкви, совершив завоевание Орана в 1509 году, получил невыразимое удовлетворение, освободив триста христианских рабов.

Чтобы остановить продвижение испанского оружия, правительство Алжира призвало помощь из-за границы. Два брата, Орудж и Хайреддин, сыновья гончара на острове Лесбос, стали знамениты как корсары. В эпоху, когда меч авантюриста часто вырезал более высокую судьбу, чем можно было заработать законным усердием, их боялись за способности, выносливость и силу. К ним Алжир обратился за помощью. Корсары покинули море, чтобы править сушей — или, скорее, с земноводным грабежом завладели Алжиром и Тунисом, продолжая при этом грабить на море. Имя Барбаросса, под которым они известны христианам, ужасно в современной истории.

ВОЕННЫЕ ЭКСПЕДИЦИИ ПРОТИВ БЕЛОГО РАБСТВА.

Пиратскими кораблями они наводнили моря и распространили свои опустошения вдоль побережий Испании и Италии, пока Карл V не был побужден предпринять их свержение. Различные силы его обширных владений были собраны в этот новый крестовый поход. «Если энтузиазм, — говорит Сисмонди, — который вооружил христиан в старых крестовых походах, почти угас, то новое чувство, более рациональное и законное, объединило обеты Европы с усилиями Карла против неверных. Цель состояла уже не в том, чтобы отвоевать гробницу Христа, а в том, чтобы защитить цивилизацию, свободу, жизни христиан». Стойкий корпус пехоты из Германии, ветераны Испании и Италии, цвет испанской знати, рыцари Мальты, с флотом из почти пятисот судов, предоставленных Италией, Португалией и даже далекой Голландией, под командованием Андреа Дориа, великого морского офицера той эпохи, — все под непосредственным взором самого Императора, с одобрения и благословения Папы, и составляя одно из самых полных вооружений, которые мир видел до сих пор, — были направлены на Тунис. Барбаросса храбро противостоял им, но с неравными силами. В то время как он медленно уступал атаке извне, его поражение было ускорено неожиданным восстанием внутри. В цитадели было заключено много христианских рабов, которые, утверждая права свободы, получили кровавое освобождение и повернули артиллерию против своих бывших хозяев. Место уступило Императору, чьи солдаты вскоре сдались бесчеловечным эксцессам войны. Кровь тридцати тысяч невинных жителей окрасила его победу. Среди этих сцен ужаса было только одно зрелище, которое доставило некоторое удовлетворение имперскому завоевателю. Это были десять тысяч христианских рабов, радующихся эмансипации, которые встретили его, когда он вошел в город, и, упав на колени, поблагодарили его как своего избавителя.

В последовавшем мирном договоре со стороны Туниса было прямо оговорено, что все христианские рабы любой нации должны быть освобождены без выкупа и что ни один подданный Императора в будущем не должен удерживаться в рабстве.

Очевидная щедрость этого предприятия, великолепие, с которым оно проводилось, и успех, которым оно увенчалось, привлекли к Императору почтение его века больше, чем любое другое событие его правления. Двадцать тысяч рабов, освобожденных по договору или силой оружия, распространили по Европе хвалу его имени. Вероятно, в этой экспедиции Император руководствовался мотивами, немногим выше вульгарных амбиций и славы; но результаты, которыми она была украшена, в эмансипации столь многих собратьев-христиан из жестоких цепей, ставят его вместе с кардиналом Хименесом в число первых аболиционистов Нового времени.

Это было в 1535 году. Всего за несколько коротких лет до этого, в 1517 году, он предоставил фламандскому придворному исключительную привилегию ввоза в Вест-Индию четырех тысяч чернокожих из Африки. Говорят, что Карл прожил достаточно долго, чтобы раскаяться в том, что он так необдуманно сделал. Несомненно, ни одна уступка короля или императора, записанная в истории, не привела к таким катастрофическим далеко идущим последствиям. Фламандец продал свою монополию компании генуэзских купцов, которые организовали систематическую торговлю рабами между Африкой и Америкой. Таким образом, собирая могучие силы, чтобы остановить пиратство Барбароссы и добиться отмены христианского рабства в Тунисе, Император с преступной непоследовательностью заложил краеугольный камень нового рабства, по сравнению с которым чудовищность, с которой он воевал, была тривиальной и мимолетной.

Окрыленный завоеванием Туниса, наполненный также амбициями покорить все Варварийские государства и искоренить христианское рабство, Император в 1541 году направил экспедицию исключительного величия против Алжира. Папа с опозданием присоединил свое влияние к военному строю. Но природа оказалась сильнее Папы и Императора. В виду Алжира внезапный шторм разбил его гордый флот, и он был отброшен обратно в Испанию, обескураженный, без каких-либо трофеев эмансипации, которыми была увенчана его прежняя экспедиция.

Мощь Варварийских государств была теперь на пике. Их корсары стали бичом христианского мира, в то время как их столь устрашающая система рабства приняла облик нового ужаса. Их опустошения не ограничивались Средиземным морем. Они вошли в океан и проникли даже к Дуврскому проливу и проливу Святого Георгия. С меловых скал Англии и с отдаленных западных берегов Ирландии ничего не подозревающие жители были сметены в жестокий плен. Английское правительство было возбуждено против этих злодеяний. В 1620 году флот из восемнадцати кораблей под командованием сэра Роберта Манселла, вице-адмирала, был отправлен наказать Алжир. Он вернулся, не сумев, на языке того времени, «уничтожить этих адских пиратов», хотя и добился освобождения «некоторых сорока бедных пленников, которые, как они притворялись, были всеми, кто у них был в городе». Пёрчас записывает, что английский флот был обязан информацией «христианскому пленнику, который доплыл от города до кораблей». Не только в этом отношении данная экспедиция напоминает экспедицию Карла V, которая получила важную помощь от восставших рабов; мы наблюдаем также подобную непоследовательность в правительстве, которое ее направило. Это было в 1620 году — дорогом для всех потомков пилигримов Плимутской скалы как эпохе свободы, — когда английский флот искал эмансипации англичан, удерживаемых в неволе Алжиром, что африканские рабы были впервые введены в английские колонии Северной Америки, тем самым начав ту ужасную систему, чей длинный каталог унижений и бед еще не завершен.

Экспедиция против Алжира сопровождалась в 1637 году другой против Сале в Марокко. Испугавшись ее приближения, мавры отчаянно переправили тысячу пленников, британских подданных, в Тунис и Алжир. «Некоторые христиане, которые были рабами на берегу, которые украдкой выбрались из города и приплыли на корабль», вместе с междоусобной враждой помогли флоту, и дело эмансипации быстро восторжествовало. Двести девяносто британцев были освобождены, и от врага было вырвано обещание выкупить несчастных пленников, проданных в Тунис и Алжир. Вскоре после этого посол от короля Марокко посетил Англию, и по пути через улицы Лондона на свою аудиенцию при дворе его сопровождали «четыре варварийских коня, ведомые в богатых чепраках и более богатых седлах, с уздечками, украшенными камнями; также некоторые ястребы; многие из пленников, которых он привез, шли пешком, одетые в белое». Каждый освобожденный раб был благодарным свидетелем английской доблести.

Важность, придаваемая этому достижению, выводится из необычайной радости, с которой оно было встречено в Англии. Хотя и в ограниченном масштабе, это было не что иное, как война за освобождение. Поэт, церковник и государственный деятель теперь присоединились к поздравлениям. Это вдохновило музу Уоллера на стихотворение под названием «Взятие Сале», где подчинение рабовладельца описывается так: —

"Hither he sends the chief among his peers,

Who in his bark proportioned presents bears

To the renowned for piety and force,

Poor captives manumised, and matchless horse."

Это обрадовало Лода и осветило ликованием темный ум Страффорда. «Что касается Сале, город взят, — сказал архиепископ в письме к графу, тогда находившемуся в Ирландии, — и все пленники в Сале и Марокко освобождены — столько, говорят наши купцы, сколько, согласно рыночной цене, составляет не менее десяти тысяч фунтов». Страффорд увидел в популярности этого триумфа новую возможность похвалить тиранические замыслы Карла I. «Эта акция в Сале, — писал он в ответ архиепископу, — уверяю вас, полна чести, принесет большое удовлетворение подданным и должна, мне кажется, сильно помочь готовности, бодрой уплате корабельных денег». Таким образом, этот акт эмансипации был связан с одним из самых памятных событий английской истории.

Побережья Англии были теперь защищены; но ее подданные в море продолжали оставаться добычей алжирских корсаров, которые, по словам историка Карта, теперь «везли своих английских пленников во Францию, гнали их в цепях по суше в Марсель, чтобы оттуда с большей безопасностью отправить их рабами в Алжир». Растущие беды, которые отвлекали правление Карла I и в конечном итоге привели его голову на плаху, не могли отвлечь внимание от печалей англичан, жертв магометанских работорговцев. В разгар борьбы между Королем и Парламентом был возвышен искренний голос в пользу этих собратьев-христиан в оковах. Эдмунд Уоллер, который был оратором, а также поэтом, выступая в Парламенте в 1641 году, сказал: «Из многих петиций, которые мы получаем от жен тех несчастных пленников в Алжире (которых насчитывается от четырех до пяти тысяч наших соотечественников), слишком очевидно следует, что делать нас рабами дома — это не способ уберечь нас от того, чтобы стать рабами за границей».

Публикации, защищающие их дело, сохранились до сих пор, датированные 1637, 1640, 1642 и 1647 годами. Свержение угнетения, столь справедливо ненавистного, сформировало достойную цель для имперской энергии Кромвеля; и в 1655 году, когда, среди изумления Европы, английский суверенитет лег на его атлантовы плечи, он направил в Средиземное море флот из тридцати кораблей под командованием адмирала Блейка. Это была самая мощная английская сила, которая плавала в этом море со времен крестовых походов. Ее успех был полным. «Генерал Блейк, — сказал один из иностранных агентов правительства, — ратифицировал статьи мира в Алжире и включил в них шотландцев, ирландцев, жителей Джерси и Гернси и всех других подданных Протектора. Он также выкупил оттуда всех, кто был там пленником. Несколько голландских пленников доплыли до флота и таким образом избежали своего плена». Тунис, как и Алжир, был смирен; все британские пленники были освобождены; и Протектор в своей замечательной речи на открытии Парламента объявил мир с «профанными» нациями в том регионе. На мой взгляд, ни одно обстоятельство не дает более высокого впечатления о той бдительности, с которой Протектор охранял своих подданных, чем это усилие, к которому можно применить «гладкую» строку Уоллера: —

"telling dreadful news

To all that piracy and rapine use."[50]

Его энергичное правление сменилось сладострастной тиранией Карла II, начавшейся с неудачной экспедиции против Алжира под командованием лорда Сэндвича. Вскоре за ней последовала другая, с более благоприятным результатом, под командованием адмирала Лоусона. Затем последовал договор от 3 мая 1662 года, по которому пиратское правительство оговорило, «что все подданные короля Великобритании, ныне рабы в Алжире или на любой из его территорий, должны быть освобождены и выпущены на свободу при уплате цены, за которую они были впервые проданы на рынке; и впредь ни один подданный Его Величества не должен быть куплен или продан, или сделан рабом в Алжире или на его территориях». Это, по-видимому, было недолговечным. Последовали другие экспедиции и другие договоры в 1664, 1672, 1682 и 1686 годах — показывая своим постоянным повторением, какое малое впечатление было произведено на этих варваров. Нечувствительные к справедливости и свободе, как могли они быть верны условиям в ограничении грабежа и рабовладения?

Законодательство принимало меры в пользу этих пленников. Знаменитый статут сорок третьего года правления королевы Елизаветы о благотворительных целях относит к числу надлежащих объектов «облегчение участи или выкуп заключенных или пленников», что, согласно недавнему судебному решению, подразумевает прежде всего тех, кто страдает в Варварийских государствах. Завещание леди Мико от 1670 года «о выкупе бедных рабов тем способом, который сочтут удобным душеприказчики», рассматривалось в суде еще в 1835 году, когда рабство в Варварийских государствах уже ушло в прошлое, а британский Акт об эмансипации начал действовать в Вест-Индии; однако суд санкционировал использование этих средств на образование африканцев, чья свобода тогда только начиналась. Таким образом, благотворительность, изначально вдохновленная сочувствием к белым рабам, была направлена на пользу черным.

На протяжении многих лет продолжали поступать жалобы от английских пленников. В 1748 году одна возмущенная душа выразила это следующими словами:

"O, how can Britain's sons regardless hear

The prayers, sighs, groans (immortal infamy!)

Of fellow-Britons, with oppression sunk,

In bitterness of soul demanding aid,

Calling on Britain, their dear native land,

The land of liberty?"[55]

Но в течение всего этого времени продолжалось и рабство чернокожих, перевозимых в колонии под британским флагом!

Тем временем Франция осаждала Алжир посольствами и бомбардировками. В 1635 году там находилось в плену триста сорок семь французов. Господин де Самсон был отправлен с безуспешной миссией по их освобождению. Ему предложили выкупить их «по той цене, за которую их продавали на рынке», но он отказался платить.

Два года спустя господин де Манти, которого называли «этим благородным капитаном и славой французской нации», был послан «с пятнадцатью кораблями своего короля и поручением освободить французских рабов». Он также вернулся, оставив своих соотечественников в неволе. За этим последовали поспешно заключенные и внезапно нарушенные договоры, пока, наконец, Людовик XIV, в гордыне своей власти, не сделал для Франции то, что Кромвель сделал для Англии. Алжир, дважды подвергшийся бомбардировке в 1683 году, прислал депутатов просить мира и выдать всех своих христианских рабов. Тунис и Триполи пошли на те же уступки. Вольтер с присущей ему остротой замечает, что благодаря этой сделке французов стали уважать на побережье Африки, где до этого их знали только как рабов.

Историк упоминает печальный инцидент, который свидетельствует о том, как мало французы в то время, даже будучи заняты выкупом своих соотечественников, заботились о деле всеобщей свободы. Офицер триумфального флота, принимая выданных ему христианских рабов, заметил среди них многих англичан, которые с национальным тщеславием утверждали, что были освобождены из уважения к королю Англии. Француз немедленно вызвал алжирцев и, вернув им глупых пленников, сказал: «Эти люди утверждают, что были освобождены именем своего монарха. Мой король не берет на себя смелость предлагать им свою защиту. Я возвращаю их вам. Вам решать, чем вы обязаны королю Англии». Англичане были снова отправлены в долгое рабство. Власть Карла II оказалась бессильной им помочь, как и чувство справедливости и гуманности у французского офицера или алжирских рабовладельцев.

Я не могу останавливаться на описании других усилий Франции; не могу я и подробно останавливаться на решительных действиях Голландии, один из величайших флотоводцев которой, адмирал де Рёйтер, в 1661 году добился в Алжире освобождения нескольких сотен христианских рабов. Непоследовательность, которую мы отмечали ранее, проявляется и у этих двух держав. Обе они, прилагая все усилия для освобождения своих белых сограждан, жестоко занимались продажей чернокожих в далекое американское рабство — как будто каждое слово осуждения, брошенное в адрес пиратствующих, рабовладельческих алжирцев, не возвращалось вечным судом против них самих.

ВЫКУП БЕЛЫХ РАБОВ.

До сих пор я прослеживал историю военных экспедиций. Война была нашим печальным бременем. Но для выкупа рабов применялись и мирные меры, и деньги иногда достигали того, чего тщетно пытались добиться мечом. Для содействия этой цели часто отправлялись миссии, которые невозможно было игнорировать. Иногда они имели официальную дипломатическую организацию; иногда они состояли из отцов Церкви, которые считали своим священным долгом отворять двери тюрем и отпускать пленников на свободу. Именно благодаря вмешательству настоятелей Ордена Пресвятой Троицы, направленных в Алжир Филиппом II Испанским, Сервантес получил выкуп в 1580 году. Торговые экспедиции часто служили для продвижения подобных благотворительных замыслов; и Англия, забывая или не доверяя своему спящему грому, иногда снисходила до обмена товаров на свободу своих подданных.

Частные усилия часто обеспечивали освобождение рабов. Друзья на родине, естественно, прилагали усилия, и многие семьи были стеснены в средствах из-за щедрых пожертвований на эту цель. Овдовевшая мать Сервантеса пожертвовала всем, что у нее оставалось, включая приданое дочерей, чтобы помочь освобождению сына. Англичанин, о чьем горестном пленении сохранилась запись в мемуарах его сына, добился выкупа благодаря настойчивым усилиям своей жены на родине. «Она решила, — говорится в рассказе, — использовать все средства, которые были в ее власти, для его освобождения, хотя у нее ничего не осталось для пропитания себя и детей. Она была вынуждена продать, что и сделала, кое-какую серебряную посуду, золотые кольца и браслеты, а также часть домашней утвари, чтобы собрать сумму выкупа, которая составила около ста пятидесяти фунтов стерлингов». В 1642 году четверо французских братьев были выкуплены за шесть тысяч долларов. В тот же период сумма, требуемая за беднейшего испанца, составляла «тысячу шиллингов», в то время как генуэзцы, «если они были моложе двадцати двух лет, освобождались за сто фунтов стерлингов». Этим благотворительным усилиям помогали доброжелательные люди. Джордж Фокс ходатайствовал за нескольких квакеров, рабов в Алжире, написав «книгу Великому султану и королю в Алжире, в которой он указал им на их непристойное поведение и неразумные сделки, показывая им на основании их Корана, что это неугодно Богу и что Магомет дал им другие наставления». Здесь проявилась обычная прямота квакера. Прошло некоторое время, прежде чем нашлась возможность их выкупить; «но тем временем они так верно служили своим хозяевам, что им позволяли свободно ходить по городу, не будучи закованными в цепи или кандалы».

Еще в XIII веке, с санкции Папы Иннокентия III, была организована важная ассоциация для содействия эмансипации. Она была известна как Общество отцов искупления. На протяжении многих поколений ее благословенные труды продолжались среди похвал и сочувствия великодушных людей. История, взявшаяся рассказать о ее происхождении и исполненная благодарного чувства к ее необычайным заслугам, приписывает ее вдохновению ангела с небес, облаченного в сияющий свет, держащего христианского пленника в правой руке, а мавра — в левой. Благочестивый испанец, повествующий об этом чуде, искренне заявляет, что это благотворительное учреждение было делом не людей, а одного лишь великого Бога; и он останавливается, с теплотой, превосходящей историческую, на славе, наполняющей жизни его членов, далеко превосходящей славу римского триумфа; ибо они разделяют имя, а также труды Искупителя мира, чьими наследниками духа они являются и чьими преемниками в делах они выступают. «Лукулл, — говорит он, — утверждал, что лучше освободить одного римлянина из рук врага, чем получить все их богатство; но насколько больше приобретение, превосходнее слава и более чем человечно — выкупить пленника! Ибо всякий, кто выкупает его, освобождает его не только от одной смерти, но и от смерти во множестве видов, причем всегда присутствующих, а также от тысячи страданий, тысячи несчастий, тысячи мук и страшных трудов, более жестоких, чем сама смерть». Гений Сервантеса оставил запись о своей благодарности этому Обществу борьбы с рабством — предвестнику других, чья миссия еще не завершена. По всей Испании ежегодные взносы на него продолжали собираться в течение многих лет. И не только в Испании оно вызывало сочувствие. В Италии и Франции оно также успешно работало; и еще в 1748 году, вдохновленное схожим католическим духом, если не его примером, в Англии появилось предложение «сформировать общество для осуществления поистине благотворительного замысла» по освобождению шестидесяти четырех английских рабов в Марокко.

ЗАГОВОРЫ РАДИ СВОБОДЫ.

Война и выкуп были не единственными средствами. Даже если бы история молчала, невозможно предположить, что рабы африканской Варварии переносили свою участь без борьбы за свободу.

"Since the first moment they put on my chains,

I've thought of nothing but the weight of 'em,

And how to throw 'em off."[72]

Это слова раба в пьесе; но они выражают естественные, врожденные чувства всех, у кого есть разум, чтобы оценить драгоценный дар свободы. «Благодарение Богу за столь великие милости!» — говорит Пленник в «Дон Кихоте»; «ибо, по моему мнению, нет на земле счастья, равного обретению утраченной свободы». И простой Томас Фелпс — некогда раб в Мекнесе в Марокко, откуда в 1685 году он счастливо бежал, — рассказывая о своих приключениях и страданиях, разражается в подобном духе. «С момента моего побега, — говорит он, — из плена и худшего, чем египетское, рабства, я, кажется, наслаждаюсь счастьем, с которым моя прежняя жизнь была не знакома; теперь, когда после бури и ужасной грозы я чудом вошел в безопасную и тихую гавань, после самого жалкого рабства у самых неразумных и варварских людей, теперь, когда я пользуюсь иммунитетами и свободой моей родной страны и привилегиями подданного Англии, хотя мои обстоятельства в остальном весьма посредственны, я обнаруживаю, что охвачен необычайными эмоциями и исключительными порывами радости; теперь я знаю, что такое свобода, и могу оценить и составить верное представление о том счастье, которое прежде никогда хорошо не понимал... Здоровье может лишь слегка цениться тем, кто никогда не был знаком с болью или болезнью; а свобода и воля — это счастье, ценное лишь при размышлении о плене и рабстве». Так со всех сторон собирается облако свидетелей.

История Алжира изобилует достоверными примерами заговоров христианских рабов против правительства: настолько сильна была страсть к побегу. В 1531 и 1559 годах были подготовлены два отдельных плана, некоторое время обещавших полный успех. Рабов было много; ключи, чтобы открыть тюрьмы, были выкованы, а оружие доставлено; но предательство одного из них выдало заговор Дею, который сурово приговорил заговорщиков к бастионадо и костру. Сервантес во время своего плена, ничуть не испугавшись неудачных попыток и ужасной мести, которая за ними следовала, задумал план всеобщего восстания рабов с целью свержения алжирской власти и сдачи города испанской короне. Это соответствовало тому чувству, которое он так знаменито выразил в своих сочинениях: «ради свободы мы должны рисковать самой жизнью, ибо рабство — величайшее зло, которое может выпасть на долю человека». Еще в 1763 году произошло подобное восстание или заговор. «В прошлом месяце, — сообщает журнал с высоким авторитетом, — христианские рабы в Алжире в количестве четырех тысяч человек подняли восстание, перебили своих стражников и перерезали всех, кто попадался им на пути; но после нескольких часов резни, во время которой улицы были залиты кровью, порядок был восстановлен». Как же верно то, что кровопролитие — естественное следствие рабства!

ПОПЫТКИ БЕГСТВА ИЗ РАБСТВА.

Борьба за свободу не всегда могла принимать форму заговора. Это были часто попытки побега, иногда группами, а иногда в одиночку. Плен Сервантеса был полон таких попыток, где, хотя он постоянно терпел неудачи, он проявлял упорство, мужество и мастерство. Однажды он попытался бежать по суше в Оран, испанское поселение на побережье, но, будучи брошенным проводником, был вынужден вернуться. Другая попытка была организована христианскими купцами в Алжире, при посредничестве которых для этой цели было куплено судно. И еще одной попытке содействовал ряд его соотечественников, круживших у побережья на судне с Мальорки, которые не считали грехом помогать в освобождении рабов. И предполагалось, что этому помогал испанский священнослужитель, отец Оливар, который, находясь в Алжире для выкупа рабов, не смог устоять перед искушением оказать щедрую помощь борьбе собратьев-христиан в оковах. Он заплатил горькую цену, которую подобное служение свободе находило в других местах и в другую эпоху. Он был схвачен Деем и закован в цепи; ибо алжирское правительство считало тяжким преступлением любым способом содействовать побегу раба.

Стремления к свободе воодушевляют; и ни одна честная натура не может слышать о них без трепета сочувствия. Вглядываясь в болезненное повествование о неравной борьбе между тиранической властью и раздавленным пленником, мы решительно вступаем в ряды на стороне свободы; и, наблюдая за борьбой, которую ведут несколько человек или, возможно, один, мы отдаем свое сочувствие его слабости, так же как и его делу. Ему мы посылаем непоколебимую поддержку добрых пожеланий. Для него мы призываем силу руки для защиты и быстроту ног для бегства. Человеческие законы тщетны, чтобы сдержать теплые приливы сердца. Мы с восторгом останавливаемся на тех исторических сценах, где свобода была попыткой или сохранена благодаря великодушному самопожертвованию дружбы или христианской помощи. С трепещущей грудью мы следим за Марией Стюарт в ее полуночном бегстве из-под стражи ее суровых тюремщиков; мы сопровождаем Гроция в его побеге из тюрьмы, так ловко организованном его женой; мы присоединяемся к Лавалетту в его бегстве, также поддержанном его женой; и мы выражаем наше восхищение и благодарность Хьюгеру и Боллману, которые, не устрашившись произвольных указов Австрии, героически, хотя и тщетно, стремились спасти Лафайета из темниц Ольмюца. Законы Алжира, которые санкционировали жестокое рабство, обрекая на суровое наказание все попытки к свободе и особенно всякое поощрение таких попыток, больше не могут предотвратить наше сочувствие к Сервантесу, не менее галантному, чем знаменитому, который так постоянно и искренне стремился избежать своих цепей, — как и наше почтение к тем христианам, которые не побоялись помочь ему, и к доброму священнослужителю, который пострадал за его дело.

Попытки бегства из рабства в Варварийских государствах, насколько их можно проследить, полны интереса. Каждая из них также содержит урок для нас в настоящий час. Ниже приводится текст в точных словах раннего автора: «Один Джон Фокс, опытный моряк, хороший, проверенный и надежный канонир, был (в правление королевы Елизаветы) захвачен турками и содержался восемнадцать лет в самом жалком рабстве и неволе; в конце этого времени он высмотрел свою возможность (и Бог помогал ему во всем), что он убил своего стражника и бежал к морскому берегу, где нашел галеру со ста пятьюдесятью пленными христианами, которую он, быстро подняв якорь, пустил в плавание, и они принялись за работу, как мужчины, и благополучно прибыли в Испанию, благодаря чему он освободил себя и множество бедных душ от долгого и невыносимого рабства; после чего упомянутый Джон Фокс прибыл в Англию, и королева (будучи правильно информирована о его храбром подвиге) милостиво приняла его к себе на службу и назначила ему ежегодную пенсию».

В том же раннем источнике есть также причудливое описание того, что произошло с кораблем из Бристоля, захваченным алжирским корсаром в 1621 году. Все англичане были выведены, кроме четырех юношей, над которыми турки, как часто называют этих варваров ранние авторы, поставили тринадцать своих людей, чтобы вести корабль как приз в Алжир; и один из пиратов, «сильный, способный, суровый и решительный малый», был назначен капитаном. «Эти четверо бедных юношей, — продолжается рассказ, — попав таким образом в руки безжалостных неверных, начали изучать и замышлять все средства, какие могли, для получения своей свободы. Во-первых, они обдумали плачевное и жалкое состояние, в котором они могли оказаться, — например, быть навсегда лишенными возможности видеть своих друзей и страну, быть закованными, избитыми, сделанными рабами и есть хлеб скорби на галерах всю оставшуюся жизнь, иметь обритые головы, питаться грубой пищей, иметь жесткие доски вместо кроватей и, что было хуже всего, никогда не быть причастными к небесному слову и таинствам. Таким образом, будучи совершенно безнадежными, несчастными и, насколько они знали, навсегда беспомощными, они плыли пять дней и ночей под командованием пиратов, когда на пятую ночь Бог в Своем великом милосердии показал им средство для их желанного побега». Поднялся внезапный ветер, и когда капитан подошел, чтобы помочь убрать грот, двое английских юношей «внезапно схватили его за зад и выбросили за борт; но по счастливой случайности он упал в бунт паруса, где, быстро ухватившись за веревку, он (будучи очень сильным человеком) почти забрался обратно на корабль, что заметив, Джон Кук быстро прыгнул к помпе, взял тормоз или рукоятку помпы и бросил ее Уильяму Лингу, приказав ему сбить его, что тот не замедлил сделать, подняв деревянное оружие, он нанес ему такой удар по голове, что его мозги покинули владение его головой, с чем его тело упало в море». Корсары-работорговцы были побеждены. Четверо английских юношей гнали их «с места на место по кораблю, и, прогнав их от кормы до бака, они там доблестно убили двоих из них и нанесли другому опасную рану или две, который, чтобы избежать дальнейшей ярости их мечей, внезапно прыгнул за борт, чтобы искать своего капитана». Остальные девять турок побежали между палубами, где были надежно заперты. Англичане теперь направили свой курс в Сан-Лукас, в Испании, и «в короткое время (с Божьей помощью) счастливо и благополучно прибыли в упомянутый порт, где продали девятерых турок в галерные рабы за хорошую сумму денег, и, как я думаю, гораздо большую, чем они стоили». «Тот, кто припишет такие вещи, как эти, руке плоти и крови, — говорит древний историк, благодарный за этот триумф свободы, — забывчив, неблагодарен и в некотором роде атеистичен».

Из того же источника я черпаю еще одно повествование об исключительном успехе в следующем году. Компания англичан, будучи захваченной и доставленной в Алжир, была продана в рабство. Вот слова одного из них: «Солдаты гнали нас, как собак, на рынок, где, как продают кляч в Англии, нас швыряли туда-сюда, чтобы посмотреть, кто даст больше за нас; и хотя у нас были тяжелые сердца и мы смотрели с печальными лицами, многие приходили посмотреть на нас, иногда беря нас за руку, иногда поворачивая кругом, иногда ощупывая наши мышцы и обнаженные руки, и, таким образом, видя наши цены, написанные на нашей груди, они торговались за нас соответственно, и в конце концов мы все были проданы». Вскоре после этого несколько человек были посажены на борт алжирского корсара. Один из них, Джон Роулинс, который напоминал Сервантеса в смелости своих усилий ради свободы — так как, подобно ему, он потерял владение рукой, — организовал восстание на борту. «О, адское рабство, — сказал он, — быть так подвластным собакам! О, Боже, укрепи мое сердце и руку, и что-то будет сделано, чтобы избавить нас от этих бед и освободить нас от этих жестоких магометанских собак». Другие рабы, жалея его помешательство (как они думали), просили его говорить тише, чтобы всем нам не стало хуже от его расстройства. «Хуже, — сказал Роулинс, — что может быть хуже? Я либо попытаюсь освободиться в то или иное время, либо погибну в этом предприятии». Выбрав благоприятный момент, девять английских рабов, помимо Джона Роулинса, вместе с другими англичанами, французами и голландцами, «всего двадцать четыре человека и мальчик», преуспели после кровавой схватки в том, чтобы одолеть сорок пять турок. «Когда все было сделано, — продолжается рассказ, — и корабль очищен от трупов, Джон Роулинс собрал своих людей вместе и с общего согласия воздал хвалу Богу, используя обычную службу на борту, и, за неимением книг, возвысили свои голоса к Богу, как Он вложил в их сердца или освежил их память; затем они спели псалом и, наконец, обняли друг друга за то, что проявили себя мужчинами в таком избавлении, благодаря чему наш страх сменился радостью, а дрожащие сердца — воодушевлением, что мы избежали таких неизбежных опасностей, и особенно рабства и ужаса неволи, худшей, чем сама смерть. В ту же ночь мы вымыли наш корабль, привели все в такой порядок, как могли, починили сломанную четверть, установили бинакль и направили руль в сторону Англии, куда по Божьей милости и доброму руководству мы прибыли в Плимут тринадцатого февраля».

В 1685 году Томас Фелпс и Эдмунд Бакстер, англичане, совершили свой побег из плена в Мекнесе. Последний предпринял ранее неудачную попытку, которая привела его к бастионадо, лишив возможности работать в течение года; «но, несмотря на это, такова была его любовь к христианской свободе», что он свободно заявил своему товарищу, «что рискнет при любой удобной возможности». Здесь история похожа на одну из наших дней. Окольными путями, путешествуя в темноте ночи, а днем укрываясь в кустах или в ветвях фиговых деревьев, они наконец достигли моря. «С неминуемым риском обнаружения им удалось найти лодку недалеко от Сале. Они взяли ее, не посоветовавшись с владельцем, и погребли к далекому кораблю, который, к их великой радости, оказался английским военным кораблем. Сообщив об открытом положении мавританских кораблей в Маморе, они стали частью ночной экспедиции на лодках, которые взяли их на абордаж и сожгли. «Одного мавра, — говорится в отчете, — мы нашли на борту, который был немедленно разрублен на куски; другой был застрелен в голову, пытаясь бежать по канату. Мы недолго собирали нашу стружку и бочки с дегтем и таким образом подожгли ее в нескольких местах, она была очень готова принять то, что мы задумали; ибо на палубе было несколько бочек с дегтем, и она была недавно осмолена, как будто специально. Пока мы поджигали ее, мы услышали шум людей в трюме; мы открыли люки и тем самым спасли жизни четырех христиан, трех голландцев и одного француза, которые сказали нам, что горящий корабль был адмиральским и принадлежал Али-Хакуму, а другой, с которым мы вскоре после этого поступили так же, носил имя Plummage Cortibe, что был тем самым кораблем, который в октябре прошлого года взял меня в плен». Англичанин, некогда пленник, рассказывающий эту историю, говорит, что она «прежде всего для того, чтобы вызвать жалость к страданиям Иосифа, возбудить сострадательное внимание к тем бедным соотечественникам, которые сейчас томятся в нищете и оковах, чтобы стремиться к их освобождению».

Даже непротивление квакеров, движимых рвением к свободе, умудрялось сбивать с толку этих работорговцев. Корабль под управлением этих христиан стал добычей алжирцев; и рассказывается любопытная история, с деталями, здесь ненужными, о том, как судно было впоследствии отбито экипажем без потери жизней. Чтобы завершить этот триумф, пираты-работорговцы были благополучно высажены на своих собственных берегах и отпущены с миром, признавая с изумлением и благодарностью это новое применение христианского наставления делать добро тем, кто ненавидит вас. По возвращении Карл II, находясь в Гринвиче и узнав, что «вверх по реке идет квакерский кетч, который был захвачен турками и выкупил себя без боя», подошел к нему на своей барже и, услышав там, «как они отпустили турок на свободу», сказал капитану с духом работорговца: «Вы поступили как дурак, ибо могли бы получить за них хорошую прибыль». А помощнику он сказал: «Вы должны были привезти турок мне». «Я подумал, что для них лучше быть в своей собственной стране», — был ответ квакера.

Это английские истории. Но есть свидетельства и из Франции. Католический отец представляет главу под названием «О некоторых рабах, которые совершили побег»; и он начинает с описания трудностей: как рабы, прежде чем отправиться в путь, обеспечивают помощь определенных мавров, называемых метадорами, «которые обещают провести их среди христиан за оговоренную сумму»; как они путешествуют всю ночь, укрываясь днем в лесах, пещерах или других уединенных местах, всегда в страхе и с тревогой ожидая возвращения темноты, чтобы скрыть свои движения; как бегство долго и утомительно, окружено постоянными лишениями и опасностями; как, если они одни, есть опасность смерти в горах от голода и жажды или от львов и тигров; и как, если их поймают, есть страшная перспектива быть сожженными или жестоко избитыми бастионадо, с постоянным грузом цепей во время их ежедневного труда. «Но их мучения и опасности, — говорит отец, — менее ужасны, чем мысли о том, чтобы прожить все свои дни в этом жалком рабстве».

Затем следует повествование о двух французах, которые с невероятным усилием прошли сто пятьдесят лье, будучи в пути восемнадцать ночей «не съев ничего существенного», и были наконец так близки к своей свободе, что увидели город, принадлежащий королю Португалии, что заставило их забыть об усталости, когда они были несчастливо пойманы, поспешно возвращены к своему хозяину, закованы в цепи и приговорены к двойной работе. Пока они обдумывали второй побег, их избавила смерть, этот постоянный друг раба. За этим повествованием следует рассказ о двух других французах, которые начали свой побег 2 октября 1693 года, «не имея другого проводника, кроме Полярной звезды, чтобы направлять свой курс». И здесь следует та череда испытаний, которая является уделом беглого раба, все из которых рассказаны подробно. Была опасность при выходе из города и прохождении внешних караулов; но когда это было сделано, пришла пустыня с ее скалами и пропастями, где они встретили «нескольких тигров и многих львов», делающих ее отвратительной своим рычанием; но хуже тигра или льва была огненная жажда, которая преследовала их; и хуже всего был человек, ибо именно его они боялись больше всего. Они тоже оказались в поле зрения свободы, которую искали с такой болью, когда, как и их предшественники, были пойманы и поспешно возвращены. На вопрос, почему они бежали, они ответили: «Ради свободы, и мы не виновны ни в каком другом преступлении». Обремененные тяжелыми цепями, они были снова поставлены на работу с угрозой быть сожженными заживо, если они попытаются сделать подобное снова. Но, несмотря на весь этот ужасный опыт и угрозу смерти от пламени, они предприняли еще одну попытку, «предпочитая, — говорит католический отец, — все опасности и лишения невыносимому бремени своего плена». Снова они потерпели неудачу и были возвращены к страшным мучениям, когда наконец были выкуплены миссией от имени французского монарха.

С течением времени происходили и другие случаи. Письмо из Алжира, датированное 6 августа 1772 года и сохранившееся в британском «Ежегодном регистре», содержит следующую историю: «Недавно здесь был совершен самый замечательный побег некоторых христианских заключенных, который, несомненно, заставит тех, кому не выпало такой удачи, обращаться с ними с предельной строгостью. Утром 27 июля Дею сообщили, что все христианские рабы бежали за ночь на галере. Эта новость вскоре подняла его, и при расследовании выяснилось, что это был заранее спланированный план. Около десяти вечера семьдесят четыре раба, нашедшие способ бежать от своих хозяев, встретились на большой площади возле ворот, ведущих в гавань, и, будучи хорошо вооружены, вскоре заставили стражу подчиниться и, чтобы предотвратить поднятие города, заперли их всех в пороховом погребе. Затем они направились в нижнюю часть гавани, где сели на борт большого гребного полакра, оставленного там для этой цели, и, когда прилив начал спадать, они тихо спустились с ним и прошли мимо обоих фортов. Как только об этом стало известно, три большие галеры были отправлены в погоню за ними, но безрезультатно. Они вернулись через три дня с новостью о том, что видели, как полакр вошел в Барселону, куда галеры не осмелились войти, чтобы атаковать его».

Тот же исторический источник фиксирует еще один триумф свободы. «Сорок шесть пленников, — говорится в нем от 3 сентября 1776 года, — которые были заняты на добыче камня из карьера в нескольких лье от Алжира, в месте под названием Генова, решили, если возможно, вернуть себе свободу, и вчера воспользовались праздностью и невнимательностью сорока человек, которые должны были их охранять и которые сложили свое оружие и бродили по берегу. Пленники атаковали их кирками и другими инструментами и овладели их оружием; и, убив тридцать трех из сорока и одиннадцать из тринадцати моряков, которые были в лодке, перевозившей камни, они заставили остальных прыгнуть в море. Став хозяевами лодки и вооружившись двенадцатью мушкетами, двумя пистолетами, порохом и т. д., они подняли паруса и имели счастье прибыть сюда [в Пальму, столицу Мальорки] этим утром, где они проходят карантин. Шестнадцать из них — испанцы, семнадцать — французы, восемь — португальцы, трое — итальянцы, один — немец и один — сардинец». Здесь, как и в других случаях, я копирую точный язык источника, не добавляя ни слова. Эти простые истории показывают, как пленники бежали и мир сочувствовал.

АМЕРИКАНСКИЕ ЖЕРТВЫ.

До сих пор я прослеживал усилия европейских наций и борьбу европейских жертв Белого рабства. Теперь я перехожу к Америке и к нашей собственной стране. В имени соотечественника есть очарование особой силы. История его печалей будет ближе нашим сердцам и, возможно, опыту отдельных лиц или семей среди нас, чем история далеких испанцев, французов или англичан. И материалы не отсутствуют.

В самые ранние дни, когда Колонии еще боролись с дикими индейцами, семьи были вынуждены оплакивать печальную судьбу братьев, отцов и мужей, обреченных на рабство в далекой африканской Варварии. Через пять лет после высадки в Плимуте возвращающийся корабль, уже «глубоко вошедший в Английский канал», был «захвачен турецким военным кораблем и доставлен в Сале, где капитан и люди были сделаны рабами», в то время как корабль-сопровождающий с Майлзом Стэндишем на борту едва избежал этой участи. В 1640 году «некий Остин, человек с хорошим состоянием», возвращаясь недовольным в Англию из Куинипиака, ныне Нью-Хейвена, по пути «был захвачен турками, и Остин с женой и семьей были доставлены в Алжир и проданы там в рабство». Под датой 1671 года в дневнике преподобного Джона Элиота, первого пастора Роксбери и преданного апостола индейцев, предпосланном записям церкви в том городе и до сих пор сохранившемся в рукописи, эти несколько слов рассказывают историю печали: «Мы услышали печальные и тяжелые вести о пленении капитана Фостера и его сына в Сале». Из дальнейших записей следует, что они были выкуплены после трехлетнего рабства. Та же запись показывает других жертв, за которых были привлечены симпатии церкви и окрестностей. Вот одна: «20.10.1674. В эту субботу у нас был публичный сбор для Эдварда Говарда из Бостона, чтобы выкупить его из его печального турецкого плена, в котором было собрано 12 фунтов 18 шиллингов 9 пенсов, что по Божьей милости составило точную желаемую сумму». Вскоре после этого, в дату, оставшуюся неопределенной, выяснилось, что Уильям Боуэн «был захвачен турками»; был сделан взнос на его выкуп, «и люди шли к публичному ящику, молодые и старые, но прежде чем деньги могли послужить цели, для которой их предназначала община», пришли вести о смерти несчастного пленника, и взнос был впоследствии «использован для постройки гробницы для города, чтобы похоронить их пасторов». Деньги, собранные на эмансипацию, построили гробницу пасторов Роксбери.

Случаи теперь учащаются. Корабль, отплывший из Чарльзтауна в 1678 году, был захвачен корсаром и доставлен в Алжир, откуда его пассажиры и экипаж никогда не вернулись. Они, вероятно, умерли в рабстве. Среди них был Дэниел Мейсон, выпускник Гарвардского университета и самый ранний из этого имени в Каталоге; также Джеймс Эллсон, помощник капитана. Последний в завещательном письме своей жене, датированном Алжиром, 30 июня 1679 года, просит ее выкупить из плена двух его товарищей. В тот же период Уильям Харрис, человек значительный в Колонии, соратник Роджера Уильямса в первом основании Провиденса, и ныне в шестьдесят восьмом году своей жизни, отплывая из Бостона в Англию по общественным делам, был также захвачен корсаром и доставлен в Алжир. 23 февраля 1679 года этот ветеран — старше рабовладельца Катона, когда тот учил греческий, — вместе со всем экипажем был продан в рабство. Судьба его товарищей неизвестна; но мистер Харрис, пронеся свою участь более года, был выкуплен за двенадцать сотен долларов, названных им «ценой хорошей фермы». Чувства Колонии, тронутые этими бедствиями, кратко выражены в частном письме, датированном Бостоном, 10 ноября 1680 года, где говорится: «Турки так захватили наши корабли Новой Англии, богато груженные, идущие домой, что очень опасно плыть. Многие из наших соседей сейчас в плену в Алжире. Господь, найди какой-нибудь путь для их искупления!» Эта молитва может быть повторена до сих пор.

В 1693 году этот вопрос попал на рассмотрение Губернатора и Совета Массачусетса по петиции родственников двух жителей, «некоторое время назад захваченных военным кораблем из Сале и ныне находящихся в турецком плену и рабстве», с просьбой о разрешении «просить и получать благотворительность и публичные пожертвования доброжелательных лиц для выкупа их из их жалких страданий и рабства». Петиция была удовлетворена при условии: «Деньги, собранные таким образом, должны быть использованы для вышеуказанной цели, если только упомянутые лица не умрут до этого, не совершат побег или не будут выкуплены каким-либо иным способом; тогда собранные деньги должны быть использованы для выкупа некоторых других лиц этой Провинции, которые находятся или могут оказаться в подобных обстоятельствах, как укажет Губернатор и Совет».

Вступая в следующий век, мы встречаем любопытное уведомление о пленном бостонце. Под датой вторника, 11 января 1714 года, главный судья Сэмюэл Сьюэлл, описав в своем дневнике обед с мистером Джи и упомянув гостей, среди которых были Инкриз и Коттон Мэзер, добавляет: «По-видимому, это было в память о его высадке в этот день в Бостоне после его алжирского плена. Было хорошее угощение. Доктор Коттон Мэзер, выражая благодарность, очень хорошо и уместно включил много весомых вещей». Среди многих весомых вещей, очень уместно включенных этим выдающимся богословом, как надеются, было осуждение рабства. Конечно, он не мог тогда уклониться от того, чтобы дать выход той вере, которая проповедует избавление пленнику.

Оставляя несовершенные записи колониальных дней, я перехожу сразу к тому периоду, почти в свете наших собственных времен, когда наше Национальное правительство, справедливо заботящееся о свободе своих белых граждан, было побуждено проявить всю свою силу. Война за независимость завершилась признанием независимости. Национальный флаг, тогда только что развернутый и едва известный миру, имел мало силы защищать людей или собственность от бесчинств со стороны Варварийских государств. В течение трех лет не менее десяти американских судов стали их добычей. Одно время преобладало опасение, что доктор Франклин был захвачен. «Мы ждем, — сказал один из его французских корреспондентов, — с величайшим нетерпением вестей от вас. Газеты вызвали у нас беспокойство за вас, ибо некоторые из них настаивают, что вы были захвачены алжирцами, в то время как другие утверждают, что вы находитесь в Марокко, перенося свое рабство со всем терпением философа». Собственность наших купцов была принесена в жертву. Страхование в Ллойде в Лондоне можно было получить только по повышенным ставкам, в то время как было трудно получить фрахт для американских судов. Средиземноморская торговля была закрыта для нашего предпринимательства. Для народа, наполненного духом торговли и переполненного новой жизнью, это само по себе было обескураживающим; но страдания несчастных сограждан, пленников в далекой стране, пробудили чувство более высокого порядка.

По мере того как время от времени эти вести достигали Америки, голос ужаса и негодования нарастал по всей стране. Рабовладельческие корсары африканской Варварии клеймились иногда как «адские экипажи», иногда как «человеческие гарпии». Это чувство приобрело новую силу, когда в два разных периода, благодаря счастливому побегу пленников, миру была представлена то, что казалось подлинной картиной их состояния. История этих беглецов показывает трудности их участи и легла в основу призыва, вскоре сделанного стране с таким эффектом.

Самый ранний из этих побегов произошел в 1788 году человеком, первоначально захваченным на судне из Бостона. Оказывается, что по доставке в Алжир он вместе с остальным экипажем корабля был выставлен на публичном аукционе, откуда был отправлен в загородный дом своего покупателя. Здесь в течение восемнадцати месяцев он был прикован к тачке и получал только один фунт хлеба в день, в течение всего этого жалкого периода он не имел возможности узнать судьбу своих товарищей. Из деревни его перевели в Алжир, где в многочисленной компании белых рабов он встретил трех товарищей по кораблю и двадцать шесть других американцев. После того как они некоторое время оставались скученными в рабской тюрьме, их всех распределили по разным галерам Дея. Наш беглец и восемнадцать других белых рабов были посажены на борт шебеки, несущей восемь шестифунтовых пушек и шестьдесят человек, которая, крейсируя у побережья Мальты, встретила вооруженное судно Генуи и после большого кровопролития была взята с мечом в руке. Одиннадцать несчастных рабов, принужденных к этой нежеланной службе в деле тиранического хозяина, были убиты, прежде чем триумф генуэзцев смог избавить их от цепей. Наш соотечественник и немногие оставшиеся в живых были немедленно отпущены на свободу и, как говорят, «обработаны с той гуманностью, которая отличает христианина от варвара». Таково свидетельство.

Этот побег был продолжен в следующем году другими, достигнутыми при обстоятельствах, широко отличающихся. Корабль из Филадельфии был захвачен недалеко от Западных островов и доставлен в Алжир. Экипаж из двадцати двух человек был обречен на неволю. Большая часть была отправлена в деревню и прикована к работе с мулами. Другие были посажены на борт галеры и прикованы к веслам. Последние, искушенные удобствами положения недалеко от моря, предприняли попытки бегства, которые некоторое время оказывались безрезультатными. Наконец, любовь к свободе, восторжествовав над внушениями гуманности, поднялась на своих надзирателей, убив некоторых и заперев других, затем, захватив небольшую галеру своих хозяев, они подняли паруса на Гибралтар, где через несколько часов высадились как свободные люди. Таким образом, убивая своих стражников и унося собственность, не принадлежащую им, эти беглые белые рабы достигли своей свободы.

АМЕРИКАНСКИЕ УСИЛИЯ ПРОТИВ БЕЛОГО РАБСТВА.

Такие истории не могли быть рассказаны напрасно. Проблески, открытые в страшные регионы Рабства, придали мучительную реальность всему, что догадки или воображение рисовали. Было, действительно, правдой, что наши собственные белые братья, наследники свободы, недавно купленной драгоценной кровью, участники суверенитета гражданства, принадлежащие к братству христианской Церкви, были унижены до исполнения воли произвольного надсмотрщика, проданы как звери поля, натерты оковами и гонимы кнутом! Было правдой, что их держали по рыночным ценам и что их единственным шансом на свободу были искренние, энергичные, объединенные усилия их соотечественников. Нелегко понять точное состояние, до которого они были доведены. Нет причин полагать, что оно существенно отличалось от состояния других пленников в Алжире. Капитаны судов размещались вместе и баловались столом отдельно, хотя маленькое железное кольцо было прикреплено к одной из их ног, чтобы обозначить, что они рабы. Моряков учили и обязывали работать по профессии плотника, кузнеца или каменщика с шести утра до четырех дня без перерыва, кроме получаса на обед. Несомненно, в переданных нам отчетах есть преувеличение. Однако достаточно знать, что они были рабами; и нет никакого другого человеческого состояния, которое, будучи едва упомянутым, даже без единого слова описания, так сильно пробуждает симпатии каждого справедливого и просвещенного любителя своего рода.

Чтобы обеспечить их свободу, были оперативно созданы неформальные агентства под руководством нашего министра в Париже; и Общество Искупления — чьи благотворные усилия, начавшиеся так рано в современной истории, все еще продолжались — предложили свою помощь. Наши агенты были любезно приняты тем великим работорговцем, Деем Алжира, который сообщил им, что он знаком с подвигами Вашингтона, и, никогда не ожидая увидеть его, выразил надежду, что через Конгресс он может получить портрет в полный рост этого героя свободы, чтобы выставить его в своем дворце в Алжире. Дей цеплялся за своих американских рабов, держа их по ценам, считавшимся непомерными, будучи в 1786 году 6000 долларов за капитана судна, 4000 долларов за помощника, 4000 долларов за пассажира и 1400 долларов за моряка; в то время как агенты были уполномочены предлагать только 200 долларов за каждого. В 1790 году тариф, кажется, упал. Тем временем один получил свою свободу частными средствами, другие бежали, а третьи были освобождены великим освободителем, Смертью. Следующий список, если он не интересен именами пленников, будет по крайней мере любопытен как свидетельство цен в то время на рабовладельческом рынке.

Экипаж корабля «Дельфин» из Филадельфии, захваченного 30 июля 1785 года.

 Sequins.
Richard O'Brien, master, price demanded 2,000
Andrew Montgomery, mate 1,500
Jacob Tessanier, French passenger 2,000
William Patterson,seaman(keeps a tavern) 1,500
Philip Sloan,  " 725
Peleg Loring,  " 725
John Robertson,  " 725
James Hall,  " 725

Экипаж шхуны «Мария» из Бостона, захваченной 25 июля 1785 года.

Isaac Stevens, master (of Concord, Mass.)2,000
Alexander Forsythe, mate1,500
James Cathcart, seaman (keeps a tavern)900
George Smith," (in the Dey's house)725
John Gregory,"725
James Hermit,"725
  ———
  16,475
Duty on the above sum, ten per cent1,647½
Sundry gratifications to officers of the Dey's household240⅓
  ———
 Sequins 18,362⅚
This sum being equal to $34,792.[103]

В 1793 году не менее ста пятнадцати наших сограждан стонали в алжирском рабстве. Их состояние вызвало братское чувство всего народа, в то время как оно занимало тревожное внимание Конгресса и молитвы духовенства. Петиция от этих несчастных лиц, датированная Алжиром, 29 декабря 1793 года, была адресована Конгрессу. «Ваши просители, — говорится в ней, — в настоящее время являются пленниками в этом городе неволи, занятыми ежедневно самой тяжелой работой, без всякого уважения к лицам. Они молят, чтобы вы приняли во внимание их несчастное положение и приняли такие меры, которые вернут американских пленников в их страну, к их друзьям, семьям и связям; и ваши самые покорные просители всегда будут молиться и быть благодарными». Действия Конгресса были вялыми по сравнению с патриотическими желаниями, пульсирующими по всей стране.

Призывы иного характера были теперь адресованы стране в целом, и им эффективно помогал полковник Хамфрис, друг и соратник Вашингтона, который в то время был нашим министром в Португалии. Пользуясь общей страстью к лотереям и, в частности, обычаем, тогда еще не осуждаемым, использовать их для получения денег на литературные или благотворительные цели, он предложил грандиозную лотерею, санкционированную Соединенными Штатами, или частные лотереи, санкционированные отдельными Штатами, чтобы получить свободу наших соотечественников. Затем он спрашивает: «Есть ли в пределах этих Соединенных Штатов человек, который не внесет с радостью, соразмерно своим средствам, чтобы осуществить это? Ради особых благословений свободы, которыми вы наслаждаетесь, ради бескорыстных жертв, которые вы принесли для ее достижения, ради патриотической крови тех мучеников свободы, которые умерли, чтобы обеспечить вашу независимость, и ради всех нежных уз природы, позвольте мне заклинать вас еще раз вырвать ваших несчастных соотечественников из оков, темниц и смерти».

За этим призывом последовала петиция от американских пленников в Алжире, адресованная священнослужителям всех конфессий по всей территории Соединенных Штатов с мольбой о помощи. Начиная с упоминания дня национального благодарения, назначенного президентом Вашингтоном, в ней содержится просьба к духовенству выделить воскресенье, предшествующее этому дню, для проведения проповедей, которые должны быть произнесены одновременно по всей стране, с призывом заступиться за своих братьев, пребывающих в оковах.

Преподобные и уважаемые,

«В четверг, 19 февраля 1795 года, президент Соединенных Штатов Америки предписывает вам явиться в различные храмы того Бога, который слышит стоны узников и в милосердии своем помнит о тех, кто приговорен к смерти.

И не одни вы должны собраться; ибо в этот великий день общеконтинентального благодарения все религиозные общества и конфессии по всему Союзу, и все лица, кто бы они ни были, в пределах конфедеративных Штатов, должны войти во дворы Иеговы вместе со своими пастырями и с благодарностью воздать искреннюю хвалу Правителю Народов за многочисленные и явные милости, которые отличают вашу долю как народа: в частности, поминая ваше избавление от внешней войны; будучи глубоко благодарными за сохранение мира внутри страны и за ее пределами; и горячо моля благого Творца всех этих благ милостиво продлить их для вас и, наконец, сделать Соединенные Штаты Америки все более и более убежищем для несчастных любого климата под небесами.

Преподобные и уважаемые,

«Самые горячие наши ежедневные молитвы, возносимые в искренности невыразимых страданий, самые пылкие наши горестные стремления, исходящие из наших скорбящих душ, заключаются в том, чтобы это было так на деле и по правде. Хотя мы — пленники в чужой стране, хотя мы далеко, очень далеко от наших родных домов, хотя наши арфы повешены на плакучих ивах рабства, тем не менее Америка по-прежнему предпочтительнее нашей величайшей радости, и последним желанием наших уходящих душ будет ее мир, ее процветание, ее свобода вовеки. В этот день, день празднества и радости, вспомните нас, ваших несчастных братьев, бывших членов семьи свободы, ныне обреченных на вечное заточение. Молитесь, усердно молитесь, чтобы нашим тяжким бедствиям пришел милостивый конец. Умоляйте Отца Милосердия за самых несчастных из его чад. Просите Бога всякого Утешения утешить нас надеждой на окончательное освобождение. Умоляйте Иисуса, которому вы поклоняетесь, открыть двери темницы. Просите Христа, которому вы молитесь, отпустить несчастных пленников на свободу.

Преподобные и уважаемые,

«Не только о ваших молитвах, хотя они и имеют великую силу, мы просим, преклонив колени в страдании, израненные разъедающими оковами рабства. Мы заклинаем вас милосердием Всевышнего, мы просим вас именем вашего Отца Небесного сжалиться над нашими мучениями, отереть кристаллизующиеся слезы отчаяния, заглушить сердечный вздох скорби и, всеми возможными проявлениями божественного милосердия, вернуть нас к нашим женам, к нашим детям, к нашим друзьям, к нашему Богу и к вашему».

«Возможно ли, что нужен какой-то стимул? Да запретит это пример умирающего, истекающего кровью, распятого Спасителя! Да запретит это заповеди воскресшего, вознесшегося, прославленного Эммануила! Поступайте с нами, находящимися в оковах, в узах, в темницах, под угрозой эпидемии, так, как вы сами хотели бы, чтобы поступали с вами. Возвысьте свои голоса, как трубу; взывайте громко во имя человечности, благожелательности, философии: красноречие никогда не может быть направлено на более благородную цель; религия никогда не может быть использована в более славном деле; милосердие никогда не может помышлять о более возвышенном полете. О, если бы живой уголь с горящего алтаря небесного благодеяния мог согреть сердца священного сана и воспламенить чувства внимающего слушателя!

Господа духовенства в Нью-Гэмпшире, Род-Айленде, Массачусетсе, Нью-Йорке, Пенсильвании и Вирджинии,

«Ваши самые ревностные усилия, ваше неустанное усердие призываются с мольбой. Те штаты, в которых вы служите Церкви Божьей, дали нам жизнь. Мы — как чужаки для содружества Америки. Мы — странники в храмах нашего Бога. Сильная рука неверных сковала нас двумя цепями; железная цепь рабства и меч смерти проникают в самые наши души. Восстаньте, служители Всевышнего, христиане всех конфессий, пробудитесь к милосердию! Пусть краткое изложение, описывающее наше бедственное положение, будет опубликовано по всему континенту. Пусть оно будет прочитано в каждом молитвенном доме в воскресенье, 8 февраля. Прикажите провести подготовительную проповедь в воскресенье, 15 февраля, во всех церквях, куда бы ни попала эта петиция или краткое изложение; а в четверг, 19 февраля, завершите божественную работу. Это день, который собирает континент для благодарения; это день, который призывает империю к хвале. Да дарует Бог, чтобы этот день стал днем, который освободит несчастного пленника, и пусть лучшие благословения тех, кто готов погибнуть, будут вашей вечной долей! Так молится малый остаток тех, кто еще жив; так молятся ваши сограждане, прикованные к галерам самозванца Магомета.

Подписано за и от имени своих товарищей по несчастью

Ричард О'Брайен,

На десятом году своего плена.

Причина, вдохновившая этот призыв, не позволит непредвзятому читателю критиковать его цветистый язык. Подобно драме Сервантеса, описывающей ужасы алжирских галер, он был «написан не воображением, а рожден далеко от областей вымысла, в самом сердце истины». Его искренние призывы были призваны тронуть душу и сделать само имя рабства и работорговца ненавистным.

ПАРАЛЛЕЛЬ МЕЖДУ РАБСТВОМ В АЛЖИРЕ И В НАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ СТРАНЕ.

Я поступил бы несправедливо по отношению к истине, если бы хоть на мгновение не прервал повествование об этом движении против рабства, чтобы показать острую параллель, признававшуюся тогда между рабством в Алжире и рабством в нашей собственной стране. Это часть данной истории. Совесть не могла взывать об освобождении белых сограждан, не признаваясь в сердце, а возможно, и всему миру, что каждое соображение, каждый аргумент, каждый призыв в пользу белого человека с равной силой относились и к несчастному цветному брату в оковах. Таким образом, интерес, пробужденный к рабам в Алжире, охватил и рабов на родине. Иногда говорили, что они находятся в одинаковом положении; иногда же открыто заявляли, что ужасы нашего американского рабства превосходят ужасы Алжира.

Джон Уэсли, оракул методизма, который был знаком с рабством в наших южных штатах, обращаясь к тем, кто занимался работорговлей, еще в 1774 году заявил: «Вы увезли выживших в гнуснейшее рабство, которое не закончится иначе, как со смертью, — такое рабство, какого не найти среди турок в Алжире». Другой автор в 1794 году, когда сочувствие к американским пленникам было на пике, подчеркивает эту параллель в резких выражениях. «За эту практику покупки и продажи рабов, — говорит он, — мы не имеем права обвинять алжирцев в какой-то исключительной степени варварства. Христиане Европы и Америки ведут эту торговлю в сто раз шире, чем алжирцы. Она недавно получила одобрение от безупречного Дивана Британии. Никого, кажется, даже не удивляет дьявольский вид объявлений, которые в течение последних нескольких месяцев часто украшали газеты Филадельфии. Французские беженцы из Вест-Индии привезли с собой толпу рабов. Эти глубоко оскорбленные люди иногда убегают, и их хозяин назначает награду за их поимку. В то же время нам обычно сообщают, что его священное имя выжжено заглавными буквами на их груди — или, проще говоря, оно выжжено на этой части тела раскаленным железом. Поэтому, прежде чем осуждать жестокость алжирцев, нам следует спросить себя, не возможно ли найти в каком-то другом регионе этого земного шара систематическую жестокость, еще более позорную».

Вскоре после обращения пленников в Алжире к духовенству, из Нью-Гэмпшира раздался голос в брошюре под названием «Тиранические поборники свободы, дискурс о негритянском рабстве в Соединенных Штатах, составленный в —— в Нью-Гэмпшире в день недавнего Федерального благодарения», которая без колебаний клеймит американское рабство в выражениях пылкого осуждения. «В этот день был сбор средств, — говорится в ней, — с целью выкупа тех американцев, которые находятся в рабстве в Алжире, — цель, достойная великодушного народа. Их освобождение, мы надеемся, не за горами. Но если бы кто-то пожертвовал на эту цель деньги, которые он выбил дубинкой из негра-раба, он заслужил бы меньше аплодисментов, чем актер в комедии Лас-Касаса... Когда американцы покажут, что они те, кем хотят казаться, — друзья дела человечества в целом, почитатели прав своих ближних? До сих пор мы были угнетателями, более того, убийцами! — ибо многие негры погибли от кнута своего хозяина, и многие жили, когда смерть была бы предпочтительнее. Несомненно, проклятие Божье и позор людской тяготеют над нами. Хуже, чем семь египетских казней, постигнет нас. Если Алжир будет наказан в семь раз, то Америка поистине в семьдесят семь раз». Эти слова могли бы быть уместно произнесены в наших нынешних дебатах.

Этому возбуждению мы обязаны историей «Алжирского пленника», которая, хотя сейчас и забыта, была одним из самых ранних литературных произведений нашей страны, переизданным в Лондоне в то время, когда немногие американские книги были известны за рубежом. Опубликованная анонимно, она признана пером Роялла Тайлера, впоследствии главного судьи Вермонта. В форме повествования о личных приключениях, растянувшегося на два тома, раб в Алжире описывает ужасы своего положения. В этом отношении она не отличается от недавней истории «Арчи Мура», демонстрирующей ужасы американского рабства. Рассказчик, будучи хирургом на корабле, занимающемся африканской работорговлей, имеет возможность, которой он не пренебрегает. Описывая прием бедных негров, он говорит: «Я до сих пор не могу вспоминать об этой сделке без содрогания. Я оплакивал свое поведение со слезами тоски; и я молю милосердного Бога, Общего Родителя великой семьи вселенной, который сотворил из одной крови все народы земные, чтобы страдания, оскорбления и жестокие раны, которые я впоследствии получил, будучи сам рабом, могли искупить бесчеловечность, которую я был вынужден проявлять по отношению к этим моим братьям человеческого рода». Далее он записывает свои размышления и решения, будучи еще пленником алжирцев. «Даруй мне, — говорит он из глубин своего несчастья, — еще раз вкусить свободу моей родной страны, и каждое мгновение моей жизни будет посвящено проповеди против этой гнусной торговли. Я полечу к нашим согражданам в южных штатах; я буду на коленях умолять их, во имя человечности, отменить торговлю, которая заставляет ее кровоточить каждой порой. Если они глухи к мольбам Природы, я буду умолять их, ради последовательности, перестать лишать своих ближних свободы, которую их писатели, их ораторы, представители, сенаторы и даже их конституции правления провозгласили неотъемлемым правом человека». Это здраво и значимо.

Не только в литературных произведениях и случайных эссе представлялось такое сравнение; оно было изложено по важному поводу в истории нашей страны одним из ее самых выдающихся граждан. Возможность представилась в жалобе против Англии за вывоз из Нью-Йорка определенных негров, в предполагаемом нарушении договора 1783 года. В обстоятельном документе Джон Джей, в то время министр иностранных дел при Конфедерации, говорит: «Могут ли люди быть настолько унижены, чтобы при любых обстоятельствах их можно было с полным основанием называть товаром и движимым имуществом, и в этом качестве считать их добычей, — это вопрос, по которому мнения, к сожалению, различны даже в странах, исповедующих христианство и уважение к правам человечества». Затем он продолжает словами, достойными особого упоминания в это время: «Если бы война произошла между Францией и Алжиром, и в ходе ее Франция пригласила бы американских рабов бежать от своих хозяев и фактически приняла бы их и защитила в своем лагере, что подумал бы и сказал бы Конгресс, да и весь мир, о Франции, если бы, заключая мир с Алжиром, она выдала этих американских рабов их прежним алжирским хозяевам? Есть ли какая-то иная разница между этими двумя случаями, кроме этой, а именно, что американские рабы в Алжире — это БЕЛЫЕ люди, тогда как африканские рабы в Нью-Йорке были ЧЕРНЫМИ людьми?» Предваряя эти мысли, министр замечает: «Он осознает, что собирается сказать непопулярные вещи; но более высокие мотивы, чем личные соображения, побуждают его продолжать». Слова, достойные Джона Джея!

То же сравнение было проведено Обществом борьбы с рабством Пенсильвании в обращении к Конвенту, который разрабатывал Национальную Конституцию. «Страдания наших американских братьев, стонущих в плену в Алжире, — говорится в нем, — Провидение, кажется, предопределило, чтобы пробудить нас к чувству несправедливости и жестокости, в которых мы виновны по отношению к несчастным африканцам». Вскоре после этого оно было снова выдвинуто доктором Франклином в остроумном апологе, со всем его особым юмором, простотой, логикой и человечностью. Как президент того же Общества борьбы с рабством, которое уже обращалось к Конвенту, он подписал меморандум первому Конгрессу при Конституции, умоляя его «поддержать восстановление свободы тем несчастным людям, которые одни в этой стране свободы унижены до вечного рабства», и «сделать шаг к самому краю власти, предоставленной им для пресечения любого вида торговли личностями наших ближних». В ходе дебатов в Конгрессе по поводу представления этого меморандума — памятного не только своей внутренней важностью как руководства для страны, но и как последнего публичного акта одного из главных основателей наших национальных институтов — было предпринято несколько попыток оправдать рабство и работорговлю. Последние и почти угасающие силы Франклина были возбуждены. В замечательном документе, написанном всего за двадцать четыре дня до его смерти и опубликованном в тогдашних журналах, он дал пародию на речь, фактически произнесенную в Конгрессе, — перенеся место действия в Алжир и вложив красноречие Конгресса в уста корсара-работорговца, обличающего перед Диваном петицию пуристов или аболиционистов Алжира. Все аргументы, приводимые в пользу негритянского рабства, применяются алжирским оратором с равной силой для оправдания грабежа и порабощения белых. С этим протестом против великого зла Франклин умер.

Безусловно, нам легче оценить американское рабство, когда мы знаем, что такие личности, как Уэсли, Джей и Франклин, сравнивали его с мерзостью рабства в Алжире. Но каким бы ни было влияние этой параллели на положение черных рабов, она не сдержала растущие настроения народа против Белого рабства.

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ ПРОТИВ БЕЛОГО РАБСТВА.

Страна была взбудоражена. Было предложено провести всеобщий сбор средств. Дело наших братьев отстаивали в церквях и не забывали за праздничным столом. На всех публичных торжествах тосты «Счастье для всех» и «Всеобщая свобода» предлагались не столько в знак сочувствия к французам, борющимся за права человека, сколько к нашим собственным несчастным белым соотечественникам в оковах. В одном случае их отчетливо вспоминали в следующем тосте: «Наши братья в рабстве в Алжире. Пусть меры, принятые для их искупления, будут успешными, и пусть они доживут до того, чтобы радоваться вместе со своими друзьями благословениям свободы!» Великодушные слова, подходящие для всех, кто в оковах!

Тем временем усилия Национального правительства продолжались. Президент Вашингтон в своей речи перед Конгрессом, произнесенной лично перед обеими палатами в Палате представителей 8 декабря 1795 года, сказал: «С особым удовлетворением я добавляю, что от агента, направленного нами в Алжир, получена информация о том, что условия договора с Деем и Регентством этой страны были скорректированы таким образом, что позволяют ожидать скорого мира и освобождения наших несчастных сограждан из тяжкого плена». Это было осуществлено 5 сентября 1795 года. Это был договор, полный унижения для «рыцарства» нашей страны. Помимо обеспечения крупной суммы денег алжирскому правительству в качестве компенсации за нынешний мир и освобождение пленников, он предусматривал ежегодную дань в размере «двенадцати тысяч алжирских цехинов в виде морских припасов». Но чувства гордости исчезли в сердечном удовлетворении. Трепет радости прошел по стране, когда было объявлено, что судно покинуло Алжир, имея на борту всех американских пленников, ныне счастливо обретших свободу. Их освобождение было куплено ценой более семисот тысяч долларов. Денежная щедрость и даже унижение данью были забыты в поздравлениях по поводу их вновь обретенного счастья. Президент в своей речи перед Конгрессом, произнесенной лично 7 декабря 1796 года, представил их «фактическое освобождение» как особый предмет радости для «каждого чувствующего сердца». Так Национальное правительство построило золотой мост для Свободы.

За этим актом национальной щедрости последовал мир с Триполи, купленный 4 ноября 1796 года за сумму пятьдесят шесть тысяч долларов — «48 000 долларов наличными, 8 000 долларов в подарках» — под гарантией Дея Алжира, который был объявлен «взаимным другом сторон». Статьей этого договора, заключенного Джоэлом Барлоу — возможно, из нежности к магометанству и чтобы спасти наших граждан от того рабства, которое считалось справедливой участью «христианских собак», — было прямо заявлено, что «Правительство Соединенных Штатов Америки никоим образом не основано на христианской религии». Договором с Тунисом, купленным после некоторой задержки, но по меньшей цене, чем с Триполи, всякая опасность для наших граждан, казалось, была предотвращена. Здесь было позорно предусмотрено, что беглые рабы, нашедшие убежище на борту американских торговых судов и даже военных кораблей, должны быть возвращены своим владельцам.

Еще в 1787 году был заключен более либеральный договор с Марокко, который был подтвержден в 1795 году ценой в двадцать тысяч долларов; в то время как по договору с Испанией в 1799 году эта рабовладельческая империя прямо заявила о своем «желании, чтобы имя Рабства могло быть стерто из памяти человеческой».

Но эти правительства были варварскими, вероломными, не считающимися с человечностью и справедливостью. Обещания для них были мимолетны. Как и во времена Карла II, договоры заключались лишь для того, чтобы их нарушать. Они соблюдались лишь до тех пор, пока по их условиям получались деньги. Вскоре наш растущий торговый флот снова был фатально потревожен варварийскими корсарами; даже корабли нашего флота подвергались особым унижениям. В 1801 году Бей Триполи официально объявил войну Соединенным Штатам, и в знак этого «наш флагшток [перед консульством] был срублен в шести футах от земли и оставлен лежать на террасе». Американские граждане снова стали добычей работорговцев. Полковник Хамфрис, ныне находящийся на пенсии, выступил с обращением к общественности, снова призывая к единым действиям, говоря: «Американцы Соединенных Штатов, ваши сограждане в оковах! Может ли быть только одно чувство? Где доблестные остатки расы, сражавшейся за свободу? Где славные наследники их патриотизма? Неужели никогда не будет перемирия между политическими партиями? Или судьба Свободных Штатов навсегда должна заключаться в том, чтобы тихий голос союза заглушался хриплым шумом раздора? Нет! Пусть каждый друг благословенного человечества и священной свободы питает лучшую надежду и уверенность». Полковник Хамфрис был не только государственным деятелем; он был известен и как поэт. И в этом качестве он сделал еще один призыв. В поэме «Будущая слава Соединенных Штатов» он разражается гневным осуждением рабства, которое заслуживает памяти и, каковы бы ни были достоинства его стихов, не должно быть здесь опущено.

"Teach me curst slavery's cruel woes to paint,

Beneath whose weight our captured freemen faint!

.    .    .    .    .    .

Where am I? Heavens! what mean these dolorous cries?

And what these horrid scenes that round me rise?

Heard ye the groans, those messengers of pain?

Heard ye the clanking of the captive's chain?

Heard ye your freeborn sons their fate deplore,

Pale in their chains and laboring at the oar?

Saw ye the dungeon, in whose blackest cell,

That house of woe, your friends, your children, dwell?

Or saw ye those who dread the torturing hour,

Crushed by the rigors of a tyrant's power?

Saw ye the shrinking slave, the uplifted lash,

The frowning butcher, and the reddening gash?

Saw ye the fresh blood, where it bubbling broke

From purple scars, beneath the grinding stroke?

Saw ye the naked limbs writhed to and fro,

In wild contortions of convulsing woe?

Felt ye the blood, with pangs alternate rolled,

Thrill through your veins and freeze with deathlike cold,

Or fire, as down the tear of pity stole,

Your manly breasts, and harrow up the soul?"[127]

Народ и Правительство откликнулись. И здесь начались те ранние дела, благодаря которым наш флот стал известен в Европе. Из-за кораблекрушения, а не войны, фрегат «Филадельфия» попал в руки триполитанцев. Дерзким актом Декейтер сжег его под пушками врага. Последовали другие подвиги отваги. Романтическая экспедиция генерала Итона из Александрии в Египте через Ливийскую пустыню захватила Дерну. Трижды Триполи подвергался нападению, и, наконец, 4 июня 1805 года был заключен договор, по которому свобода трехсот американских рабов была обеспечена выплатой шестидесяти тысяч долларов; и было предусмотрено, что в случае будущей войны между двумя странами пленники не должны быть обращены в рабство, а должны быть обменены по рангам, и если с какой-либо стороны будет нехватка, она должна быть восполнена по ставке пятьсот испанских долларов за каждого капитана, триста долларов за каждого помощника и суперкарго, и сто долларов за каждого матроса. Так наша страна, после успехов, не лишенных того, что называется славой оружия, снова купила деньгами освобождение белых граждан.

Мощь Триполи была незначительной. Мощь Алжира была более грозной. Небезынтересно, что крупнейшим кораблем этого рабовладельческого государства был «Кресент» с тридцатью четырьмя пушками, построенный в Нью-Гэмпшире; хотя вряд ли делает честь нашему штату-побратиму то, что алжирская мощь получала такую важную поддержку от него. Беззаконие корсара вновь проявилось в захвате брига «Эдвин» из Салема и порабощении его экипажа. Энергия страны в это время была направлена на войну с Великобританией; но даже среди тревог этого важного состязания был услышан голос этих пленников, пробуждающий соответствующее чувство по всей стране, пока Правительство не было побуждено к их освобождению. Через мистера Ноа, недавно назначенного консулом в Тунисе, оно предложило выкупить их свободу по три тысячи долларов за голову. Ответ Дея, повторявшийся по нескольким поводам, заключался в том, что «даже за два миллиона долларов он не продаст своих американских рабов». Своевременный Гентский договор, установивший мир с Великобританией, дал нам свободу разобраться с этим поработителем наших соотечественников. Сразу же в Средиземное море были направлены военно-морские силы под командованием одобренных офицеров, коммодоров Бейнбриджа и Декейтера. Быстрота их движений и их поразительный успех возымели желаемый эффект. В декабре 1816 года из Дея Алжира был вырван договор, по которому, отказавшись от всех претензий на дань в любой форме, он освободил своих американских пленников, десять человек, без выкупа, и оговорил, что впредь никакие американцы не должны быть обращены в рабство или принуждены к тяжелому труду, и, более того, что «любые христиане, пленники в Алжире», совершающие побег и находящие убежище на борту американского военного корабля, должны быть в безопасности от любого требования или возвращения.

Декейтер ходил по своей палубе с нетерпеливым рвением, ожидая обещанного подписания договора. «Договор подписан?» — крикнул он капитану порта и шведскому консулу, когда они достигли «Герье» с белым флагом перемирия. «Да», — ответил швед; и договор был передан в руки храброго командира. «Пленники в лодке?» «Да». «Все до единого?» «Все до единого, сэр». Плененные американцы теперь вышли вперед, чтобы поприветствовать и благословить своего избавителя. Здесь, в меньшем масштабе, была та же сцена, которая доставила такое удовлетворение императору Карлу V в Тунисе. Несомненно, этот момент, когда он смотрел на освобожденных соотечественников и думал о том, как много он сделал для свержения безжалостной системы рабства, под которой они стонали, должен был быть одним из самых сладких в жизни нашего закаленного сына моря. Но не должен ли я сказать даже здесь, что сейчас есть гражданин Массачусетса, который без армии или флота, простым актом самоотречения, дал свободу большему числу христианских американских рабов, чем было освобождено мечом Декейтера? Конечно, я имею в виду мистера Пэлфри.

Не деньгами, а оружием было обеспечено освобождение на этот раз. Страна была благодарна за результат — хотя бедные освобожденные, поглощенные неизвестными просторами океана, во время своего радостного пути домой, так и не смогли разделить радость со своими согражданами. Они были на борту «Эпервье», от которого не осталось и следа. И народ не почувствовал печальной насмешки Национального правительства, которое, слабо заявив, что оно «никоим образом не основано на христианской религии», теперь прямо ограничило защитную силу своего флага беглыми «христианами, пленниками в Алжире», оставляя рабов другой веры, сбегающих даже из Алжира, на произвол судьбы, чтобы их схватили, как между рогами алтаря, и вернули к продолжающимся ужасам.

БЕЛОЕ РАБСТВО УПРАЗДНЕНО АНГЛИЙСКИМ ФЛОТОМ.

Успех американского оружия сопровождался более значительным триумфом Великобритании, действующей великодушно от имени всех христианских держав. Ее экспедиция обсуждалась, возможно, была спровоцирована на Венском конгрессе, где после свержения Наполеона блестящие представители европейских наций, в присутствии монархов Австрии, Пруссии и России, рассматривали, как урегулировать нарушенный баланс империи и исправить зло посредством совместных действий. Среди многих высоких забот был проект крестового похода против Варварийских государств для достижения полной отмены христианского рабства. Для этой цели было предложено сформировать «священную лигу», что было настойчиво подкреплено меморандумом сэра Сиднея Смита, того самого, кто сорвал планы Наполеона при Акре, и в то время президента ассоциации под названием «Рыцари-освободители Белых рабов в Африке» — в наши дни это назвали бы Обществом борьбы с рабством — тем самым добавив к сомнительным лаврам войны истинную славу борьбы за свободу своего ближнего.

Хотя этот проект не был принят Конгрессом, он вызвал великодушный отклик. Появились различные сторонники в его поддержку; и то, что Конгресс не смог предпринять, теперь особенно настойчиво требовали от Великобритании агенты Испании и Португалии, которые настаивали, что, поскольку эта нация отменила торговлю черными, ее долг — искоренить рабство белых.

Скандальное препятствие, казалось, мешало, проявляясь в общем убеждении, что препятствия со стороны Варварийских государств выгодны британской торговле, поскольку они подрывают и душат торговлю других стран, и что поэтому Великобритания, всегда стремящаяся к коммерческому превосходству, ничего не сделает для их свержения — любовь к торговле преобладает над любовью к человеку. Это обвинение в низменном эгоизме, готовом делать деньги на жизнях и свободах собратьев-христиан, было вскоре опровергнуто.

В начале 1816 года лорд Эксмут, уже отличившийся в британском флоте как сэр Эдвард Пеллью, был отправлен с эскадрой в Алжир. Общими приказами от 21 марта 1816 года он объявил цель своей экспедиции следующим образом.

«Он был проинструктирован и направлен Его Королевским Высочеством, Принцем-регентом, следовать с флотом в Алжир,

и там принять определенные меры для уменьшения, по крайней мере, пиратских набегов Варварийских государств, в результате которых тысячи наших ближних, невинно занимающихся своей коммерческой деятельностью, были втянуты в самое жалкое и отвратительное состояние рабства.

«Главнокомандующий уверен, что эта возмутительная система пиратства и рабства вызывает в целом тот же дух негодования, который чувствует он сам; и если правительство Алжира откажется от разумных требований, которые он несет от Принца-регента, он не сомневается, что флаг будет достойно и ревностно поддержан каждым офицером и человеком под его командованием в его усилиях добиться принятия их силой; и если придется прибегнуть к силе, у нас есть утешение знать, что мы сражаемся в священном деле человечности и не можем не добиться успеха».

Умеренная цель его миссии была легко достигнута. Были установлены «меры для уменьшения пиратских набегов Варварийских государств». Ионические рабы, на которых претендовали как на британских подданных, были освобождены, и мир был обеспечен для Неаполя и Сардинии — первые заплатили за освобожденных подданных по пятьсот долларов за голову, а вторые — по триста долларов. Это было в Алжире. Лорд Эксмут затем направился в Тунис и Триполи, где, действуя сверх своих инструкций, он получил от обоих этих пиратских правительств обещание отменить христианское рабство в пределах их соответствующих владений. В одном из своих писем об этом событии он говорит, что, настаивая на этих уступках, он «действовал исключительно на свой страх и риск и без приказов — причины и доводы для чего, на общих принципах, могут быть защитимы, но, применительно к нашей собственной стране, могут не быть поддержаны, поскольку старые торговые интересы против этого». Любопытно вспомнить подобное недоверие, вызванное в другую эпоху подобным достижением. Адмирал Блейк, после своей атаки на Тунис, обратился к правительству Кромвеля словами, применимыми к недавнему случаю, говоря: «И теперь, видя, что Богу было угодно так явно оправдать нас в этом, я надеюсь, Его Высочество не будет обижен этим, ни кто-либо, кто должным образом ценит честь нашей нации, хотя я ожидаю услышать много жалоб и криков заинтересованных людей». Таким образом, не раз в этих усилиях по отмене Белого рабства Коммерция, дочь Свободы, попадала под подозрение в нелояльности к своему родителю.

Лорд Эксмут поступил несправедливо по отношению к моральному чувству Англии. Его поведение было поддержано и одобрено не только в Палате общин, но и страной в целом. Он был отправлен обратно в Алжир — который не смог сделать никакого общего отказа от Белого рабства — чтобы вырвать это условие силой. Британские историки смотрят на эту экспедицию с особой гордостью. Во всех анналах их триумфального флота нет ни одного, где варварство войны кажется столь «сглаживающим свой морщинистый лоб». С флотом, укомплектованным по всем пунктам, добрый адмирал отплыл 25 июля 1816 года на то, что считалось священной войной. С пятью линейными кораблями, пятью фрегатами, четырьмя бомбардирскими судами и пятью канонерскими бригами, помимо голландского флота из пяти фрегатов и корвета под командованием адмирала Ван Капеллена — который, узнав о цели экспедиции, попросил и получил разрешение на сотрудничество, — он бросил якорь перед грозными укреплениями Алжира. Было бы неприятно или не поучительно останавливаться на последовавшей сцене опустошения и крови. До наступления ночи флот выпустил, помимо снарядов и ракет, сто восемнадцать тонн пороха и пятьдесят тысяч ядер весом более пятисот тонн. Цитадель и массивные батареи Алжира были разрушены и превратились в руины. Склады, корабли и канонерские лодки были в огне, в то время как пылающие молнии битвы были встречены молниями небес в шторме явной ярости. Мощь Великого Работорговца была смирена.

Условия капитуляции были объявлены его флоту в приказе Адмирала, датированном «Куин Шарлотт», Алжирский залив, 30 августа 1816 года, который можно читать с большим удовольствием, чем любой другой в военной или военно-морской истории.

«Главнокомандующий счастлив сообщить флоту об окончательном завершении их напряженных усилий подписанием мира, подтвержденного салютом из двадцати одного орудия, на следующих условиях, продиктованных Его Королевским Высочеством, Принцем-регентом Англии.

«I. Отмена христианского рабства навсегда.

«II. Передача моему флагу всех рабов во владениях Дея, к какой бы нации они ни принадлежали, завтра в полдень.

«III. Передать также моему флагу все деньги, полученные им за выкуп рабов с начала этого года, также завтра в полдень».

На следующий день было освобождено более двенадцати сотен рабов, что вместе с теми, кто был освобожден в его более ранней экспедиции, составило более трех тысяч человек, которых лорд Эксмут освободил из рабства с помощью обращения или силы.

Так закончилось Белое рабство в Варварийских государствах. Оно уже вымерло в Марокко. Тихо от него отказались Триполи и Тунис. Его последним убежищем был Алжир, откуда оно было изгнано под грохот британских пушек.

Адмирала ждали особые почести. Он был возведен в новый ранг в пэрстве, и на его гербе была изображена фигура, никогда ранее не известная в геральдике, — христианский раб, держащий высоко крест и роняющий свои сломанные оковы. От офицеров эскадры он получил дорогой сервиз с надписью в свидетельство «памятной победы, одержанной в Алжире, где великое дело христианской свободы было храбро отвоевано и благородно завершено». Гораздо выше чести были богатые личные удовлетворения, которые он получил от благотворного дела, в которое был вовлечен. В депеше Правительству, описывающей битву, он говорит словами, которые могут быть прочувствованы другими, воюющими за свержение рабства: «Во всех превратностях долгой жизни на государственной службе ни одно обстоятельство никогда не производило на мой ум таких впечатлений благодарности и радости, как событие вчерашнего дня. Быть одним из скромных инструментов в руках Божественного Провидения для приведения к разуму свирепого правительства и разрушения навсегда невыносимой и ужасной системы христианского рабства никогда не перестанет быть источником восторга и сердечного утешения для каждого человека, которому посчастливилось быть занятым в этом».

На этом неудачи Алжира не закончились. Христианское рабство было отменено; но в 1830 году дерзость этого варварского правительства пробудила месть Франции, чтобы взять под военный контроль всю страну. Алжир капитулировал, Дей отрекся от престола, и эта значительная держава стала французской колонией.

Таким образом, я попытался представить то, что смог собрать в различных областях по истории Белого рабства в Варварийских государствах, — часто используя слова других, поскольку они казались наиболее подходящими для передачи сцены, инцидента или чувства, которые я хотел сохранить. Поступая так, я потратил много времени; но я могу найти себе оправдание в словах английского хрониста. «Алжир, — говорит он, — был бы совершенно недостоин столь долгого рассуждения, если бы его недостойность не была весьма достойной нашего рассмотрения: я имею в виду жестокое злоупотребление христианским именем, которое давайте, для возбуждения нашего рвения и возбуждения нашего милосердия и благодарности, более глубоко взвесим, чтобы облегчить тех, кто там в страданиях (как мы можем), нашими трудами, молитвами, кошельками и всеми лучшими посредничествами». Показать преступление рабства само по себе является достаточным мотивом для любого усилия.

III.

БЕЛОЕ РАБСТВО, ИЛЛЮСТРИРОВАННОЕ ПРИМЕРАМИ.

Естественным переходом я теперь подведен к исследованию истинного характера зла, история которого была прослежена. Здесь я буду краток.

Рабство в Варварийских государствах осуждается как несомненное посягательство на человечность и справедливость. В этом суждении никто не сомневается. Наши самые живые симпатии сопровождают этих белых братьев — оторванных от домов, узы семьи и дружбы грубо разорваны, родитель отделен от ребенка, а муж от жены, выставленных на публичную продажу, как скот, и зависящих, как скот, от неопределенной воли произвольного надсмотрщика. Мы читаем о «джентльмене», вынужденном быть камердинером варварского императора Марокко; и Кальдерон, гордость испанской сцены, изобразил жалкую судьбу португальского принца, униженного неверным мавром до ношения воды в саду. Но у людей низкого положения были свои незаписанные печали, сумма которых возрастает до пугающей величины. Кто может сказать, сколько сердец было сжато муками разлуки, сколько раздавлено безутешным отчаянием бесконечного рабства? «Говоря как христианин, — говорит добрый католический отец, который записал многое из этого несчастья, — если на земле может быть какое-то состояние, которое по своему характеру и злу может представлять каким-либо образом мучительные Страсти Сына Божьего (которые превосходили все зло и мучения, потому что через них Господь претерпел всякого рода зло и страдания), то это, вне всякого вопроса и сомнения, не что иное, как рабство и плен в Алжире и Варварии, чьи бесконечные беды, ужасные мучения, несчастья без числа, страдания без облегчения невозможно охватить за короткий промежуток времени». Когда мы рассматриваем характер автора как отца Католической Церкви, станет понятно, что язык не может идти дальше. Детали картины можно увидеть в отчете другого католического отца более позднего времени, который представляет главу о положении христианских рабов в Марокко. Их мучения изображены: принуждение к работе в любое время, без дней отдыха, без надлежащей пищи; иногда развлечение их хозяина, «который делает их труд своим отдыхом, а их страдания — своим удовольствием»; подверженность в любое время его капризной воле и жертвы ужасной жестокости. Описан один, который был брошен голым собакам, но среди мучений, которые он претерпел, призывал своих товарищей по плену набраться терпения, «говоря им, что Иисус Христос претерпел гораздо больше за них и за него»; — говоря это, он собрал свои внутренности, которые вытащил из пастей собак, пока, силы его не покинули, он не скончался, и они не сожрали его. «Я никогда бы не закончил, — говорит отец, — если бы я взялся рассказывать здесь все, что купцы и пленники рассказывали нам о жестокостях, они настолько чрезмерны».

Ни в чем нечестие и богохульство не проявляются более явно, чем на аукционах людей, где люди продаются тому, кто предложит самую высокую цену. Благодаря личному опыту молодого английского купца Авраама Брауна, впоследствии поселенца в Массачусетсе, мы узнаем, как они проводились. В 1655 году, до того как была признана освободительная сила Кромвеля, он был захвачен вместе со всем экипажем и доставлен в Сале. Его собственные слова, сохранившиеся в его мемуарах, лучше всего расскажут его историю.

«При высадке, — говорит он, — огромное множество самых мрачных зрителей собралось посмотреть на нас в нашем пленном состоянии. Была свобода для всех желающих прийти и посмотреть на нас, чтобы всякий, кто имел желание купить кого-либо из нас, в день, назначенный для нашей продажи вместе на рынке, мог увидеть, как я могу сказать, что бы они хотели иметь за свои деньги; благодаря чему у нас было слишком много безутешных посетителей, как из города, так и из деревни, один говорил, что купит этого человека, а другой — того. Чтобы утешить нас, нам говорили христианские рабы, уже находившиеся там, что если мы встретим таких-то и таких-то хозяев, наше обращение будет не таким плохим, как мы предполагали; хотя, на самом деле, наши люди находили обращение даже лучших из них достаточно плохим. Свежая провизия и хлеб поставлялись, я полагаю, чтобы откормить нас для рынка, чтобы мы могли быть в некотором хорошем состоянии к дню, когда нас должны были продать.

«И теперь я подхожу к рассказу о нашей продаже в это скорбное рабство. Оно было скорбным в отношении времени и способа. Что касается времени, это было в наш день субботний, утром, примерно в то время, когда народ Божий собирался насладиться свободой дома Божьего: это было время, когда наше рабство было подтверждено. Опять же, это было печально в отношении способа нашей продажи. Будучи все приведены на рынок, нас водили по двое или по трое за раз, посреди большого скопления людей, как из города, так и из деревни, которые имели полный обзор нас, и если этого было недостаточно, они подходили и щупали вашу руку и заглядывали вам в рот, чтобы увидеть, здоровы ли вы, или чтобы увидеть по твердости вашей руки, были ли вы рабочим или нет. Способ покупки таков: тот, кто предлагает самую высокую цену, получает вас — они перебивают цену друг друга, пока самый высокий не получит вас в рабы, кто бы он ни был и где бы ни жил.

«Что касается меня, будучи приведенным на рынок в самом слабом состоянии из всех наших людей, я был выведен среди жестокой толпы на продажу. Поскольку еще не было обнаружено, кто я такой, меня чуть не продали по очень низкой цене, не более пятнадцати фунтов стерлингов, тогда как наши обычные матросы были проданы за тридцать фунтов и тридцать пять фунтов стерлингов, а два мальчика были проданы за сорок фунтов каждый; и будучи в этом печальном положении, водимый взад и вперед по крайней мере полтора часа, в течение которого голландец, который был нашим плотником, открыл меня некоторым евреям, они подняли цену с пятнадцати до семидесяти пяти фунтов, что было ценой, которую мой хозяин дал за меня, будучи тремястами дукатами; и если бы я не был так ослаблен и в этих лохмотьях (на самом деле, я сделал себя более таковым, чем был, ибо иногда, когда они вели меня, я притворялся, что не могу идти, и часто садился), — я говорю, если бы не эти вещи, по всей вероятности, меня продали бы вдвое дороже на рынке, и таким образом я был бы дороже, и труднее было бы выкупиться. Во время того, как меня водили взад и вперед по рынку, я был охвачен величайшими страхами, не зная, кто может быть моим хозяином. Я боялся, что это может быть кто-то из деревни, кто увезет меня туда, откуда я не смогу вернуться, или это может быть кто-то в Сале и его окрестностях, о которых у нас были печальные сведения, и много других отвлекающих мыслей у меня было. И хотя меня чуть не продали самому жестокому человеку в Сале, так как между ним и моим хозяином была всего одна восьмая часть монеты, все же Господу было угодно побудить его купить меня, о ком я могу говорить, во славу Божью, как о самом добром человеке в этом месте».

Это история уважаемого человека, мало известного в мире. Но работорговец применял свою неумолимую систему без различия лиц.

СВЯТОЙ ВИКЕНТИЙ ДЕ ПОЛЬ — РАБ.

Опыт Святого Викентия де Поля не отличался от опыта Авраама Брауна. Эта выдающаяся личность, которой восхищаются, которую любят и которой поклоняются большие круги человечества, также оставила запись о своей продаже в рабство.

«Их действия при нашей продаже, — говорит он, — были следующими. После того как нас раздели, они дали каждому из нас пару кальсон, льняную куртку с шапкой и прогнали нас по городу Тунису, куда они приехали специально, чтобы продать нас. Заставив нас сделать пять или шесть кругов по городу с цепью на шее, они отвели нас обратно к лодке, чтобы купцы могли прийти и посмотреть, кто может хорошо есть, а кто нет, и показать, что наши раны не смертельны. После этого они отвели нас на общественную площадь, куда купцы приходили осматривать нас, точно так же, как это делается при покупке лошади или вола, заставляя нас открывать рты, чтобы увидеть наши зубы, ощупывая наши бока, прощупывая наши раны и заставляя нас ходить, рысить и бегать, затем поднимать тяжести, а затем бороться, чтобы увидеть силу каждого, и тысячу других видов жестокостей».

В этом простом повествовании какой повод для смирения и ободрения! Мы можем быть смиренны тем, что природа столь божественная была подвергнута этой жестокой участи! Мы можем быть ободрены, созерцая высоты полезности и славы, которых этот раб в конце концов достиг!

СЕРВАНТЕС — РАБ.

Здесь мы можем вновь обратиться к Сервантесу, чье перо было пропитано его собственным мрачным опытом. Его «Алжирские нравы» демонстрируют ужасы работорговли так, как если бы они происходили сейчас. Городской глашатай выставляет на продажу отца и мать с двумя детьми. Их собираются продать по отдельности или, говоря языком наших дней, «лотами, удобными для покупателей». Отец смирен, он уповает на Бога; мать рыдает, в то время как дети, не ведая о человеческой жестокости, проявляют инстинктивное доверие к постоянной и бдительной защите своих родителей, — увы, ныне бессильных оградить их от страшной беды! Купец, намереваясь купить одного из детей и желая убедиться в его физическом состоянии, заставляет его открыть рот. Ребенок, не зная, какая судьба его ждет, воображает, что покупатель собирается вырвать зуб, и, уверяя его, что зуб не болит, просит остановиться. Купец, в остальном вполне достойный человек, платит сто тридцать долларов за младшего ребенка, и сделка совершается. Таким образом, человеческое существо — один из тех «малых сих», которые побудили Спасителя сказать: «таковых есть Царствие Небесное», — кощунственно рассматривается как товар и отрывается от материнских объятий и отцовской поддержки. Очерствляющее влияние обычая сделало купца преступно нечувствительным к этому нарушению человечности и справедливости, к этому разрыву священных уз, к этому унижению образа Божьего. Бессознательное бессердечие работорговца и муки его жертв изображены в диалоге, который следует после продажи.

Купец.

Иди сюда, дитя, пора на покой.

Хуан.

Синьор, я не оставлю здесь свою мать, чтобы уйти с кем-то другим.

Мать.

Увы! Дитя мое, ты больше не мой, а того, кто тебя купил.

Хуан.

Что! Значит, ты, мама, бросила меня?

Мать.

О небеса! Как вы жестоки!

Купец.

Иди, поторопись, мальчик.

Хуан.

Ты пойдешь со мной, брат?

Франсиско.

Я не могу, Хуан; это не в моей власти; пусть Небеса хранят тебя, Хуан!

Мать.

О, дитя мое, радость и утешение мое, Бог не забудет тебя!

Хуан.

О отец! Мать! Куда они уносят меня прочь от вас?

Мать.

Позвольте мне, достойный синьор, сказать хоть слово на ухо моему младенцу? Даруйте мне это малое утешение; очень скоро я не буду знать ничего, кроме горя.

Купец.

Что хочешь сказать — говори сейчас; сегодня ночью в последний раз.

Мать.

Сегодня ночью мое сердце впервые познало такое горе.

Хуан.

Прошу, оставь меня с собой, мама, ибо я не знаю, куда он меня унесет.

Мать.

Увы, бедное дитя, судьба отвернулась от тебя еще при рождении.

Небеса затянуты тучами, стихии мутны, и само море и ветры объединились против меня. Ты, дитя мое, не знаешь, в какие мрачные несчастья ты так рано погружен, но, к счастью, лишен способности осознать свою судьбу. Все, о чем я прошу тебя, жизнь моя, раз мне больше никогда не суждено увидеть тебя, — это чтобы ты никогда, никогда не забывал произносить, как ты привык, свою Ave Maria; ибо та светлая царица доброты, благодати и добродетели может разорвать все твои оковы и даровать тебе свободу.

Айдар.

Смотрите на нечестивую христианку, как она наставляет свое невинное дитя! Значит, ты хочешь, чтобы твой ребенок, подобно тебе, продолжал пребывать в заблуждении.

Хуан.

О мама, мама, разве я не могу остаться? И неужели эти мавры должны увести меня?

Мать.

Забирая тебя, дитя мое, они грабят меня, лишая моих сокровищ.

Хуан.

О, мне очень страшно!

Мать.

Это я, дитя мое, должна бояться, видя, как ты уходишь. Ты забудешь своего Бога, меня и самого себя. Чего еще я могу ожидать от тебя, брошенного в столь нежном возрасте среди людей, полных обмана и всякого беззакония?

Глашатай.

Молчать, мерзкая женщина! Если не хочешь, чтобы твоя голова ответила за то, что натворил твой язык.

От такой сцены мы с радостью отворачиваемся, в то же время от всего сердца сочувствуя несчастным страдальцам. Мы охотно предотвратили бы их участь; мы охотно уничтожили бы систему рабства, которая сделала их несчастными, а их господ — жестокими. И все же мы не должны судить с суровостью алжирского рабовладельца, который, воспитанный в религии рабства, научился считать христиан, «виновных в том, что их кожа не такого цвета, как его собственная», законной добычей и находил оправдание своему поведению в предписаниях Корана, обычаях своей страны и инстинктивных велениях воображаемого личного интереса. Таким образом, именно «особый институт» мы призваны проклинать, а не алжирских рабовладельцев, которые гордятся его влиянием, не замечая своего гнусного уродства.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ГЕНЕРАЛА ИТОНА.

Есть основания полагать, что страдания белых рабов зачастую были не сильнее тех, что являются естественным следствием рабства. Важный авторитет представляет этот вопрос в интересном свете. Это генерал Итон, некоторое время бывший консулом Соединенных Штатов в Тунисе и завоеватель Дерны. В письме к своей жене, датированном 6 апреля 1799 года из Туниса и написанном в условиях наблюдений, доступных немногим, он кратко описывает положение этого несчастного класса, иллюстрируя его сравнением, менее лестным для нашей страны, чем для Варварийских государств. «Многие из христианских рабов, — говорит он, — умерли от горя, а другие влачат жизнь, более невыносимую, чем смерть. Увы! Раскаяние охватывает всю мою душу, когда я размышляю, что это, по сути, лишь копия той самой варварства, которое мои глаза видели в моей собственной родной стране. И все же мы хвастаемся свободой и национальной справедливостью. Как часто в южных штатах моей собственной страны я видел плачущих матерей, ведущих невинных младенцев на продажу с такой же глубокой тоской, как если бы они вели их на убой, и при этом чувствовал, что моя грудь спокойна при виде этих посягательств на беззащитную человечность! Но когда я вижу те же злодеяния, совершаемые над существами, чей цвет кожи и кровь претендуют на родство с моими собственными, я проклял виновников и плачу над несчастными жертвами их алчности. Действительно, истина и справедливость требуют от меня признания, что с христианскими рабами среди варваров Африки обращаются гуманнее, чем с африканскими рабами среди исповедующих христианство жителей цивилизованной Америки. И все же здесь чувствительность кровоточит каждой порой за несчастных, которых судьба обрекла на рабство». Эти слова недвусмысленны, хотя и более ужасны для нас, чем для Варварийских государств.

ВЛИЯНИЕ КОРАНА.

Такое свидетельство, по-видимому, дает решающий критерий для определения характера белого рабства. Но существуют и другие соображения и авторитеты. Одно из них — влияние религии на этих варваров. Путешественники отмечают доброе обращение магометан с рабами. Плеть редко, если вообще когда-либо, рассекает спину женщины; нож или клеймо не используются ни на одном человеческом существе, чтобы отметить его как собственность ближнего. Раб также не обречен, как в других странах, где исповедуется христианская религия, на безусловное и вечное служение без надежды на искупление. Надежда, последний друг несчастья, может скрасить его плен. Он не настолько окружен стенами бесчеловечных институтов, чтобы быть недосягаемым для свободы. «А тем из ваших рабов, — гласит Коран словами, достойными принятия в законодательстве христианских стран, — которые желают письменного документа, позволяющего им выкупить себя за уплату определенной суммы, напишите такой, если вы знаете в них добро, и дайте им из богатств Божьих, которые Он дал вам». Таким образом, из Корана, который предписывает рабство, исходят уроки доброты к рабу; и одна из самых трогательных историй в магометанстве — это история о щедрости Али, сподвижника Пророка, который, пропостившись три дня, отдал все свое пропитание пленнику, который был не менее изголодавшимся, чем он сам.

Такие наставления и примеры имели свое влияние в Алжире. Из истории страны очевидно, что предрассудки расовой принадлежности не преобладали настолько, чтобы наложить на рабов и их потомков неизгладимое клеймо исключения из власти и влияния. Часто случалось, что они достигали высоких государственных постов. Трон деев не раз занимали смиренные пленники, годами гребшие на галерах.

ОПРАВДАНИЯ БЕЛОГО РАБСТВА.

Мы также не чувствуем из рассказов пленников и путешественников, что положение белого раба было суровее обычной доли рабства. «История пленника» в «Дон Кихоте» не производит на читателя впечатления какого-то особого ужаса перед жизнью, из которой он сбежал. Часто говорят, что страдания Сервантеса были одними из самых тяжелых, которые мог причинить даже Алжир. Но они не подавили веселости его нрава; и мы узнаем, что в здании, где он был заключен, была часовня или молельня, в которой совершалась месса, преподавали таинства и регулярно проповедовали пленные священники. И это было не все. Эти рабы наслаждались театральными представлениями; и фарсы Лопе де Руэды, любимого испанского драматурга того времени, служили в реальных постановках утешением в этом доме неволи.

Опыт преданного португальского священнослужителя, отца Томаса, иллюстрирует эту долю. Будучи рабом в Марокко, он мог служить своим товарищам по рабству и сочинить труд о Страстях Иисуса Христа, весьма почитаемый за свое умиление и переведенный на различные языки. Освобожденный наконец благодаря вмешательству португальского правительства, он предпочел остаться, несмотря на уговоры родственников на родине, чтобы продолжать наставлять и утешать несчастных людей, своих бывших товарищей по узам.

Даже история святого Викентия де Поля, столь жестоко проданного на городской площади, не лишена проблеска света. Его купил рыбак, который вскоре был вынужден избавиться от него, «не имея ничего столь противного, кроме моря». Затем он перешел в руки старика, которого он приятно описывает как химика-доктора, суверенного извлекателя квинтэссенций, очень гуманного и доброго, который трудился пятьдесят лет в поисках философского камня. «Он очень любил меня, — говорит беглый раб, — и находил удовольствие в рассуждениях со мной об алхимии, а затем о своей религии, к которой он делал всякие попытки склонить меня, обещая мне обильные богатства и все свои знания». После смерти этого хозяина он перешел к племяннику, которым был продан еще другому лицу, ренегату из Ниццы, который увез его в горы, где местность была чрезвычайно жаркой и пустынной. Турецкая жена последнего, заинтересовавшись им и желая узнать о его образе жизни на родине, приходила видеть его каждый день за работой в полях и с восторгом слушала раба, вдали от своей страны и церквей своей религии, когда он пел псалом детей Израилевых в чужой земле: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе». Здесь есть оттенок романтики, который тем более интересен, если учесть великую жизнь, в которой это происходит.

Доброта этих рабовладельцев часто проявляется. Английский купец Абрахам Браун, чья продажа в Сале уже была описана, признается, что после того, как его привезли домой, его раны были нежно промыты и перевязаны женой его хозяина, и «действительно, вся семья говорила ему утешительные слова». Ему предоставили циновку, чтобы лежать, «а дня через три-четыре снабдили рубашкой, какой уж была, парой туфель и старым камзолом». Его рабский труд беспокоил его меньше, чем «необходимость подчиняться негру, который долгое время был свободным человеком в доме его патрона, по чьему знаку и команде он был обязан повиноваться для выполнения малейшего дела по дому или мельнице»; и он завершает свой плач об этом унижении следующим образом: «Таким образом, я, который командовал многими людьми в разных частях света, теперь должен подчиняться негру, который вместе со своими двумя соотечественницами в доме гнушался пить из кувшина, из которого пил я, вследствие чего я был презираем презираемыми людьми мира». Здесь свободный негр играл роль, которую так часто играл белый надсмотрщик в нашей собственной стране.

Позднее мы узнаем из другой достоверной картины. Капитан Брейтуэйт, сопровождавший британскую миссию в Марокко в 1727 году с благородной миссией освобождения, после описания их комфортных условий добавляет: «Я уверен, что мы видели нескольких пленников, которые жили в Варварии гораздо лучше, чем когда-либо жили в своей собственной стране... Любые деньги, присланные им в качестве благотворительности друзьями из Европы, были их собственными, если только они не обманывали друг друга, что случалось гораздо чаще, чем со стороны мавров. Короче говоря, пленники имеют гораздо большую собственность, чем мавры, в том, что они получают, многие из них богаты, и многие вывезли значительные суммы из страны, свидетелями чего мы все являемся. Некоторые пленники держат своих мулов, а некоторые — своих слуг; и все же это называется невыносимым рабством среди турок и мавров. Но мы обнаружили, что это, как и многое другое в этой стране, странно искажено». Слушая такие слова, мне кажется, что я слышу оправдания рабства среди нас самих.

Беспристрастность вынуждает признать, что эти авторитеты — которые для тех, кто не ставит свободу выше всякой цены, кажутся снимающими жало с рабства, — не лишены поддержки из других источников. Полковник Китинг, который в качестве члена дипломатической миссии из Англии посетил Марокко в 1785 году, говорит об этом зле там, что «оно причиняется очень незначительно», и «что касается какого-либо труда, то он не заслуживает этого названия»; в то время как г-н Лемприер, который был в той же стране вскоре после этого, добавляет: «К позору Европы, мавры обращаются со своими рабами гуманно». В Триполи, как нам говорит человек, проживший там десять лет, царила та же мягкость. «Это большое облегчение для наших чувств по отношению к ним, — говорит автор, говоря о рабах, — видеть их спокойными и хорошо одетыми; и они настолько далеки от ношения цепей, как пленники в большинстве других мест, что здесь они совершенно свободны». Мы уже видели свидетельство генерала Итона относительно рабства в Тунисе; в то время как г-н Ноа, один из его преемников на посту консула Соединенных Штатов в этом месте, говорит: «В Тунисе, по моим наблюдениям, с рабами не обращаются сурово; и многие из них заработали деньги». А г-н Шейлер, говоря о главном месте христианского рабства, говорит: «Короче говоря, были рабы, которые покидали Алжир с сожалением». Как странно оправдания нашего рабства вторят этим голосам из Варварийских государств!

Французский писатель более позднего времени утверждает с некоторой горячностью и с авторитетом очевидца, что белые рабы в Алжире не подвергались тем страданиям, которые они описывали. Я не знаю, оправдывает ли он их рабство, но, подобно капитану Брейтуэйту, он явно считает, что многим из них лучше, чем было бы дома. По его словам, они были хорошо одеты и хорошо накормлены, гораздо лучше, чем свободные христиане там, — точно так же, как говорят, что нашим рабам гораздо лучше, чем свободным неграм. Самые молодые и красивые брались деем в качестве пажей. Другие были заняты в казармах; другие на галерах: но даже здесь была часовня, как во времена Сервантеса, для свободного отправления христианской религии. Те, кто оказывался ремесленниками, такими как плотники, слесари и конопатчики, сдавались в наем владельцам судов; другие были заняты на общественных работах; в то время как другим предоставлялась привилегия содержать лавку, где их прибыль иногда была настолько велика, что позволяла им в конце года выкупить свою свободу. Но часто было известно, что они становились безразличны к свободе, предпочитая Алжир своей собственной стране. Рабы частных лиц иногда использовались в семье своего хозяина, где их обращение неизбежно зависело во многом от его характера. Если он был кротким и гуманным, их доля была счастливой; их считали детьми дома. Если он был суров и эгоистичен, тогда железо рабства действительно проникало в их души. Многих покупали, чтобы снова продать ради прибыли в отдаленные части страны, где они были обречены на изнурительный труд; в этом случае их положение было самым тяжким. Но особая забота проявлялась о тех, кто заболевал, — не столько, как говорят, из гуманности, сколько из страха потерять их. Вся эта история, кажется, рассказана о нас, а не о других.

ГНУСНЫЙ ХАРАКТЕР.

Какие бы выводы ни были сделаны из привычных историй о белом рабстве — допуская, что оно было смягчено благотворным влиянием магометанства, — что пленники были хорошо одеты и хорошо накормлены, гораздо лучше, чем свободные христиане там, — что им были предоставлены возможности для христианского богослужения, — что с ними часто обращались с мягкостью и заботой, — что их иногда продвигали на ответственные и почетные посты, — и что было известно, что они, в довольстве или тупости, становились безразличны к свободе, — все же институт или обычай едва ли менее гнусен. Рабство во всех его формах, даже под самым мягким влиянием, есть зло и проклятие. Никакая случайная доброта хозяина не может сделать его иным. Против него взывают разум, опыт, сердце человека. «Маскируйся, как хочешь, все же, Рабство, ты остаешься горьким напитком; и хотя тысячи во все века были вынуждены испить тебя, ты не становишься от этого менее горьким». Алжирское рабство было нарушением Закона Природы и Бога. Это была узурпация прав, не дарованных человеку.

"O execrable son, so to aspire

Above his brethren, to himself assuming

Authority usurped, from God not given!

He gave us only over beast, fish, fowl

Dominion absolute; that right we hold

By his donation; but man over men

He made not lord, such title to himself

Reserving, human left from human free."[170]

Такое богопротивное отношение не могло не привести к бедствиям для всех, кто каким-либо образом был причастен к нему; ибо несправедливость и зло губельны как для совершающего, так и для страдающего. Общеизвестно, что в Алжире оно оказывало самое пагубное влияние как на хозяина, так и на раба. Раб был раздавлен и унижен, его интеллект подавлен, даже его любовь к свободе угасла. Хозяин, привыкший с детства к возмутительному неравенству условий, был возвеличен до состояния бессознательного высокомерия и самоуверенности, несовместимых с добродетелями чистого и праведного характера. Неограниченная власть склонна растягиваться до вседозволенности; и жен и дочерей белых рабов часто принуждали быть наложницами алжирских хозяев.

Хорошо, значит, что оно ушло в прошлое. Варварийские государства кажутся менее варварскими, когда мы больше не видим этого жестокого угнетения.

ЧЕРНОЕ РАБСТВО ОСТАЕТСЯ.

История рабства в Варварийских государствах еще не рассказана до конца. В то время как они получали белых рабов с моря, захваченных корсарами, они также с незапамятных времен ввозили черных рабов с Юга. Через бескрайнее, безграничное море песка, поглощающее их южную границу, по которому ходят верблюды, эти «корабли пустыни», привозили этих несчастных существ как товар, вместе с золотым песком и слоновой костью, обреченных зачастую на невыносимые муки, в то время как жестокая жажда сушила губы, а слезы тщетно увлажняли глаза. Их также похищали из дома и, подобно их белым братьям с Севера, заставляли вкусить рабства.

По численности они намного превосходили своих белых собратьев. Но долгие годы ни перо, ни голос не защищали их дело; и христианские нации, исповедующие религию, которая учит всеобщей человечности без различия лиц и посылает драгоценные симпатии ближнего всем, кто страдает, даже на самом дальнем полюсе, никогда не вмешивались от их имени. Военно-морской флот Великобритании горлом своей артиллерии отстаивал свободу всех собратьев-христиан без различия нации, но не обращал внимания на рабство других, братьев по узам, магометан или идолопоклонников, детей того же Отца на небесах. Лорд Эксмут выполнил лишь половину своей работы. Ограничив условие отменой христианского рабства, этот аболиционист провел дискриминацию, которая, основанная ли на религии или цвете кожи, была эгоистичной и нехристианской. Здесь мы снова замечаем ту же непоследовательность, которая проявилась у Карла Пятого и постоянно повторялась на протяжении всей истории этого насилия. Забывая о Братстве Человека, христианские державы считают рабство черных справедливым и правильным, в то время как рабство белых клеймится как несправедливое и греховное.

Когда британский флот гордо отплыл из гавани Алжира, неся своих освобожденных белых рабов и прямое условие, что христианское рабство там отменено навсегда, он оставил позади в неволе большое количество черных, распределенных по всем Варварийским государствам. Пренебрегаемые таким образом исключительным и нехристианским христианским миром, приятно знать, что их доля не всегда несчастна. В Марокко негры все еще удерживаются в качестве рабов; но предрассудки цвета кожи, кажется, не преобладают. Их называли «великими кавалерами этой части Варварии». Они часто становятся главными магистратами и правителями городов. Они составляли телохранителей императоров и, по крайней мере, однажды воспользовались прерогативой преторианской когорты, свергнув своего господина. Если негритянское рабство все еще существует здесь, оно имеет мало того унижения, которое оно влечет за собой в других местах. В Алжир Франция принесла благотворный принцип закона, который обеспечивает свободу всем, кто находится под его влиянием. И теперь нас радуют радостные вести о том, что бей Туниса «во славу Божью и чтобы отличить человека от животного мира» декретировал полную отмену рабства людей во всех своих владениях.

Обратитесь же с надеждой и уверенностью к Варварийским государствам! Добродетели и милосердие не приходят поодиночке. Между ними есть общая связь, более сильная, чем связь науки или знания. Пусть одна найдет доступ, и последует добрый отряд. Также не является неразумным ожидать других улучшений в государствах, которые отказались от долго лелеемой системы белого рабства, в то время как они сделали многое для отмены или смягчения рабства других, не белых, и для преодоления бесчеловечных предрассудков цвета кожи. Христианские нации Европы первыми провозгласили и практически осуществили в своих собственных европейских владениях жизненную истину свободы, что человек не может владеть своим братом-человеком. Алжир и Тунис, подобно Савлу из Тарса, отвернулись от пути преследований и теперь принимают ту же веру. Алжир и Тунис помогают защищать дело Свободы. Такое дело находится в священном содружестве со всеми теми принципами, которые способствуют Прогрессу Человека. И кто может сказать, что эта презираемая часть земного шара не предназначена еще к одному восстановлению? Именно здесь, в Северной Африке, цивилизация была впервые вскормлена, здесь торговля рано расправила свои белые крылья, здесь христианство преподавалось медовыми устами Августина. Все это возвращается в свой древний дом. Цивилизация, торговля и христианство вновь проливают благотворное влияние на землю, которой они долгое время были чужды. Новое здоровье и бодрость оживляют ее усилия. Подобно своему собственному гиганту Антею, чья гробница по преданию находится среди склонов Алжира, она часто была повержена на землю, но теперь поднимается с обновленной силой, чтобы одержать еще более благородные победы.

СОПЕРНИЧАЮЩИЕ СИСТЕМЫ ТЮРЕМНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ.

Речь перед Бостонским обществом тюремной дисциплины в Тремонт-Темпл, 18 июня 1847 года.

На годовщине Бостонского общества тюремной дисциплины в Парк-стрит-черч 27 мая 1845 года г-н Самнер присутствовал в компании своего друга, доктора С. Г. Хау. Слушая Ежегодный отчет, они были болезненно поражены его тоном и особенно несправедливостью, проявленной к выдающимся лицам в Филадельфии, поддерживающим то, что было известно как Пенсильванская система. Не будучи сторонником этой системы или каким-либо образом связывая себя с ней, г-н Самнер посчитал, что ее следует справедливо рассмотреть и что не должно быть никаких резких обвинений в адрес ее сторонников. С одобрения доктора Хау он выступил вперед и в нескольких непреднамеренных замечаниях попытался указать на ошибку Отчета и завершил предложением о создании специального комитета для его пересмотра и изменения, с полномочиями посетить Филадельфию от имени Общества и установить на месте истинный характер системы, столь решительно осуждаемой. Предложение было принято, и президент, преподобный доктор Уэйленд, назначил доктора С. Г. Хау, г-на Самнера, достопочтенного С. А. Элиота, достопочтенного Горация Манна, доктора Уолтера Чаннинга, преподобного Луиса Дуайта, достопочтенного Джорджа Т. Бигелоу и достопочтенного Дж. У. Эдмондса из Нью-Йорка в качестве комитета. Это было началом затяжного спора, мало предвиденного, когда г-н Самнер впервые выступил вперед, где чувства проявлялись сверх того, что казалось естественным для такого вопроса.

На следующий день после этого собрания г-н Самнер получил дружеское письмо от президента Общества, в котором тот благодарил его за сделанные им замечания и призывал его проявить настойчивость. Это письмо будет найдено в речи, сохраненной в этом томе.

Комитет посетил Филадельфию, где их приняли с честью и добротой джентльмены, интересующиеся тюремной дисциплиной, и осмотрели пенитенциарное учреждение со всеми возможностями, которые только можно было пожелать. Подробный отчет был подготовлен доктором Хау. Как он не был принят в качестве Отчета Комитета и не был включен в Ежегодный отчет Общества, рассказывается в речи ниже. Впоследствии он был опубликован в виде брошюры под названием «Эссе о раздельной и общей системах тюремной дисциплины, являющееся отчетом, представленным Бостонскому обществу тюремной дисциплины», и, вне всякого сомнения, является важнейшим вкладом в науку о тюремной дисциплине. Надлежащее обращение с преступниками здесь рассматривается с исключительной силой и сочувственной человечностью.

Разочарованный в попытке добиться беспристрастного слушания через Отчет, вопрос был снова представлен на годовщине Общества 26 мая 1846 года. Г-н Самнер произнес довольно длинную речь, опубликованную в газетах, завершив ее предложением о назначении комитета для изучения и пересмотра предыдущего печатного Отчета Общества, а также курса Общества, и для рассмотрения того, может ли его деятельность быть каким-либо образом изменена или дополнена, чтобы его полезность могла быть расширена. Г-н Самнер, Джордж С. Хиллард, эсквайр, Брэдфорд Самнер, эсквайр, доктор Уолтер Чаннинг, преподобный Луис Дуайт и президент Уэйленд были назначены комитетом, при этом подразумевалось, что они не будут отчитываться до следующего ежегодного собрания.

Тем временем спор расширился в своей сфере, охватив газеты и распространившись на Европу, где он вызвал необычайный интерес. «Law Reporter», важный юридический журнал под редакцией Пелега У. Чендлера, эсквайра, так отозвался о недавнем собрании и о речи г-на Самнера по этому случаю.

«Г-н Самнер продолжил в духе большого красноречия и силы осуждать курс, которому Общество следовало в прошлые годы, иллюстрируя свои доводы фактами, которые отнюдь не делают чести Обществу, утверждая, среди прочего, что заявления, содержащиеся в Ежегодных отчетах, были объявлены ложными публичными отчетами в этой стране и в Европе, и что письмо достопочтенного Уильяма Джея, почетного вице-президента Общества, а также письмо доктора Белла, члена-корреспондента, в пользу Раздельной системы, никогда не зачитывались Обществу и не публиковались».

В то же время Law Reporter перевел и опубликовал немецкую статью доктора Варрентраппа из Франкфурта-на-Майне, которая первоначально появилась в Jahrbücher der Gefängnisskunde und Besserungs-anstalten (Анналы тюрем и исправительных домов), где отчеты нашего Общества подвергались критике с большой суровостью.

Речь г-на Самнера была перепечатана в Ливерпуле в виде брошюры. Письма из Англии, Франции и Германии свидетельствовали о беспокойстве в этих странах. Среди выдающихся лиц, следивших за дискуссией, был М. де Токвиль, чье письмо по этому вопросу будет найдено в конце речи ниже. На родине она вызвала способную брошюру достопочтенного Фрэнсиса К. Грея под названием «Тюремная дисциплина в Америке», которая заняла позицию против Пенсильванской системы.

На следующей годовщине, 25 мая 1847 года, г-н Самнер от себя и двух своих коллег по Комитету (доктор Уэйленд и г-н Хиллард) представил Отчет, который был напечатан в газетах. Его характер можно будет понять из Резолюций, которыми он завершался.

«Решено, что целью нашего Общества является содействие улучшению общественных тюрем».

«Решено, что наше Общество не является и не должно считаться присяжным защитником Обернской системы тюремной дисциплины или любой другой системы, существующей в настоящее время, — и что его Отчеты должны излагать со строгой беспристрастностью достоинства и недостатки любой и всех систем».

«Решено, что мы признаем Директоров Восточной тюрьмы Пенсильвании искренними, добросовестными и филантропическими соратниками в великом деле Тюремной дисциплины».

«Решено, что если в наших Отчетах появились какие-либо выражения неуважения или они были произнесены на каком-либо из наших публичных собраний, которые справедливо причинили боль нашим братьям, наше Общество искренне сожалеет о них».

«Решено, что наше Общество должно стремиться, посредством усиления деятельности со стороны своих должностных лиц и своих отдельных членов, расширить свою полезность».

«Решено, что Совету управляющих предлагается организовать новую систему действий для Общества, которая привлечет сотрудничество его отдельных членов».

Принятие этих Резолюций было встречено возражениями, собрание было отложено для их рассмотрения до вечера 28 мая, когда г-н Самнер поддержал их в довольно длинной речи, которая будет найдена в газетах. Другие собрания последовали по отсрочке вечерами 2, 4, 9, 11, 16, 18 и 23 июня. Все они проходили в Тремонт-Темпл и посещались большими и весьма интеллектуальными аудиториями, проявлявшими временами немало чувств. На них председательствовал достопочтенный Теодор Лайман, вице-президент Общества. Резолюции поддерживали доктор Хау, г-н Хиллард, преподобный Фрэнсис Паркман и Генри Х. Фуллер, эсквайр. Им противостояли достопочтенный С. А. Элиот (казначей Общества), преподобный Луис Дуайт (секретарь), достопочтенный Фрэнсис К. Грей, Брэдфорд Самнер, эсквайр, преподобный Джордж Аллен, доктор Уолтер Чаннинг и Дж. Томас Стивенсон, эсквайр. Вечером 18 июня г-н Самнер взял слово и подвел итоги всей дискуссии. Другие его речи опущены. Эта приводится полностью, так как она открывает основные пункты спора и особенно затронутые принципы.

Г-н Президент, — как председатель Комитета, чей Отчет и Резолюции сейчас находятся на рассмотрении, в мои обязанности входит подвести итоги и завершить эту дискуссию. Жнецов было много, и серпы остры; но поле обширно, а урожай обилен; так что даже в этот поздний период я могу надеяться быть не лишним собирателем колосьев.

Прежде чем приступить к нашей работе, давайте освежимся созерцанием несомненного блага, проистекающего из этих затянувшихся встреч. Все почувствуют, как хорошо для нашего Общества, что его внимание наконец обращено внутрь себя и что оно приведено к тому самоанализу, который заповедан каждому доброму человеку, с целью будущей полезности. Все также почувствуют, каким бы ни было немедленное голосование по вопросу перед нами, что эта дискуссия вызвала необычайный интерес в пользу тех, кто находится в тюрьме, и что под ее влиянием священное сочувствие вибрировало от сердца к сердцу. Столько о несомненном благе.

Г-н Президент, я подхожу к этой дискуссии с сожалением, чувствуя, что должен сказать некоторые вещи, которые я с радостью оставил бы невысказанными. Я, однако, не откажусь от долга, который возложен на меня. При его исполнении я надеюсь на прощение, если буду говорить откровенно и свободно; я верю, что это будет мягко и по-доброму. Я позаимствую у достопочтенного казначея, с его разрешения, немного его откровенности, без его темперамента. Поскольку я предлагаю привести факты, я буду благодарен любому джентльмену, который поправит меня там, где я кажусь неправым. Ради такой цели я с радостью уступлю слово, даже казначею, хотя его чувство справедливости не позволило ему, пока он был на трибуне, дать мне возможность исправить неверное утверждение, которое он сделал о том, что я сказал по другому случаю.

Позвольте мне начать со ссылки — которой я предпочел бы избежать — на самого себя и мои личные отношения к этому расследованию. Я воспитывался у ног нашего Общества. Мое самое раннее воспоминание о чем-либо подобном делу, которому оно посвящено, не простирается дальше периода его возникновения. Мои ранние симпатии были на стороне его курса и системы тюремной дисциплины, которую оно отстаивало. Я читал его Отчеты, распространял их дома и за рубежом и чувствовал благодарность их автору. Другие исследования и некоторое знакомство с кропотливыми трудами, благодаря которым наука о тюремной дисциплине продвинулась в Европе, привели меня сначала к сомнению в действиях нашего Общества, а затем к убеждению, что оно не было откровенным и справедливым, особенно в отношении Пенсильванской системы. С этим впечатлением я посетил годовщину 1845 года, где выслушал то, что показалось дискредитирующим Отчетом от Совета управляющих, в котором эта система рассматривалась невежественно, неблагородно и несправедливо, в то время как должностное лицо нашего Общества, в чьи обязанности входило чтение Отчета, словами, которые сорвались с него во время чтения, казалось, ставило под сомнение правдивость Инспекторов пенитенциарного учреждения в Филадельфии. В согласии с другом справа от меня [доктором Хау] я осмелился просить о передаче Отчета в специальный комитет с полномочиями пересмотреть и изменить его, а также посетить Филадельфию, чтобы установить на месте истинный характер системы тюремной дисциплины, практикуемой там, и включить отчет об их действиях в следующий Ежегодный отчет Общества. То, что я сказал, было сиюминутным. Я говорил от имени отсутствующих и, в некотором смысле, как представитель непредставленных, полагая, что грубая несправедливость была совершена по отношению к ним и их системе. Моей целью было вернуть Общество к той откровенности и справедливости, которых, казалось, требовало самоуважение, не говоря уже о его христианских профессиях.

Здесь позвольте мне предаться воспоминаниям. Существует обычай открывать наши собрания молитвой. Из записей нашего Общества следует, что на его самой ранней годовщине, еще в 1826 году, эту службу совершал выдающийся священнослужитель, заслуженный фаворит своей деноминации и весьма уважаемый всеми остальными. Это публичное проявление интереса к делу сопровождалось другими его проявлениями. Он стал управляющим нашего Общества. Впоследствии, уступив призыву Университета в Провиденсе, он покинул Бостон и стал президентом этого важного очага образования. Его труды не ограничивались академическими обязанностями. Своим пером и широким влиянием своего замечательного характера он ощущался на различных поприщах труда по всей стране. Его интерес к тюремной дисциплине был постоянным, и в 1843 году он был избран президентом нашего Общества. Поставив его во главе, мы справедливо почтили одного из наших самых ранних и самых выдающихся друзей. Он был в кресле на годовщине, к которой я обращался. Его чувство несправедливости по отношению к джентльменам Филадельфии было велико. Как наиболее достоверное выражение его мнений по тому случаю, влияющих, как они повлияли, на последующие действия тех, кто ищет изменения в курсе нашего Общества, я зачитываю письмо от него, написанное вечером той годовщины.

«Провиденс, 27 мая 1845 года.

Мой дорогой Самнер, — я не могу устоять перед импульсом поблагодарить вас снова за ваши замечания сегодня утром. Я решил, прежде чем вы встали, вернуться домой и немедленно уйти в отставку с должности в Обществе; ибо я не мог позволить, чтобы мое влияние, пусть даже самое малое, использовалось для цели (как мне казалось) очернения намерений добрых и почетных людей. Я не могу понять, как мы можем, с каким-либо проявлением приличия, использовать язык в отношении отсутствующих джентльменов, который в обычном общении был бы справедливой причиной непримиримых разногласий. Я согласен с вами полностью относительно цели Общества. Она заключается в улучшении дисциплины тюрем, и оно должно приветствовать как соратников всех, кто честно занят в том же деле. Дело требует проведения различных экспериментов, и наше дело — собирать добросовестно и с католической либеральностью результаты всех, чтобы так, путем сравнения результатов, могла быть достигнута лучшая цель. Я благодарю вас снова и снова за то, что вы выступили так благородно в защиту отсутствующих и за то, что поставили цель Общества на ее истинную основу, вместо того чтобы позволить ей быть просто антагонистом джентльменам в Филадельфии. Во всем этом, конечно, я не имею в виду никакой недоброжелательности ни к кому. Я только чувствую, что, глядя на объект твердо и серьезно только в одном свете, мы все склонны упускать из виду его более широкие отношения.

Я, насколько вижу, в пользу Обернской системы; но я хочу знать что-то обо всех системах и, надеюсь, стремлюсь узнать факты. Я написал статью в North American Review некоторое время назад по этому вопросу. Я склоняюсь к тому же взгляду до сих пор. Но это не причина, почему я должен преуменьшать труд других.

Вы кажетесь заинтересованным в этом деле, и я чувствую радость от этого. Я не могу не надеяться, что из этого выйдет добро. Позвольте мне предложить несколько вещей, в качестве указания, которые, возможно, могут быть улучшены.

1. Разумно ли иметь наши Ежегодные отчеты настолько экспромтом? То, что мы санкционируем, должно быть ipsissima verba. Наш характер как людей вовлечен в то, что мы слышим и приказываем опубликовать.

2. Мне кажется, что наши расходы должны использоваться с большим вниманием к результатам. Статистика, которую мы имеем, важна, но я сомневаюсь, всегда ли она относится так тесно к нашей цели, как могла бы. Почему бы не быть желательным исследовать великий предмет Пауперизма и предмет Уголовного права, которые вместе делают почти всю работу по заполнению наших тюрем?

3. Действительно ли Исполнительный комитет берет эти предметы в свои руки и дает направление трудам Общества? Они имеют очень ответственную ситуацию и не могут выполнить ее, просто проверяя счета. Нельзя ли их побудить трудиться серьезно в этом деле?

4. Кажется, что Джон Огастес, бедный человек, сделал много. Мы хвалим его. Это хорошо. Не можем ли мы принять меры для следования его примеру?

Эти вещи пришли мне на ум, и я знаю, что вы простите меня за предложение их. Я верю, что здесь есть поле для совершения великого добра. Когда я думаю о добре, которое мисс Дикс, одна и без посторонней помощи, сделала, я не могу не верить, что мы могли бы сделать больше. К джентльменам вашей профессии мы специально обращаемся за помощью в этом деле. Можете ли вы трудиться в каком-либо филантропическом объекте с лучшей перспективой успеха? Извините мою свободу. У меня нет права ставить вас или кого-либо еще на работу. Мне стыдно быть президентом общества, для которого я делаю так мало, и я с радостью уберу себя с дороги, и искренне желал сделать это. Я, однако, держу себя готовым сделать все, что может быть в моих силах, чтобы продвинуть дело, в котором мы заняты.

Я, мой дорогой сэр, ваш очень искренне,

Ф. Уэйленд.

К. Самнеру, эсквайру».

Комитет, назначенный согласно Резолюции, изучил Отчет Управляющих и посетил Филадельфию. Отчет, подготовленный их председателем, доктором Хау, был сделан Отчетом меньшинства голосами казначея и секретаря, должностных лиц Общества, и оба они, как следует из записей, были вовлечены в авторство первоначального Отчета, который дал повод для расследования, и поэтому, казалось бы, в свете приличия, если не парламентских правил, едва ли компетентны заседать в комитете. Затем было предложено, чтобы Отчет, хотя и меньшинством, был, в соответствии с инструкцией в первоначальной Резолюции, «включен в следующий Ежегодный отчет». Это, как следует из записей, было представлено Совету управляющих 7 мая 1846 года, где ему противостоял казначей. 21 мая он был передан на собрание всего Общества, созванное в жилом доме секретаря: ибо наша ассоциация расширяется временами до размеров, достаточных для этой большой аудитории, а затем снова сжимается, если нужно, до узкого пространства, занимаемого ее секретарем. На этом собрании, по предложению казначея, еще одно препятствие было брошено на пути печатания Отчета, в соответствии с первоначальной Резолюцией. На деловом собрании Общества 25 мая, за день до годовщины, я сделал еще одну безрезультатную попытку добиться того, чтобы этот Отчет появился среди транзакций Общества. За этим последовала Резолюция, по предложению г-на Натаниэля Уиллиса, близкого родственника секретаря, следующего содержания:—

«Проголосовано, что нецелесообразно обсуждать этот предмет на юбилейном собрании».

Именно на юбилейном собрании, однако, я был полон решимости обсудить этот предмет, будучи уверенным, что в присутствии бдительной общественности воля одного или двух лиц не может контролировать курс Общества. Соответственно, я взял слово и начал говорить, когда был странно встречен секретарем, который воскликнул: «Г-н Президент, ежегодное собрание было прервано таким образом в прошлом году; присутствуют джентльмены, которые приглашены Комитетом по организации обратиться к нам». На этот замечательный фрагмент речи я не сделал комментария в то время. Я не сделаю его сейчас; но я не могу удержаться от цитирования слов способного редактора Law Reporter по этому поводу. «Казалось бы, — говорит он, — что выступления на публичных собраниях этого Общества все вырезаны и высушены заранее, сделаны на заказ, — факт, который можно было бы так же хорошо скрыть, при данных обстоятельствах, ради чести всех причастных». Несмотря на это вмешательство, я продолжил разоблачать предвзятый и партийный курс Общества и его последующую потерю кредита, завершив предложением о комитете для рассмотрения его прошлого поведения и лучших средств расширения его полезности. Предложение, хотя и встретило противодействие в то время, было принято. Именно Отчет этого комитета сейчас перед вами.

Этот отчет, когда он был представлен Обществу, сначала встретил возражения по формальным основаниям. Теперь же ему противодействуют по другим причинам, едва ли более уместным, хотя и не только формальным. Таким образом, на каждом шагу честные попытки повысить авторитет Общества и расширить его полезность встречали сопротивление. Под покровительством казначея и секретаря Общество уклоняется от проверок и запросов. Подобно мимозе, оно закрывается при малейшем прикосновении. Более того, оно отторгает любые попытки пробудить его к новой жизни. Похоже, оно приняло в качестве своего девиза ту примечательную эпитафию, которая более двух столетий оберегала от проверок и вторжений священные останки величайшего мастера нашего языка:

"Good friend, for Jesus' sake, forbear

To dig the dust enclosed here!

Blest be the man that spares these stones,

And curst be he that moves my bones!"

Бостонское общество тюремной дисциплины — это не Уильям Шекспир, и оно еще не мертво. Но проклятия из эпитафии пали на тех из нас, кто взялся «потревожить его кости».

Казначей поставил под сомнение наши мотивы. Сэр, я не ставлю под сомнение мотивы ни одного человека; но я утверждаю: если чьи-то мотивы и вызывают вопросы, то это не мотивы джентльменов, инициировавших данное расследование, а скорее тех немногих, чья гордыня неразрывно связана со всем курсом Общества. Далее, говорят, что мы «незваные гости». Именно это слово было использовано. Сэр, является ли ваш предшественник, преподобный доктор Уэйленд, который является одним из авторов отчета, незваным гостем? Являются ли незваными гостями джентльмены, поддерживающие этот отчет в данных дебатах? Разве мы все не являемся членами этого Общества и, как таковые, не обязаны прилагать усилия, соразмерные нашим способностям, для достижения его целей? Кто посмеет назвать нас незваными гостями? Сэр, я не применяю этот термин ни к одному человеку и ни к одной группе людей; но я не могу не сказать, что если его оскорбительный подтекст к кому-то и применим, то не к тем, кто честно стремится повысить авторитет Общества и расширить его полезность, а скорее к тем, кто встречает эти усилия постоянным сопротивлением и заявляет, как это было сделано в ходе данных дебатов, что «политика Общества заключается в том, чтобы действовать только через одного человека». Также было высказано предположение, что один из джентльменов, поддерживающих отчет, мой уважаемый друг, проявил чрезмерную уверенность в собственных суждениях: я не помню точно, какое слово было использовано. Сэр, его скромный характер и заслуги, которые были с благодарностью признаны в обоих полушариях, а также его глубокое знание предмета дают ему право говорить твердо. Я не обвиняю джентльмена, сделавшего этот выпад, в тщеславии или самодовольстве, хотя мне показалось, что это прозвучало весьма неуместно из уст того, кто в ходе короткой речи умудрился объявить себя казначеем Бостонского общества тюремной дисциплины, затем казначеем Гарвардского колледжа, и, не довольствуясь этим, сообщил нам, что когда-то был членом городского правительства и сенатором Содружества! Я не буду далее развивать эти личные выпады. Я упоминаю о них с сожалением. Они — часть отравленных ингредиентов, «глаз тритона и лапа лягушки», которые казначей бросил в котел этих дебатов.

Теперь я перехожу к сути вопроса. Отчет и прилагаемые к нему резолюции содержат три основных пункта: во-первых, наш долг и обязательство проявлять беспристрастность и объективность по отношению к различным системам тюремной дисциплины; во-вторых, долг выразить сожаление нашим братьям в Филадельфии по поводу прошлого; в-третьих, долг наших должностных лиц приложить дополнительные усилия, в частности, заручившись сотрудничеством отдельных членов.

На эти предложения мы получили различные ответы, занявшие немало времени. Мы выслушали гуманные суждения моего друга слева [д-ра Уолтера Чаннинга], неуместную и повторенную дважды статистику моего другого друга [г-на Ф. К. Грея], пространный аргумент моего коллеги по профессии [г-на Брэдфорда Самнера], два выступления преподобного джентльмена из Вустера [преподобного Джорджа Аллена]. Позвольте сказать, что я во многом сочувствую этому джентльмену. С восхищением и удовольствием я недавно прочел его произведение под названием «Сопротивление рабству — долг каждого человека». Здесь его собственные силы соответствовали величию его дела. Если он и потерпел неудачу в нынешних дебатах, то не из-за недостатка способностей или нехватки времени. Наконец, мы стали участниками того странного высказывания нашего казначея, которое в изобилии содержало то превосходное качество, которое Байрон обнаружил у Митфорда, историка Греции, и которое, по его словам, должно характеризовать всех хороших историков — «гнев и пристрастность».

Моя цель — рассмотреть и поддержать положения Отчета и Резолюций, а также в ходе своих замечаний отразить возражения, выдвинутые против них. При этом я ограничусь темами, которые занимали внимание Комитета. Это заставит меня отложить в сторону одно предложение нерелевантного характера, внесенное в эти дебаты другом, не входящим в Комитет: я имею в виду обвинение в сектантстве. Это не входило в обсуждения Комитета и не являлось частью Отчета. Если в прошлой деятельности Общества и есть основания для такого обвинения — а по этому поводу я не высказываю своего мнения, — то оно, несомненно, найдет корректировку в том, что было здесь сказано. Поскольку я не прошу вас принять Отчет и Резолюции на этом основании, я взываю к вашей беспристрастности в их пользу, независимо от любых соображений, возникающих в связи с поднятием этой темы.

I.

Первый пункт для рассмотрения — это наш долг и обязательство проявлять беспристрастность и объективность по отношению к различным системам тюремной дисциплины. Здесь я, возможно, мог бы ограничиться простым перечислением этих систем и спросить Общество, настолько ли они полностью убеждены в сравнительных достоинствах каждой из них, чтобы принять одну и абсолютно отвергнуть все остальные. Например, я упомяну четыре различные системы. Во-первых, пенсильванская, столь обсуждаемая, главной особенностью которой является изоляция заключенных друг от друга как днем, так и ночью, с трудом в камерах. Во-вторых, Обернская, где заключенные находятся в отдельных камерах ночью, но работают в общих мастерских, в принудительном молчании, днем. В-третьих, система, сочетающая эти две, согласно которой с одними заключенными обращаются как в Оберне, а с другими — как в Пенсильвании; ее иногда называют смешанной системой, а иногда системой Лозанны, по той причине, что здесь, в Швейцарии — интересной для нас как место, где Гиббон написал свою великую историю, — есть тюрьма такого типа. В-четвертых, существует еще одна система — или, возможно, отсутствие системы, — которой следуют в Мюнхене и которая названа в честь Обермайера, благожелательного главы тюрьмы в этом месте, который отверг отдельную камеру Пенсильвании днем, а также телесные наказания и принудительное молчание Оберна. Наша собственная тюрьма в Чарльзтауне, также отмеченная отсутствием системы, кажется мне не похожей на систему Обермайера. Подобная доброжелательность исходит от главы каждого из этих учреждений.

В каждой из этих систем, несомненно, есть много такого, что мы должны остерегаться осуждать и что нам, как честным исследователям, следует тщательно изучить и попытаться понять. Призывая наше Общество к обязательству беспристрастности и объективности, нельзя скрывать, что для этого есть особые причины, исходящие из его прошлого курса. Чтобы правильно оценить этот курс и понять то прискорбное положение неблагородного антагонизма к Пенсильванской системе, в котором мы сейчас находимся, необходимо рассмотреть происхождение и истинный характер этой системы. Это потребует некоторой детализации исторических подробностей.

Обращая взор на состояние тюрем в прошлом столетии, мы видим, что едва ли хоть один луч человечности проникал в их мрачные пределы. Праздность, разврат, богохульство, жестокость, нищета, болезни, страдания смешивались в них, как в отвратительном свинарнике. Все несчастные дети преступления — закоренелый преступник, чья душа была запятнана постоянной виной, и юный жертва, который только что поддался искушению, но чье лицо еще заливалось румянцем добродетели и чья душа не утратила всей своей первоначальной чистоты, — были скучены вместе, без разделения или классификации, в одну беспорядочную, бурлящую массу порока, со скудной пищей и одеждой, с немногими или вовсе отсутствующими средствами гигиены, будучи жалкой добычей заразы болезней и еще худшей заразы порока и греха. Жалкая социальная деградация древних бриттов, описанная Юлием Цезарем, вызывает у нас меньшее удивление, чем достоверно подтвержденное состояние бедных заключенных в просвещенных анналах Георга III.

Из всех обстоятельств, которые способствовали возникновению этой нищеты, несомненно, наиболее прискорбным было беспорядочное смешение заключенных в одно животное стадо. Это зло привлекло всеобщее внимание. Во Франции оно разожгло пламенное красноречие Мирабо, как в Англии оно вдохновило небесное милосердие Говарда. Это чувствовали не только в Европе, но и здесь, в нашей собственной стране. Более того, это продолжается до сих пор, являясь позором нашего века и места, в нынешней тюрьме Бостона!

В попытке избавиться от этого зла люди с самыми лучшими намерениями, но из-за не самой неестественной ошибки, бросились в противоположную крайность. Было предложено изолировать заключенных друг от друга с помощью системы абсолютного одиночества, без труда, книг или утешения любого рода. Это было фактически осуществлено в штатах Мэн, Нью-Йорк, Нью-Джерси, Вирджиния и Пенсильвания. Не ссылаясь специально на другие штаты, я прошу вас проследить за ходом событий в Пенсильвании. В 1818 году был принят закон, разрешающий строительство пенитенциарного учреждения в Питтсбурге «на принципе одиночного заключения осужденных» и «при условии, что принцип одиночного заключения заключенных будет сохранен и поддержан». В 1821 году был принят еще один закон, разрешающий то же самое в Филадельфии. Обе эти тюрьмы были задуманы в рамках системы одиночества без труда.

Как таковые, они справедливо подвергались критике и порицанию. Спасибо добрым людям, которые вмешались, чтобы остановить этот замысел! Спасибо нашему секретарю, чья ранняя энергия была правильно направлена на эту цель! Душа содрогается от ужаса при мысли о камере постоянного и незанятого одиночества, как о чем-то противном непрестанным стремлениям человеческой природы. «Свинцовые крыши» Венеции, жестокие клетки для государственных преступников вызывают у нас негодование против этой бессердечной республики. Ужасы Бастилии, будь то раскрытые на страницах Виктора Гюго или в мрачных описаниях темниц, где обитали жабы и крысы, не содержат ничего, что могло бы наполнить нас таким страхом, как то непрерывное одиночество, которое было уделом многих ее жертв. Лафайет — чей собственный опыт в Ольмюце не следует забывать — предоставил свое свидетельство о его меланхолическом влиянии, очевидном в состоянии тех, кто внезапно вышел на свободу утром, наступившим после разрушения этой мрачной тюрьмы. Почти в наше время их страдания были возрождены в австрийских темницах Шпильберга; и Сильвио Пеллико оставил литературе человечества запись об ужасах, наполнявших вечное одиночество его камеры, которое он тщетно пытался облегчить, взывая к железным прутьям своего окна, к холмам вдалеке и к птицам, которые резвились на свободе в воздухе.

Система абсолютного одиночества исключает любую разумную идею здоровья, улучшения или исправления. Это инструмент жестокости и тирании, сродни железному сапогу, испанскому сапогу, железной перчатке и другим ужасным орудиям правительства, любящего мщение. Она ожесточает, унижает или разрушает интеллект и характер. Такое наказание справедливо отвергается в христианскую эпоху, которая учится смягчать правосудие милосердием и рассматривать исправление преступника как одну из своих важнейших целей.

Под давлением этих аргументов в тех штатах, где была принята эта система, вопрос был пересмотрен. На дискуссию существенно повлияли мнения двух замечательных людей — Уильяма Роско и Лафайета. Первый почитается как элегантный историк Лоренцо Медичи и Льва X; хотя, возможно, он должен быть более справедливо дорог за те труды, которые увенчали конец его жизни на поприще гуманности. Лафайет — во время своего визита в 1825 году в страну, которая была ареной его юношеской преданности, — был побужден письмом Роско заинтересоваться тюремной дисциплиной. Он не поддался лишь очарованию того беспрецедентного триумфа — более чем королевского шествия, составляющего один из самых трогательных эпизодов в истории, — когда в преклонном возрасте он получил благодарность гигантской республики, чье слабое младенчество он помогал нянчить и защищать. Из его переписки видно, что он стремился путем бесед в штатах Мэн, Нью-Гэмпшир, Нью-Йорк и особенно в Пенсильвании повлиять на общественное мнение по вопросу тюрем и особенно против системы одиночного заключения, которую он справедливо сравнивал с Бастилией. Его собственные мнения и мнения Роско широко распространялись и цитировались в официальных документах. Их точное влияние невозможно вычислить. Система, столь отвратительная нашим чувствам, после краткого эксперимента была отброшена в тех штатах, где она действовала; а в Нью-Йорке была утверждена Обернская система, состоящая из одиночества ночью с трудом в общих мастерских днем, к великой радости Роско, который опасался, что она может уступить место системе абсолютного одиночества, опробованной там в 1822 году.

В Пенсильвании это важное изменение произошло до начала использования новой тюрьмы в Филадельфии. Законом от 23 апреля 1829 года было прямо предусмотрено, что после 1 июля 1829 года осужденные должны «вместо ранее предписанных тюремных наказаний быть приговорены к наказанию путем РАЗДЕЛЬНОГО или одиночного заключения с ТРУДОМ». Далее предусмотрено, что надзиратель «должен посещать каждую камеру и помещение и видеть каждого заключенного, находящегося под его опекой, по крайней мере один раз в день», — что надзиратели должны «проверять состояние каждого заключенного не менее трех раз в день», — что «врач должен посещать каждого заключенного в тюрьме дважды в неделю»; также предусмотрено положение о «посетителях», среди которых «действующий комитет Филадельфийского общества по облегчению страданий в общественных тюрьмах». Вот первая законодательная декларация того, что с тех пор называют дома и за рубежом Пенсильванской системой. Как она применяется там и в других местах, она содержит в большей или меньшей степени следующие элементы: 1. Изоляция заключенных друг от друга; 2. Труд в камере; 3. Упражнения на свежем воздухе; 4. Посещения; 5. Книги; 6. Моральное и религиозное наставление. Ее фундаментальная доктрина и единственный существенный элемент — это изоляция заключенных друг от друга, на которую может быть наложено любое утешение, необходимое для здоровья тела или разума. В 1840 году М. де Токвиль в своем мастерском отчете Палате депутатов Франции, рекомендуя принятие этой системы по всей Франции, приписал ей эти характеристики.

В истории этой системы ее происхождение часто относят к разным местам. Иногда говорят, что она была впервые признана в Риме Климентом XI еще в 1703 году при основании Дома призрения; а иногда говорят, что она появилась в течение прошлого века в тюрьме Голландии — также в одной из тюрем Глостера в Англии; в то время как она, по-видимому, довольно ясно описана в преамбуле к пятому разделу Акта парламента, составленного Говардом совместно с сэром Уильямом Блэкстоном еще в 1779 году. Каковы бы ни были претензии этих разных мест, теперь признано, что эта система была впервые сведена к постоянной практике в широком масштабе в Пенсильвании. Действительно, этот штат известен в Европе едва ли не больше своим постыдным нежеланием платить проценты по своему государственному долгу, чем своей восхищаемой системой тюремной дисциплины.

Теперь, отложив пока как совершенно нерелевантный вопрос о том, может ли эта система практически применяться так, чтобы быть совместимой со здоровьем, все должны признать, что это не постоянное, незанятое, безрадостное одиночество Бастилии. Ее главная цель — не одиночество, а изоляция заключенных друг от друга и воздействие на них только хорошими влияниями.

При рассмотрении Пенсильванской или Раздельной системы, как она сейчас объяснена, возникают несколько вопросов.

1. Следует ли применять ее до суда? Здесь ответ быстрый. Это право каждого человека, которого закон считает невиновным, как это имеет место со всеми до суда, быть защищенным от прикосновения или заражения теми, кто может быть преступником. Я хорошо помню негодование покойного Уильяма Эллери Чаннинга по поводу инцидента, произошедшего на наших улицах, когда незнакомец, попавший под подозрение, но оказавшийся невиновным, был проведен из тюрьмы в наручниках вместе с закоренелым преступником. Он считал долгом штата предотвратить такое возмущение. Принцип справедливости и гуманности, который привел его к выводу в этом случае, требует абсолютной изоляции всех заключенных до суда.

2. Более сложная проблема возникает в отношении осужденных на короткие сроки. Здесь, по-видимому, должен преобладать принцип абсолютной изоляции.

3. Вопрос о том, как обращаться с несовершеннолетними преступниками, вызывает большие сомнения. Когда мы наблюдаем за удивительным успехом Дома исправления в Южном Бостоне и Исправительной колонии в Меттре во Франции, оба из которых действуют на социальном принципе, мы можем вполне колебаться; хотя, с другой стороны, заметный успех учреждения Ла-Рокет в Париже, несмотря на особые трудности, показывает, что принцип абсолютной изоляции может быть применен даже к этой категории преступников. Здесь, безусловно, есть вопрос, достойный рассмотрения.

4. Следует ли применять Раздельную систему в каких-либо случаях к женщинам? Авторитет миссис Фрай в Англии, которая сначала не одобряла систему, но в конце своей ценной жизни одобрила ее даже для своего собственного пола, а также мадемуазель Жозефины Малле во Франции, которая заявила о своей горячей поддержке этой системы, заслуживают того, чтобы этот вопрос был тщательно изучен.

5. И, наконец, следует ли применять Раздельную систему к осужденным на длительные сроки? Это, действительно, решающий вопрос, включающий статистику здоровья и безумия, а также многие другие соображения, на которые проливается много света опытом Европы, а также нашей собственной страны, а также трудами выдающихся личностей, посвятивших себя этой теме. Здесь мы можем вполне колебаться и открыть наши умы для влияний со всех сторон.

Теперь путь подготовлен к тому, чтобы рассмотреть, рассматривало ли наше Общество, раскрывая то, что можно назвать наукой тюремной дисциплины, Пенсильванскую систему, включающую несколько уже изложенных вопросов, с беспристрастностью и справедливостью. Вопрос не в том, предпочтительнее ли эта система во всех случаях любой другой, или есть ли какая-либо другая, предпочтительная перед этой, а просто: было ли наше Общество беспристрастным и справедливым? Изучение его курса дает легкий ответ.

Оказывается, наше Общество не делало никаких различий в отношении различных категорий случаев, которые я изложил, предаваясь одному постоянному, угрюмому, неразборчивому, бескомпромиссному противодействию системе во всех случаях — настолько, что это дало повод выдающемуся иностранному писателю сказать, что оно поклялось против нее «войной до ножа». В начале своего существования оно примкнуло к Обернской тюрьме, заявив: «Вот, значит, показано то, чего Европа и Америка долго ждали, — тюрьма, которая может стать моделью для подражания». Это примыкание было подтверждено заявлением должностного лица нашего Общества на публичном юбилее в 1837 году о том, что Обернская система — это «наша система», и еще более резолюцией аналогичного эффекта, предложенной в 1838 году казначеем, который сейчас противостоит, не без причины, усилиям по освобождению Общества от пут, которые он помог завязать.

Я основываю жалобу не только на характере защиты, которую приняли наши Отчеты, хотя было бы неплохо поинтересоваться, не является ли это неуместным в такой ассоциации, как наша. Я иду дальше. Я хочу четко заявить, что в рвении преданности Оберну и в безумии враждебности к Пенсильвании мы были преданы курсу, о котором ни один беспристрастный ум не может не пожалеть. Я не буду останавливаться на языке, который сорвался с уст нашего секретаря на юбилее 1845 года, что отчасти послужило поводом для письма президента Уэйленда, которое уже было зачитано; также я не в состоянии пересмотреть все наши Отчеты. Одного будет достаточно. Я ограничусь Восемнадцатым отчетом, который появился в 1843 году.

Этот отчет уже был предметом многих замечаний здесь и в других местах. Авторитетный французский писатель М. Моро-Кристоф, генеральный инспектор тюрем Франции, охарактеризовал его как «извращение истины»; в то время как английский автор отозвался о нем в более резких выражениях. «Нам не привыкать к характеру составления повторяющихся документов, связанных с государственными учреждениями, — говорит г-н Эдшед, — и мы полагаем, что более вопиющего примера мошенничества в нашей практике не встречалось». Я не желаю принимать этот язык; но я не могу не назвать Отчет необъективным и несправедливым. Это я покажу; и я особенно побуждаем сделать это, поскольку казначей взялся защищать его и ручаться за точность его цитат. Я рассмотрю его по шести различным пунктам.

Во-первых. Он приводит против Пенсильванской системы провал экспериментов в штатах Мэн, Нью-Йорк, Нью-Джерси и Вирджиния на принципе абсолютного одиночества без труда, которые, конечно, были совершенно неприменимы в дискуссии о системе, признающей труд и многие другие утешения в качестве существенных частей системы. Было ли это беспристрастно? Было ли это справедливо?

Во-вторых. Вот более острый пример, хотя и не более предосудительный. Отчет приводит авторитет г-на Джорджа Комба против «Пенсильванской системы». Статья или глава по этому пункту озаглавлена заглавными буквами: «Мнение д-ра [г-на] Комба о Пенсильванской системе». Под этим заголовком приведены выдержки из его книги о путешествиях по Америке, где этот выдающийся френологический наблюдатель рассматривает характер этой системы. Но поверит ли Общество, что по крайней мере одна из этих выдержек искажена, чтобы не выражать его истинное и полное мнение о системе? Восемнадцатый отчет цитирует Комба следующим образом:

«Обернская система социального труда лучше, на мой взгляд, чем Пенсильванская, поскольку она допускает немного больше стимулов для социальных способностей и не ослабляет нервную систему в такой степени».

Предложение у Комба выглядит следующим образом:

«Обернская система социального труда лучше, на мой взгляд, чем Пенсильванская, поскольку она допускает немного больше стимулов для социальных способностей и не ослабляет нервную систему в такой степени; но она не имеет превосходства в отношении обеспечения эффективных средств для укрепления и тренировки моральных и интеллектуальных способностей».

Так наш Отчет, притворяясь, что дает «Мнение Комба о Пенсильванской системе», останавливается на точке с запятой и опускает последнюю часть предложения, где мнение является благоприятным для системы. И все же казначей ручается за точность этой цитаты. «Я думаю, что умею читать по-английски, — говорит он, — и я думаю, что выдержка из Комба сделана правильно».

Г-н Элиот здесь встал и сказал: «Я не имел в виду ручаться за дословную точность цитаты, а за то, что она передает суть мнения г-на Комба, которое было против Пенсильванской системы».

Г-н Самнер. Казначей, значит, полагается на авторитет г-на Комба как противника Пенсильванской системы. У меня в руках письмо от этого джентльмена, датированное Эдинбургом, 24 марта 1847 года, адресованное автору Отчета меньшинства для этого Общества [д-ру Хоу], с тех пор опубликованного как эссе, которое было охарактеризовано в этих дебатах как бескомпромиссная защита этой системы. В этом письме г-н Комб говорит:

«Я прочитал каждое слово вашего Тюремного эссе с вниманием и не вижу никакой разницы в принципе между вашими взглядами и моими. Ваше эссе — это специальная защита в пользу Пенсильванской системы; но я не возражаю против него по этой причине. Такая защита требовалась в обстоятельствах, упомянутых в вашем предисловии; это было то, что нужно, чтобы произвести впечатление; и хотя оно сильно и красноречиво излагает преимущества Раздельной системы, оно не скрывает, хотя и не останавливается на них, ее недостатки».

И все же г-н Комб используется нашим Отчетом, а теперь и нашим казначеем, в оппозиции к этой системе; и работа подкрепляется публикацией усеченного предложения и озаглавливанием его как его мнение.

В-третьих. Мы уже наблюдали своевременное противодействие Уильяма Роско системе одиночества без труда, которая обещала широко распространиться в Соединенных Штатах. Из его публикации на эту тему в 1827 году наш Восемнадцатый отчет в 1843 году извлекает отрывок и озаглавливает его заглавными буквами: «Мнение г-на Роско о Пенсильванской системе». Я приведу всю статью или главу. Она выглядит следующим образом.

«Мнение г-на Роско о Пенсильванской системе.

Г-н Роско из Ливерпуля сказал до того, как была построена новая тюрьма —

«В Филадельфии, как уже отмечалось ранее, предполагается принять план «одиночного заключения во всех случаях», «продолжительность наказания должна быть фиксированной» и «весь срок приговора должен быть отбыт», за исключением случаев, когда будет доказано, к удовлетворению губернатора, что осужденная сторона была невиновна в обвинении.

«Установлением общей системы одиночного заключения большее число лиц, заключенных за мелкие правонарушения, вероятно, будет предано смерти путем развития болезней, неотделимых от такого способа обращения, чем будет казнено по всему штату за совершение самых чудовищных преступлений; с тем примечательным отличием, что закон предусмотрел для гнусного преступника быструю и, возможно, неосознанную судьбу, в то время как одинокая жертва проходит через все виды страданий и заканчивает свои дни накоплением мучений, которые человеческая природа больше не может выносить».

В отношении этого следует отметить несколько вещей. 1. Оно излагает как мнение г-на Роско о Пенсильванской системе то, что на самом деле не было его мнением об этой системе, а о другой системе, системе одиночества без труда, и было написано за два года до появления Пенсильванской системы — неверно применяя его мнение и, следовательно, искажая его. 2. Оно утаивает или подавляет дату выдержки и источник, откуда она взята. На самом деле она была написана до того, как была построена новая тюрьма; но она тем не менее озаглавлена «Мнение г-на Роско о Пенсильванской системе», так что читатель, не знакомый с предметом, предположил бы, что это в действительности его мнение об этой системе. 3. Оно опускает важный отрывок после слова «обвинение» без каких-либо звездочек или другого знака, обозначающего пропуск, — который, если бы был напечатан, окончательно показал бы, что замечания Роско не относились к существующей Пенсильванской системе, а к системе абсолютного одиночества, без утешения любого рода. Не уместно ли тогда сказать, что этот отрывок искажен? И все же поручительство казначея за точность цитат распространяется и на это.

В-четвертых. Мнения Лафайета получают такое же обращение, как и мнения Роско; хотя этот случай еще сильнее против того самого постыдного Восемнадцатого отчета. Статья или глава, в которой это делается, выглядит следующим образом.

«Мнение генерала Лафайета о Пенсильванской системе.

«Что касается Филадельфии, — говорит генерал в письме к г-ну Роско, — я уже во время своего визита в прошлом году выразил свое сожаление, что огромные расходы на строительство новой тюрьмы были в основном рассчитаны на план одиночного заключения. Этот вопрос в последнее время стал объектом дискуссии; были запрошены копия вашего письма и мои собственные наблюдения; и поскольку оба мнения продиктованы одинаково честными и добрыми чувствами, поскольку одиночное заключение никогда не рассматривалось иначе, как с точки зрения исправления, я верю, что наши идеи будут иметь вес у людей, разочарованных недавними неудачами в плане исправления. Мне кажется, два из наиболее часто упоминаемых неудобств можно было бы устранить, используя одиночные камеры для разделения заключенных ночью и увеличивая количество комнат для общего труда, чтобы сократить число людей в каждой комнате до того, что было, когда население было менее плотным, — расположение, которое позволило бы управляющим поддерживать различия среди людей, подлежащих исправлению, в соответствии с состоянием их морали и их поведением». «В этих чувствах, — говорит г-н Роско, — я имею удовольствие полностью согласиться; и я считаю невозможным дать более ясное, правильное и беспристрастное решение по этому вопросу».

«Жители Пенсильвании думают, — сказал Лафайет, — что система одиночного заключения — это новая идея, новое открытие. Не так; — это только возрождение системы Бастилии. Штат Пенсильвания, который дал миру пример человечности и чей кодекс филантропии цитировался и обсуждался всей Европой, теперь собирается провозгласить миру неэффективность системы и возродить и восстановить жестокий кодекс самого варварского и непросвещенного века. Я надеюсь, что мои друзья из Пенсильвании рассмотрят эффект, который эта система оказала на бедных заключенных Бастилии. Я отправился на место, — сказал он, — на второй день после сноса и обнаружил, что все заключенные были лишены рассудка из-за своего одиночного заключения, кроме одного. Он был заключенным двадцать пять лет и был выведен во время разгара шумного бунта народа, когда они были заняты разрушением здания. Он огляделся с изумлением, ибо не видел никого в течение этого времени, и к вечеру он был настолько поражен, что стал законченным маньяком, из какового состояния он никогда не был восстановлен».

В отношении этого также следует отметить несколько вещей. 1. Оно призывает авторитет Лафайета против Пенсильванской системы и цитирует как его мнение об этой системе слова, использованные в отношении одиночества без труда, как в Бастилии. На самом деле Лафайет никогда не осуждал то, что в 1843 году было известно как Пенсильванская система, и никогда не высказывал никакого мнения, оспаривающего ее в какой-либо степени. Его семья в этот момент является одним из самых горячих ее сторонников во Франции. 2. Оно утаивает или подавляет дату выдержки и источник, откуда она взята, и никоим образом не раскрывает неосведомленному читателю, что она была фактически написана до возникновения Пенсильванской системы. 3. Выдержка претендует на то, что она из письма Лафайета к Роско; тогда как это верно только для первого абзаца. Второй — из анонимного письма из Парижа в «National Intelligencer» от 17 ноября 1826 года, где автор рассказывает о беседе с Лафайетом относительно тюрьмы, строящейся тогда в Филадельфии, в которой предлагалось ввести одиночество без труда. 4. После слов «непросвещенного века», в самом сердце этой выдержки, важный отрывок опущен — без звездочек или другого знака, обозначающего пропуск, — который, если бы был вставлен, окончательно показал бы, что мнение Лафайета было направлено на систему одиночества, «без малейшей занятости и без использования книг». Нельзя ли справедливо сказать, что мнения Лафайета искажены и перевраны?

В-пятых. Здесь я могу только мельком упомянуть вопрос, на который я ссылался ранее. Наш Восемнадцатый отчет подробно излагает уничижительные картины Пенсильванской системы г-ном Диккенсом, в то время как он не упоминает мнения капитана Гамильтона (искусного автора «Сирила Торнтона»), мисс Мартино, д-ра Рида, д-ра Мэтисона, д-ра Ф. А. Кокса, д-ра Хоби, капитана Марриэта, г-на Бакингема и г-на Абди, все из которых выразились с большей или меньшей ясностью в пользу этой системы. Также он не делает никакого намека на авторитетные мнения различных комиссаров от иностранных правительств: таких как Кроуфорд из Англии в 1834 году; Демец и Блуэ из Франции в 1837 году; Прингл из Англии в 1838 году; Юлиус из Пруссии в 1836 году; и Нильсон и Монделе от канадского правительства в 1836 году — все из которых отчитались решительно в пользу Пенсильванской системы. Конечно, было не беспристрастно и несправедливо пренебрегать всем, о чем сообщали эти путешественники и комиссары, в то время как выдвигались воображения г-на Диккенса и выкапывались бездаточные письма Роско и Лафайета, чтобы использовать их в деле, для которого они никогда не были написаны.

В-шестых. Наш Восемнадцатый отчет открыт для другого возражения, либо грубого невежества, либо самого необъективного утаивания информации. Он использует эти слова, которые кажутся примечательными, когда мы рассматриваем фактические факты: «Что будет сделано в других странах, очевидно, приостановлено, в значительной степени, на результатах большего опыта в отношении эффектов системы». Больше ничего не говорится о том, что было сделано в других странах, и читателю остается сделать вывод, что ничего не было сделано. Это было в мае 1843 года. А что, в то время, было сделано в других странах?

В Англии инспекторы общественных тюрем сделали два или более способных и обширных отчета в пользу Раздельной системы, где принципы, на которых она основана, развиты с полнотой и ясностью. Парламент принял закон, разрешающий создание образцовой тюрьмы по этой системе в Пентонвилле. Она была построена, а также другие тюрьмы по той же системе в разных частях королевства.

Г-н Дуайт. Будет ли джентльмен любезен указать разницу между тюрьмами в Филадельфии и Пентонвилле?

Г-н Самнер. С большим удовольствием, насколько таковая существует. Обе основаны на одном и том же принципе разделения, хотя та, что в Пентонвилле, вероятно, управляется с меньшей строгостью, чем та, что в Филадельфии. Они могут различаться по степени, но не по роду.

Я возвращаюсь к обзору того, что было сделано в 1843 году, когда меня прервали.

Во Франции вопрос прошел через самую тщательную дискуссию в журналах, в брошюрах, среди профессиональных людей и в официальных документах. Правительство и высшие власти в государстве и в медицине высказались в пользу Раздельной системы. Их выводы основывались на обширных запросах комиссий, посетивших Америку, Англию, Шотландию, Голландию, Бельгию, Швейцарию, Италию, Германию, Пруссию, Испанию и даже Турцию. В 1836 году граф Гаспарен, министр внутренних дел, написал циркуляр, информирующий префектов департаментов, что правительство решило принять исключительно Раздельную систему в maisons d'arrêt, или, что можно назвать окружными тюрьмами. В 1839 году серьезный вопрос о влиянии этой системы на здоровье, телесное и умственное, был представлен высшему живущему авторитету, Академии медицины, которая передала его комитету, состоящему из ММ. Паризе, Море, Виллерме, Луи и Эскироля. Их отчет, составленный последним названным выдающимся авторитетом, прямо заявил, что «раздельное заключение днем и ночью, с трудом и разговорами с надзирателями и инспекторами, не сокращает жизнь заключенных и не компрометирует их разум». Этот отчет впоследствии получил санкцию ученого органа, которому он был адресован. В 1840 году М. Ремюза, министр внутренних дел, представил проект закона о строительстве тюрем на принципе разделения. Это было поддержано мастерским отчетом М. де Токвиля от 25 июня 1840 года. За ним последовал в 1841 году другой циркуляр от Министерства внутренних дел, сообщающий атлас планов департаментам как их руководство при строительстве тюрем. Я держу один из них в руках сейчас.

Г-н Дуайт, глядя на атлас, сказал: «Камеры здесь расположены по окружности, тогда как в Филадельфии они на радиусах».

Г-н Самнер. В некоторых планах камеры расположены по окружности, а в некоторых на радиусах. Делает ли это какую-либо разницу в системе?

Я продолжу. В 1843 году, 17 апреля, граф Дюшатель от имени правительства внес законопроект, предусматривающий распространение принципа разделения на все maisons de force по всей Франции. Было подсчитано, что это не может быть приведено в исполнение при расходах менее ста семи миллионов франков, или почти двадцати миллионов долларов. В то же время выяснилось, что обширная тюрьма Ла-Рокет в Париже уже несколько лет успешно функционирует. Более того, в 1843 году М. де Токвиль заявил, что с 1838 года тридцать тюрем, содержащих две тысячи семьсот сорок камер по Раздельной системе, были построены или находились в продвинутой стадии строительства в департаментах Франции. Однако ничего из этого нет в нашем Отчете.

В Польше, по-видимому, тюрьма по Раздельной системе была начата еще в 1831 году и успешно функционирует с 1835 года, в то время как в 1843 году были выделены ассигнования на строительство еще трех. Ничего из этого не появляется в нашем Отчете.

В Дании, после тщательного отчета комитета, королевский указ объявил в 1841 году, что «все дома задержания, которые будут построены для обвиняемых, должны быть по Раздельной системе, и что все новые конструкции или реконструкции, которые потребуют старые тюрьмы, должны быть по этой системе, чтобы подготовиться к ее общему принятию». Опять же, другой указ последовал 25 июня 1842 года по отчету комиссии, которая посетила Англию, направляя строительство определенных тюрем по этой системе. Наш Отчет не содержит ничего из этого.

Посмотрите на Норвегию. В 1838 году комиссия из этого региона была отправлена посетить основные тюрьмы в Англии, Ирландии, Бельгии, Франции, Швейцарии, Германии и Дании. Ее отчет был сделан в 1841 году. «Ее единодушным и абсолютным советом было требовать введения в тюрьмы Норвегии Пенсильванской системы». Здесь опять наш Отчет молчит.

В Швеции Генеральные штаты объявили в 1841 году, что Раздельная система является наиболее рациональной, и проголосовали за 1 300 000 флоринов на строительство новых тюрем по этой системе. Уже до этого времени нынешний король Швеции, тогда наследный принц, обеспечил новую честь для своего трона, написав книгу о тюрьмах, где он сравнил Обернскую и Пенсильванскую системы и отдал предпочтение последней. Об этом наш Отчет не говорит ни слова.

Здесь, ссылаясь на этого королевского автора, позвольте мне сделать паузу, чтобы предложить ему мою дань благодарности. Его работа, первоначально написанная на шведском языке, уже была дважды переведена на немецкий, дважды на французский, один раз на норвежский и один раз на английский. Она заслуживает того, чтобы быть переведенной на каждый язык земного шара. Такие слова с трона не находят параллели в истории. Все произведения восемнадцати королевских авторов Англии и пяти Шотландии, упомянутые в Каталоге Уолпола, не могли бы принести той же истинной чести, что эти несколько страниц. Не «милые стишки» Генриха Шестого; не том Генриха Восьмого, который обеспечил своим королевским преемникам неизменный титул «Защитника веры»; не «Контрудар табаку» и другие сочинения, изобилующие каламбурами, педантизмом, тщеславием, Писанием и прерогативой, Якова Первого; не баллады, песни, рондо и поэмы четырех Яковов Шотландии. Работа о «Наказаниях и тюрьмах» короля, написанная в духе простоты и мягкости, с сочувствием к бедным, смиренным, грешным, учит нас ценить формы величия выше любых в обычных занятиях королевских амбиций. Оскар — сын Бернадота, маршала Французской империи, избранного королем Швеции; но — простите меня, пока я говорю то, что чувствует мое сердце — автор этой маленькой книги человечности и мудрости вдохновляет более теплое свечение восхищения, чем командующий центром в победе при Аустерлице или своевременной помощи, которая ускорила конец гигантской борьбы при Лейпциге. Он сидит на троне, проиллюстрированном двумя величайшими суверенами в современной Европе; но его слава — более истинная, чем слава Густава Вазы в шахтах Далекарлии или Густава Адольфа на поле Лютцена.

В Голландии уголовный кодекс, установленный в 1840 году как основа тюремной дисциплины, разделение ночью и труд в общих мастерских днем. «Но они не замедлили признать недостаточность этого», — говорит один из выдающихся авторитетов. Поэтому Генеральные штаты приказали систему раздельного заключения, как практикуемую в Филадельфии, с модификациями, которые исключали одиночество, отделяя заключенных друг от друга и обеспечивая общение с хорошими людьми. В Генеральных штатах был только один голос против этой системы. Опять наш Отчет молчит.

И наконец, в Женеве, в Швейцарии, план тюрьмы по Раздельной системе был принят в 1842 году. У меня здесь атлас, содержащий полное представление этой тюрьмы во всех ее частях. Но об этом тоже наш Отчет ничего не говорит.

Ввиду всех этих вещей, не унизительно ли, что наше Общество должно было выпустить заявление, которое оно сделало в отношении «других стран»? Самым определенным образом, если авторы Восемнадцатого отчета были невежественны относительно обширного принятия в Европе Пенсильванской системы, их невежество было предосудительным и не может быть оправдано извинением секретаря, что он не мог читать по-французски. Если они необъективно утаили или подавили эту информацию, как я не могу предположить, они в равной степени предосудительны.

Таков Восемнадцатый отчет нашего Общества! И все же этот документ, прошитый и сляпанный ошибками и необъективным заявлением, вредно влияющим на Пенсильванскую систему, был отправлен нашим Обществом, как я был достоверно проинформирован, каждому члену Законодательного собрания этого штата. Конечно, нам не нужно удивляться, что гуманные и порядочные джентльмены, связанные с управлением тюрьмами там, почувствовали, что мы причинили им зло.

II.

Теперь я перехожу ко второму предложению в Отчете и Резолюциях, находящихся на рассмотрении; и здесь я буду краток. Предлагается, чтобы мы признали директоров Восточной тюрьмы Пенсильвании искренними соратниками в деле тюремной дисциплины и объявили, что, если в наших Отчетах появились выражения или они были произнесены на любом из наших публичных собраний, которые справедливо причинили боль нашим братьям, наше Общество искренне сожалеет о них. Не является ли это правильной и самой христианской резолюцией? Какой беспристрастный или великодушный ум может колебаться в отношении этого, особенно после ознакомления с курсом нашего Общества по отношению к этим джентльменам и системе, которую они применяли? Но здесь опять мы встречаем казначея, Ахиллеса этих дебатов, согласно описанию этого воинственного персонажа Горацием —

«Impiger, iracundus, inexorabilis, acer».

Казначей со страстным акцентом возражает против любых выражений доверия к джентльменам из Филадельфии. Он не знаком лично со всеми из них. Он добросовестен в этом пункте. Он не скомпрометирует наше нежное Общество никакой такой экстравагантной декларацией. Конечно, он не оказал никакого сопротивления, когда наша ассоциация приняла формальное голосование в свою пользу, объявляя ни что иное, как то, что она «заслуживает благодарности каждого друга человечества за свои успешные усилия в деле тюремной дисциплины». Было правильно для нас хвалить самих себя; но казначей не может хвалить джентльменов из Филадельфии. Он никогда не возражал против каких-либо резких слов, которые мы использовали в отношении них и их системы. Именно эти мягкие слова, отвращающие гнев, нарушают его приличия.

Затем, опять же, ему не нравится то, что он называет гипотетическим извинением. Он встревожен этим «если». Он не может сказать: «Если я произнес слова, которые справедливо причинили боль моему брату, я искренне сожалею об этом». Для него слишком много в этом «если». Это не лучше, чем «но все же» у Шекспира, которое было

"as a gaoler to bring forth

Some monstrous malefactor."

Верное своему призванию, это маленькое слово ставит перед казначеем чудовищное предложение, которое он не может принять. Нет, он не желает иметь с ним ничего общего. Но его внезапная чувствительность по отношению к курсу Общества не должна мешать нам выполнять простой долг.

III.

Третье и последнее предложение, содержащееся в Отчете и Резолюциях, заключается в том, что наше Общество, в лице своих должностных лиц и отдельных членов, должно стремиться к повышению своей полезности; в частности, Управляющим настоятельно рекомендуется заручиться сотрудничеством отдельных членов. Это также встречает яростное сопротивление, как будто не является долгом каждого искать новые возможности для совершения добра. Казначей, разумеется, полон рвения. Он не просит о сотрудничестве других. По его словам, политика Общества состоит в том, чтобы действовать только сообща.

Взгляните на нашу грандиозную организацию. У нас есть Президент и сорок Вице-президентов — или, заимствуя иллюстрацию из Турции, «паша с сорока бунчуками». Затем у нас есть большой корпус иностранных корреспондентов, чьи имена мы печатаем заглавными буквами — «модные люди», как их называли, полагаю, потому, что они нужны для вида, как и наши Вице-президенты. Затем есть множество Директоров и Совет управляющих. Что ж, я прекрасно знаю, что из них очень немногие настолько интересуются нашим Обществом, чтобы посещать его заседания. На собрании в прошлом году по выбору должностных лиц присутствовало десять человек. Мы, эти десять, выбрали весь состав Вице-президентов и всех остальных. И тогда же Секретарь любезно предоставил нам напечатанные билеты с их именами и своим собственным. Безусловно, сэр, нужно что-то сделать, чтобы исправить это положение. Мы должны либо перестать иметь так много должностных лиц, либо они должны активно участвовать в обязанностях Общества.

Посмотрите теперь на наш годовой доход. Несмотря на особые доводы казначея, я должен настаивать на том, что он превышает 3000 долларов, полученных частично от процентов на наш основной капитал в 7000 долларов, а остальное — от подписок, полученных благодаря ходатайствам Секретаря.

Г-н Дуайт. Но это не постоянный доход. Он получен благодаря благотворительности Бостона.

Г-н Самнер. А разве благотворительность Бостона не постоянна? Я изложил факты в точности такими, какие они есть. Теперь обществу, столь богато одаренному, подобает сделать многое для дела, которому оно заявляет о своей преданности. Оно должно широко заявить о себе не только в нашем штате, но и везде, где тюремная дисциплина требует внимания.

Но чего оно достигает? Взглянув на его журнал за последние три года, оказывается, что главным делом Управляющих, которые собирались всего три или четыре раза в год, было проголосовать за жалованье в семнадцатьсот долларов Секретарю, иногда с оплатой топлива и аренды его офиса, а также проголосовать за предоставление ему отпуска на четыре месяца в деревне в течение нашего приятного лета. Это, безусловно, в том, что касается Управляющих, не является большим вкладом в тюремную дисциплину. Но Управляющие несут ответственность за Ежегодные отчеты Общества. Думаю, можно с уверенностью сказать, что в течение нескольких лет наше Общество мало что делало, кроме публикации этих Отчетов. Его годовой доход и труды его официальной плеяды поглощаются ими. Я не хотел бы умалять достоинства этих документов; но, будучи, как я есть, в некоторой степени знакомым с характером труда, требуемого для их подготовки, я не могу удержаться от повторения того, что сказал ранее: если взять наш последний Отчет в качестве примера, то один месяц был бы щедрым запасом времени для его создания любым компетентным человеком. Но казначей говорит, что наше Общество разработало план новой тюрьмы в Бостоне, что само по себе является немалым трудом, — и казначей хвалит этот план. Мое собственное суждение по этому поводу имеет очень мало значения; но у меня есть письмо от доктора Юлиуса из Пруссии, одного из высочайших ныне живущих авторитетов по этому вопросу, которому был показан этот план, и он выражает мнение, отличное от мнения казначея.

Безусловно, сэр, наше Общество должно делать больше. Нам подобает подражать родственным ассоциациям в Филадельфии и Нью-Йорке, чьи доходы меньше наших, а организация не столь внушительна, но которые посредством комитетов и подкомитетов, а также комитетов дам, делают свою благотворительность практически ощутимой для тех, кто находится в тюрьме, в то же время своим влиянием они широко воздействуют на общественное мнение. Нам также подобает подражать Совету по образованию в нашем собственном Содружестве, который не только публикует Ежегодный отчет, но и через своего Секретаря совершает ежегодные визиты в каждую часть штата, а посредством лекций и речей, пылким пером и живым голосом пробуждает равнодушных и укрепляет колеблющихся. Надеюсь вскоре услышать о лекциях по тюремной дисциплине и о местных обществах под нашей эгидой в каждом округе штата.

Наша организация — большая и мощная, изобилующая ресурсами всех видов, щедро пополняемыми никогда не иссякающими потоками благотворительности. Мы должны управлять ею в духе благотворительности, чтобы способствовать величайшему благу тех, кто является ее объектами. Взносы, которыми мы распоряжаемся, не должны растрачиваться впустую. Все должны объединить усилия, чтобы придать им самое широкое влияние. Все должны помочь поставить наше Общество в сердечное содружество с другими тружениками на том же поприще. Позвольте мне попросить вас, г-н Президент, объединиться с вашим уважаемым предшественником [преподобным д-ром Уэйлендом] в продвижении этих достойных целей. Начните свои новые обязанности с того, что направите нас на путь, где мы сможем обрести то всеобщее доверие, которое сейчас несколько утрачено, и где благословения тех, кто находится в тюрьме и ощутил нашу доброту, могут стать нашими.

Полагаю, я мог бы оставить Отчет и Резолюции здесь, чувствуя, что они стоят на неприступной почве. Но есть два возражения, каждое из которых выдвинуто разными ораторами, которые я приберег к концу: одно основано на личном характере Секретаря нашего Общества; другое — на предполагаемом превосходстве Совместной системы над Раздельной системой.

При выдвижении личного характера Секретаря возникает новый вопрос, совершенно несущественный для принятия Резолюций. Это становится ясно, если просто повторить их основания. Во-первых, наше Общество должно быть искренним и справедливым; во-вторых, оно должно протянуть руку дружбы нашим братьям в Филадельфии; в-третьих, оно должно быть более полезным. Эти предложения не получают ответа, когда мы красноречивыми фразами заявляем, что личный характер Секретаря хорош. Я тоже отдаю дань уважения его личному характеру. Я никогда не упускал возможности отдать должное его ранним заслугам в основании и организации этого Общества; и в этой дискуссии, какой бы болезненной она ни была и как бы ни требовала суровой критики вопросов, с которыми он тесно связан, я не выдвигал никаких обвинений против мотивов, которыми руководствуется его курс. Мое искреннее желание состоит в том, чтобы Общество под его эгидой стало более широко ощутимым и развило новые способности к полезности.

Другое оставшееся возражение заключается в том, что Совместная система превосходит Раздельную систему и что принятие Отчета и Резолюций будет означать приверженность последней. Этот вывод неверный. Ваш Комитет просит искренности и справедливости; он не просит приверженности какой-либо системе. Напротив, он прямо отрицает такое желание. Но вполне можно спросить — и я упоминаю об этом не потому, что считаю это существенным для вопроса, — действительно ли опыт окончательно доказывает превосходство Совместной системы. Мой ученый друг [г-н Грей], который первым поднял эту тему, основывает свой вывод главным образом на сравнении тюрем в Филадельфии и Чарльстоне, где статистика, как говорят, показывает гораздо большую долю смертности и безумия в первой, чем во второй. Допуская, что приведенная статистика точна (а я не собираюсь ставить ее под сомнение), моему другу очень поспешно делать вывод относительно сравнительных достоинств двух систем. Во-первых, ограниченный опыт этих тюрем или любого небольшого числа тюрем может зависеть от обстоятельств, не зависящих от двух систем, — например, от их управления, которое может быть более или менее дефектным. И позвольте мне сказать, что аргумент моего друга, по-видимому, скорее указывает на дефект в управлении системой в Филадельфии, чем на саму систему. Система имеет только одну существенную идею — абсолютное отделение заключенных друг от друга. Но говорят, что это невозможно практически осуществить, не нанося вреда здоровью тела и разума. Может быть, и так. Но здесь высшие авторитеты утверждали обратное. Коллегия медицины во Франции и Научный конгресс в Падуе в 1843 году и в Лукке в 1844 году признают ее осуществимой. Но мой друг настаивает, что каждому заключенному следует предоставлять по крайней мере два часа общения ежедневно, и что это невыполнимо. Сомневаюсь, что требуется так много. Но если это и многое другое необходимо, чтобы обеспечить для наших тюрем те влияния, которые наиболее способствуют исправлению правонарушителей, разве это не будет найдено? Есть христианские священнослужители, которые находят время, чтобы благословить своим присутствием, молитвами и текстами пышные празднования воинских частей; есть молодые люди, которые участвуют в этих торжествах. Неужели нельзя найти столько же тех, кто посетит тех, кто находится в тюрьме?

Во-вторых, вывод ошибочен, поскольку он основан на сравнении тюрем в разных местах, под влиянием различных обстоятельств климата и ситуации; тогда как для того, чтобы сравнение было точным, оно должно проводиться между тюрьмами в одном и том же месте и при одних и тех же обстоятельствах. Я могу это сделать. Сейчас в Женеве есть две тюрьмы: одна по Обернской системе, построенная в 1825 году, и другая по Пенсильванской системе, построенная в 1843 году. М. Ферьер, капеллан обеих этих тюрем — и, следовательно, должно полагать, одинаково хорошо знакомый с обеими, — представил Пенитенциарному конгрессу во Франкфурте сравнение между ними, которое, по его словам, находится в одной и той же местности, с единством условий во всех отношениях, за исключением того, что касается самой системы. Он отдает предпочтение во всех отношениях Пенсильванской тюрьме и прямо заявляет, что в Обернской тюрьме всегда есть люди, которые являются безумными, в то время как до настоящего времени в другой тюрьме их не было.

Наконец, вывод моего друга ошибочен, поскольку он основан на слишком узкой индукции, закрывающей глаза на опыт Европы. Есть тюрьма в Варшаве, работающая по Раздельной системе, которая действует с 1835 года. За двенадцать лет с момента ее заселения было только два случая душевного расстройства, один из которых проявился на следующее утро после ареста, а другой был вызван слишком поспешным лечением колтуна. Во Франции, как мы узнаем из обращения к Пенитенциарному конгрессу, существует девятнадцать тюрем по Раздельной системе, которые были заселены с 1843 года. «Опыт», — говорится, — «не является продолжительным, но его достаточно, чтобы успокоить самых боязливых. Самое гармоничное единодушие преобладает в наблюдениях врачей. Все признают, что болезни встречаются реже и менее продолжительны. То же самое касается душевного расстройства в период от одного до четырех лет, к которому относятся наблюдения. Никакая причина безумия не приписывается врачами Раздельной системе, как она практикуется во Франции, с частыми посещениями, трудом и по крайней мере часом упражнений на открытом воздухе». В Англии в этот момент существует тридцать тюрем по Раздельной системе с тремя тысячами пятьюстами камерами, которые настолько успешны в своем влиянии, что предстоит построить более трех тысяч дополнительных камер. На континенте есть много директоров Обернских тюрем, которые стали недовольны их работой и открыто высказываются в пользу Пенсильванской системы. Я мог бы останавливаться на опыте Европы, пока звон полуночи не зазвучал бы в наших ушах; но я воздержусь. Однако я не могу оставить эту тему без упоминания одного предложения, которое пришло в такой сомнительной форме, что я в затруднении, как к нему относиться.

Призывается чувство патриотизма, и нам серьезно говорят, что ссылка на европейский авторитет и опыт, которая имела место в этих дебатах, несовместима с должным уважением к нашей собственной стране. Естественно, сэр, для нас любить свою страну и гордиться ее институтами. Все, что делается среди нас, находит особую благосклонность, если оно каким-либо образом связано с нашей страной. Но это чувство не должно становиться предрассудком. Оно не должно становиться злонамеренным влиянием, прерывающим ход истины или вмешивающимся в вопросы, к которым оно чуждо. Предмет, который сейчас перед нами, принадлежит науке и филантропии, и мне еще предстоит узнать, что предрассудки патриотизма имеют какое-либо законное основание в этих священных владениях. Давайте приветствовать знание, где бы оно ни было найдено. Приветствую священный свет! Из какого бы солнца или звезды он ни изливался на глаза, из какой бы страны или климата он ни проникал в понимание или сердце!

Еще раз позвольте мне сказать, что наш Отчет и Резолюции стоят на неприступных основаниях. А теперь, г-н Президент, завершая, позвольте мне выразить вам искреннюю благодарность за беспристрастность и любезность, с которыми вы председательствовали на этих дебатах, и пусть эти высокие качества отразятся в будущем курсе нашего Общества. Давайте все объединим усилия для повышения полезности, в гармонии друг с другом и с родственными ассоциациями нашей страны и других земель. И если от столкновений этой дискуссии возникли какие-либо искры недобрых чувств, пусть все они будут погашены при голосовании, которое сейчас должно состояться.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Результат этих дебатов вызвал следующее письмо от М. де Токвиля из Франции, адресованное г-ну Самнеру.

[ПЕРЕВОД.]

Мой дорогой сэр, — Я прочитал в Daily Advertiser от 1 июня отчет о собрании Бостонского общества тюремной дисциплины, на котором вы предложили резолюцию, смысл которой заключался в том, чтобы объявить, что это Общество не должно считаться «заведомым защитником» Обернской системы или любой другой системы, и что оно должно судить обо всех системах, не принимая заранее чью-либо сторону и без предрассудков. С тех пор я узнал из той же газеты, что Общество отказалось принять эту резолюцию. Это голосование удивило и огорчило меня. Я принимаю очень живое участие в реформе тюрем, и я всегда питал уважительную привязанность к Обществу, которое по собственной воле оказало мне честь сделать меня одним из своих членов и которое пользуется столь справедливой репутацией в филантропическом мире. Именно под влиянием этих двух чувств я чувствую побуждение написать вам.

Голосование, о котором я говорил, вызовет, не побоюсь сказать, болезненное удивление почти у всех тех в Европе, кто предан тюремному вопросу. Они истолкуют его как торжественное решение, принятое Обществом, сделать себя поборником Обернской системы и систематическим противником Раздельной системы. Вместо судьи оно, по-видимому, становится стороной.

Мне не нужно сообщать вам, что в наши дни в Европе дискуссии и опыт, напротив, привели почти всех мыслящих людей к принятию Раздельной системы и отвержению Обернской системы. Большинство правительств Старого Света заявили о себе более или менее в этом ключе, не поспешно, а после серьезного расследования и долгих дебатов. Я буду говорить только о двух великих свободных нациях Европы — тех, которые я знаю лучше всего и которые наиболее достойны того, чтобы считаться авторитетом везде, где вопросы решаются только после обсуждения перед страной и где подчиняются только общественному мнению, — Франции и Англии. Среди этих двух наций, могу вас заверить, Обернская система почти повсеместно отвергнута. Большая часть тех, кто ранее склонялся к этой системе, полностью отказались от нее, когда они начали обсуждать ее или видеть ее в действии, и приняли, полностью или частично, систему Раздельного заключения. Оба правительства следовали тем же тенденциям. Вы знаете, что французское правительство внесло несколько лет назад закон, основой которого было раздельное заключение. Этот закон после обсуждения в течение пяти недель, самого долгого и самого тщательного, которое когда-либо имело место в нашем парламенте по какому-либо вопросу, был проголосован огромным большинством. Если этот же закон еще не обсуждался в Палате пэров, причина этого кроется в обстоятельствах, совершенно чуждых Пенитенциарному вопросу. Палата пэров примет его к рассмотрению при открытии предстоящей сессии; и среди самых значительных людей в этой Палате большая часть уже высказалась открыто в пользу его принципа. Что касается прессы, почти все журналы поддерживают систему Раздельного заключения. Журнал, который наиболее искусно и искренне боролся с этой системой, недавно объявил себя убежденным в ее превосходстве. Это изменение было вызвано, отчасти, опытом, полученным в течение многих лет в большом количестве наших тюрем. Действительно, можно сомневаться, найдется ли, когда закон будет представлен в Палату пэров, хотя бы один человек, чтобы бороться с его принципом.

В этом состоянии фактов и мнений голосование, которое только что приняло общество, столь просвещенное и знаменитое, как Бостонское, не будет понято среди нас; и я не могу, признаюсь вам, удержаться от опасения, что это будет вредно для высокого авторитета, которым пользуется Общество по эту сторону океана, или что, по крайней мере, это ослабит его авторитет. Я бы сильно сожалел об этом не только из-за моего интереса к ассоциации, к которой я имею честь принадлежать, но также из-за моего интереса к человечеству, делу которого оно может столь мощно служить.

Будьте любезны принять, сэр, заверение в моем самом высоком уважении.

АЛЕКСИС ДЕ ТОКВИЛЬ,

Член Института и Палаты депутатов

Токвиль, 6 августа 1847 г.

Чарльзу Самнеру, эсквайру, Бостон.

ПОКОЙНЫЙ ДЖОЗЕФ ЛЬЮИС СТЭКПУЛ, ЭСКВАЙР.

Статья в Boston Daily Advertiser, 23 июля 1847 г.

Внезапная смерть г-на Стэкпула наполнила большой круг друзей острой скорбью. Его крепкое и энергичное здоровье, приятными признаками которого были свежее и мужественное лицо и радостный нрав, казалось, давало уверенность, что он долго будет с ними, в то время как многие достоинства, которыми была украшена его жизнь, и добрые качества, которые привязали его к их сердцам, создали привязанности, ныне столь грубо разорванные. Он держался в стороне от общественных дел и от тех деловых забот, благодаря которым люди становятся заметными перед миром. Время, таким образом изъятое из обычных занятий, было отдано семье и друзьям, а также развитию тех изящных вкусов, которые придают столько грации обществу.

Он был выпускником Гарвардского университета класса 1824 года, а впоследствии изучал право. Его занятия были тщательными и глубокими. Его знания были расширены путешествиями по Европе. Как член Экзаменационного комитета по современным языкам в Университете, он сделал свои отличные знания, особенно французского языка, полезными для общества. Если бы его профессиональные занятия были продолжены, есть основания полагать, что в некоторых областях он внес бы немалый вклад в истинную славу своей страны. Статья в «American Jurist», озаглавленная «Обычаи и происхождение обычного права», написанная г-ном Стэкпулом, когда он был еще очень молод, привлекла внимание ученых людей в Европе, возможно, так же сильно, как любая статья по чистой юриспруденции из нашей страны. Она была предметом комментария покойного профессора Парка в Королевском колледже в одной из его публичных лекций, который читал отрывки из нее своим классам, и она была переиздана в одном из английских юридических журналов. Это было в то время, когда американские произведения находили мало благосклонности у метрополии. Стори и Кент тогда еще не заставили признать американское право в пределах Вестминстер-холла. Эта статья будет прочитана с интересом студентами юриспруденции и истории, в то же время она всегда будет обладать особой привлекательностью как раннее подношение искренней юности суровой профессии, горячо принятой. Возможно, в нашей стране никогда не появлялось ничего, от столь же молодого человека, что свидетельствовало бы о более тонком юридическом духе.

Г-н Стэкпул был удален от самых сильных семейных уз, от большого круга друзей, от наслаждений, щедро дарованных достатком и вкусом, и от возможностей полезности, которые были перед ним на обширных полях, в то время как его солнце жизни было еще высоко и сияло в небесах. Он прошел, как тень. Давайте же сжимать и крепко держать память о его добродетелях.

ИЗВЕСТНОСТЬ И СЛАВА.

Орация перед Литературными обществами Амхерстского колледжа на их годовщине, 11 августа 1847 г.

But if there be in Glory aught of good,

It may by means far different be attained,

Without ambition, war, or violence,—

By deeds of peace, by wisdom eminent,

By patience, temperance.

Мильтон, «Возвращенный рай».

Da veniam scriptis, quorum non gloria nobis

Causa, sed utilitas officiumque fuit.

Овидий, «Письма с Понта», III. ix., 55, 56.

Singulari in eo negotio usus opera Flacci Pomponii, consularis viri, nati ad omnia quæ recte facienda sunt, simplicique virtute, merentis semper quam captantis gloriam. — Веллей Патеркул, «История», кн. II, гл. 129.

Non privatim solum, sed publice furimus. Homicidia compescimus, et singulas cædes; quid bella, et occisarum gentium gloriosum scelus? — Сенека, «Письма», XCV. § 30.

Tanto major famæ sitis est quam

Virtutis! Quis enim virtutem amplectitur ipsam,

Præmia si tollas?

Ювенал, «Сатиры», X. 140-142.

Богатство и дети — украшение этой земной жизни; но добрые дела, которые остаются, лучше перед лицом твоего Господа в отношении награды и лучше в отношении надежды. — Коран, пер. Сейла, гл. 18.

For ages mingled with his parent dust,

Fame still records Nushirovan the Just.

С персидского, сэр Уильям Джонс: «Жизнь», стр. 98.

Затем Передур вернулся к своей матери и ее свите и сказал ей: «Мать, это были не ангелы, а благородные рыцари». Тогда его мать упала в обморок. — «Мабиногион», пер. леди Шарлотты Гест, том I, стр. 300.

Однажды он встретил бедную женщину, горько плачущую; и когда он спросил о причине, она сказала ему, что ее единственный брат, ее единственная опора и поддержка в мире, был уведен в плен маврами. Доминик не мог выкупить ее брата; он раздал все свои деньги и даже продал свои книги, чтобы помочь бедным; но он предложил все, что мог, — он предложил себя в обмен в качестве раба вместо ее брата. Женщина, удивленная таким предложением, упала перед ним на колени. Она отказалась от его предложения, но она разнесла славу о молодом священнике далеко и широко. — Джеймсон, «Легенды монашеских орденов: Святой Доминик».

Господи! Какая честь выпадает рыцарю, что он убивает много людей! Палач убивает больше с лучшим правом. Лучше быть мясниками зверей, чем мясниками наших братьев, ибо это было бы более противоестественно. — Уиклиф, «О семи смертных грехах».

Gueres ou peu il s'est aydé des gens d'espée en ses ambassades, si-non que de ses gens de plume, ayant opinion que l'espée ne sceut tant bien entendre ses affaires, ny les conduire et démesler, comme la plume. — Брантом, «Жизни великих мужей и великих французских полководцев», Дискурс XLV.

He lives in fame that died in virtue's cause.

Шекспир, «Тит Андроник», Акт I, Сц. 2.

Honors thrive,

When rather from our acts we them derive

Than our foregoers.

«Все хорошо, что хорошо кончается», Акт II, Сц. 3.

The purest treasure mortal times afford

Is spotless reputation: that away,

Men are but gilded loam or painted clay.

«Ричард II», Акт I, Сц. 1.

'Tis death to me to be at enmity:

I hate it, and desire all good men's love.

«Ричард III», Акт II, Сц. 1.

Never any state

Could rise or stand without this thirst of glory,

Of noble works, as well the mould as story.

For else what governor would spend his days

In envious travel for the public good?

Who would in books search after dead men's ways?

Ф. Гревиль, лорд Брук, «Слава и честь».

У Боккалини есть этот отрывок о солдатах. Они пришли к Аполлону, чтобы их профессию сделали восьмой свободной наукой, что он и даровал. Как только это разнеслось повсюду, оно дошло до мясников, и они пожелали, чтобы их профессию сделали девятой. «Ибо», говорят они, «солдаты имеют эту честь за убийство людей: теперь мы убиваем так же, как они; но мы убиваем зверей для сохранения людей, и почему бы нам не воздать честь точно так же?» Аполлон не мог ответить на их доводы, поэтому он отменил свой приговор и сделал ремесло солдата тайной, как и ремесло мясника. — Селден, «Застольные беседы: Война».

Солдаты говорят, что они сражаются за честь, когда правда в том, что их честь у них в кармане. — Там же.

Безусловно, как некоторые люди грешили в принципах Человечности и должны отвечать за то, что не были людьми, так и другие оскорбляют, если они не больше... Ибо великие конституции, и те, что созвездием связаны со знанием, ничего не делают, пока не превзойдут всех; они не дотягивают до самих себя, если не выходят за пределы других... Человек должен быть чем-то, чем не являются все люди, и индивидуальным в чем-то, кроме своего собственного имени.

Сэр Томас Браун, «Ошибки вульгарного мышления: О легковерии и лености».

Fame, if not double-faced, is double-mouthed,

And with contrary blast proclaims most deeds;

On both his wings, one black, the other white,

Bears greatest names in his wild aëry flight.

Мильтон, «Самсон-борец», 971-974.

The extremes of glory and of shame,

Like East and West, become the same;

No Indian prince has to his palace

More followers than a thief to the gallows.

Батлер, «Гудибрас», Часть II, Песнь I, 271-274.

Who fears not to do ill, yet fears the name,

And free from Conscience, is a slave to Fame.

Денем, «Куперс-Хилл», 129, 130.

The secret pleasure of a generous act

Is the great mind's great bribe.

Драйден, «Дон Себастьян», Акт V, Сц. 1.

On pend un pauvre malheureux pour avoir volé une pistole sur le grand chemin, dans son besoin extrême; et on traite de héros un homme qui fait la conquête, c'est-à-dire qui subjugue injustement les pays d'un état voisin.... Prendre un champ à un particulier est un grand péché; prendre un grand pays à une nation est une action innocente et glorieuse. — Фенелон, «Экзамен совести о долге королевской власти», Направление XXV.

Content thyself to be obscurely good;

When vice prevails, and impious men bear sway,

The post of honor is a private station.

Аддисон, «Катон», Акт IV, Сц. 4.

Nor Fame I slight, nor for her favors call;

She comes unlooked for, if she comes at all.

Поуп, «Храм славы», 513, 514.

To glory some advance a lying claim,

Thieves of renown and pilferers of fame.

Юнг, «Сатиры», III, 87, 88.

Ah! who can tell how hard it is to climb

The steep where Fame's proud temple shines afar?

Битти, «Менестрель», I, 1.

Я желала бы бессмертия на земле не по какой другой причине, кроме как ради силы облегчать страдания нуждающихся. — Мария Терезия: Кокс, «История дома Австрии», том II, гл. 44.

Adieu, mon cher et illustre maître; nous avons fait un beau rêve, mais il a été trop court. Je vais me remettre à la géométrie et à la philosophie. Il est bien froid de ne plus travailler que pour la gloriole, quand on s'est flatté pendant quelque temps de travailler pour le bien public. — Кондорсе, Вольтеру, 1776: «Сочинения», том I, стр. 115.

Un temps peut arriver, où les princes, lassés de l'ambition qui les agite, et de ce retour habituel des mêmes inquiétudes et des mêmes projets, tourneront davantage leurs regards vers les grandes idées d'Humanité; et si les hommes du temps présent ne doivent pas être spectateurs de ces heureuses révolutions, il leur est permis du moins de s'unir par leurs vœux à la perfection des vertus sociales, et aux progrès de la bienfaisance publique. — Неккер, «Об управлении финансами Франции», Часть I, гл. 13.

Les nations ne doivent porter que le deuil de leurs bienfaiteurs. Les représentans des nations ne doivent recommander à leur hommage que les héros de l'humanité. — Мирабо, «Надгробная речь Франклину».

У меня была возможность узнать много тысяч людей в ходе моих путешествий по этому предмету [работорговли], и я могу поистине сказать, что позиция, которую они занимали по этому великому вопросу, всегда была истинным критерием их морального характера. — Кларксон, «История отмены африканской работорговли», том II, стр. 460.

Не таков школьный учитель в своем мирном призвании... Его прогресс нельзя сравнить ни с чем, похожим на марш; но он ведет к гораздо более блестящему триумфу и к лаврам, более нетленным, чем те, что когда-либо завоевывал разрушитель своего вида, бич мира. Таких людей — людей, заслуживающих славного звания Учителей Человечества, — я находил добросовестно трудящимися, хотя, возможно, и безвестно, в своем благословенном призвании... Их призвание высоко и свято; их слава — собственность наций; их известность наполнит землю в будущие века в той мере, в какой она не звучит далеко в их собственные времена. — Лорд Брум, Речь в Ливерпуле, 20 июля 1835 г.

Подполковник Уилер в своей депеше (Лагерь Куджа, 24 августа 1840 г.) капитану Дугласу, описывая штурм афганского форта, говорит: «Я приказал лейтенанту Патерсону сосредоточить как можно более тяжелый залп вплотную к воротам: это возымело желаемый эффект, потрясло ворота и позволило гренадерам Сорок восьмого полка под командованием этого офицера форсировать их и взять форт в прекрасном стиле, переколов всех, кто был внутри!» — Хейдон, «Лекции по живописи и дизайну», том II, стр. 262.

ОРАЦИЯ.

Литературный праздник, который мы собрались почтить, называется Commencement (Начало). Для интересной части моих слушателей это начало новой жизни. Искренний студент, завершивший свой срок лет — классическую Олимпиаду — среди ограничений академии, в ежедневных занятиях в лекционном зале, соблюдающий формы, почтительный к университетскому комендантскому часу, наконец, отказывается от этих ограничений, больше не обращает внимания на призывный колокол, сбрасывает юношескую мантию и теперь, под эгидой Alma Mater, принимает облачение мужества. При такой перемене ум и сердце открываются впечатлениям, которые могут оказать влияние на оставшуюся жизнь. Своевременное слово сегодня может, возможно, подобно желудю, брошенному в благоприятную почву, пустить вверх свой бодрящий рост, пока его величественный ствол, его многочисленные ветви и укрывающая листва не станут украшением и защитой невыразимой красоты.

Чувствуя более, чем могу выразить, ответственность положения, в котором я сейчас нахожусь благодаря вашей частичной доброте, я надеюсь, что то, что я скажу, может быть не недостойным тщательного размышления и что оно может созреть в этой щедрой почве с не нежеланным ростом. Я обращаюсь к литературным обществам Амхерстского колледжа, и мой предмет будет естественно иметь некоторое отношение к случаю и к собранию. Но хотя я обращаюсь к литературным обществам, я чувствую, что неадекватно выполнил бы свой долг в это время, если бы говорил на какую-либо тему чистой литературы, не морализируя тему; и я не мог бы удовлетворить себя — думаю, я не удовлетворил бы вас, — если бы стремился возбудить лишь любовь к знанию, к учебе, к книгам или даже к тем классикам, которые, подобно древним римским дорогам, Аппиевой и Фламиниевой путям, по которым когда-то ступали возвращающиеся проконсулы и дань платящие цари, все еще продолжают оставаться путями наций. Эти вещи я вполне могу оставить урокам ваших способных наставников и влияниям этого места; и, действительно, я не могу ожидать, что коснусь какой-либо темы, которая под смешанным учением кафедры и кресла уже не была бы запечатлена в ваших умах с большей силой, чем я могу командовать. Тем не менее, я не могу тщетно предаваться надежде, выделив одну особую тему, представить ее с отчетливостью и единством, чтобы она была связана в будущем, в некоторой скромной мере, с серьезными и приятными воспоминаниями об этом случае.

Для вас, стоящих сейчас на пороге жизни, беспокоящихся о ее почестях — более беспокоящихся, надеюсь, о ее обязанностях, — нет ничего более важного или интересного, чем вопрос: каковы должны быть ваши цели и каковы ваши мотивы поведения. Юношеская грудь, трепещущая от исторических примеров, взволнована похвалами, расточаемыми тем, кто ушел раньше, и жаждет новых полей. Лавры Мильтиада не давали Фемистоклу спать. Возможно, родственная бессонница поглощает ранние мысли нашего дня, и в тех видениях, которые, как говорят, должны видеть молодые люди, Известность и Слава слишком часто поглощают зрение. Повернув внимание в этом направлении, мы, возможно, сможем установить истинную природу этих мощных притяжений и то, в какой степени они могут справедливо рассматриваться.

Мой предмет — Известность и Слава. Приступая к этой дискуссии, я чувствую, что вступаю на тему, которая стала общим местом декламации, в то время как она наполняла стремления многих благороднейших натур, которые когда-либо жили. Великий римский оратор, чье эссе «О славе», пережившее крушение древности, было потеряно во тьме Средних веков, не может претендовать на исключительное владение темой, которую он нежно сделал своей собственной; и нет достаточного в главе «О жажде славы» римского историографа, чтобы заменить исследование, особенно в христианскую эпоху, когда оратор может надеяться объединить свет и иллюстрации, которые не забрезжили перед язычниками.

Возникают три вопроса: во-первых, что в более популярном понимании представляют собой Известность и Слава? Во-вторых, в какой степени, если таковая имеется, они являются надлежащими мотивами поведения или объектами внимания? И в-третьих, что такое Истинная Известность и Слава и кто являются людьми, наиболее достойными чести? Уже при постановке этих вопросов перед нами встают сцены и персонажи, памятные в истории, в то время как издалека мы различаем ослепительные высоты человеческих амбиций.

I.

Что, в более популярном понимании, представляют собой Известность и Слава? Рассматривая этот вопрос, мы должны смотреть дальше стихов поэтов, панегириков ораторов и разноголосых голосов истории или философии. Мы должны попытаться наблюдать за этими проворными призраками с более близкой точки зрения, следить за их движениями, отмечать их жизненный принцип и направлять на них свет истины. Таким образом, мы можем надеяться прийти к ясному восприятию их характера и, возможно, сделать что-то, чтобы развеять их пагубную силу и разрушить их несчастное колдовство.

Известность изображалась поэтами древности как чудовище с бесчисленными глазами, чтобы видеть, бесчисленными ушами, чтобы слышать, и бесчисленными языками, чтобы провозглашать то, что она видела и слышала: —

"Monstrum horrendum, ingens, cui quot sunt corpore plumæ,

Tot vigiles oculi subter (mirabile dictu),

Tot linguæ, totidem ora sonant, tot subrigit aures."[187]

В этом характере ее функция отличалась от той, что обычно приписывалась Славе. Она была великим автором и распространителем сообщений, новостей, известий, хороших или плохих, истинных или ложных. Слава, кажется, избежала неприятной персонификации своей сестры, Известности. Эти два имени часто использовались в одном и том же смысле; но первое более исключительно обозначало тот блеск репутации, который был столь великим объектом языческих амбиций. Для настоящей цели их можно рассматривать как синонимы, обозначающие, с разной степенью силы, репутацию, присуждаемую на земле за человеческое поведение.

Слава, в общепринятом понимании, является формой или выражением общественного мнения. Это суждение, высказанное собратьями-смертными о наших жизнях или действиях. Это продукт их голосов. Это эхо их характеров и умов. Ее ценность и значение, следовательно, измеряются весом, справедливо придаваемым этому мнению. Если те, от кого она исходит, просвещены, доброжелательны и справедливы, она может быть знаком чести. Если, с другой стороны, они невежественны, бессердечны или несправедливы, она должна быть неопределенным индексом, всегда варьирующимся в соответствии с возвышенностью, посредственностью или деградацией интеллектуальной и моральной природы.

Это объяснение позволяет нам оценить различные основы Известности. В ранние и варварские периоды почтение воздается исключительно достижениям физической силы, главным образом в убийстве диких зверей или человеческих существ, называемых «врагами». Подвиги Геракла, наполняющие басни и мифологию ранней Греции, были триумфами грубой силы. Победитель Немейского льва и многоголовой гидры, душитель гиганта Антея, прославленный мусорщик Авгиевых конюшен, великий укротитель современных неприятностей, он был провозглашен героем и увековечен как бог. В более позднее время честь по-прежнему продолжала воздаваться простой мускульной силе руки. Самый вежливый и выдающийся вождь при осаде Трои отличается Гомером легкостью, с которой он бросил камень, который не могли поднять даже два сильных человека его дня: —

"A ponderous stone bold Hector heaved to throw,

Pointed above, and rough and gross below;

Not two strong men the enormous weight could raise,

Such men as live in these degenerate days;

Yet this, as easy as a swain could bear

The snowy fleece, he tossed and shook in air."[188]

Это была Слава в эпоху, которая еще не научилась рассматривать моральную и интеллектуальную природу, или то, что отличает человека от зверя, как единственный источник поведения, достойного справедливой известности.

Когда мы входим в отполированные периоды древности, амбиции мерцают в новых формах, в то время как мы все еще различаем варварство, которое медленно уступает наступающему свету. Олимпийские игры отзывались Истмийским в криках хвалы. Вся Греция присоединилась к соревнованию за призы, присуждаемые успешным возницам и атлетам; и победа была встречена как великая Слава. Поэты не гнушались воспевать эти достижения; и оды Пиндара — Фиванского орла, чья гордость места все еще не нарушена на греческом небосводе, — растрачиваются на увековечение этих мелких или вульгарных состязаний. В Спарте честь была монополией солдата, возвращающегося со щитом или на нем. Искусства мира уступали рабское первенство трудам войны, в которых были поглощены жизнь и образование. Афины, инстинктивно обладающие воинственным духом, не преминули лелеять сову с копьем, принадлежавшим их покровительнице-богине; поэзия, красноречие, философия, история, искусство удерживали разделенную империю с оружием; так что этот город увенчан Славой, иной и более высокой, чем у Спарты. И все же эта блестящая известность, которой восхищались на протяжении долгой череды веков, должна поблекнуть и стать тусклой рядом с триумфами, более великими и святыми, чем любые, достигнутые силой или интеллектом в одиночку.

Рим медленно учился признавать труды, не используемые в войне. На ее величественном и императорском языке «добродетель», это слово величайшего значения, слишком часто ограничивалось воинской доблестью. Ее высоко ценимые короны чести все присуждались успешному солдату. Титул на триумф, этот высочайший объект амбиций, определялся количеством уничтоженных врагов, и по крайней мере пять тысяч должны были быть убиты в битве без какого-либо значительного ущерба для римской мощи. Ее самые выдающиеся персонажи лелеяли этот варварский дух. Катон Цензор, этот образец римлянина, услышав, что афинские послы пленили молодежь Рима прелестями философии, резко уволил их и, с духом индейца-могавка, объявил свое осуждение такого развращающего влияния на народ, чьей единственной профессией была война. Даже Цицерон, в своей работе о прекрасной, но пестрой морали, где язычество смешивается с истиной почти христианской, рекомендует молодежи Славу войны, в то же время поздравляя своего сына Марка с великой похвалой, которую он получил от Помпея и всей армии, «ездя верхом, метая копье и перенося всякого рода военный труд».

Римлянину, обученному Славе войны, также говорили, как последнее средство, избегать зол мира, покончив с собой — упав на свой меч, как Брут, или вскрыв вены, как Сенека. Самоубийство было почетным, славным. Великий историк записал меланхоличный конец Катона в Утике, чье философское самоубийство так знакомо английским читателям по трагедии Аддисона: сначала спокойное чтение Диалога Платона о бессмертии души; затем вонзание кинжала в свое тело; тревога друзей; своевременное присутствие помощи, благодаря которой рана была закрыта; и когда решительный патриот снова остался один, дальнейшее свирепое упорство в своей цели, пока жизнь не угасла: и все же этот рассказ увенчан объявлением, что Катон «даже своей смертью обрел великую Славу».

Другие стадии показывают другие элементы известности. Гунны воздавали Славу успешному грабителю; скандинавы — торжествующему пирату; в то время как в Уэльсе мелкое воровство и грубость поведения были основами Известности. В валлийской сказке «Мабиногион», где есть истории о короле Артуре, столь знаменитом в песнях и легендах, Передур, чей умерший отец владел «графством Севера», послан своей матерью посетить то место, где жили «лучшие, смелейшие и щедрейшие из людей». Когда сын собирается уйти, мать наставляет его, как обеспечить себе почетное имя. «Теперь слушай», — говорит амбициозная мать своему ребенку. «Если случайно ты придешь к церкви, там пой свой отче наш. Когда увидишь съестное и питье, чтобы удовлетворить свой аппетит, помоги себе в этом. Если услышишь крик бедствия, иди и узнай причину, но в особенности, если это голос женщины. Если какой-либо драгоценный камень привлечет твои глаза, возьми его; и одари других также. Так ты приобретешь Известность». Процессы Известности, таким образом грубо отображенные, были усовершенствованы рыцарством; но яркая страница Фруассара показывает, что, хотя вежливость стала свежим и приятным элементом, мелкие личные столкновения с копьем и мечом были почетными подвигами, которыми завоевывались аплодисменты и имя распространялось после смерти. И мы узнаем от старого Майкла Дрейтона, поэта, который изобразил битву при Азенкуре, кое-что о бесчеловечной известности, там полученной: —

"Who would have Fame full dearly here it bought,

For it was sold by measure and by weight;

And at one rate the price still certain stood,—

An ounce of honor cost a pound of blood."[192]

Из ранней литературы Испании, где рыцарство нашло излюбленное пристанище, следует, что жестокость, убийство и убийство были славными, в то время как приключение в грабеже и быстрота в мести были любимыми актами героизма. «Жизнь доблестного Сеспедеса», испанского рыцаря известности, Лопе де Веги, раскрывает подвиги, которые были немногим лучше, чем выступления мускулистого носильщика и хулигана. Страсти грубой природы удовлетворялись по желанию. Кровавая месть и бесчеловечная суровость были его почетными занятиями. Яростный удар его сжатого кулака, прямо во дворце Императора в Аугсбурге, выбил зубы еретику — достижение, встреченное с честью и поздравлением герцогом Альбой и его господином, Карлом Пятым. Так испанский джентльмен приобрел Известность в шестнадцатом веке!

Таковы, в другие места и времена, были объекты похвалы. Такова достигнутая Слава. Люди превозносили то, что, согласно их знанию или невежеству, они могли лучше всего оценить. И это правило не подводит в наши дни. Цели стремления варьируются в разных частях земного шара и среди разных людей; и Известность все еще присуждается поведению, которое разум осуждает как варварское. Североамериканский дикарь увековечивает вождя, который вешает на двери своего вигвама тяжелую связку скальпов, добычу войны. Новозеландец чтит чемпиона, который убивает, а затем съедает своего врага. Каннибал с островов Фиджи, только недавно исследованных экспедицией с наших берегов, восхваляется за свою ловкость во лжи — за дюжину людей, которых он убил собственной рукой — за триумфальный захват в битве куска тапа-ткани, прикрепленного к посоху, не похожего на один из наших флагов; и когда он умирает, его дубинка кладется ему в руку и протягивается через грудь, чтобы указать в следующем мире, что покойный был вождем и воином. Это варварская Слава! Но среди наций, исповедующих христианство, в наши дни существует мощное общественное мнение, ликующее от поведения, от которого мы отворачиваемся с отвращением, когда различаем его среди дикарей нашего леса или каннибалов Тихого океана. Триумфы животной силы и жестокого насилия приветствуются как знаменитые. С извращенной нечувствительностью к относительной ценности человеческих актов, шансы и инциденты войны превозносятся над занятиями мира. Победители с полей, увлажненных кровью брата, приветствуются благодарными приветствиями, справедливо причитающимися только тем, кто триумфально исполнил великие заповеди, на которых висит весь закон и пророки.

Таково господствующее общественное мнение в наш век и в нашей стране. Народ, который ценит успех выше тех целей, ради которых только и стоит желать успеха, — который еще не постиг красоты смиренного и бескорыстного труда на благо великих дел, способствующих прогрессу человечества, — который еще не восхитился золотым звеном гармонии, связывающим все полезные начинания, — который еще не признал особого христианского чувства человеческого братства, не знающего различий по стране, цвету кожи или расе, — который не ощущает в государственных делах, как и в частной жизни, вдохновляющей верховенства тех принципов справедливости и благожелательности, что несут свое небесное сияние в дом бедняка, во тьму невежества и в одиночество тюрьмы, которые обнажают униженность раба и порочность войны, возвышая при этом ученость, укрепляя красноречие, расширяя науку и все человеческое знание, — такой народ, что вполне естественно, рукоплещет поведению, которое менее согласуется с истиной, добродетелью и благом, чем с его собственным несовершенным духом. И это то, что называют репутацией, славой, известностью — изменчивой, как ветер, и призрачной, как тень. Хорошо сказал великий итальянский поэт:

"Nought is this mundane Glory but a breath

Of wind, that comes now this way and now that,

And changes name because it changes side."[195]

II.

Установив, что слава — это лишь форма или выражение общественного мнения, ценная лишь в зависимости от того, от кого она исходит, мы подготавливаем почву для второго вопроса: в какой мере, если вообще это возможно, она является надлежащим мотивом поведения или объектом стремления?

Если бы мы были готовы безоговорочно следовать тем простым заповедям христианства, которые предписывают возвышенные обязанности как правило жизни, на этот вопрос можно было бы ответить кратко. Однако полезно рассмотреть его и в других аспектах.

Слава занимала умы философов древности, которые много спорили о ее ценности. Хрисипп и Диоген относились к ней с безграничным презрением, заявляя, что она не стоит того, чтобы ради нее пошевелить пальцем. Эпикур, следуя естественным принципам, предписывающим покой и безразличие к общественным делам, внушал подобное же презрение. Его взгляды были сентенциозно выражены в заповеди его школы: «Живи незаметно»; и он не колебался предостерегать от того, чтобы сообразовывать свое поведение с мнением других или с мирской репутацией. Монтень остроумно заметил, что даже этот философ, будучи при смерти, отступил от проповедуемой им бесчувственности, предаваясь воспоминаниям о своих учениях и завещая своим наследникам каждый январь устраивать праздник в честь дня своего рождения.

С другой стороны, Карнеад утверждал, что славу следует искать ради нее самой — мнение, которое нашло немало сочувствия и последователей. Аристотель считал ее величайшим и бесценным из внешних благ и предостерегал от двух крайностей, которые, по его мнению, одинаково порочны: чрезмерного стремления к ней и чрезмерного ее избегания. Но именно у римского оратора мы должны искать самую яркую защиту этой страсти, ставшей главной в его юности, зрелости и старости.

Влияние, которое Цицерон оказал на взгляды человечества, делает эту черту его характера важной. Обладая менее глубоким умом, чем Демосфен и Аристотель — первый из которых в своей самой мастерской речи отстоял для себя венец, знак славы, а второй, как мы уже видели, не был нечувствителен к ее притягательности, — он более примечателен, чем любой из них, той искренностью и постоянством, с которыми он демонстрирует ее влияние, той откровенностью, с которой он признает ее высшим мотивом и наградой, и тем соблазнительным красноречием, с которым он превозносит ее как объект яростного и вечного честолюбия. Вернувшись из Афин после обучения, которое значительно отточило его ораторское мастерство, он обратился к Дельфийскому оракулу не за тем, чтобы узнать, как лучше посвятить свои великие способности и знания благу человечества, а за тем, чтобы узнать, какими средствами он скорее достигнет вершины славы. Ответ оракула, хотя и несовершенный и языческий, был более возвышенным, чем сам вопрос. Он гласил: «Сделай своим жизненным ориентиром собственный гений, а не мнение других». Прибыв в Рим, он, вдохновленный славой Гортензия на судебном поприще, начал свою карьеру в соревновательном соперничестве с этим прославленным адвокатом. Во всех многогранных трудах последующей жизни — как оратора, государственного деятеля, полководца, ритора, поэта, историка, критика и философа — стремление к известности было лабарумом, который направлял и вдохновлял его. Для него это было облаком днем и столпом огня ночью.

У Цицерона это чувство было облагорожено, насколько это возможно при столь эгоистичном желании, тем высоким стандартом, который он установил для столь желанной славы. В одной из своих речей он характеризует ее как «знаменитую и широкую известность благодаря многим и великим заслугам перед друзьями, перед отечеством или перед всем родом человеческим». И снова, в спокойствии тех философских размышлений, которыми прославлено его имя не меньше, чем красноречием, сокрушившим Катилину, добившимся милосердия Цезаря и погубившим репутацию Антония, он заявляет, что «слава — это единодушная похвала добрых, неподкупный голос истинных судей выдающейся добродетели, отзывающийся на добродетель, как эхо, и, будучи по большей части спутницей добрых дел, не должна презираться добрыми людьми». Это картина истинной славы; и не было бы повода для критики, если бы он стремился совершать добрые дела, на которые слава отзывается эхом, не заботясь о собственном возвышении.

Как бы ни была возвышенна его концепция славы, он искал ее ради нее самой. Он ухаживал за ней с пылом влюбленного и обнимал ее как свою невесту. В том непревзойденном труде в защиту своего бывшего учителя, поэта Архия, где соединение литературных и профессиональных занятий оправдано с красотой, достойной самого дела, он публично признается в своем постоянном стремлении к славе. Цитируя его слова по этому случаю, я представляю оправдание этого чувства, которое оказало неизмеримое влияние на образованный мир и является, вне всякого сомнения, самым красноречивым и привлекательным из всего, что когда-либо слетало с уст смертных. «И не следует скрывать то, — говорит он, — что невозможно утаить, но должно открыто признать: все мы подвержены любви к похвале, и лучшие из нас в первую очередь движимы славой. Сами философы вписывают свои имена даже в те книжицы, которые они пишут о презрении к славе; в тех самых произведениях, в которых они выражают пренебрежение к похвале и славе, они желают снискать похвалу и славу для себя... А теперь, о судьи, я откроюсь вам и признаюсь в своей любви к славе, быть может, слишком сильной, но тем не менее почетной... Ибо добродетель не желает иной награды за свои труды и опасности, кроме похвалы и славы: если отнять это, что останется в нашем бедном кратком жизненном пути, что могло бы побудить нас взяться за столь великие труды? Конечно, если бы душа не смотрела в будущее, если бы все ее мысли были ограничены пределами, которыми очерчен отрезок жизни, она не растрачивала бы свои силы в столь тяжких трудах, не терзала бы себя столькими заботами и бдениями, и не боролась бы так часто за саму жизнь. Но теперь в каждом добром человеке есть некая добродетель, волнующая душу день и ночь стимулом славы и напоминающая нам, что память о нашем имени не должна исчезнуть вместе с нашей жизнью, но должна быть сделана способной пребывать в вечности». Это, безусловно, откровенно. И в другой речи Цицерон резко заявляет, что никто не трудится с похвалой и добродетелью в опасностях республики, кто не движим к тому надеждой на славу и заботой о потомстве.

Таким образом, отчетливо признавая человеческие аплодисменты как вполне достаточный мотив поведения и исповедуя свою зависимость от них, мы не можем удивляться его усердным попыткам укрепить свою славу, и даже повторениям самовосхваления, которыми изобилуют его произведения. В том интересном собрании писем, большая часть которого счастливо дошла до нас, раскрывающем цели и стремления его жизни, есть печальное свидетельство пагубного влияния этой страсти даже в его благородной груди. С нескромной свободой, которую он оправдывает перед самим собой примечательным выражением, что «послание не краснеет», он приглашает своего друга Лукцея взяться за историю той части его жизни, которая стала памятной благодаря разгрому заговора Катилины, его изгнанию и возвращению на родину; и, не довольствуясь тем, чтобы остановиться на разнообразии и поразительном характере событий, на просторе, который они естественно предоставили бы искусному историку, чья слава, как он тонко намекает, может быть таким образом навсегда связана с его собственной, подобно тому как слава Апеллеса связана со славой Александра, он заходит так далеко, что настаивает, чтобы его друг, если он не считает факты стоящими труда украшения, все же уступил столько дружбе, привязанности и той благосклонности, которую он сам так убедительно осуждал в своих предисловиях, чтобы не ограничивать себя скрупулезно строгими законами истории или требованиями истины. Так, в безумии своей страсти к славе, он готов был подкупить ту священную истину, которая выше дружбы, привязанности или любой земной благосклонности!

Характер, подобный Цицерону, сочетающий в себе столько добродетелей, блистающий столь высоким гением, стоящий на одной из самых внушительных вершин классической древности, до сих пор вызывающий восхищение широкого мира, едва ли не меньшее, чем у живых толп, которые некогда бурлили вокруг ростр, подобно бушующему морю, и утихали от музыки его голоса, — такой характер не может не оказывать слишком магического очарования на молодежь, особенно когда его уроки гармонируют со слабостью, а не со строгостью нашей природы, — с инстинктивными побуждениями эгоизма, а не с тем бескорыстием, которое ставит долг, без надежды на награду, без страха или предпочтения, выше всех человеческих соображений. Совершенно верно, что он зажег во многих сердцах нечто от своего собственного неугасимого пыла; и американский юноша — дитя континента за пределами Атлантиды его воображения, вознесенный институтами, которых он никогда не видел даже в своих видениях республики, — чувствует прилив эгоистичного честолюбия, когда в школьных заданиях ежедневно изучает труды этого великого мастера.

Его влияние легко прослеживается в настроениях тех, чье научное воспитание привело их под обаяние его гения. Я имею в виду, в качестве примера, сэра Уильяма Джонса, человека большой чистоты и постоянного сочувствия к свободе и человечеству, не меньше, чем к различным трудам в области науки и литературы. В одном из своих ранних писем он говорил, что желает «абсолютно сделать Цицерона своим образцом»; в то время как в другом он показывает себя истинным учеником, верным тому же мотиву поведения, который воодушевлял римлянина. «Не думайте, — говорит Джонс, — что я презираю обычные наслаждения юности. Никто не может получать больше удовольствия от пения и танцев, чем я, ни от умеренного употребления вина, ни от изысканной красоты дам, которых в Лондоне очаровательное множество; но я предпочитаю славу, мой высший восторг, всем другим удовольствиям, и я буду преследовать ее сквозь огонь и воду, днем и ночью». Здесь откровенность, сродни той, что была у его римского образца.

Будет уместно сделать паузу в этом обзоре мнений и попытаться путем тщательного анализа понять истинное назначение этого чувства, которое возведено в ранг путеводителя поведения и цели жизни.

Бесспорно, в силу нашего устройства, слава оказывает властный контроль. Ее влияние ощущается широко и по-разному, хотя, кажется, уменьшается с годами, с ростом моральной и интеллектуальной природы, с развитием христианского характера и по мере того, как великие реалии существования здесь и в вечности поглощают душу. Ребенок чувствителен к ней в своих самых ранних ласках на коленях родителей. Здесь кроется элемент того нелюбезного эгоизма, который пронизывает его грубую натуру, делая его ревнивым и завистливым к ласке и похвале, дарованным другому. Его маленькая грудь трепещет от необузданного пыла, который в детях более старшего возраста воодушевляет завоевателей и тех, кого мир называет «великими». Общаясь со сверстниками, та же страсть проникает в его игры и сопровождает школьные занятия. Он жаждет мимолетных аплодисментов среди равных. Он борется за эту хрупкую славу — пузырь, раздутый дыханием мальчишек.

В более зрелые годы подобная забота продолжается, видоизменяясь в зависимости от времени и обстоятельств. Юноша, отбрасывающий детские забавы, редко забывает чувство соперничества; будучи не чуждым стремления к совершенству, он воодушевлен желанием превзойти других. Я упоминаю об этом не для суровой критики, а как психологический факт. И когда подготовка уступает место действию, тогда это же чувство, которое поглощало ребенка и воодушевляло юношу, вновь проявляется в утвердившемся честолюбии мужа. Теперь, под более высоким именем и с величественным видом, оно манит к соревнованию с мастерами человеческой мысли и поведения, наполняя его грудь приятным безумием. Он пробуждается...

"the spur that the clear spirit doth raise

(That last infirmity of noble mind)

To scorn delights and live laborious days."[207]

Он горит желанием запечатлеть свое имя в веках и бросить вызов благодарности потомков. Ради этого он выходит на арену с голосом, пером или, возможно, мечом. Подобно Фемистоклу, он лишается сна от лавров своих предшественников; подобно Александру, он вздыхает о каком-нибудь новом мире для завоевания; подобно Цезарю, он проливает бесплодные слезы, потому что в возрасте умирающего Александра он не совершил ничего памятного; подобно Цицерону, он упивается аплодисментами людей и черпает из них свежее вдохновение для труда; и даже если он пишет против славы, то, по словам Паскаля, ради славы писать хорошо. Это и есть любовь к славе — чувство, которое скрывается на каждой стадии и в каждой сфере жизни: у молодых, людей среднего возраста и стариков, у низших, средних и великих, под столькими же псевдонимами, сколько у преступника, — но во всех своих различных формах и обличьях имеющее одну простую одухотворяющую сущность: страсть к одобрению наших ближних. С оттенком изысканной натуры Данте показывает страдающие души в пенительном мраке и ужасе иного мира, облаченные в слабость смертной страсти и, не осознавая истинных слав рая, все еще терзаемые желанием, чтобы о них говорили на земле. И Паскаль вторит Данте, когда с той остротой, которая так свойственна ему, говорит, что «мы теряем саму жизнь с радостью, при условии, что люди говорят об этой потере».

Это желание глубоко лежит в человеческом сердце. Это чувство, заложенное при рождении. Оно сродни другим чувствам и аппетитам, чья задача — обеспечить нашу защиту. Оно подобно любви к богатству или любви к власти — желаниям, которые все в некоторой степени чувствуют как часть своего существа. Признавая его, таким образом, даром из рук Божьих, мы можем колебаться, осуждать ли его влияние во все времена и при всех обстоятельствах. Заложенное для чего-то доброго, оно является нашим долгом — понять его истинную функцию. Это нетрудно.

Любовь к славе, таким образом, является мотивом человеческого поведения. Но тот же Небесный Отец, который наделил нас любовью к одобрению, вложил в нас другие чувства более высокого порядка, более сродни его собственной божественной природе. Это справедливость и благожелательность, которые, как бы несовершенно они ни были развиты или плохо направлены, являются элементами каждой человеческой души. Стремление к справедливости, наполняющее нас любовью к долгу, — это чувство, которое делает нас способными принять и понять возвышенное повеление поступать с другими так, как мы хотели бы, чтобы они поступали с нами. При преобладании этого чувства, просвещенного разумом, несправедливость становится невозможной. Стремление к благожелательности идет дальше. Оно ведет всех, кто находится под его влиянием, к тем актам доброты, бескорыстия, человечности, любви к ближнему, которые составляют венец христианского характера. Такие чувства небесны, богоподобны в своем назначении.

Определяя надлежащие мотивы поведения, легко заметить, что высшие более похвальны, чем низшие, и что даже акт справедливости и благожелательности теряет часть своего очарования, когда известно, что он вдохновлен эгоистичным желанием человеческих аплодисментов. Это был веселый поэт древности, который сказал, что скрытая добродетель мало чем отличается от погребенной лени:

"Paulum sepultæ distat inertiæ

Celata virtus."[211]

Но это языческое чувство, чуждое разуму и истине. Есть надежда, что люди будут честными, но из более высокого мотива, чем то, что честность — лучшая политика. Есть надежда, что они будут гуманными, но не ради более благородной причины, чем слава человечности.

Любовь к одобрению может должным образом воодушевлять молодых, чьи умы еще не возвысились до оценки той добродетели, которая сама по себе является величайшей наградой. Она может справедливо укреплять тех, кто в более зрелом возрасте не движим простыми призывами долга, если только их не сопровождают улыбки человечества. Было бы грубо не воздать должное тем действиям, которыми поощряется счастье, даже если они вдохновлены чувством личного честолюбия или соображениями политики. Но такие мотивы всегда должны умалять совершенную красоту даже добрых дел. Человек из Росса, о котором говорили, что он

«Делает добро украдкой и краснеет, узнав, что это слава»,

был персонажем реальной жизни, и пример его добродетели все еще может цениться, подобно алмазу, за свою превосходящую редкость. Нельзя, однако, скрыть, что многое приобретается, когда желание похвалы действует в сочетании с высшими чувствами. Если честолюбие — наша приманка, будет хорошо для человечества, если оно соединится со справедливостью и благожелательностью.

Можно спросить, должны ли мы быть безразличны к одобрению людей. Конечно, нет. Это надлежащий источник удовлетворения и одна из справедливых наград на земле. Им можно наслаждаться, когда оно заслужено добродетельно, хотя было бы лучше, если бы оно не предлагалось как объект желания. Великий английский судья, лорд Мэнсфилд, признаваясь в желании популярности, добавил словами, которые нельзя слишком часто цитировать: «Но это та популярность, которая следует, а не та, за которой бегают; это та популярность, которая рано или поздно никогда не преминет воздать должное стремлению к благородным целям благородными средствами». И историк упадка и падения Римской империи, который не был чужд любви к славе, выразил удовлетворение, которое он черпал из одобрения тех, чьи мнения были ценны. «Если я и прислушивался к музыке похвалы, — говорит Гиббон в своей автобиографии, — то я был более серьезно удовлетворен одобрением моих судей. Искренность доктора Робертсона приняла его ученика. Письмо от мистера Юма перекрыло труд десяти лет». Было бы трудно выразить самодовольство успешного автора более сентенциозно или выразительно.

Признавая похвалу как побочную награду, хотя и не как похвальный мотив, мы не можем игнорировать зло, которое возникает, когда желание ее преобладает над характером и наполняет душу, как это слишком часто бывает, слепым соперничеством, озабоченным главным образом личным успехом. Мир, который должен быть счастливой сценой постоянного усердия и гармоничного сотрудничества, становится полем соперничества, конкуренции и враждебной борьбы. Правда, Бог не дал всем одинаковых превосходств ума и сердца; но он естественно требует большего от сильных, чем от многих менее благословенных. То немногое, что мы можем сделать, не будет тщетно брошено в его сокровищницу; и слабым и смиренным не нужно наполняться никакой праздной завистью к другим. Пусть каждый действует усердно, соразмерно своим силам, радуясь всегда процветанию ближнего; и хотя нам может показаться, что мы совершили мало, мы сделаем много, если будем верны убеждениям души и подадим пример бескорыстной преданности долгу. Это само по себе успех; и это в пределах честолюбия каждого. Жизнь — не лук Одиссея, который может согнуть только одна сильная рука. Нет никого настолько слабого, чтобы не использовать его.

В росте индивида интеллект опережает моральные силы; ибо необходимо знать, что правильно, прежде чем мы сможем практиковать это; и этот же порядок прогресса наблюдается в человеческой семье. Моральное совершенство — это яркий, завершающий цветок всего прогресса. Оно часто является особым продуктом возраста. И именно тогда, среди других триумфов добродетели, долг занимает свое главенствующее место, в то время как личное честолюбие унижается. Берк в том удивительном отрывке элегической красоты, где он оплакивает своего единственного сына, говорит: «Действительно, милорд, я сильно обманываю себя, если в это тяжелое время я отдал бы горсть отбросов пшеницы за все, что называют славой и честью в мире». А Чаннинг, с чувством, совсем не похожим на древнего римского оратора, заявляет, что он не видит «ничего, ради чего стоило бы жить, кроме божественной добродетели, которая терпит и отдает все ради истины, долга и человечества».

Такой нечувствительности к мирским объектам и такого возвышения духа нельзя ожидать сразу от всех людей — конечно, не без испытаний Берка или души Чаннинга. Но в силах каждого стремиться к той добродетели, которой может быть трудно достичь; и именно в той мере, в какой долг становится путеводителем и целью жизни, мы научимся закрывать душу от соблазнов похвалы и резкости осуждения, находя удовлетворения и компенсации, которые человек не может дать или отнять. Мир, с невежественным или нетерпимым суждением, может осудить; лицо спутника может отвернуться; сердце друга может остыть; но сознание исполненного долга будет слаще, чем аплодисменты мира, чем лицо спутника или сердце друга.

III.

Из этого обзора славы, согласно общепринятому мнению, и ее влияния как мотива поведения, я перехожу к третьему и заключительному разделу: что такое истинная слава и известность и кто те люди, которые наиболее достойны чести? Ответ уже подразумевается, если не выражен, во многих дискуссиях, через которые мы прошли; но, возможно, не будет лишним остановиться на нем более подробно.

Из порочных и варварских элементов, входящих в прошлые концепции славы, очевидно, что должен существовать более верный и высокий стандарт. Деградировавшее общественное мнение естественно не способно оценить совершенство, не гармонирующее с его собственными предрассудками, в то время как оно расточает внимание на поведение, которое мы с радостью бы забыли. Гений, тоже, во все века (такова печальная история человечества) склонялся к тому, чтобы быть сикофантом, апологетом или другом персонажей, о которых никогда нельзя упоминать без отвращения. Историк, поэт и философ, изменив всякому священному долгу, потворствовали восхвалению тех, кто должен был быть выставлен на позор человечества. Лукан, юный поэт свободы, предлагает в своей «Фарсалии» фимиам лести чудовищу Нерону; Квинтилиан, наставник, делает паузу в своих серьезных «Наставлениях оратору», чтобы назвать тирана Домициана «святейшим»; Патеркул, историк, превозносит Тиберия и Сеяна; Сенека, философ, снисходит в своем трактате об утешении к лести слабоумному Клавдию; в то время как, не умножая примеров в наше время, Корнель, величайший поэт Франции, предварял одну из своих трагедий данью хитрому тирану Мазарини; а наш собственный англичанин Драйден отдал свои пылкие стихи, чтобы приветствовать и увековечить бессердечного, беспринципного монарха и раболепный двор.

Другие, воздерживаясь от панегириков, бессознательно поддаются чувствам и влияниям, «общественному мнению» века, в котором они живут, — наделяя варварские характеры и сцены, борьбу эгоизма и честолюбия и даже движения завоевателей-разбойников красками, слишком склонными очаровывать или вводить в заблуждение. Не довольствуясь той искренностью, которая должна направлять наше суждение как живых, так и мертвых, они проявляют сочувствие даже к несправедливости и злу, когда они рекомендованы гением или возвышены успехом, и особенно если они сопряжены с эгоизмом порочного патриотизма. Не чувствуя практически жизненной истины человеческого братства и сопутствующих ей обязанностей, они нечувствительны к истинному характеру и позору сделок, которыми оно унижается или подвергается нападкам, и в своей оценке отходят от того стандарта абсолютной правоты, который должен быть единственным мерилом истинной и постоянной славы.

Какими бы ни были временные аплодисменты или выражение общественного мнения, можно утверждать без страха противоречия, что никакая истинная и постоянная слава не может быть основана иначе, как на трудах, способствующих счастью человечества. Если они совершаются христианскими средствами, с бескорыстными мотивами и с единственной целью делать добро, они становятся той редкой и драгоценной добродетелью, чей подобающий образ — безупречная лилия полевая, ярче Соломона во всей его славе. Земля не имеет ничего столь превосходящего по красоте. Небо может претендовать на этот блеск как на свой собственный. Такие труды — естественный плод послушания великим заповедям. Разум, также в гармонии с этими законами, показывает, что истинное достоинство человечества заключается в моральной и интеллектуальной природе и что труды справедливости и благожелательности, направляемые интеллектом и унижающие ту часть, которая является общей с животными, являются высшими формами человеческого поведения.

При определении похвалы действиям можно учитывать четыре элемента: во-первых, преодоленные трудности; во-вторых, использованные средства; в-третьих, мотивы; и, в-четвертых, степень достигнутого блага. Если трудности ничтожны, или использованные средства низки, вульгарны, варварски, не может быть ничего достойного высшего уважения, хотя мотивы чисты, а результаты благотворны. Если мотивы эгоистичны, если желание власти, богатства или славы вторгается в действия, они теряют то другое право на уважение, проистекающее из красоты и возвышенности цели, даже если поведение ошибочно или слабо, а результаты пагубны. Хорн Тук претендовал для себя на не самый худший эпитафий, когда просил для себя после смерти похвалы за добрые намерения. Более того, если мало или совсем не возникает блага, и действия не облагораживаются высокими и щедрыми мотивами, в то время как использованные средства варварски и нехристиански, а преодоленные трудности тривиальны, тогда, конечно, мало поводов для аплодисментов, хотя мирской успех или кровавый орел победоносной битвы сопровождают их.

Здесь мы сталкиваемся с вопросом: какая мера похвалы должна быть отдана войне или профессии оружия? До сих пор великие полководцы и завоеватели привлекали наибольшую долю восхищения. Они раздувают страницы истории. Для них вдохновляющая музыка, траурный залп, флаг в полмачты, трофей, памятник. Слава — это растение, чьи самые пышные побеги выросли на полях крови. Являются ли они сильными и многолетними, или им суждено погибнуть и упасть на землю под лучами все еще восходящего солнца?

Есть немало тех, кто присоединится к Мильтону в его достойном суждении о воинской славе:

"They err who count it glorious to subdue

By conquest far and wide, to overrun

Large countries, and in field great battles win,

Great cities by assault. What do these worthies

But rob and spoil, burn, slaughter, and enslave

Peaceable nations, neighboring or remote,

Made captive, yet deserving freedom more

Than those, their conquerors, who leave behind

Nothing but ruin, wheresoe'er they rove,

And all the flourishing works of peace destroy?"[217]

Это интересное свидетельство находит отклик в другом замечательном персонаже Англии, Эдмунде Уоллере — самом поэте, ораторе, государственном деятеле, человеке мира, — который оставил в записи свое суждение об истинной славе в прощальной поэме, написанной в возрасте восьмидесяти лет, когда страсти этого мира больше не затуманивали ясное восприятие долга. В более ранний период жизни он воспевал войну. Заметьте перемену в этой лебединой песне, которая могла бы разочаровать даже красноречие Цицерона, жаждущего славы:

"Earth praises conquerors for shedding blood;

Heaven, those that love their foes and do 'em good.

It is terrestrial honor to be crowned

For strewing men, like rushes, on the ground:

True Glory 'tis to rise above them all,

Without the advantage taken by their fall.

He that in fight diminishes mankind

Does no addition to his stature find;

But he that does a noble nature show,

Obliging others, still does higher grow:

For virtue practised such an habit gives

That among men he like an angel lives;

Humbly he doth, and without envy, dwell,

Loved and admired by those he does excel.

.    .    .    .    .    .

Wrestling with Death, these lines I did indite;

No other theme could give my soul delight.

O that my youth had thus employed my pen,

Or that I now could write as well as then!"[218]

Хорошо поэт отдает пальму первенства моральному совершенству! Но именно из уст успешного солдата, колыбелью которого была война, самого цвета воинского героизма, мы учимся ценить славу литературы, которая, хотя и менее возвышенна, чем та, что от бескорыстного благодеяния, является более истинной и постоянной, чем любая кровавая слава. Я имею в виду Вулфа, завоевателя Квебека, который привлек большую долю романтического интереса, чем любой другой из галантных генералов в английской истории. Мы видим его, еще молодого годами, во главе авантюрной экспедиции, предназначенной сокрушить французскую империю в Канаде, — направляющего и поощряющего твердость своих войск в непривычных трудностях, — пробуждающего их личную привязанность своей доброй обходительностью, а их пыл — собственным примером, — взбирающегося на крутые склоны, ведущие к высотам самой сильной крепости на американском континенте, — там, под ее стенами, вступающего в смертельный бой, — раненого, — растянувшегося на поле, — обессилевшего от потери крови, — с уже затуманенным зрением, — его жизнь быстро угасает, — подбадриваемого наконец внезапным криком, что враг бежит во всех направлениях, — и затем его предсмертное дыхание смешивается с криками победы. Выдающийся художник изобразил эту сцену смерти на очень почитаемой картине. История и поэзия останавливались на ней с особой нежностью. Такова слава оружия! К счастью, до нас дошло предание об этом дне, которое дает проблеск более истинной славы. Когда командир в своей лодке плыл по течению реки Святого Лаврентия под покровом ночи, в вынужденной тишине военной экспедиции, чтобы совершить высадку на удобном мысу, его слышали повторяющим про себя приглушенным голосом ту поэму исключительного очарования, — тогда лишь недавно данную человечеству, ныне знакомую как домашнее слово везде, где говорят на родном языке Грея, — «Элегию, написанную на сельском кладбище». Странная и непривычная прелюдия к раздору битвы! Когда честолюбивый воин закончил чтение, он сказал своим спутникам тихим, но искренним тоном, что он «предпочел бы быть автором этой поэмы, чем взять Квебек». Он был прав. Слава этой победы уже угасает, как свеча в гнезде. Истинная слава поэмы все еще сияет со звездно-яркой, бессмертной красотой.

Переходя от этих свидетельств, я хотел бы на мгновение заметить природу военной славы. Ее самым заметным элементом является мужество, помещенное древними философами среди четырех кардинальных добродетелей: Аристотель, кажется, выдвигает его на первое место. Но, очевидно, само по себе оно не является ни добродетелью, ни пороком. Это качество в человеке, присущее большому числу животных. Оно становится добродетелью, когда осуществляется в послушании высшим чувствам, со справедливостью и благожелательностью в качестве своих объектов. Оно имеет более скромный характер, если эти объекты продвигаются силой или «зверем в человеке». Оно, несомненно, является пороком, когда, будучи отделенным от справедливости и благожелательности, оно отдает себя страсти к богатству, власти или славе.

Легко определить, что мужество, даже льва или тигра, когда оно используется в неправедном деле, не может быть фундаментом истинной и постоянной славы. Мардоний и его персидские полчища в Греции, Цезарь и его римские легионы в Британии, Кортес и его завоевательные спутники в Мексике, Писарро и его банда разбойников в Перу, скандинавские викинги в своих авантюрных экспедициях пиратства — все они осуждаются без колебаний. И аплодисменты не могут сопровождать наемных швейцарцев, или итальянских вождей Средневековья, или купленных гессенцев британских армий, которые продавали свои копья и штыки тому, кто больше заплатит. И трудно понять, как те, в наши дни, следуя «ремеслу оружия», не заботясь о деле, в котором оно используется, могут надеяться на лучшее сочувствие. Ранний английский поэт, смешавший веселость и правду, сэр Джон Саклинг, сам профессор войны, заставляет солдата признаться в безрассудстве своей жизни:

"I am a man of war and might,

And know thus much, that I can fight,

Whether I am i' th' wrong or right,

Devoutly."[220]

В таком духе никакой истинной славы достичь нельзя. И разве это не дух солдата, рассматриваемого только как «машина» и действующего в беспрекословном подчинении приказам? Никакое повеление правительства или любой человеческой власти не может освятить зло; и никакие правила военной субординации или предрассудки нехристианского патриотизма не могут облагородить поведение, нарушающее небесные чувства. Вдохновляющая надпись при Фермопилах гласила: «О путник, скажи лакедемонянам, что мы лежим здесь в послушании их приказам»; но триста лакедемонян, которые там сложили свои жизни, сдерживали в тех узких проливах могучий прилив Ксеркса, когда он катился на Грецию.

Ко всем защитникам свободы или страны сердце устремляется с сердечным, спонтанным сочувствием. Да защитит Бог право! Их дело, будь то в победе или поражении, наделено интересом, который со времен Авеля привязан ко всем, кто страдает от насилия брата-человека. Но их несчастная распря принадлежит к «бесчестному варварству» века — подобно каннибализму более раннего периода или рабству наших дней.

Не ставя под сомнение право на самооборону или не берясь рассматривать санкции «института войны» как установленного арбитра справедливости между народами, или его необходимость в наш век, все могут присоединиться к тому, чтобы рассматривать его как «нехристианский институт» и «печальную необходимость», оскорбительную в глазах Бога и враждебную лучшим интересам людей. Поле битвы — это сцена казни «согласно законам войны» — без суда или приговора, но с тысячей палачей в отвратительной работе. И все же акты смелости и мастерства, здесь проявленные, называются «блестящими»; движения палачей в ярких одеждах восхваляются как «блестящие»; разрушение жизни — «блестящее»; результаты аутодафе — «блестящие»; день этой скорбной трагедии заносится как «блестящий»; и христиан призывают чтить с почетом сцену, которая должна скорее исчезнуть из памяти людей.

Пример даже воинственного Рима может здесь преподать нам один великий урок. Признавая братство общей страны, конфликты между гражданами осуждались как «братоубийственные». Гражданская война клеймилась как «вина» и «преступление». Выступление противоборствующих сил, набранных из лона одного и того же сообщества, связанных одними и теми же политическими узами, объявлялось «нечестивым», даже там, где они появлялись под такими заветными именами, как Помпей и Цезарь:

«Impia concurrunt Pompeii et Cæsaris arma».

Как естественное следствие, победы в этих братских распрях считались не только недостойными похвалы, но и никогда не упоминались без осуждения. Даже если они были оправданы «справедливостью» или «крайней необходимостью», они были не менее скорбными. Никакой успех над братьями одной страны не мог быть фундаментом чести. И настолько твердо этот принцип был воплощен в самих обычаях и институтах Рима, что никакой «день благодарения» или религиозная церемония не допускались Сенатом в ознаменование такого успеха; и триумф не разрешался победоносному вождю, чьи руки были красны от крови сограждан. Цезарь воздерживался даже от того, чтобы послать вестника своих несчастных побед, и смотрел на них со «стыдом».

Поскольку мы признаем главенствующую истину, что Бог «от одной крови произвел весь род человеческий» и что все его дети — братья, различия страны исчезают, ВСЯКАЯ ВОЙНА СТАНОВИТСЯ БРАТОУБИЙСТВЕННОЙ, и победа достигается только пролитием братской крови. Душа содрогается от созерцания этой сцены и, отказываясь судить акт, признается в своей неподдельной печали.

«Помпа омрачена, и день затянут тучами».

Было естественно, что древние язычники, чуждые чувству человеческого братства, должны были ограничить свое внимание узким кругом страны — как будто существовали магические линии, внутри которых распря и кровопролитие — стыд и преступление, в то время как за этим пределом они — великая слава. Готовясь к битве, спартанцы приносили жертвы Музам, беспокоясь о благосклонности этих божеств, с той целью, чтобы их дела могли быть подобающим образом описаны, и считая небесным даром, что свидетели должны видеть их. Не так христианин. Он скорее молился бы, чтобы записывающий ангел стер слезами все воспоминания о братской распре, в которой он был печально вовлечен.

Этот вывод, как бы он ни был противен «чувству» язычества или «практике» христианских наций, стоит на братстве человека. Поскольку эта истина признается несовершенно, языческое различие между «гражданской» войной и «иностранной» войной все еще поддерживается. Для христианина каждый ближний, будь он далеко или близко, будь он нашей страны или другой, — «сосед» и «брат»; и никакая битва, будь то между деревнями или городами, или штатами, или странами, не может считаться иначе как «стыдом» — подобно гражданским войнам Рима, которые, как метко сказал поэт, не могли принести никаких «триумфов»:

«Bella geri placuit nullos habitura triumphos».

То же огорчение и сожаление, с которыми мы смотрим на ненавистную борьбу между братьями одного дома, сородичами одного предка, гражданами одной страны, должны сопровождать каждую сцену распри; ибо разве мы не все, в справедливом и христианском смысле, братья одного дома, сородичи одного предка, граждане одной страны — мира? Вывод неотразим, что никакой успех в оружии против ближних, никакой триумф над братьями, плоть от плоти нашей и кость от кости нашей, никакое разрушение жизни, которую Бог дал своим детям, никакое нападение на его священный образ в прямом облике и лице человека, никакое пролитие человеческой крови, под каким бы оправданием «необходимости» оно ни было оправдано, не может быть фундаментом христианской славы.

Как бы ни был этот вывод противен предрассудкам человечества, он должен найти сочувствие в утонченной душе и внутреннем сердце человека, в то время как он находится в гармонии с теми высказываниями во все века, свидетельствующими о добродетели, чьим истинным родителем является мир. Любящее восхищение, так спонтанно предлагаемое христианским добродетелям, которые украшали Сципионов, колеблется перед теми сценами крови, которые дали им нежеланную известность «двух громов войны». Почтение, свободно отдаваемое сдержанности, щедрости или прощению, когда они видны в призрачном блеске битвы, является молчаливым упреком враждебным страстям, чей триумфальный гнев составляет славу оружия. Плач вдов и сирот и печали бесчисленных скорбящих, отказывающихся от утешения, часто сдерживают поздравления с успехом. Суровые воины, тоже, в пароксизме победы, невольными слезами оправдывают человечность и осуждают свои «собственные триумфы». Более одного, в страшных крайностях жизни, оглядывались с сожалением на свою карьеру битв, или, возможно, подобно Люксембургу из Франции, признавались, что предпочли бы помнить чашу холодной воды, поданную ближнему в бедности и нужде, чем все свои победы с их кровью, опустошением и смертью. Так говорит сердце человека. Никакая истинная слава не может течь из фонтана слез.

Достижения войны и характеры завоевателей были разоблачены сатирой, под чьим острым прикосновением мы видим их призрачную известность.

"Heroes are much the same, the point's agreed,

From Macedonia's madman to the Swede."

Никто не сделал это более ясно, чем Рабле, который в век, когда мир был лишь далеким видением, выразил те чувства, часто смутные и неопределенные, которые берут свое начало в глубинах человеческой души. В «Жизни Пантагрюэля», этой странной сатире, состоящей из непристойности, юмора, наглости и учености, один из персонажей, очень повеселившись в аду, разговаривая фамильярно с Люцифером и проникнув на Елисейские поля, узнает некоторых великих людей мира, но измененных самым необычайным образом. Александр Великий чинит и латает старые штаны и чулки и таким образом получает очень скудное пропитание. Ахилл — вязальщик сена; Ганнибал — лудильщик и продавец яичной скорлупы. Все рыцари Круглого стола — бедные поденщики, нанятые грести через реки Коцит, Флегетон, Стикс, Ахерон и Лета, когда, по словам Рабле, «моим господам чертям приходит охота развлечься на воде, как по подобному случаю нанимают лодочников в Лионе, гондольеров Венеции или гребцов Лондона, — но с той разницей, что эти бедные рыцари получают за свой проезд только щелчок по носу, а вечером — кусочек черствого, заплесневелого хлеба». Таков жалкий контраст между суждением земли и тем другим суждением, которое нельзя остановить, когда земля ушла.

Каким бы ни был голос поэтов, моралистов, сатириков и даже солдат, несомненно, что слава оружия все еще оказывает немалое влияние на человеческий ум. «Красная планета Марс» все еще в зените. Искусство войны, которое французский священник удачно назвал «пагубным искусством обучения людей истреблять друг друга», все еще считается даже среди христиан почетным занятием; и животное мужество, которое оно стимулирует и развивает, ценится как трансцендентная добродетель. Другому веку и более высокой цивилизации предстоит оценить более возвышенный характер благодеяния как искусства — искусства распространения счастья и всех добрых влияний, словом или делом, на наибольшее число людей — в то время как в благословенном контрасте с нищетой, деградацией и порочностью войны сияет истинное величие мира. Все тогда будут готовы присоединиться к раннему поэту, говоря:

"Though louder Fame attend the martial rage,

'Tis greater Glory to reform the age."[228]

Тогда душа затрепещет от более благородного героизма, чем героизм битвы, в то время как мирная индустрия с бесчисленными множествами веселых и благодетельных тружеников занимает место войны и ее дел, — в то время как литература, полная утешения и сочувствия к сердцу человека, радуется в счастливейшей империи, — в то время как наука с обширным скипетром расширяет границы знания и власти, добавляя невообразимую силу рукам людей, открывая неизмеримые ресурсы в земле и раскрывая новые секреты и гармонии в небесах, — в то время как искусство, возвышенное и утонченное, расточает свежие образы красоты и грации, — в то время как милосердие, в потоках молока и меда, распространяется через все жилища мира.

Кто-нибудь спрашивает о знаках этой грядущей эры? Растущее знание и благодеяние наших дней, широко распространенное сочувствие к человеческим страданиям, расширяющиеся мысли людей, томления сердца по лучшему состоянию на земле, неисполненные обещания христианского прогресса — вот благоприятные предзнаменования этого счастливого будущего. Не только Великому Навигатору, но и всем, кто сейчас трудится ради нового и славного будущего, могут быть адресованы вдохновляющие стихи немецкого поэта:

"Steer, bold mariner, on! albeit witlings deride thee,

And the steersman drop idly his hand at the helm;

Ever, ever to westward! there must the coast be discovered,

If it but lie distinct, luminous lie in thy mind.

Trust to the God that leads thee, and follow the sea that is silent;

Did it not yet exist, now would it rise from the flood.

Nature with Genius stands united in league everlasting;

What is promised by one surely the other performs."[229]

Как ранние мореплаватели по неизведанным просторам пустошей, мы уже наблюдали признаки земли. Зеленая веточка и свежая красная ягода проплыли мимо нашего судна; запахи берега обвевают наши лица; более того, мы видим далекий проблеск света и слышим от самых усердных наблюдателей, как Колумб слышал после полуночи с мачты «Пинты», радостный крик: «Земля! Земля!» — и, вот! Новый Свет открывается нашему утреннему взору.

Тогда будет признан новый порядок героев и великих людей, в то время как история прошлого будет пересмотрена, чтобы пересудить присужденную или удержанную славу. Есть много тех, кто занимает высокое место в похвале мира, от которых праведное будущее отвернет лицо, так что они узнают наконец пренебрежение, которое до сих пор было уделом лучших людей; но есть другие, мало почитаемые при жизни, спящие в смиренной или неизвестной земле, которые станут фаворитами истинной славы. В Афинах был алтарь, посвященный Неведомому Богу. Пришло время, когда компания добрых людей, чьи жизни без записи или памятника, найдет наконец алтарь похвалы.

Тогда будут лелеять не тех, кто по случайности рождения или эгоистичной борьбой преуспел в завоевании внимания человечества, — не тех, кто командовал армиями в варварской войне, — не тех, кто осуществлял власть или правил империей, — не тех, кто сделал мир данником своей роскоши и богатства, — не тех, кто культивировал знание, не заботясь о своих ближних. Ни нынешняя слава, ни война, ни власть, ни богатство, ни знание сами по себе не могут обеспечить вход в эту истинную и благородную Валгаллу. Здесь будут собраны только те, кто трудился, каждый в своем призвании, на благо расы. Человечество будет помнить только тех, кто помнил человечество. Здесь, с апостолами, пророками и мучениками, присоединится славная компания благодетелей мира — доброе содружество истины и долга — благородная армия государственных деятелей, ораторов, поэтов, проповедников, ученых, людей всех слоев жизни, которые стремились к счастью других. Если солдат найдет место в этом священном храме, это будет не потому, что, а несмотря на то, что он был солдатом.

«Бог один велик!» Таково было восхитительное и триумфальное восклицание, с которым Массийон начал свою надгробную речь по почившему монарху Франции, названному в свой век Людовиком Великим. Именно в атрибутах Бога мы находим элементы истинного величия. Человек велик благодаря богоподобным качествам справедливости, благожелательности, знания и силы. И поскольку справедливость и благожелательность выше знания и силы, постольку справедливые и благожелательные выше тех, кто обладает лишь интеллектом и властью. Если бы все эти качества счастливо соединились в одном человеке на земле, тогда мы могли бы увидеть смертного, высшим образом одаренного, отражающего образ своего Создателя. Но даже знание и сила без этих высших атрибутов не могут составлять истинного величия. Именно через Свою благость Бог познается наиболее истинно; так же обстоит дело и с Великим Человеком. Когда Моисей сказал Господу: «Покажи мне славу Твою», Господь ответил: «Я проведу пред тобою всю благость Мою».

Будет легко провести различие между теми, кто просто памятен в летописях мира, и теми, кто поистине велик. Рассматривая исторические имена, которым лесть или ложная оценка характера присудили этот титул, мы обнаруживаем его болезненную неуместность. Александр, пьяный от побед и вина, чьи останки после ранней смерти в возрасте тридцати двух лет везли через завоеванную Азию на погребальной колеснице, сверкающей массивным золотом и поразительной в своем великолепии, не был поистине велик. Цезарь, разоритель далеких земель и попиратель свобод собственной страны, с непревзойденным сочетанием интеллекта и силы, не был поистине велик. Людовик XIV Французский, великолепный монарх-транжира, расточитель казны и крови, всегда жаждущий славы, не был поистине велик. Петр Российский, организатор материального процветания в своей огромной империи, убийца собственного сына, деспотичный, неумолимый, противоестественный, дикий, не был поистине велик. Фридрих Прусский, бессердечный и искусный генерал, сведущий в варварском искусстве войны, который вел игру в грабеж, используя человеческие жизни в качестве костей, не был поистине велик. В любой такой карьере мало истинного величия. Ни одна из заповедей блаженства не одарила их благословенным влиянием. Они не были нищими духом, ни кроткими, ни милостивыми, ни чистыми сердцем. Они не были миротворцами. Они не алкали и не жаждали справедливости. Они не претерпевали гонений за справедливость.

Именно таких людей добрый аббат Сен-Пьер в трудах, заслуживающих признания человечества, назвал «знаменитыми» в отличие от «великих». Их влияние было обширным, их власть могущественной, их имена известными; но они были варварскими, эгоистичными и бесчеловечными в своих целях, с малой долей любви к Богу и еще меньшей — к человеку.

Существует другая, более высокая компания, которая мало думала о похвале или власти, чьи жизни сияют перед людьми теми добрыми делами, что прославляют их авторов. Есть Мильтон, бедный и слепой, но «не теряющий ни капли мужества или надежды», — в век невежества друг просвещения, в век раболепия и порока чистый и незапятнанный друг свободы, настраивающий свою арфу на те великолепные мелодии, которые ангелы могли бы склониться послушать, и признающий свой высший долг перед человечеством словами простоты и силы. «Я давно убежден, — гласило его заявление, — что для того, чтобы сказать или сделать что-либо, достойное памяти и подражания, ни одна цель или соображение не должны побуждать нас скорее, чем просто любовь к Богу и человечеству». Есть Викентий де Поль из Франции, некогда пленник в Алжире. Обретя свободу благодаря счастливому побегу, этот беглый раб посвятил себя с божественным успехом делам христианского благосердия — созданию больниц, посещению заключенных, распространению дружбы и мира. Неизвестный, он отправляется на галеры в Марсель и, тронутый историей бедного каторжника, берет тяжелые цепи на себя, чтобы этот ближний мог уйти навестить жену и детей; а затем, движимый скорбью Франции, истекающей кровью от войны, спешит к ее могущественному министру, кардиналу Ришелье, и на коленях умоляет: «Дайте нам мир! Сжальтесь над нами! Дайте мир Франции!» Есть Говард, благодетель тех, на ком мир поставил свое клеймо, — чье милосердие, подобно милосердию француза, вдохновленное единственным желанием творить добро, озаряло мрак темницы, словно ангельское присутствие. «Человек с большими способностями, — говорит он с милой простотой, — с моим знанием фактов написал бы лучше; но целью моих амбиций была не слава автора. Услышав крик несчастных, я посвятил свое время их облегчению». И, наконец, есть Кларксон, который, будучи еще студентом университета, начал те пожизненные труды против рабства и работорговли, которые бальзамируют его память. Написав эссе на эту тему в качестве учебного упражнения, его душа согрелась этой задачей, и в период, когда даже ужасы «среднего перехода» не вызывали осуждения, он вышел на арену, юный поборник Права. Он оставил запись о том моменте, когда этот высший долг осенил его. Он был верхом на лошади, по пути из Кембриджа в Лондон. «Увидев Уэйдс-Милл в Хартфордшире, — говорит он, — я сел в унынии на дерн у обочины дороги и держал свою лошадь. Здесь мне пришла в голову мысль, что если содержание эссе истинно, то пришло время кому-то положить конец этим бедствиям». Чистый и благородный импульс к прекрасному поприщу!

Таковы примеры Истинной Славы. Без ранга, должности или меча они совершили бессмертное добро. Находясь на земле, они трудились для своих ближних; и теперь, покоясь в смерти, своим примером и делами они продолжают то же священное служение. Всем, в любой сфере или положении, они преподают универсальный урок великодушного долга. С высот своей добродетели они призывают нас изгнать жажду власти, должности, богатства, похвалы, мимолетной народной благосклонности, которую «дыхание может создать, как дыхание создало», — подавить постоянные, вездесущие внушения эгоизма, в пренебрежении к соседям, близким или далеким, чье благополучие никогда не должно быть забыто, — обуздать безумие партии, которая так часто ради успеха отрекается от самих целей успеха, — и, наконец, привнести в наши жизни те чувства Совести и Милосердия, которые воодушевляли их на такие труды. И это не должны быть праздничные добродетели, выстраиваемые только по великим случаям. Они должны стать частью нас и нашего существования — присутствовать в каждом случае, малом или великом, — в тех повседневных любезностях, которые так много добавляют к очарованию жизни, как и в тех более великих обязанностях, которые требуют облагораживающего самопожертвования. Первые подобны цветам, чей аромат приятен, хотя и мимолетен; вторые подобны драгоценному нарду, излитому из алебастрового сосуда на голову Господа.

Верховенству этих принципов давайте посвятим все наши лучшие помыслы и силы. Поступая так, мы должны перевернуть сами полюса поклонения прошлого. До сих пор люди склонялись перед идолами, камнями, насекомыми, крокодилами, золотыми тельцами — изваяниями из слоновой кости, черного дерева или мрамора, часто искусной работы, выполненными с мастерством Фидия, но все это — ложные боги. Их поклонение в будущем должно быть обращено к истинному Богу, нашему Отцу, как Он есть на небесах, и к благодетельным трудам Его детей на земле. Тогда прощайте, сиреневые песни мирских амбиций! Прощайте, тщетное желание литературного успеха или ораторского блеска! Прощайте, болезненная тяга к должности! Прощайте, мрачный, кроваво-красный призрак воинской славы! Слава и Величие могут продолжать быть, как в прошлые времена, отражением общественного мнения, — но мнения верного и стойкого, без перемен и непостоянства, озаренного двумя вечными солнцами христианской истины: любовью к Богу и любовью к человеку.

Все вещи засвидетельствуют перемену, в то время как суетные формы зла и насилия исчезнут, подобно злым духам на рассвете. Тогда счастье бедных и смиренных обретет бесчисленных друзей. Дело заключенных найдет новые голоса, образование невежественных — добрых сторонников, величие Мира — других защитников, страдания раба — новые и бьющие ключом потоки сочувствия. Тогда, наконец, Братство Человечества предстанет во всей полноте, наполняя души всех более щедрой жизнью, побуждая к делам благодеяния, побеждая языческие предрассудки страны, цвета кожи и расы, направляя суждение историка, воодушевляя стихи поэта и красноречие оратора, облагораживая человеческую мысль и поведение и вдохновляя те добрые дела, которыми мы одними достигаем вершин Истинной Славы. Добрые Дела! Такова даже сейчас Небесная Лестница, по которой ангелы восходят и нисходят, в то время как утомленное Человечество на каменных подушках тяжело спит у ее подножия.

ИЛЛЮСТРАЦИИ, УПОМЯНУТЫЕ НА СТР. 38.

Гражданская война — преступление. — Термины, описывающие гражданскую войну, используемые римскими писателями, вовлекают обе стороны в ее вину и позор. Такие фразы, как следующие, встречаются в «Фарсалии» Лукана: «civile nefas» (Кн. IV. 172); «civilis Erinnys» (IV. 187); «crimen civile» (VII. 398). Евтропий говорит: «Hinc jam bellum civile successit, exsecrandum et lacrimabile». (Brev. Hist. Rom., Кн. VI. гл. 19.) О войне между Суллой и Марием Флор говорит: «Hoc deerat unum populi Romani malis, jam ut ipse intra se parricidale bellum domi stringeret, et in urbe media ac foro, quasi harena, cives cum civibus suis gladiatorio more concurrerent. Æquiore animo utcumque ferrem, si plebeii duces, aut si nobiles, mali saltem, ducatum sceleri præbuissent; cum vero, pro facinus! qui viri! qui imperatores! decora et ornamenta sæculi sui, Marius et Sulla, pessimo facinori suam etiam dignitatem præbuerunt». (Epit. Rerum Rom., Кн. III. гл. 21.) Осуждение историка вызвано не тем, что это злодеяние среди ближних, а тем, что среди сограждан, и тем, что в нем участвовали прославленные личности. Но он беспристрастен в осуждении обеих сторон. Марий и Сулла одинаково рассматриваются как преступники. То же суждение, по-видимому, выражено в отношении Цезаря и Помпея. «Cæsaris furor atque Pompeii urbem, Italiam, gentes, nationes, totum denique qua patebat imperium, quodam quasi diluvio et inflammatione corripuit; adeo ut non recte tantum civile dicatur, ac ne sociale quidem, sed nec externum, sed potius commune quoddam ex omnibus, et plus quam bellum». (Ibid., Кн. IV. гл. 2.) Его описание того, что называлось Союзнической войной, содержит принцип, который должен одинаково осуждать все распри между родственными народами или государствами: «Sociale bellum vocetur licet, ut extenuemus invidiam; si verum tamen volumus, illud civile bellum fuit. Quippe cum populus Romanus Etruscos, Latinos, Sabinosque miscuerit, et unum ex omnibus sanguinem ducat, corpus fecit ex membris, et ex omnibus unus est. Nec minore flagitio socii intra Italiam, quam intra urbem cives rebellabant». (Ibid., Кн. III. гл. 18.)

Никакого триумфа, благодарения или праздника для завоевателя в Гражданской войне. — Валерий Максим в своей главе о Триумфах показывает, как победы в гражданской войне рассматривались в Риме. «Хотя, — говорит он, — кто-либо совершил бы выдающиеся и весьма полезные деяния для Республики в гражданской войне, он не был из-за этого провозглашен Императором; и не было декретировано никаких благодарений; и он не наслаждался триумфом или речью: потому что, как бы необходимы ни были эти победы, они всегда рассматривались как скорбные, поскольку были получены не иностранной, а отечественной кровью. Поэтому Насика и Опимий скорбно убили, один — фракцию Тиберия Гракха, а другой — Гая Гракха. Квинт Катул, после свержения своего коллеги Марка Лепида со всеми его мятежными силами, вернулся в город, выказывая лишь умеренную радость. Даже Гай Антоний, победитель Катилины, заставил своих солдат вытереть мечи, прежде чем вернуть их в лагерь. Луций Цинна и Гай Марий, после жадного питья крови граждан, не отправились немедленно к храмам и алтарям богов. Так же и Луций Сулла, который вел много гражданских войн и чьи успехи были самыми жестокими и дерзкими, во время своего триумфа, при установлении своей власти, нес в своей процессии изображения многих греческих и азиатских городов, но ни одного города, занятого римскими гражданами. Было бы прискорбно и утомительно дольше останавливаться на ранах Республики. Сенат никогда не давал лавр никому, и никто никогда не желал, чтобы он был дан ему, пока часть государства была в слезах». Эти последние слова заслуживают повторения в оригинальном тексте: «Lauream nec Senatus cuiquam dedit, nec quisquam sibi dari desideravit, civitatis parte lacrimante». (Valerius Maximus, Кн. II. гл. 8, § 7.) Флор в конце своей главы о войне с Серторием говорит, что победоносные лидеры хотели, чтобы это рассматривалось как иностранная, а не гражданская война, чтобы они могли праздновать триумф: «Victores duces externum id magis quam civile bellum videri voluerunt, ut triumpharent». (Epit. Rerum Rom., Кн. III. гл. 22.) Цезарь не праздновал триумф над Помпеем, хотя позднее он шокировал своих сограждан триумфом над сыновьями этого лидера. «Весь мир, — говорит Плутарх в своей «Жизни Цезаря», — осуждал его триумф над бедствиями своей страны и радость по поводу вещей, которые ничем нельзя было оправдать ни перед богами, ни перед людьми, кроме крайней необходимости. И это было тем более очевидно для осуждения, потому что до этого он никогда не посылал никакого гонца или письма, чтобы сообщить общественности о какой-либо победе, одержанной им в гражданских войнах, а скорее стыдился таких преимуществ». (Lives, пер. Лэнгхорна, Т. IV, стр. 387.)

Подобное суждение о состязаниях и битвах между гражданами встречается у других писателей. Аппиан, говоря о Гае Гракхе, говорит, что «все отворачивали от него лица, как от человека, оскверненного кровью гражданина». (De Bellis Civilibus, Кн. I. гл. 25.) Тот же автор, описывая триумфы Цезаря по возвращении из Африки, говорит, что «он позаботился о том, чтобы не было триумфальной надписи о его победах над римлянами, его согражданами, как о чем-то неподобающем ему самому, постыдном и дурном предзнаменовании для римского народа». (Ibid., Кн. II. гл. 101.) Мы можем проследить это чувство в «Истории» Диона Кассия. Описав победу над Катилиной, он говорит: «Сами победители сильно оплакивали потерю для Содружества таких и столь многих людей, граждан и союзников, хотя и справедливо убитых». (Hist. Rom., Кн. XXXVII. гл. 40.) Таким образом, справедливость войны не делала ее источником славы. Дион говорит, что Помпей после своего успеха над Цезарем при Диррахии «не говорил об этом хвастливо, и не украшал свои фасции лавром, чувствуя отвращение к совершению чего-либо подобного из-за победы над гражданами». (Ibid., Кн. XLI. гл. 52.) То, как он ссылается на поведение Цезаря также после битвы при Фарсале, гармонирует с другими классическими писателями. «Цезарь, — говорит он, — не посылал никакого объявления об этом народу, не желая казаться публично радующимся такой победе; поэтому он не праздновал никакого триумфа по этому поводу». (Ibid., Кн. XLII. гл. 18.) Но он придерживался иного курса в отношении своей победы над иностранцем Фарнаком, о которой он объявил в том знаменитом эпиграмматическом послании: «Veni, vidi, vici». Дион говорит: «Цезарь гордился этим больше, чем любой другой из своих побед, хотя она была не очень блестящей». (Ibid., Кн. XLII. гл. 48.) Тот же историк упоминает его триумф над сыновьями Помпея, «победив не иностранного врага, а уничтожив столь большое число граждан». (Ibid., Кн. XLIII. гл. 42.) Короны и публичные благодарения были декретированы Октавиану Цезарю после его побед над Антонием; «но, — говорит Дион, — они прямо не называли Антония и других римлян, побежденных вместе с ним, ни сначала, ни потом, как будто было правильно праздновать торжества по поводу них». (Ibid., Кн. LI. гл. 19.)

«Болтун» (The Tatler), рассматривая римский триумф, отмечает, что «он не был разрешен в гражданской войне, чтобы одна часть не была в слезах, в то время как другая издавала возгласы». (№ LXIII.) А Гудибрас в весьма примечательном отрывке использует язык, применимый ко всей гражданской войне:—

"What towns, what garrisons, might you

With hazard of this blood subdue,

Which now ye're bent to throw away

In vain untriumphable fray!"

Часть I. Песнь II. 499-502.

Международная война преступна и столь же мало достойна чести, как и Гражданская война. — Эразм нанес удар по различию, все еще сохраняющемуся среди христиан, между гражданской войной и иностранной войной. «Plato civile bellum esse putat, quod Græci gerunt adversus Græcos. At Christianus Christiano propius junctus est quam civis civi, quam frater fratri». (Erasmi Epist., Кн. XXII. Эп. 16.) Та же идея встречается у византийца Григоры: «Indecorum esse Christianis tanta cum acerbitate inter se armis certare, cum rationes sint conveniendi ad pacem et communes vires in impios vertendi». (Gregoras, Кн. X., De Alexandro Bulgaro, цитируется Гроцием, De Jure Belli ac Pacis, Кн. II. гл. 23, §8, № 3, примечание.) Даже здесь признается скорее Братство Христиан, чем Братство Человечества. Предполагая последнее, международная война становится преступной и столь же мало достойной чести, как и гражданская война. Это война между братьями.

Кто может думать о том состязании между двумя братьями Этеоклом и Полиником без отвращения? Кто стал бы присуждать славу Авелю, если бы в целях самообороны ему удалось убить своего враждебного брата Каина? Есть пьеса Бомонта и Флетчера, где два брата представлены обнажающими мечи друг на друга. Когда они наконец разлучены, к ним обращаются словами, применимыми к состязаниям народов:—

"Clashing of swords

So near my house! Brother opposed to brother!

. . . . . . . Hold! hold!

Charles! Eustace!

. . . . . But these unnatural jars,

Arising between brothers, should you prosper,

Would shame your victory"

Старший брат, Акт V. Сц. 1.

Неразумность какой-либо Истинной Славы в таком состязании ощущается всеми в наши дни, хотя были монстры или варвары, которые гордились даже кровью сородича. Мэссинджер в своей пьесе «Неестественный бой» изобразил такого персонажа. Отец и сын сражаются друг с другом. Отец побеждает. Его ликование по поводу смерти сына не похоже на то, что часто сопровождает победы христианских народов:—

"Were a new life hid in each mangled limb,

I would search and find it; and howe'er to some

I may seem cruel thus to tyrannize

Upon this senseless flesh, I glory in it,

. . . . . my falling glories

Being made up again, and cemented

With a son's blood."

Неестественный бой, Акт II. Сц. 1.

К отцу, чьи руки влажны от крови сына, обращаются так:—

"The conqueror that survives

Must reap the harvest of his bloody labor.

Sound all loud instruments of joy and triumph."

Там же.

Душа восстает против такого триумфа; но чем это отличается от триумфов войны? Просвещенная мораль нашего века еще признает, что одинаково неправильно отмечать благодарением или праздником любой кровавый успех, даже в справедливом состязании, над нашим братом-человеком.

НЕОБХОДИМОСТЬ ПОЛИТИЧЕСКИХ ДЕЙСТВИЙ ПРОТИВ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ И РАСШИРЕНИЯ РАБСТВА.

Речь на Конвенте партии вигов штата Массачусетс в Спрингфилде, 29 сентября 1847 года.

Г-н Самнер упорствовал в оппозиции к Мексиканской войне как несправедливой по характеру и ведущейся ради рабства. На собрании вигов в Бостоне, состоявшемся в Вашингтон-холле 15 сентября для выбора делегатов на Ежегодный конвент штата, он представил следующие Резолюции.

«Решено, что война агрессии, завоевания и грабежа является национальным преступлением несомненной жестокости, которое хорошие граждане должны стремиться предотвратить и остановить неустанными усилиями».

«Решено, что такая война становится вдвойне ненавистной, когда жажда завоеваний разжигается и стимулируется страстью к расширению рабства и укреплению Рабовладельческой власти».

«Решено, что нынешняя война с Мексикой неконституционна по происхождению, несправедлива по характеру и отвратительна по цели, и что уважение к Конституции, которая нарушается, к Союзу, который находится под угрозой, к жизням невинных людей, тщетно принесенных в жертву, к принципам справедливости, бесцеремонно попранным, и к истинной чести страны, запятнанной, должно побудить нас противостоять с бескомпромиссной серьезностью дальнейшей трате национальных средств в целях агрессии и призвать к выводу наших войск в пределах признанных границ Соединенных Штатов».

«Решено, что мы неизменно выступаем против аннексии любой территории к этому Союзу, будь то непосредственно путем завоевания или косвенно в качестве оплаты расходов на войну; но если дополнительная территория будет навязана нам, или приобретена путем покупки, или любым другим способом, тогда мы потребуем, чтобы там не было ни рабства, ни принудительного труда, иначе как в качестве наказания за преступление».

Г-н Самнер, достопочтенный Ч. Ф. Адамс и Дж. С. Элдридж выступили в поддержку Резолюций; достопочтенный Джеймс Т. Остин и Уильям Харден — против них. Они были окончательно отложены в сторону. Виги Бостона не хотели связывать себя этими принципами. Имя г-на Самнера было поставлено во главе большой делегации, назначенной собранием.

Конвент собрался в Спрингфилде 29 сентября 1847 года и организовался со следующими должностными лицами: достопочтенный Джордж Эшман из Спрингфилда — президент; Джон К. Грей из Бостона, Томас Эмерсон из Южного Рединга, Джеймс Х. Дункан из Хаверхилла, Дж. Т. Бакингем из Кембриджа, Сэмюэл Вуд из Графтона, Джеймс Уайт из Нортфилда, Теодор Хинсдейл из Литчфилда, Уильям Портер из Ли, Трумэн Кларк из Уолпола, Джон А. Шоу из Бриджуотера и Сэмюэл Осборн из Эдгартауна — вице-президенты; Джон П. Патнэм из Бостона, Лайнус Б. Коминс из Роксбери, Чарльз Р. Трейн из Фрамингема и С. Х. Дэвис из Вестфилда — секретари.

Г-н Уэбстер присутствовал и обратился к Конвенту, в основном по поводу Мексиканской войны. Среди Резолюций, принятых Конвентом, была одна, рекомендующая его в качестве кандидата в Президенты Соединенных Штатов. Пока Резолюции находились на рассмотрении, следующая была предложена в качестве поправки достопочтенным Джоном Г. Пэлфри.

«Решено, что виги Массачусетса не будут поддерживать никого на должности Президента и Вице-президента, кроме тех, кто известен своими действиями или заявленными мнениями как противник расширения рабства».

Эта Резолюция стала результатом конференции среди наиболее серьезных членов-аболиционистов, с которыми действовал г-н Самнер, в надежде сделать оппозицию расширению рабства политическим тестом на следующих президентских выборах. Она была поддержана в речах г-ном Пэлфри, достопочтенным Ч. Ф. Адамсом, г-ном Самнером, достопочтенным Уильямом Дуайтом и достопочтенным Чарльзом Алленом и была встречена оппозицией со стороны достопочтенного Роберта К. Уинтропа и достопочтенного Джона К. Грея. По вопросу было проведено голосование, и Резолюция была объявлена отклоненной.

Г-н Самнер выступил следующим образом.

Г-н Президент, — уже поздно, и мне жаль злоупотреблять нежелающим вниманием. Важность дела — мое оправдание. Вопрос в том, как нам выразить нашу оппозицию расширению рабства? Здесь отрадно знать, что не может быть никакого смущения из-за конституционных сомнений. Не предлагается вмешиваться в рабство в каком-либо конституционном оплоте или затрагивать какой-либо так называемый компромисс Конституции. Принимая принцип, так часто провозглашаемый нашими южными друзьями, что рабство — это местный институт, черпающий свою жизненную силу из муниципальных законов штатов, в которых оно существует, мы торжественно утверждаем, что власть Нации, Конгресса, Севера, так же как и Юга, не должна использоваться для его расширения, и что это проклятие не должно быть насаждено ни на какой территории, приобретенной в будущем.

Разве не странно, г-н Президент, что мы, в этот девятнадцатый век христианской эры, в стране, чей героический устав провозглашает, что «все люди созданы равными», под Конституцией, одной из чьих прямых целей является «обеспечение благ свободы», — разве не крайне странно, что мы должны быть заняты сейчас рассмотрением того, как лучше предотвратить открытие новых рынков для человеческой плоти? Рабство, уже изгнанное из далеких деспотических государств, ищет убежища здесь, у алтарей Свободы. Единственная в компании наций, наша страна берет на себя роль защитника этого ненавистного института. Далеко на Востоке, у «врат дня», у священных вод Ганга, в изнеженной Индии, рабство осуждено; в Константинополе, царственной резиденции могущественнейшей магометанской империи, где варварство все еще смешивается с цивилизацией, османский султан клеймит его стигмой неодобрения; Варварийские государства Африки превратились в аболиционистов; от необразованного правителя Марокко исходит декларация его желания, запечатленная в формальных терминах договора, чтобы само имя рабства могло исчезнуть из умов людей; и только недавно от Бея Туниса исшел тот благородный акт, которым, «во славу Божию и чтобы отличить человека от скотского творения», — я цитирую его собственные слова, — он декретировал его полную отмену во всех своих владениях. Пусть христианская Америка учится у этих презираемых магометан. Боже упаси, чтобы наша Республика — «наследница всех веков, в передовых рядах времени» — приняла заново варварство и жестокость, от которых они отреклись или которые осудили!

Раннее поведение наших отцов при формировании Конституции должно быть нашим руководством сейчас. По первоначальному предложению Джефферсона, впоследствии поддержанному и измененному другими, в фундаментальный закон Северо-Западной территории была введена оговорка, согласно которой рабство было навсегда исключено из этого обширного региона. Этот акт мудрости и справедливости является источником процветания и гордости для миллионов, живущих под его влиянием. И будем ли мы менее верны Свободе, чем авторы того документа? Их духи поощряют нас в преданности этому делу. С побуждениями от их примера может должным образом смешаться свидетельство, данное тем евангелистом Свободы, Лафайетом, который, хотя и родился на иностранной почве, уже благодаря усердным трудам, крови, пролитой за наше дело, дружбе Вашингтона, благодарности каждого американского сердца, зачислен в число наших патриотов и отцов. Его мнения о рабстве теперь заново открыты миру. Из пера филантропа Кларксона мы узнаем, что его любезная натура была особенно возбуждена даже при его упоминании. «Он был настоящим джентльменом, — говорит Кларксон, — и обладал мягкими и нежными манерами. Я видел, как он выходил из себя, но никогда, кроме тех случаев, когда темой было рабство». Мысль о нем в земле, которую он помог искупить, беспокоила его так, что он воскликнул Кларксону: «Я никогда не обнажил бы свой меч за дело Америки, если бы мог представить, что тем самым основываю землю рабства». Должны ли мы, кого его меч помог освободить, теперь основать новую землю рабства?

Предлагается, чтобы Миссурийский компромисс был применен к любой территории, приобретенной у Мексики, — иными словами, чтобы все к югу от параллели 36° 30' было посвящено рабству. Знаете ли вы, сэр, что эта линия, столь печально известная в нашей истории, почти точно соответствует параллели Алжира, некогда главного центра Белого Рабства? Это подходящая параллель, чтобы отметить столь позорную границу. Пусть она называется Алжирской линией. В настоящее время не может быть никаких компромиссов. Компромисс с рабством — это измена Свободе и Человечеству. Это также измена Конституции. С каждым новым расширением рабства свежая сила придается тому политическому влиянию, чудовищному порождению рабства, известному как Рабовладельческая власть. Это влияние, больше, чем любое другое при нашем правительстве, расстроило наши институты. К нему можно проследить все большие беды, которые постигли страну, различные опасности для Конституции. Миссурийский компромисс, аннексия Техаса, война с Мексикой — лишь образцы бед от Рабовладельческой власти. Это древняя басня, что извержения Этны были вызваны беспокойными движениями гиганта Энкелада, заключенного внизу. Когда гигант поворачивался на бок, или вытягивал свои конечности, или боролся, сознательная гора извергала пламя, раскаленные угли и огненную лаву, неся разрушение и ужас тем, кто жил на ее плодородных склонах. Рабовладельческая власть — это Заключенный Гигант нашей Конституции. Он там ограничен и связан. Но его постоянные и напряженные борьбы вызывали и всегда будут вызывать извержения зла, по сравнению с которыми пламя, раскаленные угли и огненная лава тривиальны и преходящи. Лик Природы может быть опален, земля может быть поражена бесплодием, деревни могут быть сметены потоками пламени, и целые семьи погребены заживо в ее горящей гробнице; но все эти беды малы по сравнению с глубоким, непреходящим, невыразимым проклятием от акта национального зла.

Давайте же дадим обет, в торжественной форме, объединенными усилиями сдерживать это разрушительное влияние, по крайней мере, в его первоначальных конституционных границах. Давайте любой ценой предотвратим расширение рабства и рост Рабовладельческой власти. Наша оппозиция должна продолжаться прямо, не оглядываясь назад:—

"Like to the Pontic sea,

Whose icy current and compulsive course

Ne'er feels retiring ebb, but keeps due on

To the Propontic and the Hellespont."

В этом состязании мы можем заимствовать у древнего грека, который, когда ему отрубили руки, сражался культями и даже зубами. Мы можем заимствовать у нашей партии в ее защите Тарифа. Мы можем заимствовать у самих рабовладельцев, которые едины и бескомпромиссны в своем нечестивом деле. Давайте бороться за Свободу, как они борются за рабство. Давайте сплотимся под нашим белым павильоном, с его трофеями Справедливости, Свободы и Человечества, так же восторженно, как они собираются под своим черным флагом, изображенным с кнутами, цепями и кандалами.

Это подводит меня прямо к вопросу: как нам сделать нашу оппозицию ощутимой? Как она может стать жизненно важной и осязаемой? В нынешнем случае мы можем только заявить о нашем курсе. Но это должно быть на языке, сурово выражающем нашу решимость. Будет недостаточно просто выдвинуть мнения в хорошо сформулированной фразе и добавить еще другие резолюции к пустым словам, которые перешли в лимб вещей, потерянных на земле. Мы должны придать нашим мнениям ту остроту и силу, которые они могут иметь только от заявленной решимости придерживаться их во все времена. Мы должны донести их до избирательной урны и привести наших кандидатов к их стандарту. Недавняя конституция Луизианы, чтобы воспрепятствовать дуэлям, лишает всех участвующих в дуэли права занимать какую-либо гражданскую должность. Виги Массачусетса, насколько это в их силах, должны вынести аналогичный приговор о дисквалификации всем, кто не известен как противник расширения рабства.

Рабовладельческой властью четко провозглашается, что никто не может получить ее поддержку, если он известен как противник расширения рабства. Предложенный здесь вопрос мы должны принять. Это долг перед нашим характером искренности. Это покажет, что мы серьезны, и, поступая так, мы помогаем сдержать тот тиранический дух, который до сих пор запугивал политиков — я не скажу народ — Свободных Штатов. Тем, кто сейчас слишком готов к роли Великого Компромиссника по вопросу, который не допускает компромисса, это будет предупреждением, что они не могут ожидать от нас никакой поддержки на высокую должность. Нашим девизом должно быть: «Принципы, и только те, кто будет их поддерживать».

Я настаиваю на этом курсе в настоящий момент из глубокого убеждения в его важности. И будьте уверены, сэр, каково бы ни было окончательное решение этого Конвента, здесь сегодня есть многие, кто никогда не окажет поддержку ни одному кандидату в Президенты или Вице-президенты, который не известен как противник расширения рабства, даже если он только что получил сакраментальное помазание «регулярной номинации». Мы не можем сказать с отвратительной моралью: «Наша партия, права она или нет». Прошло время, когда джентльмены могут ожидать введения среди нас лагерной дисциплины. Лояльность принципу выше лояльности партии. Первое — это небесное чувство, от Бога: другое — устройство этого мира. Далеко над любым мерцающим светом или боевым фонарем партии находится вечное солнце Истины, в чьих лучах лежат обязанности людей.

ПОКОЙНЫЙ ГЕНРИ УИТОН.

Статья в Boston Daily Advertiser, 16 марта 1848 года.

Смерть такого человека, как г-н Уитон, естественно привлекает внимание — даже в этот период погребального мрака, когда Ангел Смерти осенил всю страну своими крыльями. Он был долго и широко известен в официальных отношениях, многие годы посвятив службе своей стране, всегда прилежный в литературе и юриспруденции, прославленный как дипломат и толкователь Права Наций — с частным характером, столь чистым, что заставляет нас забыть при его созерцании общественные добродетели, которыми была возвышена его жизнь.

Он скончался после непродолжительной болезни, сопровождавшейся заболеванием мозга, в субботу вечером, 11 марта 1848 года, в Дорчестере. В тот день останки Джона Куинси Адамса, который, будучи Президентом Соединенных Штатов, первым выдвинул г-на Уитона на дипломатическое место на службе своей стране, — после долгой процессии через скорбящие города и селения от Капитолия, который был сценой его триумфальной смерти, — были доставлены к месту их последнего упокоения в соседнем городе Куинси. Верный друг и слуга таким образом рано последовал за своим почтенным вождем в общение другого мира.

Основные обстоятельства жизни г-на Уитона могут быть кратко изложены. Он родился в Провиденсе 27 ноября 1785 года и был выпускником Брауновского университета в 1802 году. После допуска к адвокатуре он посетил Европу, особенно Континент, где его ум так рано проникся теми вкусами, которые занимали так много его поздних лет. Через некоторое время после своего возвращения, не находя особого стимула продолжать юридическую практику в Провиденсе, он переехал в Нью-Йорк. Это было в 1812 году. Здесь он стал редактором важного журнала «The National Advocate» — газеты, впоследствии слившейся с «The Courier and Inquirer». Его опыт в этом качестве завершился 15 мая 1815 года. Как журналист, он считается неизменно осмотрительным, благопристойным и способным в то время, когда страшные испытания войны, в которой участвовала страна, добавляли ответственности к его положению.

Его труды в качестве редактора не отчуждали его от права. Около этого периода он стал на короткое время одним из судей Морского суда, трибунала, ныне лишенного своего былого достоинства. В 1815 году он выступил автором трактата по юриспруденции. Это был «Дайджест Закона о морских захватах и призах». В судебных расследованиях, связанных с отправлением Законов Войны — все еще поддерживаемых христианским миром, — такой трактат был естественно весьма практически полезен. Он также может претендовать на пальму первенства как одно из самых ранних юридических произведений нашей страны. И, действительно, он не был лишен бескорыстной похвалы иностранных наций. Г-н Редди из Эдинбурга в своем недавнем труде по Морскому международному праву говорит: «Хотя его нельзя строго назвать ценным дополнением к юридической литературе Британии, нам доставляет большое удовольствие записать наше мнение, что по уровню знаний и методической организации он значительно превосходит любой трактат по этому разделу права, который ранее появлялся на английском языке». Ни один американский вклад в юриспруденцию столь ранний, как 1815 год, не получил такой заметной похвалы за рубежом. Кент и Стори тогда еще не создали те труды, которые обеспечили им нынешнее право собственности на европейскую славу.

В 1816 году он стал Репортером Верховного суда Соединенных Штатов, каковую должность занимал до 1827 года. Его Отчеты состоят из двенадцати томов и воплощают то, что можно назвать золотыми суждениями нашего Национального Судопроизводства из уст Маршалла, Ливингстона, Вашингтона, Томпсона и Стори.

Время г-на Уитона не было поглощено этими официальными обязанностями. Он много занимался практикой своей профессии. Его имя фигурирует в качестве адвоката в важных делах в Вашингтоне. Он был редактором различных английских юридических книг, переизданных в этой стране с ценными примечаниями. По нескольким литературным поводам он произносил речи выдающегося достоинства. Одна из них, в 1820 году, перед Историческим обществом Нью-Йорка, затрагивает его любимую тему, с которой его имя теперь так прочно связано, — Право Наций; другая, в 1824 году, на открытии Нью-Йоркского Атенеума, делает беглый обзор американской литературы. В 1826 году он опубликовал свою «Жизнь» того великого юриста Уильяма Пинкни. Также известно, что в течение всего этого периода он был частым автором «North American Review».

И эти накопленные труды, литературные и юридические, не удержали его от других служб. Он был членом Законодательного собрания Нью-Йорка, а в 1821 году занимал место в Конвенте, который пересмотрел Конституцию этого штата. В 1825 году он был включен в комиссию по пересмотру статутов Нью-Йорка. Это была первая попытка любого штата, исповедующего Общее право, свести свое разрозненное и диффузное законодательство к единству кодекса. Таким образом, его имя связано с одним из самых важных ориентиров в американском праве.

Все эти обязанности и призвания он оставил летом 1827 года, когда вступил на дипломатическую службу, которая открыла перед ним новую карьеру полезности. Именно тогда он стал Поверенным в делах в Копенгагене, где продолжал службу до 1835 года, когда был переведен Президентом Джексоном в Берлин в качестве Постоянного министра. В 1837 году он был возведен Президентом Ван Бюреном в ранг Чрезвычайного посланника и Полномочного министра при том же дворе. 22 июля 1846 года он имел прощальную аудиенцию у Короля Пруссии, будучи отозванным Президентом Полком. Этот долгий срок службы прошел за границей с перерывом на короткий период в 1834 году, когда он посетил свою страну в отпуске.

В течение этой длительной карьеры в иностранных странах, будучи обремененным ответственными переговорами, он не потерялся в трудах должности или в соблазнах придворной жизни. Он всегда был студентом. В Копенгагене он подготовил свою «Историю северян, или датчан и норманнов, с древнейших времен до завоевания Англии Вильгельмом Нормандским». Она была опубликована в 1831 году как в Англии, так и в Америке. В 1844 году она была значительно расширена и переведена на французский язык. Во время своей смерти он был занят подготовкой другого издания. В 1838 году он внес вклад в Эдинбургскую кабинетную библиотеку частью томов под названием «Скандинавия». Этими трудами он заслужил почетное место среди наших исторических писателей. Его «История северян» предшествовала по времени произведениям Бэнкрофта и Прескотта, которые с тех пор достигли такой известности.

От литературы он перешел снова к юриспруденции, где одержал свои самые верные триумфы. Его «Элементы международного права» появились в Лондоне и Соединенных Штатах в 1836 году, а затем в 1846 году, значительно расширенные. За этим последовала «История права наций в Европе и Америке, с древнейших времен до Вашингтонского договора», которая впервые появилась на французском языке в Лейпциге в 1841 году под названием «Histoire des Progrès du Droit des Gens en Europe depuis la Paix de Westphalie jusqu'au Congrès de Vienne, avec un Précis Historique du Droit des Gens Européen avant la Paix de Westphalie». Это было первоначально написано для премии, предложенной Французским институтом. Предложенный вопрос был: «Quels sont les progrès qu'a fait le droit des gens en Europe depuis la Paix de Westphalie?». Для г-на Уитона было смело и почетно рискнуть обсуждением столь великого предмета на иностранном языке. Греческий язык Цицерона вызывал восхищение риторов на Родосе и в Афинах, а французский язык Гиббона гармонировал с его собственным напыщенным английским стилем; но г-н Уитон, будь то на французском или английском, хвалим содержанием, а не манерой. По этой причине он был в невыгодном положении перед отполированным французским трибуналом. Его усилие получило то, что называлось «mention honorable»; но премия была присуждена молодому французу, чье произведение никогда не увидело свет. Беспристрастное общественное мнение присудило нашему соотечественнику другую премию, более чем академическую. Тот же труд на английском языке, значительно расширенный, теперь является авторитетом.

Помимо этих классических трактатов, г-н Уитон опубликовал способное и тщательное «Исследование обоснованности права посещения и досмотра», особенно в том виде, как оно недавно предъявлялось Великобританией. Здесь он поддержал взгляды американского правительства. Признанный вес его мнения в науке права придал его выводам командное влияние.

По его недавнему возвращению в эту страну он был встречен со многими проявлениями уважения, как публичными, так и частными. Где бы он ни появлялся, он был желанным гостем. На последнем выпуске Брауновского университета он выступил с Речью перед обществом Фи Бета Каппа. Его темой была Германия. Различные сферы мысли и поведения, которые были успешно заняты «многогранным» умом этой страны, были обрисованы с исключительной способностью. Его голос был слаб, и, когда он говорил, большое количество аудитории приближалось к кафедре, заполняя прилегающие проходы и стоя в почтительном внимании, чтобы они могли следить за его ученой речью.

Таковы были важные и разнообразные труды его ценной жизни. Без каких-либо случайных пособий судьбы или особой благосклонности он достиг выдающегося места в цивилизованном мире. В силу своей должности он жил как равный среди знати и принцев, в то время как его редкие дарования открывали ему по желанию братства науки и знания. И все же его качества не были качествами придворного. И никакое ниспосланное небесами красноречие не придавало огня его разговору или стилю. Оба были простыми, серьезными, сдержанными, как и его манеры, привлекательными скорее ясностью и содержанием, чем блеском или остротой.

Его карьера за рубежом в качестве Дипломата была одной из самых долгих в нашей истории — длиннее даже, чем у Джона Куинси Адамса. Ему не выпало счастья приложить свое имя к какому-либо договору, подобному договору 1783 года, который признал нашу Независимость, или договору Гента 1814 года, который восстановил мир Англии и Соединенным Штатам. Но его длительный срок службы был заполнен чередой мудрых и верных трудов, которые принесли неоценимое добро его собственной стране, в то время как они запечатлели его характер в общественном сознании Европы. Его переговоры с Данией были важны. Еще важнее было его тщательное управление нашими национальными интересами в связи с Германским таможенным союзом. Помимо этих заметных актов, с которыми все знакомы, существует его долгая и постоянная переписка с Государственным департаментом в Вашингтоне, которая известна сравнительно немногим, хотя и обладает исключительным достоинством.

В отличие от многих американских посланников, он имел обыкновение посредством регулярных достоверных сообщений держать правительство на родине в курсе положения дел в иностранных государствах, как он его наблюдал. Все вопросы, которые занимали видное место в жизни континентальных стран во время его пребывания за границей, в особенности те два спора, известные как бельгийский вопрос и египетский вопрос, которые, казалось, на некоторое время наполнили небосвод Европы «зловещими предзнаменованиями», обсуждались в этих депешах с поучительной полнотой. Их можно найти в архивах его миссии и в Государственном департаменте в Вашингтоне, «зарегистрированными в Капитолии», где их будут изучать будущие историки.

Его знакомство с международным правом, обусловленное его положением дипломата, было подкреплено зрелым и тщательным изучением. К этому его подготовила адвокатская практика, влияние которой можно заметить в некоторых его трудах. Он в равной степени владел как его теорией, так и его диалектикой. В Берлине ему довелось защищать права послов против вредной практики, установленной или признанной прусским правительством. Все, кто читал его статью по этому случаю, подтвердят силу и остроту его неопровержимых доводов. Странно, что эта задача легла на плечи американского посланника! Странно, что привилегии послов нашли своего защитника в лице гражданина из-за океана! Его защита привлекла внимание дипломатического корпуса в Европе. Копии были разосланы в различные суды, где, насколько я понимаю, она обсуждалась и в целом, если не повсеместно, была одобрена.

Будучи по праву выдающимся дипломатом-практиком, его труды приобрели новую ценность благодаря положению их автора, в то время как его официальный ранг, в свою очередь, получил поддержку благодаря его трудам. Это был единственный пример в наш век, возможно, единственный случай со времен Гроция, когда выдающийся дипломат был одновременно и толкователем международного права. Поэтому его труды принимаются с особым уважением. Они уже стали авторитетными источниками. Именно так их рассматривают два британских автора, появившиеся с тех пор в этой области, г-н Мэннинг и г-н Редди. Первый в своих превосходных «Комментариях» называет труд г-на Уитона «Элементы международного права» «безусловно, лучшей элементарной книгой по данной теме, которая существует»; в то время как г-н Редди заявляет, что «этот труд, хотя и не британского автора, был, безусловно, на момент своей публикации самым способным и научным трактатом по международному праву, появившимся на английском языке». Признано, что его метод превосходит методы Мартенса, Читти, Шмальца или Клюбера.

Нельзя отрицать, что два его труда в этой области примечательны скорее тщательностью изложения и систематизацией, нежели той элегантностью, яркостью или свободой дискуссии, которые пленяют читателя. Его «Элементы» дают лучший из представленных до сих пор обзор международного права, практически проиллюстрированный на примере судебных решений Англии и Соединенных Штатов, а также недавней дипломатии. Но нам недостает в них полноты и разнообразия иллюстраций, которые характеризуют некоторых более ранних авторов, и особенно того доброжелательного настроя, который так постоянно привлекает нас в Ваттеле. «История», которая впервые появилась на французском языке, не менее важна, чем «Элементы». Здесь он чувствует себя более уверенно. Этот труд заполняет нишу, никогда ранее не занятую в литературе на английском языке, если вообще в литературе на каком-либо языке. Для всех изучающих юриспруденцию, более того, для всех изучающих историю, которые возвышаются над войнами и битвами до принципов, являющихся одновременно причиной и следствием событий, этот отчет о прогрессе международного права служит важным руководством.

Если бы жизнь г-на Уитона продлилась дольше, он счел бы своей обязанностью, исполняя недавно принятую должность лектора по гражданскому (римскому) и международному праву в Гарвардском университете, вновь исследовать это обширное поле. Какие еще плоды он мог бы собрать, сейчас невозможно оценить. Он так и не приступил к этим трудам. Жнец был убран прежде, чем он начал использовать серп.

Такова была его жизнь — прожитая не без заслуженной чести на родине и за рубежом. В этих двух великих областях деятельности, истории и международном праве, он является одним из наших американских первопроходцев. Благодаря ему литература и юриспруденция нашей страны получили признание в иностранных землях:—

«И реки вспять потекут к своим истокам».

Другие, возможно, преуспели больше в высоком искусстве истории; но ни один американский историк, подобно ему, не достиг европейской известности как писатель по международному праву; и ни один другой американский писатель по этой последней великой теме не был признан за рубежом как историк. Он был членом Французского института; и я не могу забыть, что во время его принятия вопрос, столь почетный для его двойной славы, рассматривался покойным бароном Дежерандо, юристом и филантропом: следует ли принять его в секцию истории или юриспруденции. В конечном итоге он был приписан к последней. Прескотт и Бэнкрофт принадлежат к первой.

Именно как толкователь публичного международного права его имя будет наиболее широко почитаемо. В ходе прогресса христианской цивилизации многие правила, ныне поддерживаемые ученой тонкостью или беспрекословным подчинением, формирующие общественные дела наций, уйдут в прошлое. Институт войны с его сложным кодексом, ныне санкционированный и узаконенный нациями как надлежащий способ урегулирования их споров, уступит место какому-то менее сомнительному арбитражу. Но глубокий интерес всегда будет вызывать труды тех великих мастеров, которые трудились, чтобы объяснить, продвинуть и усовершенствовать ту систему, которая, хотя и несовершенная, помогала удерживать великое христианское содружество в узах мира. Среди них место г-на Уитона является выдающимся. Его имя уже вписано на одну скрижаль с именами Гроция, Пуфендорфа и Ваттеля.

Было бы неправильно завершить эту несовершенную дань уважения без возобновленного свидетельства чистоты его жизни. С юности до старости его карьера была отмечена честностью, умеренностью, бережливостью, скромностью, трудолюбием. Его тихие, лишенные показного блеска манеры были достойными спутниками его добродетелей. Его лицо, которое замечательно сохранено на портрете работы Хили, имело выражение вдумчивости и покоя. Ни положение, ни слава не сделали его гордым. Он держался с безмятежной простотой в присутствии королей. В светском кругу, когда он говорил, все приближались, чтобы слушать — уверенные, что сказанное им будет мудрым, терпимым и добрым.

СОЮЗ ЛЮДЕЙ ВСЕХ ПАРТИЙ ПРОТИВ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ И РАСШИРЕНИЯ РАБСТВА.

Речь перед массовым съездом в Вустере, 28 июня 1848 года.

Попытка установить политический критерий в партии вигов в противовес расширению рабства провалилась; но антирабовладельческие настроения были постоянно активны. Те, кто сотрудничал в этом движении, были объявлены возмутителями спокойствия и в конечном итоге получили эпитет, часто применяемый с сарказмом, который можно считать их высшей похвалой. Их называли «вигами совести» в отличие от «хлопковых вигов». Спор продолжался в газетах, а также в законодательном собрании штата Массачусетс. Курс двух великих политических партий привел к окончательному разрыву.

Генерал Касс, отказавшийся от «Оговорки Уилмота», которую он когда-то поддерживал, был выдвинут демократами в качестве их кандидата на пост президента. Генерал Тейлор, который был крупным рабовладельцем, был выдвинут вигами без какой-либо платформы. Казалось невозможным для лиц, искренне выступающих против рабства, поддержать кого-либо из них. Уже в Нью-Йорке значительная часть Демократической партии, известная как «барнбернеры» (поджигатели амбаров), отказалась поддержать генерала Касса и выдвинула Мартина Ван Бюрена, приняв в то же время резолюции, утверждающие право Конгресса запрещать рабство на территориях и призывающие к осуществлению этого права.

При выдвижении генерала Тейлора достопочтенный Чарльз Аллен и достопочтенный Генри Уилсон из Массачусетса, делегаты Национального конвента, оба отказались поддержать кандидата. Это стало сигналом к движению. Был издан призыв к созыву конвента для основания новой партии. Его подписали г-н Самнер и те, с кем он обычно действовал. Это было началом отдельной организации «Партии свободной земли» в Массачусетсе, которая впоследствии выросла в Республиканскую партию. Призыв, который был широко подписан, завершался приглашением «сограждан по всему Содружеству, которые выступают против выдвижения Касса и Тейлора, встретиться на конвенте в Вустере в среду, 28-го числа текущего июня, чтобы предпринять шаги, которые потребует случай, в поддержку принципов, которым они привержены, и сотрудничать с другими свободными штатами в конвенте для этой цели». Будет замечено, что людей призывали поддержать принципы, а также сотрудничать со свободными штатами в целом в этом деле. Отклик был быстрым и восторженным. Около пяти тысяч человек собрались в Вустере, движимые враждебностью к рабству. Сити-холл оказался недостаточно велик, и взволнованная толпа перешла на Коммон, где их призвал к порядку Александр Девитт из Оксфорда. Сэмюэл Ф. Лайман из Нортгемптона был избран временным председателем, а У. С. Робинсон из Лоуэлла — временным секретарем. Комитет, председателем которого был достопочтенный Э. Л. Киз из Дедема, представил следующий список должностных лиц: достопочтенный Сэмюэл Хор из Конкорда — президент; Дэвид Херд из Уэйленда, Алансон Гамильтон из Норт-Брукфилда, Джозеф Л. Ричардсон из Медуэя, доктор С. Г. Хау из Бостона, Джон Уэллс из Чикопи, Джозеф Стивенс из Уорика и Р. П. Уотерс из Сейлема — вице-президенты; Уильям С. Робинсон из Лоуэлла, Уильям А. Уоллес из Вустера, Аллен Шепард из Ашленда, Уильям А. Арнольд из Нортгемптона — секретари. По предложению достопочтенного С. К. Филлипса из Сейлема был назначен комитет для составления обращения и резолюций, состоящий из г-на Филлипса, Эрастуса Хопкинса из Нортгемптона, Д. У. Элворда из Гринфилда, М. М. Фишера из Медуэя, А. К. Спунера из Бостона, А. Бэнгса из Спрингфилда и Э. Роквуда Хора из Конкорда.

Первым перед конвентом выступил Сэмюэл Хор, заняв председательское место, затем Чарльз Аллен, Генри Уилсон, Абрахам Пейн из Род-Айленда, Чарльз Харт из Род-Айленда, Дж. К. Вудман из Мэна, Амаса Уокер, Лотт Пул, Джошуа Ливитт, Льюис Д. Кэмпбелл из Огайо, Джошуа Р. Гиддингс из Огайо, Дж. К. Лавджой, Чарльз Фрэнсис Адамс, Чарльз Самнер, Эдвард Л. Киз и Э. Роквуд Хор. Речи были серьезными и решительными, и они были встречены в соответствующем духе. Ни одно великое движение никогда не проявляло в начале больше характера и силы. Оно началось правдиво и сильно.

Все ораторы объединились в отречении от старых партийных связей. Никто не сделал это лучше, чем Ч. Ф. Адамс, который завершил свои замечания словами: «Забывая то, что позади, я предлагаю нам стремиться вперед к высокому призванию нашего нового занятия; и, сограждане, какова бы ни была судьба ваша или моя, все, что я могу сейчас добавить, — это повторить слова того, с кем я горжусь тем, что был связан: «Тонуть или плыть, жить или умереть, выжить или погибнуть» — идти вместе со свободами моей страны — мое твердое решение». На эти слова г-н Самнер сослался в начале своей речи.

Господин председатель и сограждане:

В конце дня, наполненного волнующим интересом и полного лучших предзнаменований, я чувствую, что могу мало что добавить к тому, что вы уже слышали. Что я могу сказать такого, что подкрепило бы великое дело, столь успешно рекомендованное моим другом из Огайо [г-ном Гиддингсом] и, наконец, моим другом [г-ном Адамсом], который только что говорил с голосом Американской революции на устах? Одно я, по крайней мере, могу сделать: я могу присоединиться к ним в отречении от партийных отношений, столь явно несовместимых с поддержкой свободы. Они были вигами; и я тоже был вигом, хотя и «не ультравигом». Я был вигом, потому что думал, что эта партия представляет моральные чувства страны — что это партия человечности. Она перестала поддерживать этот характер. Она больше не представляет моральные чувства страны. Это не партия человечности. Партия, которая отрекается от своих чувств, должна ожидать, что от нее отрекутся. В предстоящем состязании я хочу, чтобы было понятно, что я принадлежу к партии свободы — к той партии, которая опирается на Декларацию независимости и Конституцию Соединенных Штатов.

События, в которых мы сейчас участвуем, напоминают один эпизод французской истории. Поздно ночью в Версале придворный Людовика XVI, проникнув в спальню своего господина и разбудив его от сна, сообщил известие, полное судьбоносного значения, о том, что народ Парижа, страдая от несправедливости и лжи, восстал во всей своей мощи и после ожесточенной схватки с наемными войсками разрушил Бастилию. Несчастный монарх, повернувшись на своем ложе, сказал: «Это бунт». «Нет, сир, — ответил честный придворный, — это революция». И таково наше движение сегодня. Это революция — не начинающаяся с разрушения Бастилии, но предназначенная закончиться только свержением тирании, мало чем отличающейся по суровости и дерзости от той, что поддерживала Бастилию во Франции, — я имею в виду рабовладельческую власть нашей страны. Не пугайтесь этого сравнения. Я не намерен проявлять недоброжелательность к рабовладельцам, многие из которых, несомненно, гуманны и честны. Таким же был и Людовик XVI; и все же он поддерживал Бастилию с невыразимыми ужасами ее подземелий, где человеческие существа были брошены в компанию жаб и крыс.

Под рабовладельческой властью я понимаю то объединение лиц, или, возможно, политиков, чьим движущим принципом является увековечение и расширение рабства, а также продвижение интересов рабовладельцев. Что такое объединение существует, видно из нашей истории. Оно проявляется в самой мягкой и, возможно, наименее оскорбительной форме в чрезмерной доле должностей, занимаемых рабовладельцами согласно Национальной конституции. Еще хуже это проявляется в череде актов, посредством которых национальное правительство было проституировано в угоду рабству. Помня о Миссурийском компромиссе с его санкционированием рабства, помня об аннексии Техаса с ее мошенничеством и беззаконием, помня также о войне против Мексики, самой по себе великом преступлении, где жены и сестры были вынуждены оплакивать безвременно погибших сыновей, мужей и братьев, — когда эти вещи, темные, мрачные, чудовищные, встают перед нами, можем ли мы не заклеймить их несомненный источник как тиранию, столь же ненавистную, как та, что поддерживала Бастилию? Рабовладельческая власть — вот преступник.

Это объединение неизвестно Конституции; более того, оно существует вопреки этому документу и записанным мнениям, постоянно высказываемым его основателями. Конституция была венчающим трудом людей, которые дали нам Декларацию независимости. Она была установлена для того, чтобы увековечить в органическом законе те права, которые провозгласила Декларация и которые обеспечил меч Вашингтона. «Мы считаем самоочевидными следующие истины: что все люди созданы равными; что они наделены своим Творцом определенными неотъемлемыми правами; что среди них — жизнь, свобода и стремление к счастью». Таковы выразительные слова, которые наша страна взяла на свои уста, когда впервые заявила о своем месте среди наций земли. Это были ее крещальные обеты. И преамбула Конституции возобновляет их, когда провозглашает свои цели, среди прочего, «утвердить правосудие, обеспечить общее благосостояние и обеспечить блага свободы для нас и нашего потомства». Заметьте: не утверждать несправедливость, не содействовать благосостоянию класса или немногих рабовладельцев, а общее благосостояние; не поощрять проклятие рабства, а обеспечить блага свободы. И заявленные мнения отцов-основателей были во всем в гармонии с этими двумя хартиями. «Я могу только сказать, — говорил Вашингтон, — что нет человека, живущего на свете, который желал бы более искренне, чем я, увидеть принятие плана по отмене рабства; но есть только один надлежащий и эффективный способ, которым это может быть достигнуто, и это — законодательная власть; и в этом, насколько хватит моего голоса, никогда не будет недостатка». Патрик Генри, признаваясь, что он был хозяином рабов, сказал: «Я не буду, я не могу оправдать это. Как бы ни было предосудительно мое поведение, я в такой мере отдам дань добродетели, что признаю превосходство и правоту ее предписаний и буду оплакивать свое несоответствие им. Я верю, что придет время, когда представится возможность покончить с этим прискорбным злом». А Франклин, будучи президентом старейшего общества по борьбе с рабством в стране, подписал петицию к первому Конгрессу, в которой объявил себя «обязанным использовать все оправданные усилия, чтобы ослабить узы рабства и способствовать всеобщему наслаждению благами свободы». Таким образом, солдат, оратор и философ революции — все объединяются в почтении к свободе. Вашингтон, мудрый в совете и в битве, Патрик Генри с пламенным языком, Франклин с ниспосланной небесами проницательностью и человечностью — все свидетельствуют о временах, в которые они жили, и об институтах, которые они помогли установить.

Ясно, что наша Конституция была создана любителями человеческой свободы, что она была одушевлена их божественным духом, что рабство рассматривалось ими с отвращением, так что, если о нем и упоминалось скрыто, оно не было названо в документе, и что все они с нетерпением ждали скорого дня, когда это зло и позор будут стерты с лица земли. Конечно, тогда правильно будет сказать, что объединение, которое стремится увековечить и расширить рабство, неизвестно Конституции — что оно существует вопреки этому документу, а также записанным мнениям, постоянно высказываемым его основателями.

Времени не хватило бы мне, чтобы остановиться на постоянном влиянии, растущем со временем, которое рабовладельческая власть оказывала с момента основания правительства. В ранние периоды нашей истории оно было умеренным и сдержанным. Дух основателей все еще преобладал. Но с течением лет, и по мере того как эти ранние поборники уходили со сцены, оно становилось все более дерзким, агрессивным и тираническим, пока, наконец, не получило контроль над правительством и не заставило его действовать не в духе свободы, а в духе рабства. Да! Правительство Соединенных Штатов сейчас (пусть это будет сказано со стыдом) — не такое, как в начале, правительство, лишь допускающее рабство, пока оно сожалело о нем, а правительство, открыто поддерживающее и оправдывающее его, посещающее также своим неудовольствием всех, кто ему противостоит.

В последние годы рабовладельческая власть ввела новый критерий для занятия должностей, который исключил бы Вашингтона, Джефферсона и Франклина. Она применяет высокомерный и неумолимый остракизм ко всем, кто высказывается против рабства. И теперь, в безумии тирании, она предлагает распространить это проклятие на новую почву, еще не омраченную его присутствием. Она стремится сделать флаг нашей страны носителем рабства в далекие земли — взобраться на горные твердыни Орегона и спуститься со своей добычей на берега Тихого океана — пересечь Рио-Гранде и там, на обширных территориях, недавно вырванных у Мексики разбойничьими руками, насадить постыдный институт, который эта республика прямо отменила.

В преследовании своих целей рабовладельческая власть получила контроль над обеими великими политическими партиями. Их недавние номинации были сделаны для того, чтобы служить ее интересам, обеспечить ее верховенство и, особенно, способствовать расширению рабства. Виги и демократы — я все еще использую старые названия — заявляя, что представляют противоречивые настроения, сходятся в том, что являются представителями рабовладельческой власти. Генерал Касс, после открытой регистрации своей приверженности ей, был признан кандидатом от демократов. Генерал Тейлор, который владеет рабами в больших масштабах, хотя и соблюдает старательное молчание о рабстве, как и обо всем остальном, является не только представителем рабовладельческой власти, но и важной составной частью самой этой власти.

Я не буду останавливаться на том, каким образом генерал Тейлор был навязан покойной партии вигов. Это было в достаточной мере сделано другими. Но вы простите меня, если я упомяну о помощи, которую его номинация получила из той части страны, где она должна была встретить неумолимое сопротивление, — я имею в виду Новую Англию и особенно Массачусетс. Я говорю лишь то, что сейчас слишком известно, когда утверждаю, что именно тайное влияние, исходящее из нашей среды, внесло мощный вклад в это завершение. Да! Это было достигнуто нечестивым союзом — пусть это будет названо заговором — между двумя отдаленными секциями: между политиками Юго-Запада и политиками Северо-Востока, между хлопководами и работорговцами Луизианы и Миссисипи и хлопкопрядильщиками и торговцами Новой Англии, между лордами кнута и лордами ткацкого станка.

И теперь возникает вопрос: какова истинная линия долга в отношении этих двух кандидатов? Г-н Ван Бюрен — и я чту его за его трубный призыв к Северу — взял верную ноту, когда сказал, что не может голосовать ни за одного из них. Хотя они выдвинуты противоположными партиями, они представляют по существу одни и те же интересы. Избрание любого из них стало бы триумфом рабовладельческой власти, навлекая на страну грех расширения рабства. Как же тогда им противостоять? По моему мнению, путь ясен. Любители свободы из обеих партий, независимо от всех партийных ассоциаций, должны объединиться и посредством нового объединения, соответствующего Конституции, противостоять обоим кандидатам. Это будет СИЛА СВОБОДЫ, чьей единственной целью будет сопротивление РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ. Мы поставим их лицом к лицу и позволим им схватиться. Кто может сомневаться в результате?

Я слышу старую политическую поговорку, что «мы должны выбрать меньшее из двух зол». Мой друг из Огайо [г-н Гиддингс] уже разбил это оправдание, так что я мог бы оставить его нетронутым; но я не могу удержаться от краткого замечания. Итак, признано, что Касс и Тейлор — оба являются злом. Что касается меня, если мне предлагают два зла, я не выберу ни одного. Я признаю, что бывают случаи политических разногласий, когда может стать целесообразным проголосовать за кандидата, который не полностью представляет наши настроения. Есть вопросы, законно находящиеся в рамках целесообразности и компромисса. Тариф и валюта относятся к этому характеру. Если кандидат расходится со мной в этом более или менее, я все же могу проголосовать за него. Но вопрос, стоящий перед страной, имеет другой характер. Это не допускает компромисса. Это не входит в область целесообразности. Быть неправым в этом — значит быть полностью неправым. Для нас не просто целесообразно защищать свободу, когда на нее нападают, но наш долг — делать это безоговорочно и не заботясь о последствиях. Кто в этом собрании помог бы наложить оковы на Орегон или Мексику? Кто не стал бы противиться любой попытке сделать это? Никто. Кто же тогда может голосовать за Тейлора или Касса?

Но говорят, что мы выбросим наши голоса и что наша оппозиция потерпит неудачу. Неудачу, сэр! Никакое честное, искреннее усилие в хорошем деле не может потерпеть неудачу. Оно может не увенчаться аплодисментами людей; оно может не достичь цели немедленного мирского успеха, который является концом и целью столь многого в жизни. Но оно не потеряно. Оно помогает укрепить слабых новой добродетелью, вооружить нерешительных надлежащей энергией, воодушевить всех преданностью долгу, который в конечном итоге побеждает все. Неудачу! Разве мученики потерпели неудачу, когда своей драгоценной кровью они сеяли семена Церкви? Разве потерпели неудачу побежденные поборники свободы, которые оставили в истории те имена, которые никогда не умрут? Разве потерпели неудачу триста спартанцев, когда в узком проходе они не побоялись бросить вызов бесчисленным персидским полчищам, чьи стрелы затмевали солнце? Подавленные числом, раздавленные землей, они оставили пример, гораздо более великий, чем любая победа. И это самое меньшее, что мы можем сделать. Наш пример станет главной пружиной триумфа в будущем. Это будет не первый раз в истории, когда полчища рабства превосходили числом поборников свободы. Но где написано, что рабство в конечном итоге преобладало?

Заверения, прозвучавшие здесь сегодня, показывают, что нам не нужно откладывать успех. Он кажется уже близким. Сердце Огайо бьется в унисон с сердцем Массачусетса, и все свободные штаты одушевлены бодрым дыханием свободы. Не будем тратить время на пустые спекуляции между двумя кандидатами. Оба плохи. Оба представляют принцип, который мы не можем санкционировать.

Что бы ни говорили политики, свобода — единственный вопрос, стоящий сейчас перед американским народом. Банк — не единственная «устаревшая идея». Все идеи, выдвинутые в партийных спорах, сейчас практически устарели. Мир пришел, чтобы снять вопрос о мексиканской войне. Мы больше не обязаны рассматривать, следует ли поддерживать ненужную и неконституционную войну поставками. Нет вопроса относительно субказначейства. Это теперь твердо установлено. Затем идет дело внутренних улучшений. Это не маловажно, но, к счастью, оно выведено из области партийных интересов. Чикагский конвент для специального рассмотрения этого предмета состоял из людей различных политических взглядов, и я понимаю, что его рекомендации теперь поддерживаются противоположными партиями.

Из прошлых проблем наибольший интерес вызывает тариф. Это, как помнится, не нашло места в ранней истории страны. Только в недавнее время он занимал внимание политиков и был поводом для яростных народных призывов. Часто выражается сожаление, что он является предметом партийной борьбы. Большинство людей помнит, что г-н Уэбстер предпринял энергичную попытку исключить его из списка партийных вопросов. То, что он не смог сделать напрямую, было достигнуто косвенно мексиканской войной. Долг в миллионы, ныне возложенный на страну, делает необходимым введение тарифа, который удовлетворит требования всех. Конечно, долг должен быть выплачен; и мы не должны терять время на его выплату, ни откладывать его на следующее поколение. Народ не готов встретить его прямым налогообложением — хотя, со своей стороны, я был бы рад увидеть такую корректирующую меру, примененную к войне. Он может быть выплачен только через посредство тарифа, который для этой цели, если не для какой другой, должен поддерживаться всеми партиями. Тариф, таким образом, как и другие вопросы, больше не является политической проблемой. Если не устарел, то, по крайней мере, находится в состоянии приостановки.

Когда эти вопросы устранены, что остается для тех, кто при голосовании руководствуется принципами, а не людьми? Ясно, что единственный вопрос нынешнего практического интереса возникает из узурпаций рабовладельческой власти и усилий по расширению рабства. Это жизненно важный вопрос в настоящее время. Это вопрос вопросов. Недавно в конвенте демократии Нью-Йорка в Ютике (и я рад процитировать этот весьма уважаемый орган людей) было сказано, что движение, в котором мы сейчас участвуем, является самым важным со времен Американской революции. Можно сказать нечто большее. Это продолжение Американской революции. Это усилие по претворению в жизнь принципов Декларации независимости и возрождению в управлении нашим правительством духа Вашингтона, Франклина и Джефферсона — по возвращению Конституции к принципам и практике ее ранних основателей — с той целью, чтобы она способствовала свободе, а не рабству, и чтобы ею управляли в гармонии с духом свободы, а не с духом рабства.

В последней воле и завещании Вашингтона есть выразительные слова, которые могут быть приняты как девиз для нынешнего состязания. Предусмотрев освобождение своих рабов, которое должно произойти после смерти его жены, он говорит: «И я настоящим прямо запрещаю продажу или транспортировку за пределы указанного Содружества любого раба, которым я могу владеть на момент смерти, под каким бы то ни было предлогом». Так, по крайней мере, народ Соединенных Штатов должен прямо запретить продажу или транспортировку любого раба за пределы их древних границ под каким бы то ни было предлогом.

Возвращаясь к нашим предкам за их принципами, давайте позаимствуем также немного их мужества и единства. Давайте призовем на свои стороны величественные фигуры тех гражданских героев, чья твердость в совете была равна только твердости Вашингтона на войне. Давайте снова пробудимся к красноречию старшего Адамса, воодушевлявшего своих соратников в Конгрессе к независимости; давайте снова прислушаемся к сентенциозной мудрости Франклина; давайте будем зажжены, как были люди других дней, пылкой преданностью свободе, которая пылала в сердце Джефферсона.

Наученные даже нашими врагами, давайте поучимся у самой рабовладельческой власти. Немногие рабовладельцы всегда едины. Отсюда их сила. Как прутья в пучке, их нельзя сломать. До сих пор друзья свободы были разделены. Союз, таким образом, должен быть нашим паролем — союз людей всех партий. Таким союзом мы консолидируем оппозицию, которая должна победить.

Позвольте мне призвать вас, людей всех партий, вигов и демократов, или как бы они ни назывались, выступить вперед и присоединиться к общему делу. Давайте все оставим старые организации и соберемся вместе. В кризисе, стоящем перед нами, нам подобает забыть прошлые разногласия и те имена, которые были сигналом раздора. Помня только о наших обязанностях, когда в полночь звонит пожарный колокол, мы не спрашиваем, виги или демократы присоединяются к нам, чтобы потушить пламя; и мы не задаем таких вопросов при выборе нашего лидера. Мы сразу уступаем самому сильному плечу и самой великодушной душе. Ему мы поручаем управление машиной. Его рука хватает ствол, чтобы лить воду на бушующий пожар. Так должны мы поступить сейчас. Нашим лидером должен быть человек, который является самым способным и верным представителем принципов, которым мы привержены.

Пусть Массачусетс, воспитательница людей и принципов, совершивших нашу первую революцию, вновь поклянется в верности своей ранней вере. Пусть она еще раз поднимет факел, который она первой держала высоко, или, если нужно, вырвет свежие угли с живых алтарей Франции, провозглашая: «Свобода, Равенство, Братство» — Свободу пленнику, Равенство между господином и рабом, Братство со всеми людьми — все это заключено в том возвышенном откровении христианства, Братстве Человека.

В созерцании этих великих интересов интриги партий, махинации политиков, комбинации искателей должностей — все, кажется, исчезает из виду. Политика и мораль, больше не разведенные друг с другом, становятся едиными и неразделимыми в святом браке христианского чувства. Такой союз возвышает политику, в то же время давая новую сферу морали. Политические дискуссии обретают величие, которого они никогда раньше не принимали. Освобожденные от тем, которые касаются только эгоистичной грызни за наживу и часто не зависят от морали, они приходят к сердцу и совести. Новая сила проникает в партийные состязания, вдыхая в них дыхание новой жизни — надежды, прогресса, справедливости, человечности.

Из этой сегодняшней демонстрации и одобрения, доносящегося до нас из свободных штатов, легко увидеть, что великое дело свободы, которому мы теперь посвящаем себя, затронет струны сердца народа. Оно ударит по всем струнам с силой, способной вызвать эмоции, которые никогда раньше не пробуждала ни одна политическая борьба. Оно тронет молодых, людей среднего возраста и стариков. Оно найдет голос в светском кругу и смешается с пламенем домашнего очага. Оно коснется душ матерей, жен, сестер и дочерей, пока симпатии всех не сольются в один непреодолимый хор негодования против глубокого проклятия предоставления новой санкции порабощению нашего брата-человека.

Выходите вперед, люди всех партий! Давайте объединимся. Выходите все, кто до сих пор держался в стороне от партий! Здесь есть повод для действия. Люди мира, выходите! Все, кто хоть как-то чувствует несправедливость рабства, займите свою позицию! Присоединяйтесь к нам, любители правды, справедливости, человечности! И позвольте мне призвать особенно молодых. Вы — естественные защитники свободы. В ваших твердых решениях и великодушных душах она найдет свою самую верную защиту. Молодой человек, который не желает служить ее делу, страдать, если нужно, ради нее, дает мало обещаний тех качеств, которые обеспечивают достойную старость.

ЗАКОН ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПРОГРЕССА.

Орация перед обществом «Фи Бета Каппа» Юнион-колледжа, Скенектади, 25 июля 1848 года.

Secta fuit servare modum, finemque tenere,

Naturamque sequi, patriæque impendere vitam,

Nec sibi, sed toti genitum se credere mundo.

Лукан, «Фарсалия», кн. II, 381-383.

Чем больше распространяется просвещение, тем меньше становятся отклонения от среднего; тем больше, следовательно, мы стремимся приблизиться к тому, что прекрасно и что хорошо. Совершенствуемость человеческого рода является необходимым следствием всех наших исследований. — Кетле, «О человеке», том II, стр. 326.

But at my back I always hear

Time's wingèd chariot hurrying near;

And yonder all before us lie

Deserts of vast eternity.

Марвелл, «Своей застенчивой возлюбленной».

ОРАЦИЯ.

Из разных частей страны, из различных школ мысли мы собрались вместе в этот счастливый юбилей, чтобы обменяться приветствиями, слиться в дружеском общении и уловить те слова ободрения, которые несет с собой этот случай. Здесь молодые, со свежим лавром Alma Mater, с радостью, сияющей на лицах, и надеждой, возвышающей их, еще не осознающие трудов, которые входят в обязанности мира. Здесь также люди среднего возраста, на чьи усталые лбы солнце сейчас льет свой полуденный луч, отдыхающие на мгновение в этих приятных убежищах, чтобы обновить свои силы. Здесь также отцы, увенчанные долголетием и богатые зрелой мудростью, отошедшие от активной борьбы и живущие в основном размышлениями о прошлом. Будущее, настоящее и прошлое — все находят своих представителей в нашем братстве.

Я говорю о нашем братстве; ибо, хотя я и чужой среди вас, все же, как член этого общества в университете-побратиме и как изучающий словесность в моменты, вырванные из других занятий, я могу претендовать на родство здесь. Позвольте мне говорить, как своим братьям. Приглашенный вашей частичной добротой, я имею привилегию раскрыть некоторую тему, которая, претендуя на ваше внимание в течение этого краткого часа, может не без основания смешаться с воспоминаниями об этом юбилее. Я хотел бы, если бы мог, произнести истину, которая, будучи одобренной старыми, должна глубоко запасть в души молодых, наполняя их силой для всех добрых дел. Помня, таким образом, о случае, глубоко осознавая его требования, заботясь о гармонии, которая подобает нашим литературным фестивалям, я не могу изгнать из своих мыслей тему, которая тесно связана с движениями нынешнего века — более того, которая объясняет и контролирует эти движения, будь то в марше науки, триумфах милосердия, широко распространенных потрясениях Европы или великодушном восстании нашей собственной страны в защиту свободы.

Куда бы мы ни повернулись, везде прогресс — в науке, в литературе, в познании земли, в познании небес, в общении между людьми, в распространении свободы, в делах благотворительности, в признании человеческого братства. Троны, где власть, казалось, сидела прочно, с санкции веков, пошатнулись, и новосозданные конституции приходят, чтобы ограничить отклонения неограниченной власти. Люди повсюду, порывая с прошлым, стремятся к тому, что впереди.

Вспомните на одно мгновение, что произошло за короткий промежуток времени, едва превышающий год. Я не останавливаюсь на той могучей революции во Франции, от чьих мук земля все еще содрогается и чьи результаты еще не раскрыты; я не останавливаюсь, чтобы созерцать характер того понтифика-реформатора, который сделал так много, чтобы вдохнуть в Европу дыхание новой жизни; я могу лишь указать на Сицилию и Неаполь, восстающие против одурманенной тирании, — на Венецию и Ломбардию, требующие давно утраченных прав, — на всю Италию, наполненную мыслью о единстве, — на Венгрию, пылающую республиканскими огнями, — на Австрию, наконец пробудившуюся против патриархального деспотизма, — на Пруссию, занимающую свое место среди конституционных государств, — на Германию, в ее многочисленных княжествах, пульсирующую сильным пульсом свободы. Эти вещи присутствуют в ваших умах.

Другие события иного характера являются не менее знамениями времени. Открытие достигло одного из своих самых блестящих, а также одного из своих самых благотворных результатов. Гений Леверье, пересекая пространства небес, обнаружил новую планету. Благодаря применению эфира, внушающая ужас боль хирургического ножа и даже муки природы смягчаются или устраняются, в то время как смерть лишается части своих ужасов.

Эти последние времена стали свидетелями двух зрелищ иного рода, менее рассматриваемых, которые имеют исключительное значение — предвестников, я бы назвал их, тех радостных дней обещания, которых мы почти, кажется, касаемся. Я не хотел бы преувеличивать, и все же я должен говорить о них так, как они впечатляют мой собственный ум. Для меня они более высокого порядка, чем любое открытие в науке, или любой успех в приобретении знаний, или любое политическое процветание, поскольку они являются знаками того морального возвышения и того человеческого братства, без различия условий, нации или расы, служить которому является высшей обязанностью всей науки, всех знаний и всей политики. Я имею в виду отплытие «Джеймстауна» из Бостона с помощью голодающим беднякам Ирландии и собрание Пенитенциарного конгресса во Франкфурте. Все признают красоту того акта, где, кажется, исполняется пророчество, посредством которого военный корабль был посвящен цели милосердия. Едва ли менее прекрасно созерцание той ассамблеи во Франкфурте (возможно, это ново для некоторых, к кому я имею честь обращаться), где были делегаты от большинства христианских наций — от военной Франции, Голландии, Бельгии, Швейцарии, государств Германии, Англии, Испании, Италии, Дании, Польши, далекой России и замерзшей Норвегии — собравшиеся не для целей войны или дипломатии, не для того, чтобы агитировать эгоистичные коалиции, не для того, чтобы урегулировать или нарушить кажущийся баланс Европы, не для того, чтобы возвысить или унизить честолюбие властителя или государства, но спокойно и в братском совете рассмотреть, что можно сделать для тех, кто находится в тюрьме, услышать рассказ об усилиях в их пользу среди всех наций и ободрить друг друга в этой работе. Такой конгресс формирует более истинную эпоху христианского прогресса — не так ли? — чем Венский конгресс с расшитым блестками присутствием великих автократов, распределяющих военные трофеи, как отплытие «Джеймстауна» является более высоким христианским триумфом, чем любая простая победа крови.

Глубоко проникнувшись этими вещами, вы признаете прогресс человека. Искренняя душа, просвещенная историей, укрепленная философией, убаюканная до детского сна простой молитвой: «Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе», уверенная в окончательном, хотя и медленном, исполнении ежедневно исполняющихся обещаний будущего, смотрит вперед на продолжение этого прогресса в течение неизвестных и бесконечных веков как на закон нашего бытия.

Именно об этом я буду говорить сегодня. Моя тема — «Закон человеческого прогресса». Выбирая эту тему, я не хотел бы служить гордости или самодовольству настоящего, равно как не хотел бы давать мотивы для безразличия или покоя. Скорее, я хотел бы научить, как мало настоящее и все, что оно содержит, по сравнению с будущим, и как обязанности возрастают с величием, в которое мы вступаем, в то время как мы черпаем новое ободрение из знания закона, который является нашей поддержкой и руководством.

Предмет столь же обширен, сколь интересен и важен. Он вполне мог бы занять том, а не краткую речь. Раскрывая его, я буду говорить сначала об истории этого закона, как она видна в его происхождении, постепенном развитии и признании, а затем о его характере, условиях и ограничениях, с обязанностями, которые он предписывает, и ободрениями, которые он дает.

I.

И, во-первых, об его истории. Признание этого закона было оставлено для сравнительно недавних времен. Подобно другим общим законам, управляющим курсами природы, он был неизвестен древности. Невежество и предрассудки, которые тогда преобладали в отношении земли, небесных тел и их отношений к вселенной, нашли подходящее сопутствие в диких спекуляциях относительно человеческой семьи. Невежественные живут только в настоящем, будь то времени или места. То, что они видят и наблюдают, ограничивает их знания. Так, для раннего грека небеса поддерживались горами, а солнце ежедневно проходило в огненной колеснице с востока на запад. Так вещи казались ему. Но истинная судьба человеческой семьи была понята столь же мало.

Человек в своем происхождении и истории был окружен баснями; не было также никакой правильной идеи о принципах, определяющих последовательность событий. Революции государств приписывались иногда случаю, иногда определенным врожденным элементам распада. Плутарх не стеснялся приписывать триумфы Рима не действию неизменного закона, а удаче республики. А Полибий, которого Гиббон превозносит за мудрость и философский дух, сказал, что Карфаген, будучи намного старше Рима, почувствовал свой распад намного раньше; и выживший, объявил он, нес в своем лоне семена смертности. Образ юности, зрелости и старости применялся к нациям. Подобно смертным на земле, предполагалось, что они имеют период жизни и длину нити, спряденной судьбами, сильной вначале, но более тонкой и слабой с течением времени, пока, наконец, она не была перерезана, и другая нация, с вновь скрученной нитью, начинала свою карьеру.

В уподоблении жизни нации жизни отдельного человека была ошибка, подкрепленная кажущейся истиной, еще не полностью изгнанная. Она все еще преобладает у многих, кто не принял закон человеческого прогресса, учащий, что все революции и изменения — лишь звенья в цепи развития, или, может быть, повороты в великой спирали, посредством которой неизвестное бесконечное будущее соединяется с прошлым. Нации распадались, но никогда с немощью старости.

Древние видели, что происходят изменения, но не обнаружили принципов, управляющих ими, в то время как любимая басня и популярное суеверие сговорились обратить внимание назад на прошлое, а не вперед в будущее. На заре Греции Гесиод, стоя рядом с отцом поэзии, воспел нисходящие мутации, через которые, казалось, прошло человечество. Сначала пришел золотой век, так он баснословил, когда люди жили безопасно и счастливо в приятном общении, без раздоров, без забот, без труда, без усталости, в то время как блага всех видов изобиловали, как обильные плоды, которые земля поставляла спонтанно. За этим последовал серебряный век, с расой, низшей по форме и характеру. Затем был медный век, все еще спускающийся по шкале, когда люди стали яростными и крепкими, сильными телом и суровыми душой, строя медные дома, владея медным оружием, готовыми к войне, но еще не полностью злыми. Последним, и, к несчастью, его собственным, согласно поэту, был железный век, когда сразу же все зло разразилось; ни днем, ни ночью люди не отдыхали от труда и печали; раздор занял место согласия; благочестивые, справедливые и добрые были без милости; человек силы и злодей были лелеемы; скромность и справедливость уступили место дерзости и несправедливости. Война теперь преобладала, и люди жили в нищете.

Такова, согласно греческому поэту, была последовательность изменений, через которые прошло человечество. Эта басня нашла отклик. Она повторялась философией и историей. Платон украсил и проиллюстрировал ее. Страбон и Диодор придали ей свою серьезную санкцию. Она была перенесена в Рим вместе с другими трофеями Греции. Она была воспроизведена Овидием в плавных стихах, которые стали общим местом литературы. Она была признана нежной музой Вергилия, игривой фантазией Горация и суровым гением Ювенала. Песни и басни всегда оказывали мощный контроль над человеческим мнением; невозможно также оценить влияние этой истории в формировании бессознательных мыслей человечества. Легко понять, что юность древности — позвольте мне сказать, также юность более поздних веков — нет, нашего собственного дня, в наших собственных школах и колледжах — воспитанная этой литературой, должна научиться пренебрегать будущим и скорее рассматривать прошлое. Слова Горация дали отточенное выражение этому предрассудку образования:—

"Damnosa quid non imminuit dies?

Ætas parentum, pejor avis, tulit

Nos nequiores, mox daturos

Progeniem vitiosiorem."[245]

Столь же скудная, как и классическая литература, в плане какого-либо справедливого признания непрерывности событий, истинной оценки хода истории или сколько-нибудь четкой уверенности в будущем, она не дает оснований утверждать, что в ней никогда не звучал голос, который, в гармонии с пророками и евангелистами, казалось, провозглашал наступление лучшей эпохи. Вергилий в своей эклоге к Поллиону — точный смысл которой до сих пор остается загадкой — разражается словами смутного стремления, которые иногда считались предвестием прихода Спасителя. Благословения мира здесь предвосхищаются, в то время как Золотой век кажется находящимся не только позади, но и впереди. Таким образом, вопреки предрассудкам суеверий и оковам невежества, человеческое сердце в своих стремлениях к лучшему состоянию на земле шло вперед как первопроходец человечества.

На смену суевериям язычества пришли суеверия христианской церкви. Популярное учение о скором тысячелетнем царстве, внушаемое чередой ранних отцов церкви, заняло место древних басен; Золотой век был помещен в будущее, чтобы воодушевлять надежду и упорство верующих. Считалось, что тревоги и раздоры, наполняющие жизнь людей, растворятся в блаженной субботе тысячелетнего периода, когда Христос с торжествующим сонмом святых вернется, чтобы царствовать на земле до последнего и всеобщего воскресения. Столь же тщетная и иррациональная, как и ранняя форма этого ожидания, она не была лишена преимуществ. Она наполняла души всех, кто ее принимал, стремлениями к будущему, грубо предвосхищая тот обещанный период — увы, как же он был далек! — когда весь мир озарится светом христианской истины. Среди средств, благодаря которым Закон человеческого прогресса получил признание, справедливо будет упомянуть это пророческое видение древней Церкви.

Все законные влияния христианства были направлены в ту же сторону. Христианство — это религия прогресса. Это отличительная черта, которую мы тщетно ищем в любой языческой вере, исповедуемой на земле. Конфуций в своей возвышенной морали учил нас не делать другим того, чего мы не хотели бы, чтобы делали нам; но китайский философ не провозгласил окончательного торжества этого закона. Именно Нагорной проповеди было суждено открыть жизненно важную истину о том, что все высшие веления религии и долга, влекущие за собой небесный мир и отмечающие конечную цель всякого прогресса среди людей, однажды будут исполнены. «Ибо истинно говорю вам, — говорит Спаситель, — доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из Закона, пока не исполнится все».

Нет ничего столь обширного или прекрасного, ничего столь далекого или кажущегося недоступным, что выходило бы за пределы этих обещаний. Хотя их несовершенно понимали или признавали в ночи невежества и предрассудков, они были вестниками рассвета. В поступательном движении современной Европы они указывали путь, шепча: «Вперед навеки!». Задолго до того, как философия вывела Закон человеческого прогресса из истории человечества, Евангелие безмолвно насадило его в человеческом сердце. Там он и пребывал, мощно, хотя и мягко, влияя на ход событий.

Медленно переходил он из формуляров благочестия в убеждения разума и сокровищницу науки. Странная слепота! Те, кто, повторяя молитву Господню, ежедневно взывали о «пришествии Царствия Его на земле», кто исповедовал безоговорочную веру в конечное исполнение Закона, все еще пребывали в языческом невежестве относительно значения и духа молитвы, которую ежедневно произносили, и Закона, который ежедневно признавали. Они не осознавали, что Царствие Господне должно прийти, а Закон — исполниться через непрерывность повседневного труда. По мере того как современная цивилизация постепенно разворачивалась среди умножающихся поколений людей, они были свидетелями последовательных проявлений силы, но не видели Закона. Они смотрели на внушительную процессию событий, но не различали правила, которое направляло эту мощную череду. Восходя от триумфа к триумфу, они видели, как расширялось владычество благодаря открытиям бесстрашных мореплавателей, видели, как укреплялось знание благодаря трудам ученых, видели университеты, открывающие свои врата для пытливой молодежи во всех уголках земли, от Абердина и Копенгагена до Толедо и Феррары, видели, как искусство обретало новые грации в живописи Рафаэля, новое величие в живописи, скульптуре и архитектуре Микеланджело, улавливали строки поэтов, уже не стесненные древними идиомами, но сладостно льющиеся на языке, усвоенном с материнским молоком, получали многообразные откровения науки в геометрии, математике, астрономии, видели, как варварство варварского искусства войны менялось и облагораживалось, хотя и оставалось варварским, благодаря изобретению пороха, наблюдали, как знания всех видов обретали невиданную силу благодаря чудесному посредничеству печатного станка, восхищались характером «доброго человека мира», как он описан в этом произведении с беспримерным тиражом, переведенном на все современные языки, — «Подражании Христу» Фомы Кемпийского, — слушали апостольские проповеди Уиклифа в Англии, Гуса в Богемии, Савонаролы во Флоренции, Лютера в Вормсе; и все же все эти вещи, гармоничное выражение прогрессивных энергий, присущих человеку, знак неустанного движения вперед, залог более могучего будущего, казалось, не преподавали никакого определенного урока.

Ключ к этому продвижению не был найден. Не было замечено, что постоянное желание совершенствования, заложенное в человеке, вместе с постоянным усилием, вытекающим из него в жизни, восприимчивой к бесконечному прогрессу, естественным образом, согласно законам благого Бога, вызывало бесконечное продвижение, — что злые страсти отдельных лиц или масс, хотя и замедляя, не могли навсегда сдержать этот божественный импульс, — и что каждое поколение по непреодолимой необходимости прибавляло к накоплениям прошлого и таким образом готовило более высокое будущее. Для всех, кто не знает этой тенденции, история, вместо связанной цепи с причиной и следствием в естественном порядке, является лишь несвязным, нерегулярным рядом инцидентов, подобно отдельным и запутанным кругам, не имеющим общей связи. Это темный хаос, запутанный «случаем, высшим арбитром» или направляемый каким-то случайным человеком, удачливым в положении или власти. Даже Макиавелли, искуснейший историк и политик своего века, Боден, способный мыслитель о государственном устройстве, Боссюэ, красноречивый учитель религии и истории, Гроций, прославленный основатель международного права, — чей широкий интеллект должен был охватить истинную философию событий, — все не смогли распознать в них какой-либо преобладающий закон или руководящий принцип.

Именно профессору из Неаполя, Джамбаттисте Вико, в начале прошлого века было суждено пересмотреть историю прошлого, проанализировать ее движения и, наконец, раскрыть существование первобытного правила или закона, посредством которого эти движения осуществлялись. Его труд под названием «Принципы новой науки об общей природе наций», впервые опубликованный в 1725 году, составляет эпоху в исторических исследованиях. Недавние итальянские почитатели отстаивают для его автора место среди великих первооткрывателей, рядом с Декартом, Галилеем, Бэконом и Ньютоном. Не берясь подвергать сомнению или принимать это высокое почтение к малоизвестному имени, нельзя сомневаться в том, что как автор обстоятельного труда, специально посвященного философии истории в период, когда считалось, что история лишена философии, он заслуживает почетного упоминания.

Вико учил проявлять внимание не только к индивиду и нации, но и к роду человеческому, и показал, что, каковы бы ни были судьбы отдельных людей, человечество движется вперед, — что никакой слепой или капризный случай не управляет ходом человеческих дел, но что все совершаемое происходит непосредственно, под Богом, из сил и способностей людей, и, следовательно, не может иметь истинной причины, кроме как в природе вещей, — исключая, конечно, идею случая. Он признал три принципа в основании цивилизации: во-первых, существование Божественного Провидения; во-вторых, необходимость сдерживания страстей; и, в-третьих, бессмертие души: три первоначальные истины, отвечающие трем историческим фактам всеобщего признания — религии, браку и погребению. Три стадии отмечали историю человечества: первая — божественная, или теократическая; затем — героическая; и, наконец, человеческая. Они проявились в древности и были воспроизведены, как он полагал, в современные времена. Изобретательность и новизна запечатлены в этом изложении, которое возвышается исключением случая и признанием Бога.

Признавая, что человечество управляется законом и обладает общей зависимостью, неаполитанский профессор не смог заметить, что этот же закон и эта общая зависимость обещают вести его через неизвестные и бесконечные стадии. Считая монархию совершенным правительством, он не видел ничего за пределами времени королей. Как и другие до него, и даже в наши дни, он был озадачен коварным образом юности, зрелости и старости, который он применял к нациям, как и к отдельному человеку. Ни одно открытие не является полным, и открытие Вико, хотя и весьма изобретательное и плодотворное, не смогло охватить весь закон будущего.

Тем временем гигантский гений в Германии — чье видение, столь же всеобъемлющее, сколь и проницательное, охватывало всю окружность знаний и достигало неизведанного будущего, для которого сложности математики, тонкости филологии, лабиринты философии, курсы истории, правила юриспруденции и высоты теологии были одинаково знакомы, — Лейбниц, этот более чем имперский завоеватель в царствах универсального знания, величайший, возможно, из человеческих интеллектов, провозгласил Закон прогресса во всех науках и во всех делах жизни. Настоящее, рожденное прошлым, говорил он, чревато будущим. Мы продвигаемся уверенной чередой, используя и наслаждаясь всеми нашими дарами для здоровья тела и совершенствования ума. Все, от простейшей субстанции до человека, прогрессирует к Богу, Бесконечному Существу, Источнику всех других существ; и смелыми словами, которые могут потребовать объяснения, он говорит: «Человек, кажется, способен прийти к совершенству»: Videtur homo ad perfectionem venire posse.

Лейбниц увидел Закон прогресса интуитивно и стал его глашатаем. Но нет оснований полагать, что он оценил его трансцендентное значение как правило поведения и подчинил свои великие силы его влиянию. Он видел больше, чем Вико, но не распознал практического руководства, которое он открыл. И все же, признавая этот закон, врата будущего были открыты для него, и он видел человека в отдаленной перспективе, достигшего высот счастья, которые он не может сейчас постичь. Видение всеобщего мира было для него уже не видением, а практической идеей гуманных государственных деятелей, в то время как он направил свой несравненный гений на открытие нового агента общения между людьми — стремление других философов со времен его жизни — универсального языка, где смешение языков будет забыто, а союз сердец будет завершен в союзе речи.

Вслед за Лейбницем пришел Лессинг, чей гений, менее универсальный, но более изысканный, сделал его регенератором немецкой литературы. Его душа была тронута сочувствием ко всему человечеству, и он видел его верное продвижение. Почти рядом с ним был Гердер, одаренный среди одаренного народа, который в своей «Философии истории» изображает человечество в его непрестанном прогрессе от малых начал невежества и варварства, когда господствуют зло, война и рабство, к признанию разума и справедливости как правила жизни. «Нет ничего восторженного, — говорит он в этом труде, который является классикой немецкой прозы, — в надежде, что везде, где живут люди, в какое-то будущее время будут жить люди разумные, справедливые и счастливые — счастливые не только благодаря средствам их собственного разума, но и общего разума всего их братского рода». В этих последних словах провозглашается Закон прогресса со всеми его обещаниями.

Во Франции мы прослеживаем этот закон через череду выдающихся умов, первым из которых по времени, как и по авторитету, является Декарт, глава французской философии. Его жизнь была наполнена триумфами интеллекта, и после смерти его дух, казалось, некоторое время правил всеми областями исследований. Подобно универсальной душе стоиков, он был везде. Хотя формально не провозглашая Закон прогресса, его «Рассуждение о методе», впервые опубликованное в 1637 году, признавало его влияние в естествознании. «Опыт, который я имею в физике, — говорит он, — учит меня, что возможно прийти к познанию многих вещей, которые будут очень полезны для жизни, и что мы можем еще открыть методы, с помощью которых человек, постигая силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех других тел, которые окружают нас, так же отчетливо, как мы постигаем различные ремесла наших мастеров, сможет использовать их таким же образом для всех целей, для которых они подходят, и таким образом сделает себя хозяином и обладателем природы». В этих новых триумфах знания, говорит он, «люди могут научиться наслаждаться плодами земли без хлопот; их здоровье будет сохранено, и они смогут освободить себя от бесконечности бед, как тела, так и ума, и даже, возможно, от слабости старости». Повторяя эти слова, произнесенные задолго до парового двигателя, железной дороги, электрического телеграфа и использования эфира, я, кажется, слышу пророчество, пророчество науки, которое каждый день помогает исполнить. «Не намереваясь преуменьшать, — продолжает он, — я уверен, что даже те, кто занимается этими вопросами, признают, что все, что они знают, почти ничто по сравнению с тем, что остается узнать». Есть величие в уверенности, с которой великий философ возвещает будущее.

От Декарта я перехожу к Паскалю, которого никогда нельзя упоминать без дани уважения раннему гению, который, хотя и был удален из жизни в возрасте тридцати девяти лет, оставил неизгладимый след в религии, науке и литературе своего времени. Закон прогресса получил от него свое самое раннее и наиболее четкое изложение как правило философии, применимое ко всем наукам, зависящим от опыта и разума. Это можно найти в том посмертном труде красноречивого благочестия и чувства, «Мыслях», впервые опубликованном его товарищами из Пор-Рояля в 1669 году, некоторое время спустя после его смерти; и довольно любопытно, как иллюстрация предрассудков, с которыми столкнулась эта истина, что глава, где она изложена, озаглавленная «Об авторитете в вопросах философии», была в этом раннем издании подавлена. Только в следующем веке свидетельство Паскаля было раскрыто миру. «Благодаря особой прерогативе человеческого рода, — говорит он, — не только каждый человек продвигается день ото дня в науках, но все люди вместе делают в них постоянный прогресс, по мере того как вселенная стареет; потому что то же самое происходит в смене людей, что имеет место в разные возрасты индивида. Так что вся череда людей в течение стольких веков может рассматриваться как один человек, который живет всегда и который учится постоянно. Отсюда мы видим, с какой несправедливостью мы уважаем древность в ее философах; ибо, поскольку старость — это период, наиболее отдаленный от младенчества, кто не видит, что старость этого универсального человека должна искаться не во времена, наиболее близкие к его рождению, а в тех, которые являются наиболее отдаленными? Те, кого мы называем древними, были действительно новыми во всем и должным образом формировали младенчество человечества; и поскольку к их знанию мы присоединили опыт веков, которые последовали, именно в нас самих можно найти ту древность, которую мы почитаем в других». Мы не можем не восхищаться этим великолепным вдохновением, где выражение находится в гармонии с мыслью. Когда было сказано, что человечество может рассматриваться «как один человек, который живет всегда и который учится постоянно», это было действительно новое открытие, столь же великое, как если бы был открыт новый континент или новая планета.

Эпоха, просвещенная гением Паскаля, была готова обсудить насущный вопрос о сравнительных достоинствах древних и современных авторов, включая исследование принципов прогресса, особенно в искусстве и литературе. Конец семнадцатого века стал свидетелем этого памятного спора, который распространился из Франции в Англию. Французские критики под руководством Буало встали на сторону древних. Против них был Шарль Перро, заметный в то время среди академиков и до сих пор помнимый как автор тех сказок, включая «Золушку» и «Синюю Бороду», которые принесли ему славу, не уступающую славе его брата Клода Перро, с которым его иногда путают, которому Франция обязана тем вечным триумфом в архитектуре — непревзойденным фасадом Лувра. В обстоятельном труде, опубликованном в 1688–1692 годах под названием «Параллель между древними и современными в отношении искусств и наук», где дебаты ведутся в форме диалога, он защищает современных авторов в сравнении с древними и настаивает на том, что, несмотря на совершенство, которого достигли последние, современные авторы имеют преимущество благодаря длительному опыту и его необходимым накоплениям. Подобно Паскалю, чьи замечательные слова были еще не опубликованы, он также видит жизнь человечества как жизнь вечного индивида и, хотя признает эпохи регресса в истории, утверждает непрерывный прогресс рода не только в науках, но и в морали и искусствах, не забывая об искусстве кухни.

Это чувство нашло подобное выражение у живого современника, Фонтенеля, почетного академика, чья жизнь достигла продолжительности дней, не имеющей равных в истории литературы, прожив сто лет, посвятив этот век существования исключительно занятиям словесностью. «Хороший ум, культивируемый, — говорит этот исключительный ветеран, — состоит, так сказать, из всех умов предшествующих веков: это один и тот же ум, который культивировался в течение всего этого периода. Так что этот человек, который жил от начала мира до настоящего времени, имел свое младенчество, когда он был занят только более насущными потребностями жизни, — свою юность, когда он довольно хорошо преуспел в вопросах воображения, таких как поэзия и красноречие, и когда он даже начал рассуждать, но с меньшей солидностью, чем огнем. Он достиг теперь возраста зрелости, когда он рассуждает с большей силой и большим интеллектом, чем когда-либо; но он был бы еще дальше продвинут, если бы страсть к войне долгое время не владела им и не внушала ему презрение к наукам, к которым он наконец вернулся... Этот человек не будет иметь старости; он будет всегда одинаково способен к вещам, к которым была приспособлена его юность, и все более и более к тем, которые принадлежат возрасту зрелости: то есть — чтобы оставить аллегорию — люди никогда не выродятся, но здравые взгляды всей череды хороших умов будут всегда добавляться друг к другу». Тициан, подобно Фонтенелю, был примечателен необычайной продолжительностью дней; но искусный художник среди своих бессмертных картин оставил едва ли одну более достойную бессмертия, чем это блестящее утверждение, где открытие Паскаля подтверждается и представлено с исключительной ясностью и точностью.

Таким образом, во Франции Закон прогресса был признан в науках Декартом и Паскалем, в литературе, искусствах и даже в морали — Перро и Фонтенелем. Это было до истечения семнадцатого века. Оставалось, чтобы он был провозглашен не только как специальный закон, применимый к определенным областям, но как общий Закон человечества, универсальный в применении, направляющий людей во всех их трудах и воздвигающий перед ними цель стремления и верного триумфа. Это было сделано другим, который был не только философом, не только государственным деятелем, не только филантропом, но в ком эта триада характеров сочеталась с редким успехом, — Тюрго, любимым министром Людовика XVI. Вольтер говорил о нем, что «он родился мудрым и справедливым»; и эта дань уважения имеет особый смысл, если учесть, что его принятие этого закона было впервые объявлено в эссе, написанном в 1750 году в возрасте двадцати трех лет, когда он был еще в Сорбонне. Пусть будет упомянуто в его похвалу, что, по мере того как он рос в годах, в силе и в славе, он не отступал от счастливых интуиций ранней жизни и не забывал видений, которые, будучи молодым человеком, он видел. Ясно осознавая уже достигнутое продвижение, он извлек из него уверенность в еще большем продвижении. В разуме, знании и добродетели он не колебался поставить свой собственный век выше предшествующих веков. «Развращенные сегодня, — имел он обыкновение говорить, — были бы капуцинами сто лет назад». Он провозгласил способность к бесконечному совершенствованию отличительным качеством человеческого рода, принадлежащим роду в целом и каждому индивиду в частности. Он не сомневался, что прогресс физических наук, образования, метода в науках или открытие новых методов расширят силы человека, делая его способным сохранять большее число идей в памяти и умножать их отношения. Не сомневался он и в том, что моральное чувство было одинаково способно к улучшению, — что человек будет становиться постоянно лучше по мере того, как он будет просвещаться, — что продвижение общества будет неизбежно идти в ногу с продвижением морали, — что политика, основанная, как и другие науки, на наблюдении и разуме, будет продвигаться также, — что все полезные истины должны быть окончательно познаны и приняты, в то время как древние ошибки постепенно уничтожаются или уступают место новым истинам, — и что этот прогресс, возрастающий всегда из века в век, не имеет предела, или, по крайней мере, такого, который может быть назначен в нынешнем состоянии человеческого интеллекта.

Раннее свидетельство Тюрго было повторено в более поздний день в его драгоценном фрагменте о всемирной истории, который, при сравнении с «Вводным рассуждением» Боссюэ на ту же тему, показывает, насколько превосходил епископа мирянин в философии истории. Все века, говорит Тюрго, скованы чередой причин и следствий, объединяющих настоящее с тем, что предшествовало, и все накопленное знание является общим сокровищем, передаваемым из поколения в поколение как наследство, приумноженное открытиями каждого века. В этом духе он открывает всемирную историю, придавая ей должное возвышение как демонстрацию человеческого прогресса во всех его эпохах, со всеми его препятствиями, увенчанную всеми его триумфами.

Такое свидетельство, подкрепленное искренностью убеждения, не осталось без влияния на великое движение, которое завершилось более ранней революцией во Франции, или, скорее, оно было частью этого движения. Оно нашло отклик во многих сердцах и помогло взволновать огромную массу. Среди тех, кто был особенно проникнут им, был друг и биограф Тюрго, который не отставал от своего учителя в этой верности: я имею в виду Кондорсе. Этот несчастный дворянин, заметный своей ученостью и гением, особенно в математике, и честной преданностью принципам революции, когда был наконец объявлен вне закона и вынужден бежать, спасая жизнь, — преследуемый теми самыми псами, которых он помог разбудить, но был бессилен сдержать, — искал убежища у друга, где в сокрытии провел последние восемь месяцев перед своей печальной смертью. Его первой мыслью было отправить оправдание самого себя, адресованное своим согражданам; но вскоре отказавшись от этого замысла, он посвятил то, что осталось ему от жизни — во время того самого ненавистного периода человеческой истории, эпохи террора, — подготовке труда, в котором он направил свои различные силы на развитие Закона человеческого прогресса. Он озаглавлен «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума» и рассматривает человеческое общество на разных его стадиях, раскрывая порядок его изменений и влияния, передаваемые из века в век, указывая на разные шаги в марше к истине и счастью. Из наблюдения за человеком, каким он был и каким он является сегодня, автор переходит естественным образом к тем новым триумфам, которые являются его верной судьбой, пока он продолжает обладать способностями, которыми он наделен, и управляться теми же универсальными законами.

Так писал Кондорсе, пока рука смерти еще ждала. Он умер; но возвращение к разуму во Франции было ознаменовано необычной данью уважения жертве. Комитет общественного просвещения доложил, что эскиз был «классическим трудом, предложенным республиканским школам несчастным философом, что повсюду в нем улучшение общества признавалось объектом, наиболее заслуживающим активности человеческого интеллекта, и что ученики, изучающие здесь историю наук и искусств, научатся дорожить свободой и ненавидеть и побеждать все тирании»; и после этого Национальный конвент приказал распространить три тысячи экземпляров за счет нации. И здесь должным образом закрывается эта ветвь нашего предмета.

Высокое происхождение и авторитет этого закона я проследил не через энтузиастов человечества, не через Фенелона или Сен-Пьера, не через Дидро или Руссо, а через череду мастеров, которые являются нашими признанными проводниками в науке, философии и истории. В Италии факел держал высоко Вико; в Германии — Лейбниц, Лессинг и Гердер; во Франции он переходил из рук в руки Декарта, Паскаля, Перро, Фонтенеля, Тюрго и Кондорсе:

«Et quasi cursores, vitaï lampada tradunt»,

пока, наконец, в конце восемнадцатого века его пламя не было увидено издалека. Англией мы, кажется, мало обязаны; и все же, когда я думаю о лорде Бэконе, я склонен сказать, что мы многим обязаны. Этот закон вдохновил его великий труд «О преуспеянии знания» и выражен в самом его названии. Он вошел в его стремление освободить человека от нынешней слабости путем расширения его власти над природой. Он предвосхищен в его великой декларации, предшествующей Паскалю, что древность была юностью мира — «Antiquitas sæculi, juventus mundi». Некоторое время у Бэкона не было преемников в Англии. В более поздний день этот закон был сердечно принят доктором Прайсом, другом и корреспондентом Тюрго. Доктор Джонсон, который, конечно, не принял его, проявляет бессознательное сочувствие к нему, когда говорит о жизни в пасторальных странах, что она «не знает ничего о прогрессе или продвижении». Несчастные люди, таким образом, без видимого будущего на земле!

Восемнадцатому веку принадлежит честь — знаменательная честь, я осмелюсь назвать ее так, — впервые отчетливо признать и провозгласить тот Закон человеческого прогресса, который, хотя и проповедовался в Иудее тысячу восемьсот лет назад, не был принят людьми — более того, до сих пор не принимается людьми. Писатели нашего собственного века, обладающие большими способностями и беспримерной смелостью, принимая этот фундаментальный закон, приступают к обвинению существующих институтов общества. Моя нынешняя цель не требует от меня рассматривать их, будь то для порицания или похвалы, — изобилующие, как они есть, злом, изобилующие, как они есть, добром. Моя единственная цель — проследить постепенное развитие и окончательное установление того великого закона, который учит, что «грядут добрые времена», — будущее даже на земле, чтобы пробудить надежды, стремления и энергии человека.

II.

Путь теперь подготовлен для рассмотрения характера, условий и ограничений этого закона, обязанностей, которые он предписывает, и поощрений, которые он дает.

Позвольте мне изложить закон, как я его понимаю. Человек как индивид способен к бесконечному совершенствованию. Общества и нации, которые являются лишь совокупностями людей, и, наконец, человеческая семья, или коллективное человечество, способны к бесконечному совершенствованию. И это судьба человека, обществ, наций и человеческой семьи.

Ограничивая предложение способностью к бесконечному совершенствованию, я верю, что рекомендую его вниманию и интеллекту всех, кто размышлял об этом предмете. И это приводит меня к замечательным словам Лейбница. Он смело говорит, как мы уже видели, что человек, кажется, способен прийти к совершенству. Тюрго и Кондорсе также говорят о его «совершенствуемости» — термин, принятый недавними французскими писателями. Если под этим понимается просто то, что человек способен к бесконечному совершенствованию, тогда это не будет подвергаться сомнению. Но каковы бы ни были высоты добродетели и интеллекта, которых он может достичь в будущие века, кто может сомневаться, что перед его более грандиозным видением всегда будут возникать новые вершины, побуждающие его к еще более грандиозным стремлениям? Только Бог совершенен. Знание и доброта, его атрибуты, бесконечны; и человек не может надеяться в течение любого промежутка времени постичь эту необъятность. В бесконечности вселенной он будет казаться, подобно Ньютону, со всеми его приобретениями, лишь собравшим несколько камешков у морского берега. В подобном духе Лейбниц в другом месте говорит, что место, которое Бог отводит человеку в пространстве и времени, неизбежно ограничивает совершенства, которые он способен приобрести. Как в геометрии асимптота постоянно приближается к своей кривой, так что расстояние между ними постоянно уменьшается, и все же, хотя они продлеваются бесконечно, они никогда не встречаются, так, согласно ему, бесконечные души являются асимптотами Бога.

В истории есть революции, кажущиеся при поверхностном взгляде несовместимыми с этим законом. С раннего детства внимание направляется на Грецию и Рим; и нас иногда учат, что эти две державы достигли высот, которые последующие нации не могут надеяться сравнять, тем более превзойти. Я не стал бы умалять триумфы древнего ума. Красноречие, поэзия, философия, искусство Афин все еще живут и оказывают немалое влияние на земле. Рим также все еще живет в своей юриспруденции, которая, вслед за христианством, оказала первостепенное влияние на законы современных сообществ.

Но сколь бы возвышенными ни были эти произведения, невозможно не заметить, что нечто из их нынешнего значения проистекает из раннего периода, когда они появились, нечто — из несомненного и высокопарного восхищения ими, передаваемого из поколения в поколение, пока оно не стало привычкой, и нечто также — из склонности, все еще преобладающей, возвышать древность за счет последующих веков. Не берясь решать, может ли гений древности, как он проявлен индивидами, справедливо претендовать на верховенство, было бы легко показать, что древний уровень цивилизации никогда не достигал нашего общего уровня. Люди были невежественны, порочны и бедны или деградировали до жалкого рабства — самого по себе суммы всей несправедливости и всех пороков. Даже самые прославленные персонажи, чьи имена все еще сияют из той далекой ночи, были немногим более чем блестящими варварами. Архитектура, скульптура, живопись и вазы изысканного совершенства свидетельствуют о понимании красоты формы; но наши мастера в этих вещах были чужды полезным искусствам, как и удобствам и добродетелям дома. Изобилуя тем, что для нас является роскошью, они не имели того, что для нас является предметами первой необходимости.

Без знания не может быть верного прогресса. Порок и варварство — неотлучные спутники невежества. И не будет преувеличением сказать, что, за редкими исключениями, высшая добродетель достигается только через интеллект. Это естественно; ибо чтобы поступать правильно, мы должны сначала понять, что есть правильно. Но люди Греции и Рима, даже в блестящие дни Перикла и Августа, не могли прийти к этому знанию. Возвышенные учения Платона и Сократа — рассчитанные во многих отношениях на содействие лучшим интересам рода — были ограничены в своем влиянии небольшой компанией слушателей или немногими, кто мог получить копию дорогостоящих рукописей, в которых они были сохранены. Таким образом, знание и добродетель, приобретенные индивидами, не были распространены в их собственном веке или обеспечены для потомства.

Теперь, наконец, благодаря посредничеству, совершенно неизвестному древности, знание всякого рода стало общим и постоянным. Оно больше не может быть ограничено избранным кругом. Оно не может быть подавлено тиранией или потеряно из-за небрежности. Оно бессмертно, как душа, из которой оно исходит. Одно это делает невозможным любой возврат к варварству, в то же время предоставляя несомненное различие между древними и современными временами. Пресса, бдительная более чем со ста глазами Аргуса, сильная более чем со ста руками Бриарея, не только охраняет все завоевания цивилизации, но и указывает путь к будущим триумфам. Благодаря ее неустанным энергиям, размышление в кабинете или высказывание человеческого голоса, которые иначе умерли бы в пределах узкой комнаты, продлеваются до самых отдаленных наций и времен, с крылатыми словами, кружащими по земному шару. Мы восхищаемся гением Демосфена, Софокла, Платона и Фидия; но печатный станок — это более высокий дар человеку, чем красноречие, драма, философия и искусство Греции.

Есть еще одна страна, которая представляет проблему для изучающего прогресс. Яркой фразой сэр Джеймс Макинтош описывает «древнюю и неподвижную цивилизацию Китая». Но в этих словах он говорил скорее из впечатлений, чем из фактического знания. Рядом с импульсивным движением современной Европы люди этой древней империи могут казаться стационарными; но едва ли можно сомневаться, что они продвинулись, хотя и согласно шкале, отличной от нашей. Трудно привести удовлетворительные причины кажущейся инертности их национальной жизни. Возможно, я не ошибусь, если отнесу это к своеобразным конституционным характеристикам, к присущим трудностям их языка как инструмента знания, к национальному тщеславию в преувеличенном масштабе, заставляющему их смотреть свысока на других, к изоляции, исключающей всех других, а также к привычке безоговорочного почтения к древности и «мыслям, обращенным назад», культивируемым китайцами с далеких дней Конфуция. Они не знают Закона человеческого прогресса.

При принятии этого закона признаются два условия человечества: во-первых, его единство или солидарность; и, во-вторых, его бесконечная продолжительность на земле. А теперь о них по порядку.

1. Верно, несомненно, что существуют различные расы людей; но есть только одна великая человеческая семья, в которой кавказец, эфиоп, китаец и индеец — все братья, дети одного Отца и наследники одного счастья. Хотя они по-разному одарены, все они стремятся в одном направлении; и свет, полученный одним, не может быть удержан от любого. Открытие эфира в Бостоне будет успокаивать боль в будущем в Африке и в Азии, в Абиссинии и в Китае. Так все мы связаны вместе, что слова мудрости и истины, которые впервые склоняют сердца американского народа, могут помочь возвысить невежественные племена самых отдаленных регионов. Спорный вопрос современной науки, произошли ли эти расы изначально из одного корня, не мешает возвышенному откровению христианства — братству людей. В свете науки и религии человечество — это организм, сложный, но все же один, пульсирующий одной жизнью, оживляемый одной душой, каждая часть сочувствует каждой другой части, и целое продвигается в одном бесконечном карьерном прогрессе.

2. И какова мера этой карьеры? Принято говорить о долгой жизни, уже прожитой человеком на земле; но как кратка и тривиальна она по сравнению с бесчисленными веками перед ним! Согласно принятой хронологии, шесть тысяч лет еще не истекли с момента его сотворения. Но наука геология, этот неоспоримый интерпретатор прошлого, теперь демонстрирует (и здесь геология Нью-Йорка предоставляет важное доказательство), что до начала человеческой истории этот земной шар выдерживал века за веками, сбивая с толку человеческие расчеты и воображение. Не теряясь в грандиозных спекуляциях относительно различных геологических эпох, до того, как земля приняла свой нынешний облик, и когда она была занята только расами животных, ныне вымерших, может быть не без интереса взглянуть на возраст эпохи, в которой мы живем. Это, к счастью, мы можем сделать.

От течения рек мы имеем гигантскую меру геологического времени. Предполагается, что Ниагарский водопад был когда-то у Куинстауна и что он постепенно проложил себе путь назад в живой скале на расстояние семи миль к месту, где они теперь изливают свои громы. Изобретательный английский геолог, высокий авторитет в своей науке, сэр Чарльз Лайель, предполагая, что это отступление могло быть со скоростью один фут в год, показывает, что водопад должен был изливаться над этой скалой в течение периода по крайней мере 36 960 лет. И тот же авторитет учит нас, что аллювий в устье Миссисипи, дельта, образованная отложениями этой могучей реки (здесь позвольте заметить, что аллювии и песчаные отмели являются самыми недавними геологическими образованиями на поверхности земли, будучи ближе всего к нашей собственной эпохе), не мог быть накоплен в течение более короткого периода, чем 100 500 лет. Даже этот срок, столь огромный для нашего малого воображения, является лишь одним из серии, составляющей нынешнюю эпоху; и сама эпоха — лишь единица в еще более грандиозной серии. Эти измерения, принятые в этой области знания, могут быть немногим более чем смутными приближениями; но они учат из уст науки, как, возможно, ничто другое не может, бесконечным векам, через которые этот земной шар уже прошел, и бесконечным векам, которые кажутся его будущей судьбой.

Таким образом, мы стоим сейчас между двумя бесконечностями — бесконечностью прошлого и бесконечностью будущего; и бесконечность будущего равна бесконечности прошлого. В сравнении с этими неисчислимыми пространствами до и после, что, действительно, представляют собой шесть тысяч лет человеческой истории? В созерцании человека — какая малость! какое величие! как мал он в творении! как кратка его записанная история! и все же как огромен в надеждах! как величествен и трансцендентен в будущем!

Если есть какая-либо аналогия между его жизнью на земле и жизнью самого хрупкого растения или моллюска, как теперь видно в свете науки, он должен все еще находиться в своем самом раннем и самом беспомощном младенчестве. Тщетно говорить о древности в его истории; ибо все его нынешние записи — как день, час, момент в невообразимой необъятности продолжительности, которая, кажется, ожидает земной шар и его обитателей. В глазах наших далеких потомков последовательные эры краткого промежутка, который мы называем историей, сольются в одну; и как при нынешнем видении звезды, далеко отстоящие друг от друга, кажутся близкими, так Нимрод и Сезострис, Александр и Цезарь, Тамерлан и Наполеон будут казаться современниками. И не будет преувеличением предположить, что в нерожденные века, озаренные истиной, ныне, увы! слишком тускло воспринимаемой, класс воинов и завоевателей, типы которых являются сигнальными, вымрет — подобно гигантским наземным рептилиям и монструозным крокодилам, принадлежащим к ушедшему периоду зоологической истории.

Признавая единство человечества и бесконечное будущее на земле, становится легко предвидеть триумфы, которые иначе были бы невозможны. Немногие будут сомневаться, что человек как индивид способен к бесконечному совершенствованию, пока он живет. Эта способность врожденная. Нет никого настолько бедного, чтобы не обладать ею. Даже идиот, столь жалкий в своем состоянии, оказывается в конце концов в сфере образования. Только обстоятельства требуются, чтобы вызвать эту способность к действию; и по мере того как знание, добродетель и религия преобладают в сообществе, эта священная атмосфера будет распространяться, под чьим благотворным влиянием самые обездоленные могут вырасти в формы невообразимой силы и красоты. Эта способность к бесконечному совершенствованию, которая принадлежит индивиду, должна принадлежать также обществу; ибо общество не умирает и через улучшение своих индивидов имеет уверенность в своем собственном продвижении. Оно бессмертно на земле и будет постоянно собирать новые и более богатые плоды от изобилующих поколений, по мере того как они простираются через неизвестное время. Для китайского видения период настоящего может казаться бесплодным, но он обязательно принесет свой вклад в бесконечные накопления, которые являются знаком бесконечного прогресса.

Таблицы говорят иногда так, как слова не могут. Из статистики жизни, как она записана наукой, мы узнаем о способности к прогрессу в человеческой семье; свидетельство столь же аутентично, сколь и интересно. Немногим более двух столетий прошло с тех пор, как Декарт предсказал то улучшение человеческого здоровья, которое демонстрируют эти цифры. Если бы этот провидец науки мог вновь посетить сцену своих всесторонних трудов и божественных стремлений, он мог бы быть весьма удивлен, узнав, как за истечение столь короткого периода в жизни человечества его пылкие ожидания были исполнены. Из следующих таблиц мы узнаем, что даже завоеватель Смерть был медленно оттеснен назад, а его неизбежный триумф отложен.

Таблица, показывающая уменьшение смертности в разных странах.

Deaths in England,  in 1690, 1 in 33,  in 1848, 1 in 47.
  "    France,  in 1776, 1 in 25-1/2,  in 1848, 1 in 42.
  "    Germany,  in 1788, 1 in 32,  in 1848, 1 in 40.
  "    Sweden,  in 1760, 1 in 34,  in 1848, 1 in 41.
  "    Roman States,  in 1767, 1 in 21-1/2,  in 1829, 1 in 28.

Уменьшение смертности в городах.

Deaths in London,  in 1690, 1 in 24,  in 1844, 1 in 44.
   "   Paris  in 1650, 1 in 25,  in 1829, 1 in 32.
   "   Berlin,  in 1755, 1 in 28,  in 1827, 1 in 34.
   "   Vienna,  in 1750, 1 in 20,  in 1829, 1 in 25.
   "   Rome,  in 1770, 1 in 21,  in 1828, 1 in 31.
   "   Geneva,  in 1560, 1 in 18,  in 1821, 1 in 40.

Взглянув на колыбель наций и рас, поднявшихся до величия, и наблюдая нищету, которой они были изначально окружены, мы узнаем, что ни одна доля не удалена от влияния этого закона. Житель Фиджи, бушмен, готтентот, негр Конго — не слишком низки для его заботы. Никакой срок воображаемой «окончательности» не может остановить его. Полированный британец, чьей цивилизацией мы теперь восхищаемся, прослеживает свою долго происходящую родословную от одного из тех раскрашенных варваров, чья деградация все еще живет на страницах Юлия Цезаря. Медленно и постепенно он достиг высоты, на которой теперь стоит; но это не «окончательность». Улучшение прошлого — залог еще большего улучшения в долгие века будущего. И кто может сомневаться, что с течением времени, по мере того как христианский закон постепенно исполняется, возвышение британца будет разделено всеми его собратьями?

Знаки улучшения могут появиться в особый период, только в ограниченном кругу, среди людей, облагодетельствованных Богом, пользующихся особыми преимуществами торговли и христианства; но счастливое влияние не может быть сужено до любого времени, места или людей. Каждая победа над злом идет на пользу всем. Каждое открытие, каждая гуманная мысль, каждая истина, когда она провозглашена, является завоеванием, участниками которого является вся человеческая семья, расширяя настолько свое владычество, в то время как это уменьшает настолько сферу будущей борьбы и испытания. Таким образом, в то время как природа всегда одна и та же, сила человека постоянно возрастает. Каждый день дает ему некоторое новое преимущество. Горы не уменьшились в размере; но человек преодолел барьеры, которые они создают. Ветры и волны не менее капризны сейчас, чем когда они впервые ударили по древним силурийским скалам; но пароход,

"Against the wind, against the tide,

Now steadies on with upright keel."

Расстояние между двумя точками на поверхности земного шара такое же сегодня, как когда континенты были подняты с их океанского дна; но искусство человека торжествует над таким разделением, и отдаленные люди общаются вместе. Многое еще предстоит сделать; но Творец не напрасно говорил, когда благословил своих первых детей и повелел им «плодиться, и размножаться, и наполнять землю, и обладать ею».

Будут триумфы более благородные, чем любые над неодушевленной природой. Человек сам будет покорен — покорен отвращению к пороку, несправедливости, насилию — покорен сладким милосердиям жизни — покорен всем требованиям долга — покорен, согласно Закону человеческого прогресса, признанию того евангельского закона человеческого братства, рядом с которым первый — лишь как строительные леса на священном храме. Трудиться для этой цели был послан человек в мир — не в вялости праздных совершенств, но наделенный бесконечными способностями, вдохновленный бесконечными желаниями и повеленный стремиться постоянно к совершенству, среди поощрений надежды, обещаний окончательного успеха и невыразимых восторгов от его преследования. Таким образом, Закон человеческого прогресса

"assert eternal Providence,

And justify the ways of God to men,"

показывая зло больше не как мрачную тайну, связывающую мир в вечном рабстве, но как случайность, под благотворной властью, предназначенную быть верно покоренной, по мере того как человеческая семья нажимает на обещанную цель счастья.

Признавая человечество прогрессивным, важно рассмотреть условие или ограничение, которое может справедливо смягчить пыл реформатора. Ничто не достигается, кроме как временем и усилием. Природа ненавидит насилие и внезапность. Природа делает все медленно и постепенно. Требуется время, чтобы семя выросло в «яркий завершенный цветок». Проходит много лет, прежде чем тонкий побег вырастает в дерево. Медленно мы переходим от младенчества и слабоумия к мужественности и силе. Достигнув этой стадии, мы все еще подвержены тому же условию природы. Новая температура или внезапный удар света могут потрясти нас. Наши рамки не созданы для крайностей; так что смерть может прийти, согласно поэтическому вымыслу, «в ароматической боли».

Постепенное изменение — необходимое условие Закона прогресса. Только, согласно поэтической фразе Тацита, per intervalla ac spiramenta temporum, «интервалами и дыханиями времени», мы можем надеяться сделать верное продвижение. Люди растут и обучаются знанию и добродетели; но они не могут быть принуждены к этому пути. Это соображение учит искренности и милосердию ко всем, кто еще не видит истину так, как мы. Оно увещевает нас также, держа глаз твердо на добре, которое мы ищем, умерять наши ожидания и быть довольными, когда день триумфа отложен, ибо он не может быть всегда.

Это существенное условие Закона прогресса служит для примирения движения со стабильностью и сохранения порядка даже в условиях перемен; подобно тому как в природе все силы движения сдерживаются и регулируются законом инерции, а центробежное движение планет ограничивается силой гравитации. В этом принципе умеренности, если следовать ему честно, из надлежащих побуждений и в ожидании «хорошо созревших плодов мудрого промедления», мы находим справедливый консерватизм, который, хотя и не всегда удовлетворяет нашим суждениям, не может не вызывать нашего уважения.

Но существует и другой консерватизм — и его рассмотрение уместно по данному случаю, — иного характера, который не приносит никакой пользы и не может заслужить уважения. Будучи порождением безразличия, невежества, предрассудков и эгоизма, он стремится сохранить вещи в их неизменном виде, порицает любые перемены и, не принимая во внимание преходящий характер всего человеческого, слепо молится о вечности существующих институтов. Такое влияние порождает скорее беспорядок, чем порядок, и является скорее разрушительным, чем справедливо консервативным. Противореча Закону прогресса, он опирается на старые пути и тщетно превозносит все, что было сделано нашими предками, как нечто, не подлежащее дополнению или исправлению. Это хорошо иллюстрируют ранние стихи:

"Some ther be that do defye

All that is newe, and ever do crye,

The old is better, awaye with the newe,

Because it is false and the old is true";

и снова — в разговоре между двумя выдающимися английскими церковниками. «Брат мой из Уинчестера, — сказал Кранмер лорд-канцлеру Гардинеру, — вам не нравится ничего нового, если только вы сами не являетесь его автором». «Ваша светлость несправедлив ко мне, — ответил закоренелый консерватор. — Я еще не был автором ни одной новой вещи, за что благодарю Бога». Такой консерватизм — это фанатизм в науке, литературе, юриспруденции, религии и политике. Пример продемонстрирует его характер.

Когда сэр Сэмюэл Ромилли предложил отменить смертную казнь за кражу носового платка, Палата общин Англии проконсультировалась с некоторыми должностными лицами, которые заверили Палату, что такое нововведение поставит под угрозу все уголовное право королевства. А когда впоследствии этот прославленный реформатор и образцовый юрист (ибо из всех людей в истории английского права Ромилли является наиболее истинным образцом юриста) предложил отменить непристойное наказание за государственную измену, требующее, чтобы преступника волокли на казнь и четвертовали, а его внутренности бросали ему в лицо, пока тело еще содрогается от жизни, тогдашний генеральный атторней, возражая против этой гуманной поправки, спросил: «Неужели гарантии, древние ориентиры, оплоты Конституции должны быть так поспешно устранены?» Что дало повод для уместного восклицания в ответ: «Что! Бросать внутренности преступника ему в лицо — один из оплотов британской Конституции! Должен признаться, что до этой ночи я был совершенно не осведомлен об этом оплоте!» Иррациональная чудовищность, имеющая подходящую параллель только в нашей собственной стране, где рабство называют «божественным институтом», важным для стабильности нашей Конституции!

«Esto perpetua!» — было предсмертным консервативным восклицанием Паоло Сарпи, венецианского монаха, по поводу конституции его чудовищной республики; и эта же фраза призывается сэром Уильямом Блэкстоном для британской Конституции, содержащей в себе так много неравенства и так много злоупотреблений. Было бы хорошо — и здесь все должны согласиться — воскликнуть в отношении Истины, Справедливости, Мира, Свободы: «Да будет это вечно!» Но разве не иррационально выдвигать такое требование к любым институтам, созданным человеком, а значит, конечным? Как они могут обеспечить бесконечное будущее? Конечное не может измерить бесконечное. Ничто из рук человека — ни законы, ни конституции — не может быть вечным. Только Бог строит для вечности. Его законы непреходящи.

Из этого пагубного предрассудка проистекают преследования и пренебрежение, которые слишком часто становятся уделом первопроходцев мира. Среди древних греков мудрость, которая впервые указала на естественную причину грома и бури, была осуждена консервативными дикарями как нечестие по отношению к богам. В восьмом веке невежественный консервативный Папа преследовал священника, который заявил, что мир круглый. Позднее, к вечному позору человечества, книга Коперника, раскрывающая истинную систему Вселенной, была заклеймена консервативной папской буллой как еретическая и ложная, а Галилей, после того как объявил о годовом и суточном движении Земли, был приговорен к темницам консервативной инквизиции. Это было в Италии; но в Англии — и здесь мы подходим ближе к дому — Гарвей имел обыкновение говорить, что после публикации его книги о кровообращении — одной из эпох современных открытий — «его практика сильно упала, и в народе верили, что он лишился рассудка, и все врачи были против его мнения». По его словам, никто старше сорока лет во время его открытия не принял его как истину. Возраст сорока лет был разделительной чертой жизни — линией Мейсона-Диксона, — определяющей способность принять это открытие. Эта маленькая история может предостеречь всех, кто перешагнул эту консервативную черту, быть осторожными в своем негостеприимстве к любой новой истине.

Эта же чрезмерная привязанность к существующим вещам и отвращение к новому создавали препятствия на пути последовательных улучшений, способствующих путешествиям и общению между людьми. Конечно, дилижансы, когда они были впервые введены в Англии, должны были быть встречены с одобрением, хотя и были в новинку, как способствующие комфорту людей. Но это не было повсеместным явлением. Один ранний автор призывает к их запрету, обрушиваясь на них следующим образом: «Эти кареты, — говорит он, — являются одним из величайших зол, случившихся за последние годы с королевством, — вредны для общества, разрушительны для торговли и наносят ущерб землям. Во-первых, уничтожая породу хороших лошадей, силу нации, и делая людей небрежными в достижении хорошего мастерства верховой езды, вещи столь полезной и похвальной для джентльмена: ибо от этого они становятся утомленными и вялыми, проехав несколько миль, и не желают садиться верхом, не способны выносить мороз, снег или дождь, или ночевать в полях; и какая причина, кроме их изнеженности и езды в этих дилижансах, может быть названа для этой их неспособности? Во-вторых, препятствуя разведению лодочников, которые являются питомником для моряков, а они — оплот королевства: ибо если бы эти кареты исчезли, у лодочников, как и прежде, была бы работа, и они были бы поощряемы брать учеников, благодаря чему их число каждый год значительно увеличивалось бы. В-третьих, уменьшая доходы Его Величества: ибо теперь четыре или пять человек путешествуют в карете вместе, без слуг, а именно они способствуют потреблению пива и эля на дорогах; и все трактирщики заявляют, что они продают не наполовину меньше напитков и не платят королю и половины акциза, который платили до появления этих карет». Таков был консервативный обвинительный акт против дилижансов. История каналов, пароходов и, наконец, железных дорог показывает подобные предрассудки. Даже мистер Джефферсон (и я не могу назвать его чрезмерным консерватором), когда ему сказали, что штат Нью-Йорк исследовал маршрут канала от Гудзона до озера Эри и нашел его осуществимым — тот самый канал, который сейчас, как серебряная нить, вьется через ваш имперский штат, — ответил, что «это очень хороший проект, и он может быть осуществлен через столетие». Это лишь немногим лучше наблюдения гринвичских пенсионеров, которые, впервые увидев пароход на водах Темзы, глядя из своего дворцового дома, сказали: «Нам не нравится пароход, это так противно природе». В нашей собственной стране Фитч выдвинул идею парохода среди плохо скрытых насмешек; а позднее Фултон, строя свой первый эксперимент в Нью-Йорке, рассматривался с безразличием или презрением как мечтатель; и когда, наконец, он преодолел большое расстояние до Олбани, недоверие к будущему все еще преобладало, и сомневались, можно ли повторить путешествие, или, если оно снова будет успешным, все еще сомневались, может ли изобретение иметь постоянную ценность. Так этот злой дух смущал благородные цели! И в Англии еще в 1825 году железные дороги объявлялись «полным заблуждением и обманом», а консервативный «Quarterly Review», ссылаясь на мнение некоторых инженеров о том, что железнодорожный двигатель может развивать скорость восемнадцать или двадцать миль в час, говорит: «Эти грубые преувеличения могут вводить в заблуждение на время, но должны закончиться разочарованием для тех, кто в этом участвует... Мы скорее ожидали бы, что жители Вулвича позволят выстрелить собой из одной из рикошетных ракет Конгрива, чем доверят себя милости такой машины, идущей с такой скоростью».

Рассказывают, что Арв, река в Швейцарии, раздувшаяся от наводнений, иногда гонит воды Роны обратно в Женевское озеро; и сила бывает настолько велика, что заставляет колеса мельниц вращаться в обратном направлении. В мире слишком много тех, кто своими усилиями заставил бы поток течь обратно к источнику и даже заставил бы колеса мельниц вращаться в обратном направлении.

К несчастью, этот же фанатизм — консерватизм, если хотите, — который слепо противился улучшению физических удобств, еще более страстно обращает свое лицо против тех движений, чья прямая цель — возвышение человеческого рода. Во все времена и во всех местах он преследовал пророков и побивал камнями одаренных посланников истины. Из его приверженцев Мильтон рисует самый смелый тип в образе Сатаны, который, хорошо зная грехи и преступления смертных, хотел бы вечно держать их в нынешнем состоянии, удерживая в деградации, связывая вечным рабством и не предаваясь никаким стремлениям, кроме долгого господства над плененным народом, чьи печали и надежды не могут коснуться его непроницаемой души. Из наброска другой руки мы узнаем кое-что о его деятельности. С честной прямотой, характерной для него самого и его века, ранний английский прелат Латимер говорит в одной из своих проповедей: «Дьявол — самый прилежный епископ и проповедник во всей Англии». С равной истинностью можно сказать — и никто не может это оспорить, — что он самый занятой и самый оскорбительный консерватор.

Время не позволяет мне дольше останавливаться на обширных иллюстрациях этого влияния: да и нет нужды. Достаточно одного всемирно известного примера. Ранние усилия в Англии по свержению работорговли встретили враждебность, черную, как дурные страсти самого преступления. В Ливерпуле взволнованные работорговцы угрожали бросить Кларксона в док. Но постепенно сердце нации было тронуто, пока, наконец, народ Англии не потребовал отмены этого бросающего вызов Небесам трафика.

Так всегда двигалась Истина — хотя ей противостояли и ее поносили, она оставалась могущественной и торжествующей. Отвергнутая богатыми и могущественными, любимцами фортуны и власти, она находит приют у тех, у кого часто нет приюта для самих себя. Именно такие люди наиболее охотно приветствуют моральную истину с ее новыми заповедями. Не обитатели мира, купающиеся в лучах славы, а смиренные и кроткие наиболее ясно воспринимают эту истину — подобно тому как наблюдатели, помещенные в глубине колодца, видят звезды, которые скрыты от тех, кто живет в сиянии полудня. Свободные от эгоизма и предрассудков, будь то личный интерес или классовый, без забот и искушений, будь то богатство или власть, живя в посредственности или безвестности обычной жизни, они различают новый сигнал и безоговорочно отдаются его руководству. Спаситель знал это. Он не призывал священника, левита или фарисея следовать за ним, но смиренных рыбаков у Галилейского моря.

Будем же бодры. Из великого Закона прогресса мы черпаем одновременно наши обязанности и наши ободрения. Человечество всегда продвигалось вперед, побуждаемое инстинктами и потребностями, заложенными Богом, — иногда сдерживаемое препятствиями, заставляющими его на время, лишь на мгновение в необъятности веков, отклоняться от своей истинной линии или казаться отступающим, но все же всегда вперед. Наконец, мы знаем закон этого движения; мы устремляем наши глаза на ту звезду, не замеченную в ранние века, которая освещает путь в Будущее, открываясь в перспективы бесконечного разнообразия и расширения. Среди разочарований, которые сопровождают индивидуальные усилия, среди всеобщих волнений, которые сейчас окружают нас, давайте признаем этот закон, давайте следовать за этой звездой, уверенные в том, что все, что справедливо, все, что гуманно, все, что хорошо, все, что истинно, согласно неизменному установлению Провидения, в верном свете Будущего, должно восторжествовать. С этой верой мы вкладываем наши руки, как руки маленьких детей, в великую руку Бога. Он будет направлять и поддерживать нас — возможно, через боли и опасности — на пути Прогресса.

В такой вере есть мотивы для благотворной деятельности, которые сохранятся до последнего слога жизни. Пусть молодые примут этот закон; он будет для них вечно живым источником. Пусть старые лелеют этот закон; он будет для них посохом для поддержки. Он даст всем, молодым и старым, новое понимание их существования, новое чувство их силы, новое откровение их судьбы. Это будет как еще один завет, засвидетельствованный радугой на небесах, не только в том, что никакое честное, искреннее усилие для блага человека не может быть напрасным, но что оно пошлет оживляющее влияние через бесчисленные века и внесет вклад в приход того Будущего Интеллекта, Свободы, Мира, которое мы хотели бы обеспечить для себя сейчас, но не можем. Хотя мы сами не являемся участниками этих более светлых дней, нам может достаться удовольствие, по крайней мере, предвидеть их, наслаждаться ими в счастливом видении, или удовлетворение, еще более сладкое, приблизить на несколько мгновений слишком далекую эпоху.

Жизнь, наполненная этой мыслью, будет иметь утешения и консоляции, иначе неизвестные. В порыве юношеских амбиций или в самоуверенности успеха мы можем быть безразличны к призывам Человечества; но история, разум и религия говорят напрасно, если какие-либо эгоистичные дела, не помогающие Прогрессу Человека, хотя и поощряемые мирской улыбкой, могут обеспечить то счастье и довольство, к которым так стремятся как к венцу жизни. Посмотрите на последние дни Талейрана и узнайте о никчемности старости, не просвещенной никакой памятью о щедром труде, никакой радостной надеждой за наших ближних. Когда слабость лет сделала его больше не способным удерживать власть или держать нити интриг, он предался унынию и отчаянию. При свете лампы, зажженной в одиночестве, он начертал эти строки, самые меланхоличные из когда-либо написанных стариком, — подумайте о них, политик! — «Восемьдесят три года жизни прошли! Наполненные какими тревогами! какими волнениями! какими враждами! какими тревожными сложностями! И все это без иного результата, кроме великой усталости, физической и моральной, и глубокого чувства разочарования в отношении Будущего и отвращения к Прошлому». Бедный старик! Действительно бедный! В одиночестве, в увядающей старости, со смертью, ожидающей у ворот его дворца, чем для него были почести, которыми он наслаждался? чем были титулы? чем были должности? чем было роскошное богатство, в котором он жил? Гораздо ценнее в тот момент было утешение, что он трудился для своих ближних, и радостная уверенность, что все его заботы помогли Прогрессу его расы!

Пусть же будет нашим долгом и нашим ободрением жить и трудиться, всегда помня о Будущем. Но не будем забывать о Прошлом. Все века жили и трудились для нас. От одного пришло искусство; от другого — юриспруденция; от третьего — компас; от четвертого — печатный станок; от всех перешли бесценные уроки истины и добродетели. Самые отдаленные не лишены влияния на нашу повседневную жизнь. Могучий поток Прогресса, хотя и питаемый многими притоками и скрытыми источниками, черпает часть своей силы из более ранних течений, которые прыгают и сверкают в далеких горных ущельях, над обрывами, среди порогов и под сенью первобытного леса.

И мы не должны быть слишком нетерпеливы, чтобы стать свидетелями исполнения наших стремлений. Ежедневно возрастающая быстрота открытий и улучшений, а также ежедневно умножающиеся усилия благотворительности, опережающие воображение самых оптимистичных, дают уверенность в том, что продвижение человека будет происходить с постоянно ускоряющейся скоростью. Расширяющееся общение между народами земли и всеми детьми Человеческой Семьи дает новое обещание полного распространения Истины, проникающей в самые отдаленные места, прогоняющей тьму ночи и обнажающей отвратительные формы Рабства, Войны и Зла, которые должны быть ненавистны по мере того, как их видят. И все же, будучи уверенными в Будущем и окруженными вестниками неминуемого триумфа, нам подобает умерять наши ожидания и не подражать тем детям Крестовых походов, которые в своем долгом путешествии из Западной Европы,

"to seek

In Golgotha him dead who lives in Heaven,"

приветствовали каждый город и замок, к которому приближались, как Иерусалим, который должен был стать концом их странствий. Хотя цель далека и постоянно отодвигается, марш от этого не менее верен. С таким же успехом можно попытаться заставить солнце остановиться на своем пути или сдержать сладкие влияния Плеяд, как остановить непрерывное, неотразимое движение, которое является назначенной судьбой человека.

Культивируйте, таким образом, справедливую умеренность. Учитесь примирять порядок с переменами, стабильность с прогрессом. Это мудрый консерватизм; это мудрая реформа. Правильно понимая эти термины, кто не захотел бы быть консерватором, кто не захотел бы быть реформатором? — консерватором всего, что хорошо, реформатором всего, что зло, — консерватором знаний, реформатором невежества, — консерватором истин и принципов, чье место — лоно Божье, реформатором законов и институтов, которые являются лишь злым или несовершенным делом рук человеческих, — консерватором того божественного порядка, который находится только в движении, реформатором тех земных несправедливостей и злоупотреблений, которые проистекают из нарушения великого Закона Человеческого Прогресса? Смешивая эти два в одно, не можем ли мы стремиться быть одновременно Реформирующими Консерваторами и Консервативными Реформаторами?

И, наконец, пусть уверенность в Прогрессе нашей расы будет, под Богом, постоянной верой. Пусть чувство лояльности, рожденное на земле, которое когда-то расточало себя на Короля или Императора, уступит место другому чувству, рожденному на небесах, преданности Человечеству. Пусть лояльность к одному человеку будет обменена на Любовь к Человеку. И пусть будет нашей привилегией распространить эти священные влияния по всей стране. Так мы сможем открыть для нашей страны новые поля мирной победы, которые не будут нуждаться в симпатиях и поздравлениях доброго гражданина или похвалах справедливого историка.

Иди же вперед, моя страна, «побеждая и да побеждаешь!» — не жестоким насилием, не силой оружия, не, о! не на бесчестных полях крови, — но в величии Мира, Справедливости, Свободы, неотразимой мощью Христианских Институтов!

ПАРТИЯ СВОБОДЫ.

Речь при вступлении в должность председателя на публичном собрании по ратификации номинаций Конвенции в Буффало, в Фенейл-холле, 22 августа 1848 года.

Конвенция свободных штатов состоялась в Буффало 9 августа 1848 года, где Мартин Ван Бюрен был выдвинут кандидатом в президенты Соединенных Штатов, а Чарльз Фрэнсис Адамс — вице-президентом. Были приняты резолюции, известные как Платформа Буффало, объявляющие о противодействии рабству везде, где мы несем за него ответственность. Среди тех, кто принимал участие в Конвенции, были С.П. Чейз из Огайо и Престон Кинг из Нью-Йорка. Процесс прошел с большим единодушием и энтузиазмом.

Массовое собрание состоялось в Фенейл-холле вечером 22 августа 1848 года, чтобы заслушать отчет делегатов в Буффало. Собрание было организовано путем выбора следующих должностных лиц: Чарльз Самнер, президент; д-р Джон Уэр, Франклин Хейвен, Леви Боулз, Уильям Уошберн, С.Д. Бейтс, Самнер Кросби, Бенджамин Роджерс, Генри Ли-младший, Джозеф Уиллард, Сэмюэл Нил, д-р Уолтер Чаннинг, Аллен К. Спунер, Уильям Б. Спунер, преподобный Дж.У. Олмстед, д-р С.Г. Хау, Лемуэль Кейпен, Симеон Палмер, д-р Г.И. Боудич, С.П. Адамс, Томас Булфинч, Чарльз Г. Дэвис, Брэдфорд Самнер, Дэвид Х. Уильямс и Джеймс М. Уайтон, Бостон; Джон К. Додж, Кембридж; Сэмюэл С. Кертис, Сэмюэл Даунер-младший, Уильям Ричардсон, Дорчестер; Уильям С. Дамрелл, Джон Шори, Дедхэм; Уильям К. Браун, Челси; Т.П. Чандлер, Бруклин; Чарльз Шут, Хингем; Ф.А. Кингсбери, Уэймут; Теодор Отис, Чарльз Эллис, Джордж У. Бонд, Элайджа Льюис, Роксбери; Джон Б. Элли, Линн; Томас С. Харлоу, Медфорд; Чарльз Фостер, Сомервилл; Уильям Х. Кит, Дж. Г. Фуллер, Чарльзтаун; Джордж Ньюкомб, Куинси — вице-президенты; Маркус Мортон-младший, Джон С. Элдридж, Чарльз У. Слэк, Дэвид Тэкстер, Фрэнсис Стэндиш, Дж. Отис Уильямс, д-р У.Дж. Уитни, Чарльз А. Фелпс, Бостон; Чарльз Ингерсолл, Кембридж — секретари.

Этот список может представлять интерес для лиц, любопытствующих узнать, кто в то время записался в движение.

Заняв председательское кресло, мистер Самнер произнес приведенную ниже речь, а затем представил Ричарда Г. Дану-младшего, эсквайра из Бостона, делегата Конвенции в Буффало, который сообщил о том, что там было сделано. За ним последовал Джон А. Эндрю, эсквайр, который внес серию резолюций, подтверждающих принципы, провозглашенные в Буффало, и ратифицирующих номинации. Чтение их постоянно прерывалось аплодисментами. Затем мистер Самнер представил Дэвида Дадли Филда, эсквайра из Нью-Йорка, который подробно настаивал на запрете рабства на территориях. Затем выступил преподобный Джошуа Ливитт, представляющий Партию свободы, ныне растворившуюся в Партии свободной земли. Собрание было исключительно многообещающим.

Граждане, друзья Свободы:

Благодарный за этот сердечный прием, я должен считать его предложенным не мне, а делу, чьим скромным представителем я являюсь. Это дело, старое доброе дело Свободы, столь знакомое ранним эхо этого зала, которое справедливо пробуждает ваше внимание, независимо от людей. Мы — ничто; дело — все.

И почему в этом девятнадцатом веке мы собрались здесь, в Фенейл-холле, чтобы поклясться в верности Свободе? Потому что Свобода сейчас в опасности. Принципы наших отцов, Вашингтона, Франклина и Джефферсона, более того, самоочевидные истины Декларации независимости подвергаются нападкам. Наша Конституция, которая была делом рук людей, любящих Свободу, за которой следили поборники Свободы, которая, подобно Ковчегу Завета, была поднята ранними патриархами нашего Израиля, теперь проституирована для нужд Рабства. Группа людей, чей принцип союза был неизвестен авторам Конституции, захватила правительство и заставила его действовать не в духе Свободы, а в духе Рабства. Эта комбинация известна как Рабовладельческая власть.

Узурпация получила власть в обеих великих политических фракциях. Я говорю «фракции»; ибо что такое фракции, как не комбинации, чей единственный цемент — эгоистичное желание места и власти, в пренебрежении к принципам? Что бы ни говорили об отдельных лицах, принадлежащих к этим противоборствующим комбинациям, трудно было бы сказать, кто — виги или демократы — в своем недавнем поведении как национальные партии больше поддались этому злому влиянию. Последние Конвенции, состоявшиеся в Балтиморе и Филадельфии, контролировались им. В Балтиморе делегации самого важного штата в Союзе, известного тем, что он выступает за Оговорку Уилмота, было отказано в допуске на Конвенцию. В Филадельфии сама Оговорка Уилмота была подавлена среди криков «Вышвырните ее!». Генерал Касс был выдвинут в Балтиморе, обязавшись против всего ее принципа. В Филадельфии генерал Тейлор, без каких-либо обязательств по этому важнейшему вопросу, был навязан Конвенции Рабовладельческой властью; и никакие принципы любого рода не были объявлены этим органом исповедующих вигов. Эти два кандидата, по-видимому, представляющие противоположные партии, оба сходятся в том, что являются представителями Рабства. Они лишь лидеры двух противоборствующих фракций, на которые разделена Рабовладельческая власть. И это было полностью доказано действиями Конвенций в Балтиморе и Филадельфии.

В резком контрасте была недавняя Конвенция в Буффало, где были представлены хорошие люди всех партий — виги, демократы и люди Свободы, — забывшие все прежние разногласия и объединившиеся в общем противостоянии Рабовладельческой власти. Там, через своих делегатов, была грозная и непокоренная Демократия Нью-Йорка; там также была преданная, непреклонная партия Свободы страны; там также были истинно верующие виги и демократы всех Свободных штатов, которые в этом великом деле Свободы, среди неверных, найдены верными; там также были желанные делегаты из Рабовладельческих штатов, из Мэриленда и Вирджинии, стремящиеся присоединиться к этому новому и святому союзу. В бесчисленном множестве, могучая числом, еще более могучая в гармонии и единстве своих действий, эта Конвенция завершила объект, ради которого была созвана. Она представила стране платформу принципов и кандидатов, которые являются выразителями этих принципов. Представители партий, собравшиеся там, виги, демократы и люди Свободы, все объединились. В силе и полноте этого союза мне вспоминается Миссисипи, Отец Рек, где смешивающиеся воды Миссури и Огайо теряются в широком, объединенном, неотразимом течении, спускающемся по одному руслу к морю.

Принципы, которые вызвали этот союз, уже широко приняты и будут провозглашены этим огромным собранием. Посмотрите на них. Они откровенно и ясно выражены. Они были торжественно и обдуманно рассмотрены большим комитетом и с энтузиазмом приняты на Конвенции. Они предлагают не только охранять Территории от Рабства, но и освободить Национальное Правительство от всякой ответственности за это везде в сфере его конституционных полномочий. По вопросу о Рабстве они принимают по существу молитву Франклина, который официальной петицией призвал первый Конгресс при Конституции «шагнуть к самому краю власти, возложенной на них для воспрепятствования каждому виду торговли личностями наших ближних». Они предлагают вернуть правительство к истинам Декларации независимости и к принципам отцов, чтобы оно управлялось больше не в духе Рабства, а в духе Свободы.

Другие важные темы получили внимание: дешевая почта для народа; сокращение национального патронажа; отмена ненужных должностей; избрание гражданских должностных лиц народом во всех практически возможных случаях; улучшение рек и гаваней; бесплатное предоставление фактическим поселенцам государственных земель; и, наконец, выплата национального долга посредством тарифа. Но все эти вопросы рассматриваются как подчиненные первостепенному принципу противостояния Рабству и Рабовладельческой власти. Больше банки и тарифы не будут занимать главное место и, всегда звеня долларами и центами, задавать тон политике страны. Отныне Защита Человека будет истинной Американской Системой.

Кандидаты, выбранные в качестве выразителей этих принципов, имеют право на вашу поддержку, в забвении всех прежних разногласий во мнениях. Они были выдвинуты не из-за Прошлого, а из-за Настоящего; я могу добавить, они были поддержаны многими людьми на Конвенции, несмотря на Прошлое: Мартин Ван Бюрен, демократ из Нью-Йорка, и Чарльз Фрэнсис Адамс, виг из Массачусетса. Но эти обозначения больше не могут означать разные принципы. Те, к кому они применяются, будь то демократ или виг, сходятся в том, чтобы сделать противостояние Рабству и Рабовладельческой власти главным принципом политического действия. Обозначения теперь могут быть взаимозаменяемы: мистера Адамса можно приветствовать как демократа из Нью-Йорка, а мистера Ван Бюрена — как вига из Массачусетса.

Многие здесь, когда-то связанные с партией вигов, как и я, голосовали в прежних случаях против мистера Ван Бюрена и рассматривают некоторые части его карьеры с чем угодно, только не с удовлетворением. Мистер Адамс — человек помоложе; но есть некоторые, несомненно, когда-то связанные с Демократической партией, которые голосовали против него. Эти разногласия и предрассудки, которые они породили, все забыты, поглощены и потеряны в полном сочувствии к их нынешней позиции. Время меняется, и мы меняемся вместе с ним. Мало жил тот, чей ум и характер остаются, с течением лет, нетронутыми этими мутациями. Мы должны голосовать не за Ван Бюрена 1838 года, а за Ван Бюрена сегодняшнего дня — ветерана-государственного деятеля, проницательного, решительного, опытного, который в возрасте, когда большинство людей радуются тому, что снимают свои доспехи, опоясывается заново и вступает в борьбу как поборник Свободы. Полагаясь на искренность и серьезность его преданности делу и на его способность поддерживать его, я призываю вас, поскольку вы любите Свободу и цените доброе имя вашей страны, ныне обесчещенное, оказать ему вашу искреннюю и восторженную поддержку.

О мистере Адамсе мне не нужно ничего говорить в этом месте, где его почетная и эффективная государственная служба и его частная жизнь столь знакомы. Стоя, как я сейчас, под изображениями его отца и деда, будет достаточно, если я скажу, что он наследник не только их имени, но и добродетелей, способностей и несгибаемого духа, которые сделали это имя столь прославленным.

Таковы наши принципы и таковы наши кандидаты. Мы представляем их бесстрашно. От народа зависит, будет ли их неминуемый триумф немедленным или отложенным: ибо триумф должен состояться. Старые и плохо сплоченные партийные организации разрушены, и из их руин теперь сформирована новая партия, Партия Свободы. Были хорошие люди, которые жаждали этого и умерли, не увидев. Джон Куинси Адамс жаждал этого. Уильям Эллери Чаннинг жаждал этого. Их духи парят над нами и побуждают нас упорствовать. Будем верны моральному величию нашего дела. Имейте веру в Истину и в Бога, который дарует победу.

Граждане, видя дух, который оживляет ваши лица, я искушен воскликнуть, что работа уже сделана сегодня вечером — что победа достигнута. Но я не хотел бы убаюкивать вас покоем, который проистекает из слишком большой уверенности. Скорее я хотел бы пробудить вас к возобновленным и непрестанным усилиям. Великое дело поставлено на карту вашей стойкости: ибо, кроме вас, где среди нас Свобода нашла бы защитников?

Чувство противостояния Рабовладельческой власти, расширению Рабства и его дальнейшему продолжению, везде, где по Конституции Национальное Правительство несет за него ответственность, хотя и признанное отдельными лицами и принятое небольшой и верной партией, теперь впервые является ведущим принципом широкой, решительной и национальной организации. Это, действительно, как недавно сказал мистер Уэбстер, не новая идея; она стара, как Декларация независимости. Но это идея, впервые провозглашенная великой политической партией: ибо, если бы старые партии были верны ей, не было бы повода для нашей организации. Говорят, наша идея секционная. Как это? Потому что рабовладельцы живут на Юге? С таким же успехом мы могли бы сказать, что тариф секционный, потому что производители живут на Севере.

Говорят, что у нас только одна идея. Это я отрицаю. Но допуская, что это так, разве мы не лучше, с нашей одной идеей, чем партия вообще без идей? И что такое наша одна идея? Это идея, которая объединила наших отцов на высотах Банкер-Хилла, — которая вела Вашингтона через семилетнюю войну, — которая вдохновляла Лафайета, — которая угольями огня коснулась губ Адамса, Отиса и Патрика Генри. Наша идея, по крайней мере, благородна и возвышенна; это идея, которая влечет за собой добродетель, благость и все милосердия жизни, все, что делает землю домом улучшения и счастья.

"Her track, where'er the goddess roves,

Glory pursue, and generous Shame,

The unconquerable Mind, and Freedom's holy flame."

Мы основываем теперь новую партию. Ее краеугольный камень — Свобода. Ее широкие, всеподдерживающие арки — Истина, Справедливость и Человечность. Подобно древнему римскому Капитолию, одновременно Храму и Цитадели, она будет подходящим святилищем для гения американских институтов.

ПАРТИИ И ВАЖНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИИ СВОБОДНОЙ ЗЕМЛИ.

Письмо, адресованное Комитету Партии свободной земли в Бостоне, 26 октября 1848 года.

В политической кампании, последовавшей за номинациями в Буффало, мистер Самнер принял активное участие, выступая перед большими аудиториями во всех главных местах Массачусетса, начиная с Плимута. По этим случаям он подробно обсуждал провал двух старых партий и политический характер их кандидатов, особенно в контрасте с кандидатами партии Свободной земли, оправдывая необходимость политического действия против Рабовладельческой власти и расширения Рабства. Современные газеты показывают произведенное впечатление и, в отсутствие какого-либо аутентичного отчета, цитируются здесь. О его выступлении в Спрингфилде один из его слушателей говорит в газете:

«Это была речь, которой по красоте, красноречию и убедительному аргументу я никогда не слышал равных. С предельной откровенностью, с силой аргумента, на которую нельзя ответить, с массивом фактов, которые нельзя встретить, он исследовал позицию, занимаемую Кассом и Тейлором. Воздерживаясь от всех оскорблений, напротив, раздавая похвалу там, где похвала заслужена, он все же показал наиболее убедительно, что по великому вопросу, единственному вопросу важности, который сейчас стоит на повестке дня, ни одному из этих кандидатов нельзя доверять. Затем он говорил в самой красивой манере о нашем кандидате, Мартине Ван Бюрене, и его позиции. Не оправдывая ничего в его прежних действиях или мнении, он говорил о нем как о том, кто он есть сейчас, истинном выразителе славных принципов Платформы Буффало, которую он назвал Второй Декларацией независимости. Мистер Самнер говорил в течение трех часов, и до самого конца зал был переполнен. Самые горькие оппоненты говорят в самых высоких тонах о речи и собрании».

Другой слушатель в Амхерсте, пишущий в другой газете, столь же восторжен

«В течение трех часов толпа раскачивалась туда-сюда от его неотразимого красноречия. Никакое описание не может воздать должное обращению. Его каркас был логикой и высоким моральным принципом, украшенным изысканными и классическими аллюзиями и светящимися образами. На протяжении всего времени он прерывался долгими и сердечными приветствиями. Ближе к концу он выразил опасение, что задерживает свою аудиторию слишком долго (часы тогда били полночь), но ему ответили криками со всех частей зала: «О, нет! продолжайте! продолжайте! говорите всю ночь!»»

Это введение может объяснить, что последовало. Мистер Самнер был выдвинут в Конгресс и, при данных обстоятельствах, не чувствовал себя уполномоченным отказаться. Настойчиво призывая других к активной поддержке дела, он не мог отказаться от поста, назначенного ему самому. Его письмо о принятии номинации, после приведения причин для этого шага, переходит к рассмотрению довольно подробно философии партий и необходимости новой организации, в которую он был зачислен. Номинация была сообщена ему в письме, которое приводится ниже, с его ответом. Результат появится в продолжении.

Бостон, 23 октября 1848 года.

Чарльзу Самнеру, эсквайру.

Дорогой сэр, — На собрании Конвенции Уорда, Округа и Района Партии свободной земли Саффолка, состоявшемся в прошлый четверг, будучи предложенным перейти к номинации кандидата в представители в Конгресс, и номинации были призваны, ваше имя, и только ваше, было помещено в список.

Член Конвенции, который представился как уполномоченный вами для этой цели, настаивал в самых сильных выражениях на вашем нежелании быть кандидатом, проистекающем из рано сформированного и долго лелеемого решения никогда не занимать никакой политической должности; но, несмотря на все, что можно было настаивать, Конвенция выдвинула вас, аккламацией, кандидатом Партии свободной земли в Конгресс от Округа Номер Один и назначила нас комитетом, чтобы сообщить вам об этом факте.

Нам кажется, как и Конвенции, что наступил политический кризис, который призывает каждого человека отказаться от своих личных желаний, без учета решений, сформированных при обстоятельствах совершенно иных; и учитывая крайнюю важность постоянной организации Свободной земли, твердой, восторженной и объединенной, мы надеемся, что у нас будет большое удовольствие передать Конвенции ваше согласие на их номинацию.

С.Г. Хау,

Отис Тернер,

Мэтью Боллз,

Чарльз А. Фелпс,

Ричард Хилдрет.

Бостон, 26 октября 1848 года.

Джентльмены, — Я получил ваше сообщение от 23 октября, информирующее меня о том, что я был выдвинут Конвенцией Уорда, Округа и Района Партии свободной земли Саффолка в качестве их кандидата в Конгресс, и запрашивающее мое согласие на эту номинацию.

Вы заявляете, что член Конвенции, который представился как уполномоченный мной для этой цели, настаивал в самых сильных выражениях на моем нежелании быть кандидатом, проистекающем из рано сформированного и долго лелеемого решения никогда не занимать политическую должность; но, несмотря на все, что можно было настаивать, я был выдвинут аккламацией.

Член Конвенции, который говорил за меня, по моей специальной просьбе, не выходил за рамки истины. Я никогда не занимал политической должности любого рода, и я никогда не был кандидатом на любую такую должность. Моим желанием и решимостью было трудиться на таких полях полезности, которые открыты для каждого частного гражданина, без чести, вознаграждения или ограничения должности. Я хотел бы показать на примере (мог бы я так стремиться!), что кое-что может быть сделано для благополучия нашей расы, без поддержки публичного положения или случайности популярного одобрения. В этом курсе я надеялся упорствовать.

Я осознавал готовность, с которой мир приписывает кандидатам мотивы, несовместимые с единством и прямотой; я знал ядовитую злобность партийной прессы, готовой выпустить свой яд на тех, кто противостоит ее курсу; в течение ряда лет я видел друзей, в чьей чистоте я был уверен, жертвами вампирской свирепости политических партизан. Наблюдая эти вещи, я находил в них свежую причину для моей первоначальной решимости держаться в стороне от должности и от того, чтобы быть кандидатом на должность.

Активная часть, которую я принял в нашем недавнем движении, приведшая к формированию отдельной организации, подвергла меня некоторой части той враждебности, которая обычно приберегается для кандидатов. Желая избежать любой позиции, предполагающей желание должности, я почувствовал дополнительный мотив для приверженности моей первоначальной цели. Я хотел занимать такое место в нашем состязании, которое, оставляя меня свободным трудиться, поставило бы меня выше подозрений.

Вы теперь приказываете мне отречься от лелеемой идеи моей жизни, рано сформированной и укрепленной ежедневным опытом, особенно обстоятельствами в настоящий момент. В поддержку этой просьбы вы предполагаете, что наступил политический кризис, который призывает каждого человека отказаться от своих личных желаний.

После серьезного размышления, стремясь выполнить свой долг, я чувствую себя неспособным сопротивляться этому призыву. На мой взгляд, наступил кризис, который требует лучших усилий каждого гражданина; и он не должен колебаться в отношении своего особого поста. Счастливый служить в деле, он не должен уклоняться ни от какого труда и ни от какого воздействия. Когда пожарный колокол звонит в полночь, когда корабль, который несет нас, несется яростно на подветренный берег, нет времени выбирать способ, которым мы будем работать. Не без нарушения долга мы можем быть безразличны к призыву, обращенному тогда к нам, и мы не можем не взять на себя ответственность или службу, нежеланную, хотя она и есть, которая возложена на нас.

Это случай сейчас. Принципы Вашингтона, Джефферсона и Франклина, безопасность нашей Конституции, истинная слава нашей страны, интересы труда, дело Свободы, Человечности, Права, Морали, Религии, Бога, все это сейчас на кону. Более святого дела никогда не появлялось в истории. Ему я предлагаю не только обеты, но и свои лучшие усилия, где бы они ни могли быть эффективными.

Принимая, как я сейчас делаю, номинацию в качестве кандидата Партии свободной земли в Конгресс от нашего Округа, я мог бы должным образом закрыть это сообщение; но тема в письме, которым вы меня почтили, ведет меня дальше. Настаивая на моем согласии, вы утверждаете «крайнюю важность постоянной организации Свободной земли, твердой, восторженной и объединенной». Даже рискуя утомить ваше внимание, я хотел бы дать вам свои собственные взгляды.

Я согласен с Конвенцией в важности новой организации; и я не думаю, что есть много откровенных людей, признающих мораль душой всей истинной политики, которые будут колебаться в этом заключении.

Зло партийной организации часто порицалось. Есть некоторые, кто в видениях возможного блага думают, что эти злы могут быть полностью удалены. Они предполагают, что люди могут быть оставлены голосовать, как они действуют в других делах, без ограничения тех гигантских комбинаций, борьбой которых вся земля перевернута. Некоторые заходят так далеко, что выступают против всех ассоциированных действий, как мешающих надлежащей свободе и индивидуальности поведения. С другой стороны, есть много тех, кто рассматривает фалангу и антагонизм партии как необходимое агентство в управлении свободными правительствами. Предполагается, что должны быть две стороны, чья постоянная бдительность предотвратит злоупотребление и плохое управление. Эта идея была остро выражена выдающимся британским государственным деятелем, когда он дал тост: «Сильная Администрация и сильная Оппозиция».

Не уступая ни одному из этих крайних взглядов в отношении вреда или пользы партии, все должны согласиться, что единственная истинная и законная цель такой ассоциации — поддерживать, продвигать и развивать определенные принципы, рассматриваемые членами партии как важные для благополучия государства. Настолько, насколько члены честно сходятся в этих принципах, они могут должным образом объединяться в действии. Но когда они перестают присоединяться к их поддержке, или когда новые принципы призываются к деятельности, тогда общая связь растворяется, и должна быть сформирована новая ассоциация.

Этот закон, который признается всеми интеллектуальными умами, был развит мистером Уэбстером в Фенейл-холле в 1825 году. «Новые партии, — сказал он, — могут возникнуть, вырастая из новых событий или новых вопросов; но что касается тех старых партий, которые возникли из противоречий, ныне более не стоящих, или из чувств, которые время и другие причины ныне изменили или значительно смягчили, я не верю, что они могут долго оставаться. Усилия, действительно, предпринятые к этой цели, с рвением и упорством, могут задержать их исчезновение, но, я думаю, не могут предотвратить его. Нет ничего, чтобы поддерживать живыми эти различия в интересах и объектах, которые ныне занимают общество. Новые вопросы и новые объекты возникают, не имея связи с предметами прошлых противоречий, и настоящий интерес преодолевает или поглощает воспоминание о прежних противоречиях. Все, кто объединен по этим существующим вопросам и настоящим интересам, вряд ли ослабят свои усилия по их продвижению гневными размышлениями о прошлых разногласиях. Если бы не было ничего в вещах, о чем спорить, я думаю, люди вряд ли будут поддерживать систематические противоречия о людях. У них нет интереса в этом. Ассоциации, сформированные для поддержки принципов, могут называться партиями; но если у них нет связи союза, кроме приверженности конкретным людям, они становятся фракциями».

В послушании этому закону, политические партии во Франции и Англии, единственных странах, кроме нашей собственной, где опыт полезен нам по этому случаю, претерпели мутации со временем. От правления Карла Десятого до Республики февраля, бывшая страна была свидетелем череды партий, представляющих различные принципы, борющиеся за мастерство. Было редко, что было только две партии. В Англии линии были более отчетливо проведены, и раннее разделение на две великие партии поддерживалось более строго. Но здесь также найдено невозможным стоять всегда на древних путях. Большая часть старого различия между вигом и тори уже стала традиционной; члены этих двух великих антагонистических комбинаций недавно объединились в мерах, требуемых законом Человеческого Прогресса. Монополия Хлебных законов, впервые атакованная радикалами, а затем осужденная аристократическими вигами, была окончательно свергнута лидером тори, который выстроил в этом деле различные силы, никогда ранее не ассоциированные.

В нашей собственной стране партии претерпели изменения. Трудно было бы найти в современной Демократической партии, отвергающей Оговорку Уилмота, ту раннюю партию, которая признавала своим лидером Джефферсона, первоначального автора этой Оговорки. Столь же трудно было бы найти в современной партии вигов, которая постыдно растоптала Оговорку Уилмота, ту другую раннюю партию, которая содействовала избранию Вашингтона, освободителя своих рабов и сторонника эмансипации.

Партия, которую в последнее время называют партией вигов, возникла недавно. Она не может ссылаться на давность лет в свою пользу. С момента ее рождения не прошло еще и двадцати лет. Она все еще находится в несовершеннолетнем возрасте, не имея никаких гарантий того, что сможет достичь возраста свободы.

Этот обзор предостерегает нас от колебаний в поддержке новой организации из-за каких-либо тщетных представлений о неизбежной долговечности двух старых партий. Ободрение также можно почерпнуть из неспособности этих партий выступать представителями существующих общественных настроений.

Унизительно осознавать, к чему нас принуждает история партий: заявления о принципах часто являются лишь прикрытием для эгоистичной борьбы за должности и власть. Политика становится игрой, а принципы — используемыми в ней фишками. Мнимые споры о принципах подчиняются борьбе интересов, причем последние преследуются в ущерб первым. Поскольку эта подчиненность становится очевидной и ясно видно, что верность принципам поглощается эгоистичными амбициями, приносящими все в жертву погоне за бесплодной «пригодностью», партия теряет право на поддержку честных людей. Это фракция, клика. Это инструмент простого политического посредничества, с помощью которого достигается продвижение по службе. Если бы я использовал более сильное слово, я бы лишь позаимствовал язык великого поэта-патриота, описывающего свою собственную Италию, оскверненную вредоносными фракциями, чья проституция священных принципов наполнила всю страну зловонием.

Не берясь применять эти слова во всей их полноте к любой из партий, собравшихся в Балтиморе или Филадельфии, достаточно будет сказать, что они сейчас не воплощают, если вообще когда-либо воплощали, те принципы, которые принимаются огромным числом порядочных людей как жизненно важные и первостепенные. Возникает вопрос: должны ли эти принципы оставаться без какого-либо национального органа? Неужели они не найдут голоса? Неужели они будут подавлены? Безусловно, нет.

Именно таково наше положение. Важное чувство враждебности к рабовладельческой власти, к расширению рабства и к его дальнейшему сохранению в рамках Конституции везде, где Национальное правительство несет за это ответственность, хотя и признавалось отдельными лицами и небольшой, но уважаемой политической организацией, до сих пор никогда не выдвигалось в качестве первостепенного принципа крупной национальной партии. Правда, это не новая идея. Она так же стара, как Революция, — так же стара, как Вашингтон, Джефферсон и Франклин; но это идея, которой пренебрегли обе великие партии, недавно управлявшие страной. Если бы она была признана хотя бы одной из них, не было бы повода для создания новой партии, чье существование началось так многообещающе.

Никто не настолько смел, чтобы утверждать, что нынешняя Демократическая партия воплощает эту идею. Но есть партийцы, которые, игнорируя общеизвестные факты, претендуют на нее как на собственность покойной партии вигов, даже в ее нынешней метаморфозе во фракцию Тейлора. Иногда это провозглашается их «громом». Как же так?

Хорошо известно, что виги Массачусетса на местных съездах, а также в официальных законодательных актах выражали враждебность к рабовладельческой власти, к расширению рабства и к его дальнейшему сохранению в рамках Конституции везде, где Национальное правительство несет за это ответственность; но Национальная партия вигов, или то, что г-н Уэбстер назвал «объединенной партией вигов Соединенных Штатов», никогда не признавала подобных принципов. Изучите ее историю, и вы обнаружите, что она была им неверна.

Как партия, она никогда не поддерживала никаких мер по отмене рабства в округе Колумбия. Напротив, она выступала против всех действий в этом направлении. Генерал Гаррисон, единственный президент, которого ей удалось избрать, в своем инаугурационном послании скрыто выступил против этого, а г-н Клей, признанный представитель партии, высказался в том же духе с пылом, который больше подошел бы лучшему делу. Ни один из этих государственных деятелей-вигов не признал того, что г-н Ван Бюрен не раз четко заявлял: что Конгресс обладает конституционной властью отменить рабство в округе. Таким образом, та часть наших принципов, которая затрагивает эту тему, не составляла никакой части доктрин Национальной партии вигов.

Претензия на право собственности на принцип противодействия расширению рабства столь же тщетна. Флорида и Арканзас были приняты в качестве штатов с рабовладельческими конституциями, и Национальная партия вигов не оказала никакого сопротивления.

Аннексия Техаса, когда она была впервые представлена, встретила противодействие со стороны многих вигов из рабовладельческих штатов, но по причинам, не связанным с рабством. В конечном итоге она была осуществлена при содействии Джона Тайлера, президента по воле партии вигов, и Джона К. Кэлхуна, государственного секретаря, единогласным голосованием членов Сената от партий вигов и демократов, посредством совместных резолюций, внесенных в Палату представителей г-ном Милтоном Брауном, рабовладельцем-вигом из Теннесси, а в Сенат — г-ном Фостером, рабовладельцем-вигом из того же штата. Таким образом, даже против аннексии Техаса партия вигов не выступила единым и постоянным фронтом.

Вопрос о расширении рабства был четко поставлен при подаче Техасом заявки на вступление в наш Союз с конституцией, которая не только устанавливала рабство, но и лишала законодательный орган всякой власти по его отмене. Дух Новой Англии был встревожен. Протесты направлялись в Конгресс на единственном основании — противодействия расширению рабства. Джон Куинси Адамс взялся представить их. Но, несмотря на его настойчивые усилия, мера была поспешно проведена через Палату представителей голосами всех присутствовавших рабовладельцев, как вигов, так и демократов. Она поступила в Сенат, где была представлена при поддержке, отчасти, г-на Берриена, рабовладельца-вига из Джорджии, и в конечном итоге восторжествовала в этом органе, несмотря на противодействие г-на Уэбстера, голосами всех присутствовавших рабовладельцев, как вигов, так и демократов. Следует отметить к их чести, что г-н Томас Клейтон из Сената и г-н Джон У. Хьюстон из Палаты представителей от Делавэра, а также г-н Джон Г. Чепмен из Палаты представителей от Мэриленда присоединились к друзьям свободы; но я полагаю, что они не являются рабовладельцами. Ассоциации того дня, когда было совершено это деяние, добавили ему характер насмешки над правами человека. Это было 22 декабря 1845 года, в годовщину высадки на Плимут-Рок.

Позднее этот великий вопрос снова вошел в Конгресс, затмив все остальные. В 1846 году г-н Уилмот, демократ из Пенсильвании, чтобы обеспечить территории для свободы, внес свою Оговорку, заимствованную из Постановления 1787 года. Это предложение было поддержано северными вигами, но встретило противодействие со стороны рабовладельцев без различия партий. Предпринимались усилия сплотить свободные штаты на этой почве; но Национальная партия вигов, стремясь избежать проблемы, пыталась через г-на Берриена и г-на Уэбстера подменить ее вопросом «Никаких новых территорий», тем самым избегая обсуждения первостепенного принципа, который теперь выдается за их собственный — противодействия расширению рабства.

На съезде вигов в Филадельфии было предпринято две попытки добиться признания этого принципа; но он был отложен в сторону или подавлен среди непристойных шумов и криков «Вышвырните его!»

Этот же съезд выдвинул на пост президента генерала Тейлора, который, как справедливо полагают, исходя из его позиции, выступает против Оговорки Уилмота и которого недавно защищал г-н Берриен, ведущий рабовладелец-виг, известный своей враждебностью к Оговорке, на том основании, откровенно выраженном, что «южанин, который дальше всех от нас, ближе к нам, чем любой северянин, — что генерал Тейлор отождествляет себя с нами в чувствах и интересах, родился и получил образование в рабовладельческом штате, сам является рабовладельцем, — что его рабская собственность составляет средства к существованию для него самого и его семьи, — что он не может предать нас, не пожертвовав своими интересами, своими принципами, привычками и чувствами всей своей жизни, — и что с ним, следовательно, наши институты в безопасности». Поддерживая такого кандидата, при этом называя себя партией свободной земли, виги подражают тем варварам, которые воздвигают в своем храме языческого идола, при этом заявляя, что служат в свете Евангелия единственному истинному Богу.

Есть ведущие сторонники генерала Тейлора, не рабовладельцы, а признанные виги, которые откровенно отвергают Оговорку Уилмота. Г-н Клейтон из Делавэра, как сообщается, заявил в Сенате 5 июля 1848 года: «Никто не имеет права говорить, что Оговорка Уилмота является принципом вигов или что ее противоположность является принципом вигов. Мы полностью отвергаем этот вопрос как политический. Ни та, ни другая сторона этого вопроса не составляет никакой части нашей платформы». А мой друг г-н Чоат, искусный оратор, как сообщается, сказал в одной из своих недавних речей: «По всем великим вопросам дня, КРОМЕ РАБСТВА, мы намерены оставаться той же партией вигов, единой и неделимой, от Мэна до Луизианы; только по этому вопросу мы всегда расходимся с вигами Юга, и по нему мы просто предлагаем проголосовать против них».

Я заключаю, таким образом, что принцип противодействия расширению рабства, подобно принципу противодействия его дальнейшему сохранению в рамках Конституции везде, где Национальное правительство несет за это ответственность, не признается национальной политической группировкой, поддерживающей генерала Тейлора. Никто не скажет, что эта группировка будет противостоять рабовладельческой власти, составной частью которой является их кандидат.

Именно для того, чтобы отстаивать и продвигать эти принципы, которыми пренебрегают другие, мы собрались вместе, покинув партии, к которым мы были привязаны. Теперь, в ходе человеческих событий, стало нашим долгом разорвать политические узы, которые до сих пор связывали нас со старыми организациями, и начать самостоятельное существование. Наша Декларация независимости была провозглашена в Буффало. Давайте же, в духе отцов, поклянемся поддерживать ее своими жизнями, состояниями и священной честью. Наше дело святее их, поскольку благороднее бороться за свободу других, чем за свою собственную. Полный благоговения перед отцами, я здесь повторяю то, что в этом состязании нельзя провозглашать слишком часто. Любовь к Правде, которая является движущим принципом нашего движения, выше любви к Свободе. Но и Правда, и Свобода вдохновляют наше дело.

Занимая свое место в качестве новой партии, мы исполняем желания многих порядочных людей, живых и мертвых, которые жаждали увидеть разрушенным гнет старых организаций. Такова была искренняя надежда Джона Куинси Адамса, выраженная не раз. «Дай Бог, чтобы это свершилось!» — было его благочестивым пожеланием.

Другой человек, не политик, чьи мнения оказывают широкое влияние на нынешнее поколение, покойный Уильям Эллери Чаннинг, оставил после себя аналогичное стремление. В письме от 11 января 1840 года, недавно опубликованном в его биографии, он говорит: «Интересы вигов кажутся слишком сильными, чтобы их можно было подавить сразу. Эта партия обладает богатством и в таком богатом штате [Массачусетс] имеет большие преимущества для увековечения своей власти. Однако ни одна партия, которая думает только об обеспечении богатства, не может просуществовать долго. Должен быть какой-то более высокий принцип». И в другом письме от 1 марта 1842 года тот же патриот и филантроп говорит: «Политическое состояние страны чрезвычайно запутано. Партия вигов имеет мало единства и ей грозит распад... Если бы демократы тоже распались и мы могли бы начать все сначала, правительство, вероятно, было бы меньшим злом, чем оно есть сейчас».

Другой выдающийся человек, почитаемый везде, где известны проповеди и философия нашей страны, преподобный Фрэнсис Уэйленд из баптистской деноминации, недавно высказал чувства в подобном духе. «Но, — говорит он, — можно сказать, что такой ход действий разрушил бы все политические организации и сделал бы никчемными те названия, которыми мы так долго гордились. Если это весь вред, который будет причинен, Республика, я думаю, может очень терпеливо его перенести... Если ученик Христа научился ценить свою политическую партию выше, чем истину, справедливость и милосердие, то, безусловно, пришло время разорвать связь с ней. Пусть он научится жертвовать партией ради морального принципа... Пусть все порядочные люди сделают это, и они сформируют партию сами по себе, партию, действующую в страхе Божьем и поддерживаемую рукой Всемогущего...»

«Пусть же добродетельные люди объединятся на почве универсального морального принципа, и тирания партии будет сокрушена. Если бы добродетельные люди этой страны претворили свои моральные чувства в жизнь и действовали самостоятельно, а не участвовали в совершении зла, все партии по необходимости подчинились бы их авторитету, и действия нации стали бы истинным выражением морального характера нашего народа».

Я бы добавил, что рад привести это высокое свидетельство с кафедры. Евангелие никогда не проповедуется более истинно или возвышенно, чем тогда, когда политику говорят, что он тоже связан его законами, а сообщества, будь то деревни, города, штаты или нации, призываются, подобно отдельным людям, повиноваться его священным велениям.

В таком духе была создана наша организация. Иногда говорят, что она не признает определенных мер государственной политики, считающихся некоторыми лицами особо важными. Если это так, то она делает нечто лучшее и то, чего не делают другие организации: она признает те высокие принципы, которые, подобно великому центральному свету, оживляют все, и без которых все темно и бесплодно.

Конечно, людей не отвлекут от этих истин, выставляя напоказ вопросы о Казначействе и тарифах. Американский народ разумен и гуманен; это не быки, которых можно сбить с толку, помахав перед глазами куском красной ткани, или киты, которых можно остановить бочонком. Слушая недавнюю настойчивую и исключительную пропаганду, которую получили эти вопросы в пренебрежении к Свободе, я вспоминаю сцену, так ярко описанную г-ном Виртом, где юмор и красноречие Патрика Генри продемонстрировали проявление эгоизма в разгар Революции. Американская армия находилась в большом бедствии, почти нагая, подвергаясь суровости зимнего неба и отмечая замерзшую землю, по которой она маршировала, кровью босых ног. «Где был тот человек, — сказал Патрик Генри, — который не распахнул бы свои поля, свои амбары, свои погреба, двери своего дома, порталы своей груди, чтобы принять самого ничтожного солдата в этом маленьком отряде изголодавшихся патриотов? Где этот человек? Вот он стоит; но бьется ли в его груди сердце американца — судить вам». Именно на Джона Хука он указал, который подал досадный иск за двух быков, взятых для нужд войск. «Какие ноты раздора я слышу? — сказал оратор. — Это ноты Джона Хука, хрипло вопящего через американский лагерь: Говядина! Говядина! Говядина!»

Как отдельная партия, следуя примеру других партий и признавая необходимость такого курса, мы выдвигаем кандидатов на пост президента, вице-президента и на все государственные должности. Мы не можем поддерживать Тейлора или Кэсса, равно как не можем поддерживать сторонников Тейлора или Кэсса. Мы не можем поддерживать людей, которые отдают свои голоса за то, чтобы передать власть и покровительство высших должностей в руки, которые могут использовать их против Свободы. Я знаю, есть некоторые, кто сделает это, желая добра Свободе; но ее друзья должны быть сделаны из более твердого материала. Также нелегко питать доверие к моральной твердости людей, которые, пока это великое дело находится в подвешенном состоянии, могут поддерживать любую партию или личность, не взявшую на себя недвусмысленных обязательств по его поддержке.

Из этого заявления вы поймете, господа, что я убежден вместе с вами в «чрезвычайной важности постоянной организации Свободной земли, твердой, восторженной и единой». В этом убеждении я нахожу дополнительный мотив, теперь, когда эта организация начинает свою самую трудную борьбу, принять выдвижение, которое вы предложили. Давайте работать вместе. Уверенные в справедливости нашего дела, мы посвятим ему свои лучшие силы, не заботясь о противостоящих фракциях или искажениях лживой прессы, — поддерживая его с энтузиазмом, и все же с откровенностью, с твердостью, и все же с умеренностью. Великий закон человеческого прогресса, всепобеждающая мощь истины и Бога — на нашей стороне.

Имею честь быть, господа,

Ваш верный друг и слуга,

Чарльз Самнер.

С. Г. Хоу, Отис Тернер, Мэтью Боллс, Чарльз А. Фелпс, Ричард Хилдрет, эсквайры.

ПРИЗЫВ ПАРТИИ СВОБОДНОЙ ЗЕМЛИ.

Обращение Государственного комитета к народу Массачусетса, 9 ноября 1848 года.

Президентские выборы состоялись во вторник, 7 ноября 1848 года. Вскоре стало очевидно, что генерал Тейлор был избран президентом. Большое количество голосов, отданных за Партию свободной земли в Массачусетсе, дало надежду на будущее. Выборы государственных должностных лиц, включая губернатора и вице-губернатора, а также членов Конгресса, должны были состояться через неделю. Г-н Самнер, ставший председателем Государственного комитета Свободной земли, немедленно подготовил обращение к народу Содружества, призывая их к избирательным урнам, которое было принято Государственным комитетом.

НАРОДУ МАССАЧУСЕТСА.

Государственный комитет Свободной земли поздравляет народ Массачусетса с результатом недавних выборов в нашем Содружестве.

Почти СОРОК ТЫСЯЧ свободных людей своими голосами засвидетельствовали свое отношение против двух старых политических организаций и за новую партию СВОБОДЫ. Они заклеймили тейлоризм и кэссизм как недостойные поддержки. Делая это, они столкнулись с предрассудками и трудностями особого рода, в дополнение к постоянным, неутомимым и хорошо организованным усилиям обеих старых организаций.

Каким бы ни был результат в других частях страны, Массачусетс большинством голосов отверг и Тейлора, и Кэсса. Она заявила о своем недоверии к их принципам и нежелании признавать кого-либо из них представителем и олицетворением американских институтов.

Более того, она заявила голосами почти СОРОКА ТЫСЯЧ свободных людей, что рабство не должно быть расширено, что рабству не должно быть позволено продолжаться под властью Национального правительства везде, где это правительство несет за него ответственность, и что рабовладельческая власть больше не должна контролировать политику нашей страны.

Чтобы поддерживать эти первостепенные принципы, без двусмысленности или компромиссов, во все времена и любым способом, она теперь дала свое первое искреннее и решительное обязательство. Свободные люди Массачусетса! Вам предстоит выполнить это обязательство дальнейшими усилиями.

Выборы государственных должностных лиц и членов Конгресса состоятся в понедельник, 13 ноября. Принципы, которые мы отстаивали на президентских выборах как первостепенные по сравнению со всеми остальными, давайте продолжать отстаивать и продвигать через новую организацию, ныне счастливо созданную. Следуя примеру других партий и признавая необходимость такого курса, мы можем поддерживать только тех, кто поддерживает эту организацию. Мы — отдельная партия и, как таковая, имеем отдельных кандидатов.

Помните же, не голосуйте ни за кого, кто не желает объединиться с нами в провозглашении противодействия рабству и рабовладельческой власти выше всех других вопросов, и на кого нельзя положиться в поддержке только тех людей, которые присоединяются к этому союзу принципов.

Голосуйте за Стивена К. Филлипса из Салема, нашего кандидата в губернаторы, и за Джона Миллса из Спрингфилда, нашего кандидата в вице-губернаторы — людей, знакомых со всеми делами Содружества, испытанной благоразумности, лучших способностей и непреклонной преданности СВОБОДЕ.

Голосуйте также за кандидатов в Конгресс, выдвинутых окружными съездами Свободной земли.

Голосуйте также за кандидатов в Сенат, выдвинутых окружными съездами Свободной земли.

И в своих соответствующих городах голосуйте только за тех представителей, на которых можно положиться в поддержке в Законодательном собрании Содружества принципов, которые нам дороги, и новой организации, посвященной их поддержке. Окончательный успех наших кандидатов в губернаторы и вице-губернаторы может зависеть от твердости этих людей.

Свободные люди Массачусетса! Сегодня прошло всего три месяца со дня съезда в Буффало. За этот короткий период мы заняли свое место как одна из великих партий страны. Одним прыжком мы достигли нашего нынешнего положения. В Массачусетсе мы не третья партия. Пусть наши усилия на следующих выборах покажут, что мы ПЕРВЫЕ.

Первыми в принципах мы уже являемся, первыми в преданности тем истинам, которые придают достоинство и безопасность нашей общей стране: давайте будем ПЕРВЫМИ также по численности и силе.

Стойте твердо, свободные люди Массачусетса! Ваша верность сейчас станет цементом нашей новой организации и залогом того взаимного доверия, которое обеспечит скорый успех. Наше дело — дело истины, морали, религии, Бога. Давайте будем едины в его поддержке! «Мужественное сердце, чистая совесть и никогда не отчаиваться». Это были последние слова, адресованные в письме Джоном Куинси Адамсом человеку, глубоко заинтересованному в нашем движении. Пусть каждый из нас считает их адресованными непосредственно себе.

ЧАРЛЬЗ САМНЕР, Председатель.

Joshua Leavitt,Amasa Walker,
John A. Andrew,Charles White,
Marcus Morton, Jr.,Allen Bangs,
Edward L. Keyes,Wm. H. Stoddard,
Daniel W. Alvord,H.G. Newcomb,
Anson Burlingame,Lyman C. Thayer,
Sidney Homer,Calvin Martin,
James M. Whiton,George W. Sterling,
John B. Alley,William Jackson,
Benjamin F. Newhall,William J. Reynolds,
Josiah G. Abbott,Samuel Downer, Jr.,
Shubael P. Adams,Caleb Swan,
John G. Whittier,Andrew L. Russell,
E. Rockwood Hoar,Lewis Lapham,
John A. Shaw,John A. Kasson,
George Minot,Edward W. Gardner.
Alexander DeWitt,

Бостон, 9 ноября 1848 года.

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЗЫВ ЗА СВОБОДУ.

Письмо председателю собрания Свободной земли в Фенейл-холле, 9 ноября 1848 года.

Помимо выступлений во всех основных центрах штата, г-н Самнер произнес то, что называлось «предвыборной речью», в Фенейл-холле вечером 31 октября, заняв весь вечер. Джон А. Эндрю, эсквайр, был председателем. Об этом собрании и о речи г-на Самнера бостонская газета «Республиканец» отозвалась сильными выражениями: «Прием г-на Самнера был самым приятным. Аплодисменты были долгими и единодушными, вспыхивая с перерывами во время речи, которая отличалась непревзойденным мастерством и красноречием. Во время перорации аудитория достигла высшей степени энтузиазма; оглушительные и бурные крики оглашали зал, возглас за возгласом, пока не казалось, что они никогда не закончатся».

Хотя эта речь никогда не была опубликована, г-н Самнер не был склонен выступать снова в Фенейл-холле перед выборами, когда обнаружил, что его рекламируют на другое собрание вечером 9 ноября. Объявление было составлено следующими словами, которые были должным образом набраны заглавными буквами: «Спешите в Фенейл-холл! Адамс и Самнер, Ричард Г. Дана-младший! Еще раз на помощь!» Г-н Адамс и г-н Дана выступили, но г-н Самнер появился в письме.

В отсутствие последнего г-н Адамс упомянул его как кандидата в выражениях, которые принадлежат этой записи.

«И что мне сказать о Чарльзе Самнере? (Аплодисменты.) Из чувства деликатности его здесь сегодня вечером нет, и это дает мне возможность сказать то, чего я не сказал бы ему в лицо. Чарльз Самнер — человек с большим сердцем, не из того класса политиков, которые рассчитывают пригодность и численность оппозиции, а человек, который смотрит расширенно на благородную систему действий и подставляет плечо к колесу, чтобы сдвинуть его вперед. Он сейчас делает больше для того, чтобы внушить стране новое и мощное моральное чувство в связи с движением, чем любой человек или любые десять человек в стране. Если Бостон — это то, чем был Бостон, она оказала бы честь себе и пользу стране, избрав его».

Письмо г-на Самнера, когда оно было зачитано аудитории, было встречено аплодисментами.

Бостон, 9 ноября 1848 года.

Мой дорогой сэр, — Без моего ведома — несомненно, из-за какого-то недопонимания Комитета — мое имя было объявлено среди тех, кто должен выступить в Фенейл-холле сегодня вечером.

Как кандидат, я чувствую себя склонным в течение нынешней недели следовать тому, что, как я полагаю, было обычаем в нашем округе, и избегать встреч с моими согражданами на публичных собраниях. Я счастлив, что есть другие, чьи красноречивые голоса сплотят их в добром деле.

Здесь, в Массачусетсе, наша новая партия, будучи еще в колыбели, показывает силу гиганта. Ее враги смотрят с изумлением, а друзья радуются. Давайте продолжать делать то, что мы уже сделали.

Верная принципам, которые привели ее большинством голосов к тому, чтобы отвергнуть и Тейлора, и Кэсса, Массачусетс не может поддерживать их сторонников. Ее противодействие старым и порочным организациям может быть эффективным только путем противодействия всем, кто поддерживал этих одиозных кандидатов. И никто из здравомыслящих людей не может возразить против этого курса. Мы — отдельная партия и, как таковая, имеем отдельных кандидатов. Член фракции Тейлора мог бы жаловаться на партию Кэсса так же, как и на партию Свободной земли, за то, что она не поддерживает его кандидата.

Наша партия состоит из людей всех других партий, собранных вместе не из соображений простой целесообразности или личной выгоды, а объединенных общими узами принципов для продвижения того великого дела Свободы, с триумфом которого неразрывно связано высшее благополучие нашей страны. Такое дело достойно всех наших энергий. Оно взывает к порядочным людям во имя добродетели и религии. Оно взывает к молодым лучшими инстинктами их природы. Оно взывает к тем, кто называет себя вигами, всеми заявлениями их партии здесь в прошлом. Оно взывает к тем, кто называет себя демократами, всеми теми принципами, которые придают жизнь, достоинство и истину демократическому характеру.

С таким делом в настоящий момент мы не можем колебаться. Словами Патрика Генри, которые накануне нашей ранней Революции вызвали трепет по всему континенту: «мы должны сражаться, я повторяю это, сэр, мы должны сражаться», — не огнем и мечом, не оружием плоти, а искренними словами, благочестивыми стремлениями, искренними и решительными душами. Так мы победим ту противостоящую силу, которая через посредство обеих старых политических партий теперь стремится растоптать поднимающуюся борьбу за Свободу.

Искренне ваш,

ЧАРЛЬЗ САМНЕР.

Председателю собрания Свободной земли, Фенейл-холл.

Выдвижение г-на Самнера в Конгресс в Бостоне было похоже на отчаянную надежду. Голоса распределились так: 7 726 за г-на Уинтропа, 1 460 за г-на Халлетта и 2 336 за г-на Самнера. На президентских выборах неделей ранее голоса распределились так: 8 427 за генерала Тейлора, 2 997 за генерала Кэсса и 1 909 за г-на Ван Бюрена.

ВОЕННАЯ СИСТЕМА СОДРУЖЕСТВА НАЦИЙ.

Речь перед Американским обществом мира на его юбилейном собрании в церкви на Парк-стрит, Бостон, 28 мая 1849 года.

Да будет угодно Тебе даровать всем народам единство, мир и согласие. — Литания.

What angel shall descend to reconcile

The Christian states, and end their guilty toil?

Уоллер.

То, что музыканты называют гармонией в пении, то в государстве есть согласие. — Цицерон, О государстве, кн. II, гл. 42.

Una dies Fabios ad bellum miserat omnes,

Ad bellum missos perdidit una dies.

Овидий, Фасты, кн. II, 235, 236.

Жить нужно с таким убеждением: я рожден не для одного уголка; мое отечество — весь этот мир. — Сенека, Письмо XXVIII.

Ибо они начали не с наблюдения за оружием, или доспехами, или трубами; ибо это ненавистно им из-за Бога, которого они носят в своей совести. — Марк Аврелий, Послание к Сенату: Апология I св. Иустина в защиту христиан, гл. 71.

Война — одна из величайших язв, которые могут поразить человечество: она уничтожает религию, она уничтожает государства, она уничтожает семьи. Любое бедствие, по сути, предпочтительнее ее. Голод и мор становятся ничем по сравнению с ней... Пушки и огнестрельное оружие — жестокие и проклятые машины. Я верю, что они были прямым внушением дьявола... Если бы Адам увидел в видении ужасные инструменты, которые должны были изобрести его дети, он бы умер от горя. — Мартин Лютер, Застольные беседы, пер. Хэзлитта, стр. 331-332.

Мулей Абдельумми, атакованный своим братом и раненый в церкви в 1577 году, не двигался, пока не была закончена сала, или молитва. — Пёрчас, Пилигримы, часть II, книга IX, гл. 12, § 6, стр. 1564.

Дуэль все еще может быть разрешена в некоторых случаях по закону Англии, и только там. Что Церковь допускала ее в древности, видно из следующего: в их публичных литургиях были назначены молитвы, которые должны были произносить дуэлянты; судья обычно приказывал им идти в такую-то церковь и молиться и т. д. Но законно ли это? Если вы признаете любую войну законной, я не сомневаюсь, что смогу убедить в этом. — Селден, Застольные беседы: Дуэль.

Я смотрю на путь договоров как на отказ от борьбы, подобно зверям, в пользу споров, подобно людям, чья сила должна быть больше в их понимании, чем в их конечностях. — Эйкон Базиликэ, XVIII.

Может ли быть что-нибудь более забавное, чем то, что человек имеет право убить меня, потому что он живет на той стороне воды, и что его принц имеет ссору с моим, хотя я не имею никакой с ним? — Паскаль, Мысли, часть I, ст. VI, 9.

Почему вы убиваете меня? Эй, что! разве вы не живете на другой стороне воды? Мой друг, если бы вы жили на этой стороне, я был бы убийцей; было бы несправедливо убивать вас таким образом: но так как вы живете на другой стороне, я храбрец, и это справедливо. — Там же, часть I, ст. IX, 3.

Во все времена люди, из-за какого-нибудь куска земли больше или меньше, договаривались между собой грабить, сжигать, убивать, перерезать друг другу горло; и чтобы делать это более искусно и с большей уверенностью, они изобрели прекрасные правила, которые называют военным искусством: они привязали к практике этих правил славу, или самую прочную репутацию; и с тех пор они из века в век изощрялись в способе взаимного уничтожения. — Лабрюйер, О государе или о республике.

Магнит влюблен в железо. — Вико, Новая наука, кн. I, Об элементах, XXXII.

Unlistening, barbarous Force, to whom the sword

Is reason, honor, law.

Томсон, Свобода, часть IV, 45, 46.

Наконец, в то время как два короля заставляли петь Te Deum, каждый в своем лагере, он решил пойти рассуждать в другом месте о следствиях и причинах. Он прошел по грудам мертвых и умирающих и сразу попал в соседнюю деревню; она была в пепле: это была деревня Абаре, которую болгары сожгли, согласно законам публичного права. — Вольтер, Кандид, или Оптимист, гл. III.

Ярость и насилие публичной войны — что это, как не приостановка правосудия между воюющими сторонами? — Юм, Эссе: Исследование принципов морали, раздел III, О справедливости, часть I.

Одинокий грабитель или несколько сообщников клеймятся своим подлинным именем; но подвиги многочисленной банды принимают характер законной и почетной войны. — Гиббон, История упадка и разрушения Римской империи, гл. 50.

Слава воина-принца может быть написана только буквами крови, и он может быть обессмертен только памятью о разорении провинций и опустошении наций. Воин-король зависит в своей репутации от вульгарной толпы и должен обращаться к предрассудкам и невежеству, чтобы получить аплодисменты дня, которые перо философа, страница историка часто аннулируют, еще до того, как смерть придет, чтобы окутать смертные способности в небытие, из которого они пришли. Проконсультируйтесь, Сир, с законами Царя Царей и признайте, что Бог Вселенной — Бог Мира. — Достопочтенный Хью Эллиот, британский посланник в Швеции, Густаву III, 10 ноября 1788 года: Мемуары, графиня Минто, стр. 324.

В Европе принят обычай, чтобы дворянин продавал для чужой ссоры кровь, которая принадлежит его родине; чтобы он обязался убивать в правильном сражении того, кого пожелает принц, который его подкупает; и это ремесло считается почетным. — Кондорсе, Примечание 109 к Мыслям Паскаля.

Это было ужасное зрелище — это бегство. Раненые, которые не могли волочиться, ложились на дорогу; их топтали ногами; женщины кричали, дети плакали, офицеры били беглецов. Посреди всего этого беспорядка моя мать прошла, и я не узнал ее. Ребенок хотел остановить ее и убить, потому что она бежала. — Мадам де ла Рошжаклен, Мемуары, гл. XVII, стр. 301.

Пусть солдат будет за границей, если хочет; он ничего не может сделать в наш век. Есть другой персонаж, персонаж менее внушительный в глазах некоторых, возможно, незначительный. Школьный учитель за границей, и я полагаюсь на него, вооруженного своим букварем, против солдата в полном военном облачении. — Брум, Речь в Палате общин, 29 января 1828 года.

Разве мог я избежать размышлений, которые теснились в моем уме... когда я размышлял, что этот мирный, безвинный и полезный триумф над стихиями и над самой Природой стоил всего миллион денег, в то время как полтора миллиарда были растрачены на жестокость и преступления, на натурализацию варварства по всему миру, окутывая нации тьмой, заставляя кровопролитие окрашивать землю каждой страны под солнцем, — одним ужасным и всеобъемлющим словом, растрачены на Войну, величайшее проклятие человеческого рода и величайшее преступление, потому что оно включает в себя каждое другое преступление в своем гнусном имени?... Я оглядываюсь назад со стыдом, с невыразимым сожалением, с негодованием, которому я тщетно пытался бы дать выход... когда я думаю, что если бы сто, и только сто из этих пятнадцати сотен миллионов были использованы для продвижения искусств мира и прогресса цивилизации, богатства и процветания среди нас, вместо того другого занятия, о котором слишком ненавистно думать и почти в наши дни слишком отвратительно говорить (и я надеюсь дожить до того дня, когда такие вещи будут невероятными, когда, оглядываясь назад, мы сочтем невозможным поверить, что они когда-либо случались), вместо того, чтобы быть обремененными восемью сотнями миллионов долга, заимствованными после траты семисот миллионов, заимствованными, когда нам больше нечего было тратить, мы увидели бы всю страну покрытой такими работами, какие сейчас соединяют Манчестер и Ливерпуль, и наслаждались бы миром, не прерываемым в течение последних сорока лет, со всеми благами, которые заслуживает трудолюбивый и добродетельный народ и которые мир щедро изливает на их долю. — Там же, Речь в Ливерпуле, 20 июля 1835 года.

Кто может читать эти и подобные отрывки [из Платона], не желая, чтобы некоторые, кто называет себя христианами, некоторые христианские княжества и державы, извлекли урок из мудреца-язычника, и если их природа запрещала им воздерживаться от массовых убийств и несправедливости, по крайней мере, не совершали скандального нечестия, как он это называет, воспевая в местах христианского поклонения, и для совершения своих чудовищных преступлений, Te Deums, которые в Республике Платона были бы наказаны как богохульство? Кто, действительно, может удержаться от сетования на другой пагубный вид святотатства, антропоморфизм, еще более частый, — заставлять христианские храмы резонировать молитвами о победе над нашими врагами и благодарением за их поражение? Безусловно, такой ритуал не взят из Нового Завета. — Там же, Дискурс о естественной теологии, примечание VIII.

Война на последнем издыхании; и всеобщий мир так же верен, как преобладание цивилизации над варварством, либеральных правительств над феодальными формами. Вопрос для нас только в том, как скоро? — Эмерсон, Война: Эстетические статьи, под ред. Э. П. Пибоди, стр. 42.

Настанет день, когда единственным полем битвы будет рынок, открытый для торговли, и разум, открывающийся для новых идей. Настанет день, когда пули и бомбы будут заменены голосами, всеобщим избирательным правом наций, почтенным арбитражем великого Суверенного Сената, который будет для Европы тем, чем Парламент для Англии, чем Сейм для Германии, чем Законодательное собрание для Франции. Настанет день, когда пушка будет выставлена в публичных музеях, точно так же, как сейчас инструмент пыток, и люди будут удивляться, как такая вещь могла быть. Настанет день, когда эти две огромные группы, Соединенные Штаты Америки и Соединенные Штаты Европы, будут стоять в присутствии друг друга, протягивая руку дружбы через океан. — Виктор Гюго, Инаугурационная речь на Конгрессе мира в Париже, 22 августа 1849 года.

Ясно, вне всякого вопроса, каковы бы ни были наши теории о человеческой природе, ее возможностях и результатах, чем меньше войны и перерезания глоток у нас будет, тем лучше будет для всех нас. Радует видеть, что неизмеримые тенденции этого времени уже указывают на результаты, к которым вы стремитесь, — что, по всем признакам, как люди больше не носят мечи на улицах, так и нации со временем не будут. — Карлейль, Письмо Конгрессу мира в Лондоне, июль 1851 года.

Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь в необходимости мощной ассоциации для защиты дела Всеобщего мира и Международного арбитража; и я уверен, что время недалеко, когда война будет так же невозможна среди цивилизованных наций, как дуэль среди цивилизованных людей. — Сэр Дэвид Брюстер, Письмо Конференции мира в Эдинбурге, октябрь 1853 года.

Даже сегодня благословляют знамена, которые ведут людей к взаимному уничтожению. Давая Богу мира имя Бога Воинств, делают Существо, бесконечное в благости, сообщником тех, кто упивается слезами своих ближних. Даже сегодня поют нечестивые Te Deum, чтобы поблагодарить его за эти победы, полученные ценой ужасных массовых убийств, победы, которые следовало бы либо искупить как преступления, когда они были одержаны в наступательных войнах, либо оплакивать как самую печальную из необходимостей, когда они были одержаны в оборонительных войнах. — Ларрок, О войне и постоянных армиях, часть III, § 4.

Монархия, даже в самых умеренных формах, всегда будет стремиться иметь в своем распоряжении постоянные армии. Но с постоянными армиями отмена войны невозможна. Следовательно, великая федерация народов, по крайней мере всех европейских народов, с целью достижения отмены войны путем установления международного права и высшего трибунала, призванного следить за его соблюдением, будет осуществима только в тот день, когда эти народы будут организованы в республиканской форме. Когда настанет этот день? — Там же, Предисловие, стр. 6.

Сэр Дж. Лаббок приводит случай с племенем в заливе Баффина, которое «не могло понять, что означает война, и у них не было никакого военного оружия». Неудивительно, бедные люди! Их загнали в регионы, куда ни одна более сильная раса не могла пожелать последовать за ними. — Герцог Аргайл, Первобытный человек, стр. 177.

ОБРАЩЕНИЕ.

Г-н Президент и господа, — Мы собрались в то, что можно назвать Страстной неделей нашего сообщества, — не занятой пышностью сложной церемонии, вздымающейся в приливах музыки под освященными временем сводами, но отведенной, с не украшенной простотой раннего обычая, для юбилейных собраний тех благотворительных и религиозных ассоциаций, от чьих добрых дел наша страна получает такую истинную честь. Каждая ассоциация самобытна. Внутри каждой собраны ее собственные члены, преданные своим избранным целям: и все же все они гармоничны вместе; ибо все они вдохновлены одним чувством — благополучием единой Человеческой Семьи. У каждой своя отдельная орбита, путь света; в то время как все вместе они составляют систему, которая движется по еще более грандиозной орбите.

Среди всех этих ассоциаций ни одна не является столь поистине всеобъемлющей, как наша. Заключенный в своей камере, раб в своих цепях, моряк в океанских странствиях, язычник на далеком континенте или острове и невежественный человек здесь, на родине, — все будут рекомендованы красноречивыми голосами. Мне не нужно говорить, что вы должны прислушаться к этим голосам и ответить на их призыв. Но, помня об этих интересах, справедливо требующих вашей заботы, мой нынешний и самый приятный долг — рекомендовать то другое дело, великое дело Мира, которое в своем более широком охвате заключает заключенного, раба, моряка, невежественного человека, все человечество, — которое для каждой из этих благотворительных организаций является источником силы и света, я могу сказать, самой жизни, как солнце на небесах.

Мир — это великое христианское милосердие, источник и прародитель всех других видов милосердия. Если устранить Мир, все остальные виды милосердия зачахнут и умрут. Пусть Мир проявит свою радостную власть, и все другие виды милосердия оживут. Мир — это отличительное обещание и достояние христианства, настолько, что там, где нет Мира, не может быть и христианства. Это также обещание Небес, являющееся прекрасным завершением того покоя и блаженства, которыми, как говорят, наслаждаются святые на небесах. Нет ничего возвышенного, что не было бы превознесено Миром. Нет ничего ценного, что не выигрывало бы от Мира. О самой Мудрости сказано, что все пути ее — пути приятные, и все стези ее — Мир. И эти золотые слова уточняются изречением христианского Отца о том, что совершенство радости есть Мир. Естественно, Мир — это тоска и стремление благороднейших душ, будь то для себя или для страны. В горечи изгнания, вдали от Флоренции, обессмертенной его божественной поэмой, расхаживая по монастырским клуатрам, где сочувствующий монах спросил: «Что ты ищешь?», Данте ответил словами, идущими от самого сердца: «Мира!» [279] В памятные времена английских потрясений, когда король и парламент раздирали страну, доблестный сторонник монархии, рыцарственный Фолкленд, тронутый невыносимыми бедствиями Войны, воскликнул словами, которые освящают его память больше, чем любой воинский подвиг: «Мира! Мира!» [280] Не только как стремление, но и как благословение произносится это слово. Когда Апостол отправлялся в свой путь, когда сын покидал отчий кров, самым желанным благословением было: «Мир вам!» Когда родился Спаситель, ангелы с небес среди хора мелодий провозгласили то высшее благословение, которое никогда прежде не было даровано детям Человеческого Рода: «Мир на земле и в человеках благоволение!»

Поддерживать это милосердие, поощрять эти стремления, приветствовать эти благословения — вот цель нашего Общества. Наполнять людей в частной жизни всеми теми чувствами, которые способствуют Миру, вести людей в общественной жизни к признанию тех высших принципов, которые являются оплотом Мира, и, прежде всего, учить Истинному Величию Мира, а также раскрывать безумие и порочность Института Войны и Военной Системы, ныне признанных и установленных Содружеством Наций в качестве способа разрешения международных споров, — такова цель нашего Общества.

Есть люди, которые позволяют себе иногда говорить об ассоциациях, подобных нашей, если не с неодобрением, то, по крайней мере, с легкомыслием и недоверием. Столь гуманный и добродушный писатель, как Роберт Саути, оставил после себя насмешку над «Обществом за отмену войны», сказав, что оно «не удостоилось даже достаточного внимания, чтобы быть в дурной славе». [281] Нередко можно услышать, как наши цели характеризуют как прожектерские, невыполнимые, утопические. Иногда поспешно говорят, что они противоречат природе человека, что для их успеха требуется полное переустройство человеческого характера и что они неизбежно предполагают в человеке качества, способности и добродетели, которые не принадлежат его природе. Эта ошибочная идея была однажды резко выражена в насмешке, что «Общество против войны так же мало практично, как Общество против грома и молнии». [282]

Не было ни минуты, когда это прекрасное дело не становилось поводом для шуток, варьирующихся в зависимости от характера оппонента. Более века назад произошло нечто подобное, что привлекло внимание не кого иного, как Лейбница, а впоследствии и Фонтенеля. Это было тогда, когда элегантный голландский пустомеля, как описывает его Лейбниц, следуя обычаю своей страны, поместил над своей дверью вывеску с девизом «К вечному миру» и изображением кладбища, намекая на то, что только с мертвыми может быть исполнено это желание добрых людей. Не с живыми, так провозгласил элегантный голландский пустомеля над своей дверью. Другой человек, также из Голландии, который был одновременно дипломатом и историком, ученый Айтзема, подхватил эту шутку и проиллюстрировал ее латинским двустишием:

"Qui pacem quæris libertatemque, viator,

Aut nusquam aut isto sub tumulo invenies";—

что в переводе означает: «Путник, ищущий Мира и Свободы, либо нигде, либо под этим холмом ты найдешь их». [283] Не упустите из виду, что Свобода здесь обречена на ту же могилу, что и Мир. Увы, что существует такое отчаяние! В конце концов, Свобода возрождается. Может ли возродиться и Мир?

Несомненно, возражения, не говоря уже о насмешках, бьющие в самое сердце нашего дела, оказывают определенное влияние на общественное мнение. Они часто исходят от искренних и добрых людей, которые были бы рады увидеть истину так, как видим ее мы. Но, какими бы правдоподобными они ни казались тем, кто должным образом не размышлял над этим предметом, я не могу не рассматривать их — и верю, что все, кто искренне слушает меня, должны впредь рассматривать их — как предрассудки, не имеющие под собой оснований в здравом смысле или разуме, которые должны уступить место простому и тщательному изучению конкретных предложенных целей.

Позвольте мне не ограничиваться в ответе этим критикам легким доводом о том, что если наши цели прожектерские, невыполнимые, утопические, то неисполненные обещания Священного Писания тщетны, то молитва Господня, в которой мы просим, чтобы Царство Божие пришло на землю, — это насмешка, то христианство не лучше законов Утопии. Позвольте мне не ограничиваться напоминанием вам о том, что все великие реформы, благодаря которым продвигалось человечество, сталкивались с подобными возражениями, — что отмена смертной казни за кражу, столь долго откладывавшаяся, была впервые предложена в «Утопии» сэра Томаса Мора, — что усилия по отмене работорговли встречали противодействие, почти в наши дни, как прожектерские, — короче говоря, что все начинания ради улучшения человечества, ради знаний, ради свободы, ради добродетели, все великие дела, которые облагораживают человеческую историю и спасают ее от того, чтобы быть просто затянувшимся Военным Бюллетенем, общей сточной канавой, Cloaca Maxima, затопленной вечной нечистотой, были объявлены утопическими, — в то время как, вопреки недоверию, предрассудкам и вражде, все эти дела постепенно находили признание, по мере того как их постепенно начинали понимать, и стремления одного века становились достоянием следующего.

Как бы ни был удовлетворителен для некоторых этот ответ, я не могу позволить себе оставить наше дело в таком виде. Я встречу все нападки и покажу путем тщательного изложения, что наши цели ни в каком отношении не являются прожектерскими, что дело Мира не зависит от какого-либо переустройства человеческого характера или от сдерживания общих законов человеческого бытия, но что оно имеет дело с человеком таким, какой он есть, согласно опыту истории, и, прежде всего, что наша непосредственная и конкретная цель — отмена Института Войны и всей Военной Системы, как установленного Арбитра Права в Содружестве Наций, — столь же осуществима, сколь и благотворна.

Я начну с того, что отложу в сторону вопросы, часто выдвигаемые на первый план, которые, как показывает точный анализ, не зависят от истинного предмета спора. Их введение запутало дискуссию, перенеся на великое дело Международного Мира сомнения, которые к нему не относятся.

Одним из них является провозглашенное право, присущее каждому индивиду, лишить жизни нападающего, чтобы спасти свою собственную жизнь, — кратко называемое Правом на Самооборону, обычно признаваемое философами и публицистами как основанное на Природе и инстинктах людей. Осуществление этого права тщательно ограничено случаями, когда сама жизнь находится в реальной опасности. Никакая защита собственности, никакая защита того, что называется личной честью, не оправдывает этот крайний шаг. Также это право не подразумевает права на нападение; ибо вместо того, чтобы нападать друг на друга из-за прошлых или предстоящих обид, людям нужно лишь прибегнуть к надлежащим судебным трибуналам. Существует, однако, много весьма уважаемых людей, особенно из деноминации Друзей, к некоторым из которых я, возможно, сейчас имею честь обращаться, которые верят, что осуществление этого права, даже в таких ограниченных пределах, прямо противоречит христианским заповедям. Их взгляды находят верное выражение в трудах Джонатана Даймонда, о которых можно сказать по крайней мере то, что они укрепляют и возвышают, даже если не всегда удовлетворяют понимание. «Нас спросят, — говорит Даймонд, — “Предположим, разбойник вламывается в ваш дом и бросается в вашу комнату с поднятой рукой, чтобы убить вас; разве вы не верите, что христианство позволяет вам убить его?” Это последнее прибежище дела. Наш ответ на него ясен — Мы не верим в это». [284] Хотя этот достойный человек откровенно и открыто признает крайнее чувство непротивления, он не забывает напомнить читателю, что случай с разбойником практически не иллюстрирует истинный характер Войны, если только не окажется, что война предпринимается просто для сохранения жизни, когда у народа не остается иной альтернативы, кроме как убивать или быть убитым. Согласно этому взгляду, грабитель на суше, приставляющий пистолет к груди путника, пират, угрожающий жизни в открытом море, и буйный нарушитель общественного спокойствия, ставящий жизнь под угрозу дома, не могут быть встречены ценой жизни. Конечно, все, кто подписывается под этим отказом от самообороны, должны присоединиться к усилиям по отмене Арбитража Войны. Наш призыв обращен к большему числу людей, которые не применяют христианские заповеди таким образом, которые признают право на самооборону как принадлежащее каждому индивиду и которые верят в необходимость порой осуществлять это право, будь то против грабителя, пирата или толпы.

Другой вопрос, тесно связанный с вопросом самообороны, — это утвердившееся Право на Восстание или Революцию. Должен ли народ терпеть политическое угнетение или отказ в свободе без сопротивления? Ответ на этот вопрос неизбежно затронет права трех миллионов сограждан, находящихся среди нас в рабстве. Если такое право существует безоговорочно — а сочувствие к нашим отцам и к борьбе за свободу, ныне волнующей Европу, должно заставить нас колебаться, подвергая сомнению его существование, — тогда эти три миллиона собратьев, в души которых мы вонзаем железо самого смертоносного рабства, которое когда-либо видел мир, должны быть оправданы в сопротивлении до смерти власти, которая их удерживает. Популярный писатель по этике, доктор Пейли, сказал: «Может быть, в одно время долг — сопротивляться Правительству, как в другое — подчиняться ему, а именно, всякий раз, когда, по нашему мнению, от сопротивления обществу будет больше пользы, чем вреда. Законность сопротивления или законность восстания зависит не только от обиды, которую терпят или опасаются, но также от вероятных издержек и исхода борьбы». [285] Этот взгляд отчетливо признает право на сопротивление, но ограничивает его шансом на успех, основывая его не на более высоком основании, чем целесообразность. Право, столь расплывчато определенное и ограниченное, должно быть востребовано с неохотой и недоверием. Любитель Мира, признавая, что, к несчастью, в нынешнем состоянии мира может возникнуть необходимость для его осуществления, должен признать присущее варварство такого средства и восхищаться, даже если не может полностью принять, чувством Дэниела О'Коннелла: «Помните, что никакое политическое изменение не стоит ни одного преступления, или, прежде всего, ни одной капли человеческой крови».

Эти вопросы я откладываю в сторону, не как неважные, не как недостойные тщательного рассмотрения, но как несущественные для дела, которое я сейчас представляю. Если меня спрашивают — как часто спрашивают защитников Мира — можно ли сопротивляться грабителю, пирату, толпе ценой жизни, я отвечаю, что им можно так сопротивляться — скорбно, вынужденно. Если меня просят посочувствовать усилиям ради свободы, ныне находящим выход в мятеже и революции, я не могу не сказать, что везде, где борется Свобода, везде, где есть Право, там должно быть мое сочувствие. И я верю, что говорю не только от себя, но и от нашего Общества, когда добавляю, что, хотя наша постоянная цель — распространять те чувства, которые способствуют доброй воле во всех отношениях жизни, которые демонстрируют красоту Мира повсюду, в национальных делах так же, как и в международных, и хотя мы особенно признаем ту центральную истину, Братство Людей, в свете которой всякое насилие среди людей мрачно и ненавистно, как среди братьев, тем не менее, в наши цели не входит оспаривать право лишать жизни в целях самообороны или когда того требует общественная необходимость, равно как и ставить под сомнение оправданность сопротивления произволу и угнетению. По этим пунктам среди друзей Мира существуют разногласия, которые это Общество, ограничиваясь усилиями по свержению Войны, не обязано разрешать.

Отказываясь, таким образом, от этих вопросов с их сложностями и трудностями, которые ни в каком отношении не принадлежат к делу, я перехожу теперь к конкретной цели, которую мы надеемся осуществить: Отмена Института Войны и всей Военной Системы как установленного Арбитра Справедливости в Содружестве Наций. В точном изложении наших целей вы сразу поймете силу нашей позиции. Многое всегда выигрывается при ясном понимании вопроса, стоящего на повестке дня; и дело Мира, несомненно, часто страдает из-за того, что его искажают или не полностью понимают. В надежде устранить эту трудность, я сначала раскрою истинный характер Войны и Военной Системы, включая вопрос о Подготовке к Войне и вопрос о Милиции. Затем путь будет открыт во второй части этого Обращения для рассмотрения средств, с помощью которых эта система может быть свергнута. Здесь я представлю примеры наций и усилия отдельных лиц, составляющие Движение за Мир, с предзнаменованиями его триумфа, кратко коснувшись в конце наших обязанностей перед этим великим делом и суетности Военной Славы. Во всем, что я говорю, я не могу забыть, что обращаюсь к христианской ассоциации, ради христианского милосердия, в христианской церкви.

I.

И, во-первых, о Войне и Военной Системе в Содружестве Наций. Под Содружеством Наций я понимаю Братство Христианских Наций, признающих Общее Право в своих отношениях друг с другом, обычно называемое Правом Наций. Это право, будучи установленным согласием наций, не обязательно является правом всех наций, а только тех, которые его признают. Европейцы и восточные народы часто расходятся во мнениях относительно его положений; также было бы неправильно сказать, что в настоящее время османы, или магометане в целом, или китайцы стали его участниками. [286] Преобладающими элементами этого права являются Естественное Право, истины христианства, обычаи наций, мнения публицистов и письменные тексты или постановления, содержащиеся в дипломатических актах или договорах. По своему происхождению и развитию оно не отличается от различных систем муниципального права, все из которых восходят к родственным источникам.

Часто говорят, в оправдание допущения Войны, что нации независимы и не признают никакого общего начальника. Действительно, они политически независимы и не признают никакого общего политического суверена с властью принуждать к соблюдению закона. Но они признают общего начальника, обладающего несомненным влиянием и авторитетом, чьим правилам они обязаны подчиняться. Этот общий начальник, признаваемый всеми, есть не что иное, как Право Наций, с Естественным Правом в качестве контролирующего элемента. Было бы излишним подробно останавливаться на мнениях публицистов и юристов, провозглашающих это верховенство. «Естественное Право, — говорит Ваттель, классик в этой области, — не менее обязательно в отношении государств, или людей, объединенных в политическое общество, чем в отношении индивидов». [287] Выдающийся английский авторитет, лорд Стоуэлл, столь известный как сэр Уильям Скотт, говорит: «Конвенциональное Право Человечества, которое подтверждается их практикой, допускает некоторые и запрещает другие способы разрушения». [288] Недавний немецкий юрист говорит: «Нация, ассоциирующая себя с общим обществом наций, тем самым признает право, общее для всех наций, которым должны регулироваться ее международные отношения». [289] Наконец, популярный английский моралист, которого я уже цитировал и к которому я обращаюсь, потому что его имя столь знакомо, доктор Пейли, говорит, что основная часть того, что называется Правом Наций, приобретает свой обязательный характер «просто из факта своего установления и общего долга соблюдения установленных правил по вопросам и между сторонами, где только позитивные предписания могут предотвратить споры, и где споры сопровождаются столь разрушительными последствиями».

Право Наций является, таким образом, Высшим Правом Содружества Наций, регулирующим их отношения друг с другом, определяющим их взаимные права и санкционирующим все средства правовой защиты при нарушении этих прав. Для Содружества Наций это право — то же, что Конституция и Муниципальное Право Массачусетса для ассоциированных городов и округов, составляющих Штат, или, по более подходящей иллюстрации, то же, что Национальная Конституция нашего Союза для тридцати отдельных Штатов, которые ныне признают ее как высший закон.

Но Право Наций — и здесь кроется момент бесконечной важности для ясного понимания предмета, — предвидя и предусматривая споры между нациями, признает и устанавливает Войну в качестве окончательного Арбитра. Оно отчетливо говорит нациям: «Если вы не можете договориться друг с другом, тогда поставьте свое дело на Судебный Поединок». Способ судебного разбирательства, таким образом признанный и установленный, имеет свою собственную процедуру, с правилами и предписаниями, под названием Законы Войны, составляющими отрасль Международного Права. «Законы Войны, — говорит доктор Пейли, — являются частью Права Наций и основаны, в отношении своего авторитета, на том же принципе, что и остальная часть этого кодекса, а именно на факте их установления, неважно когда или кем». [291] Никто не сомневается, что Законы Войны установлены нациями.

Нередко говорят о практике Войны, или обычае Войны — термин, принятый тем преданным другом Мира, покойным Ноем Вустером. Его апологеты и толкователи называли ее «судебным разбирательством», «одним из высших испытаний права», «процессом правосудия», «апелляцией за справедливостью», «способом получения прав», «преследованием прав силой», «способом заслуженного наказания». Я предпочитаю характеризовать ее как Институт, установленный Содружеством Наций в качестве Арбитра Справедливости. Как Рабство — это Институт, вырастающий из местного обычая, санкционированный, определенный и установленный Муниципальным Правом, так и Война — это Институт, вырастающий из общего обычая, санкционированный, определенный и установленный Правом Наций.

Только когда мы рассматриваем Войну в этом свете, мы можем полностью осознать ее соединенное безумие и порочность. Позвольте мне донести это до вашего сознания. Бостон и Кембридж — соседние города, разделенные рекой Чарльз. В случае спора между этими различными юрисдикциями Муниципальное Право устанавливает судебный трибунал, а не Войну в качестве арбитра. Поднимаясь выше, в случае спора между двумя разными округами, как между Эссексом и Мидлсексом, то же Муниципальное Право устанавливает судебный трибунал, а не Войну в качестве арбитра. Поднимаясь еще выше, в случае спора между двумя разными Штатами нашего Союза, Конституция устанавливает судебный трибунал, Верховный Суд Соединенных Штатов, а не Войну в качестве арбитра. Но теперь заметьте: на следующей стадии происходит смена арбитра. В случае спора между двумя разными Штатами Содружества Наций высший закон устанавливает не судебный трибунал, а Войну в качестве арбитра. Война — это институт, установленный для определения справедливости между нациями.

Положения Муниципального Права Массачусетса и Национальной Конституции — не пустые слова. Всем, кто знаком с нашими судами, хорошо известно, что иски между городами, а также между округами часто рассматриваются и удовлетворительно разрешаются. Записи Верховного Суда Соединенных Штатов также показывают, что Штаты Союза привычно передают важные споры этому трибуналу. Перед этим высоким судом сейчас находится иск Штата Миссури против Штата Айова, основанный на вопросе о границе, где первый претендует на участок территории — больший, чем многие немецкие княжества, — простирающийся вдоль всей северной границы Миссури, шириной в несколько миль и охватывающий более двух тысяч квадратных миль. За короткий период этот же трибунал решил аналогичный вопрос между нашим собственным Штатом Массачусетс и нашим соседом, Род-Айлендом, — последний упорно претендовал на участок территории шириной около трех миль на части нашей южной границы.

Предположим, что в этих различных случаях между городами, округами, штатами Война была бы установлена высшим законом в качестве арбитра; представьте катастрофические последствия; вообразите несовершенное правосудие, которое должно было бы стать концом и плодом такого состязания; и, радуясь тому, что в этих случаях мы счастливо избавлены от альтернативы столь жалкой и прискорбной, поразмыслите над тем, что на более широкой арене, где поставлены на кон более грандиозные интересы, в отношениях между нациями, под торжественной санкцией Права Наций, Война установлена как Арбитр Справедливости. Поразмыслите также над тем, что сложный и тонкий кодекс, известный как Законы Войны, установлен для регулирования прибегания к этому арбитру.

Признавая иррациональный и нехристианский характер Войны как установленного арбитра между городами, округами и штатами, мы учимся осуждать ее как установленного арбитра между нациями. Если это неправильно в одном случае, это должно быть неправильно и в другом. Но есть еще одна параллель, предоставленная историей, из которой мы можем сформировать еще более ясное представление: я имею в виду систему Частных Войн, или, точнее, Мелких Войн, которые омрачали даже Темные Века. Это не следует путать с Судебным Поединком, хотя оба они были схожи в признании меча Арбитром Справедливости. Право вести войну (le droit de guerroyer) предоставлялось ранним Муниципальным Правом Европейских Государств, особенно Континента, всем независимым вождям, какими бы мелкими они ни были, но не вассалам; точно так же, как право вести войну ныне предоставляется Международным Правом всем независимым государствам и княжествам, какими бы мелкими они ни были, но не подданным. Оно часто упоминалось среди «свобод», на которые имели право независимые вожди; как оно до сих пор признается Международным Правом среди «свобод» независимых наций. По мере того как любой суверенитет поглощался каким-либо более крупным господством, это оскорбительное право или «свобода» постепенно исчезали. Во Франции оно широко преобладало, пока, наконец, король Иоанн указом от 1361 года прямо не запретил Мелкие Войны по всему своему королевству, говоря прекрасными словами: «Мы настоящим повелеваем, чтобы все вызовы и войны, и все акты насилия против всех лиц, во всех частях нашего королевства, отныне прекратились; и все собрания, смотры и набеги вооруженных людей или лучников; а также все грабежи, незаконные захваты товаров и лиц, мщения и контр-мщения, внезапные нападения и засады... Все эти вещи мы желаем, чтобы соблюдались и исполнялись повсюду без нарушения, под страхом навлечь на себя наше негодование и быть признанными и считаться непокорными и мятежными по отношению к нам и короне, и быть в нашей милости телом и имуществом». [292] Это было суждено тому неутомимому королю, Людовику XI, еще будучи Дофином, в 1451 году, предпринять еще одну попытку в том же направлении, прямо отменив одну из «свобод» Дофине, а именно право войны, издавна закрепленное за жителями этой провинции. [293] Из этих королевских указов Содружество Наций могло бы позаимствовать подходящие слова, навсегда отменяя Публичные Войны, или, точнее, Великие Войны, с их мщениями и контр-мщениями, которые до сих пор санкционированы Международным Правом среди «свобод» христианских наций.

В более позднее время в Германии были приняты эффективные меры против того же преобладающего зла. Состязания там не ограничивались феодальными лордами. Ассоциации ремесленников и даже слуг бросали вызов друг другу и даже целым городам по поводам столь же тривиальным, как те, что иногда становились причиной Великих Войн между нациями. До сих пор сохранились Объявления Войны Лордом Фрауэнштейном вольному городу Франкфурту, потому что молодая дама из этого города отказалась танцевать с дядей воюющей стороны, — пекарем и другими слугами Маркграфа Баденского против Эсслингена, Ройтлингена и других имперских городов, — пекарем Курфюрста Людовика против городов Аугсбурга, Ульма и Ротвайля, — чистильщиками обуви Лейпцигского Университета против проректора и других членов, — и, в 1477 году, поваром Эппенштейна, с его судомойками, доярками и посудомойками, против Оттона, Графа Сольмского. Наконец, в 1495 году, на Вормсском Рейхстаге, столь памятном в немецких анналах, Император Максимилиан санкционировал указ, который провозгласил постоянный Мир по всей Германии, отменил право или «свободу» Частной Войны и учредил Высший Трибунал под древним названием Имперская Камера, к которому можно было обращаться даже дворянам, принцам и штатам для разрешения споров без апелляции к мечу. [294]

Судебный Поединок, или «судебный бой», дает самую яркую картину Арбитража Войны, даже более яркую, чем та, что встречается в системе Мелких Войн. В один период, особенно во Франции, он был всеобщим судьей между частными лицами. Все дела, уголовные и гражданские, со всеми вопросами, вытекающими из них, передавались на этот бессмысленный суд. Ни физическая немощь, ни старость не могли освободить тяжущегося от опасности Боя, даже для определения разногласий самого тривиального значения. Наконец, были разрешены заместители, и, как на Войне, наемные головорезы или чемпионы нанимались за плату, чтобы выйти на арену. Разбирательства велись серьезно в соответствии с предписанными формами, которые были сведены в систему особой тонкости и дотошности, — как Война в наши дни ведется в соответствии с установленным кодексом, Законами Войны. Так насилие, беззаконие и абсурд укрываются под властью Закона! Религия также давала свои санкции. С присутствием и молитвой священник подбадривал бессмысленного бойца и взывал о помощи к Иисусу Христу, Князю Мира.

Церковь, к ее чести, рано осознала порочность этой системы. Голосами благочестивых епископов, постановлениями торжественных соборов, анафемами пап она осуждала всякого, кто убивал другого в бою, столь нечестивом и враждебном христианскому миру, как «самого нечестивого убийцу и кровавого грабителя» [295]; в то же время она относилась к несчастной жертве как к добровольцу, виновному в собственной смерти, и предавала его останки непочетному погребению без псалмов и молитв. Со священническим молением она тщетно искала отказа от всякой поддержки этого великого зла и поддержки гражданской власти в церковных порицаниях. Этим справедливым усилиям пусть будут предложены хвала и благодарность! Но, увы! подлинные инциденты и формы, до сих пор записанные в древних миссалах, свидетельствуют о печальной санкции, которую Судебный Поединок сумел получить даже от Церкви, — как в наши дни Английская Литургия и поведение христианского духовенства во всех странах свидетельствуют о печальной санкции, которой до сих пор пользуется Институт Войны. Увещевания Церкви и труды добрых людей медленно возобладали. Доказательства свидетелями и титулами постепенно принимались, хотя им противились корыстолюбие маркитантов, младших офицеров и даже лордов, жадных до пошлин или платы за бой. В Англии Судебный Поединок был атакован Генрихом II, стремившимся заменить его Судом Присяжных. Во Франции он был прямо запрещен тем прославленным монархом, Святым Людовиком, в бессмертном указе. Наконец, эта система, столь расточительная в отношении жизни, столь варварская по характеру, столь тщетная и неэффективная в качестве Арбитра Справедливости, уступила место судебным трибуналам.

Судебный Поединок не является римским по происхождению. Его можно проследить до лесов Германии, где преобладало правило передавать мечу то, что в Риме передавалось претору; так что судебный трибунал, когда его навязывали этим варварам, рассматривался как новшество. [296] Сами слова удивления немецким обычаем до сих пор применимы к Арбитражу Войны.

Абсурдность Судебного Поединка можно понять из примеров, когда к нему прибегали. Хотя первоначально он был разрешен для определения вопросов личного характера, он был расширен, чтобы охватить уголовные дела и даже вопросы собственности. В 961 году титул на церковь был передан на это испытание. [297] Некоторое время спустя был передан важный правовой вопрос. Вопрос был таким: «Должны ли сыновья сына считаться среди детей семьи и наследовать наравне со своими дядями, если их отец случайно умер, пока их дед был жив». Общее мнение сначала склонялось к передаче вопроса на рассмотрение арбитров; но мы информированы современным церковником, который сообщает об этом деле, что Император Оттон I, «приняв лучший совет и не желая, чтобы дворяне и старейшины народа рассматривались бесчестно, приказал решить дело чемпионами с помощью меча». Чемпион внуков победил, и они смогли разделить наследство со своими дядями. [298] Человеческое безумие на этом не закончилось. Вопрос теологии был передан на тот же арбитраж, будучи не чем иным, как тем, содержит ли Мосарабская Литургия, используемая в церквях Испании, или Литургия, одобренная в Риме, форму поклонения, наиболее приемлемую для Божества. Испанцы ревностно спорили за литургию своих предков. Папа настаивал на литургии, имеющей его собственную непогрешимую санкцию. Спор был передан на Судебный Поединок. Два рыцаря в полных доспехах вышли на арену. Чемпион Мосарабской Литургии был победителем. Но была апелляция к испытанию огнем. Копия каждой литургии была брошена в пламя. Мосарабская Литургия осталась невредимой, в то время как другая превратилась в пепел. И все же это суждение, сначала боем, а затем огнем, было обойдено или опровергнуто, показывая, как и в случае с Войной, окончательный вывод неопределен, и свидетельствуя против любой апелляции, кроме как к человеческому разуму. [299]

Ранний король лангобардов в официальном указе осудил Судебный Поединок как «нечестивый» [300]; Монтескье в более позднее время заклеймил его как «чудовищный» [301]; а сэр Уильям Блэкстон охарактеризовал его как «явно нехристианский, а также самый неопределенный метод судебного разбирательства». [302] В свете нашего дня все объединяются в этом осуждении. Никто не колеблется. Никто не берется за его оправдание; также никто не считает «славой» подвиги оружия, которые он побуждал и демонстрировал. Но законы морали общие, а не специальные. Они применяются к сообществам и нациям, так же как и к индивидам; также невозможно, никакой хитростью логики или каким-либо устройством человеческого ума, различить тот внутренний институт, Судебный Поединок, установленный Муниципальным Правом в качестве арбитра между индивидами, и тот международный институт, более грандиозный Судебный Поединок, установленный Христианским Содружеством в качестве арбитра между нациями. Если судебный бой был нечестивым, чудовищным и нехристианским, то и Война нечестива, чудовищна и нехристианская.

В Англии было метко сказано, что вся цель короля, лордов и общин, и сложной Британской Конституции — «посадить двенадцать человек в скамью присяжных»; и г-н Юм повторяет эту идею, когда заявляет, что отправление правосудия — великая цель правительства. Если это верно для отдельных наций в муниципальных делах, это в равной степени верно для Содружества Наций. Вся сложная система Права Наций, охватывающая все христианские нации, имеет лишь одну отчетливую цель — отправление правосудия между нациями. Хотел бы я языком или пером адекватно разоблачить чудовищность этой системы, включающей в себя предписания религии, диктаты здравого смысла, предложения экономики и самые драгоценные симпатии человечества! Хотел бы я сейчас передать всем, кто слышит меня, нечто от моего собственного убеждения!

Мне не нужно останавливаться на расточительстве и жестокости, таким образом санкционированных. Путешествуя по страницам истории, они дико смотрят нам в лицо на каждом шагу. Мы видим опустошение и смерть, идущие в ногу с кровавым следом; мы смотрим на разграбленные города, разоренные территории, оскверненные дома; мы видим, как все сладкие милосердия жизни превращаются в полынь и желчь. Душа пронзена резким стоном матерей, сестер и дочерей, отцов, братьев и сыновей, которые в горечи утраты отказываются от утешения. Глаз отдыхает, наконец, на одном из тех прекрасных полей, где Природа в своем изобилии расстилает свою ткань из золота, просторную и пригодную для развлечения могучих множеств, — или, возможно, из-за любопытной тонкости положения, как ковер в арабской сказке, сжимающуюся для размещения лишь немногих или расширяющуюся для бесчисленного воинства. Здесь, под ярким солнцем, таким, как светило при Аустерлице или Буэна-Виста, среди мирных гармоний Природы, в Субботу Мира, находятся группы братьев, детей общего Отца, наследников общего счастья, борющихся вместе в смертельной схватке — с безумием падших духов, убийственно ищущих жизни братьев, которые никогда не причиняли вреда им или их родным. Хаос свирепствует; земля пропитана смешивающейся кровью; воздух раздираем смешивающимися криками; лошадь и всадник растянуты вместе на земле. Более отвратительны, чем изувеченные жертвы, рассеченные конечности, безжизненные туловища, разлетающиеся мозги, — беззаконные страсти, которые проносятся, подобно буре, сквозь дьявольский шум.

"'Nearer comes the storm and nearer, rolling fast and frightful on.

Speak, Ximena, speak, and tell us, who has lost and who has won?'

'Alas! alas! I know not, sister; friend and foe together fall;

O'er the dying rush the living; pray, my sister, for them all!'"

Пораженные ужасом, мы спрашиваем, зачем это ненавистное состязание? Печальный, но правдивый ответ приходит, что это установленный метод определения справедливости между нациями!

Сцена меняется. Далеко на каком-то отдаленном пути океана два корабля приближаются друг к другу, с широко распущенными белыми парусами, чтобы принять летящий шквал. Они гордо построены. Все человеческое искусство было расточено в их изящных пропорциях и уплотненных бортах, в то время как по размерам они выглядят как плавающие счастливые острова моря. Многочисленный экипаж, с дорогостоящими приспособлениями комфорта, роится в их безопасном убежище. Конечно, эти два путника должны встретиться в радости и дружбе; флаг на мачте даст сигнал товарищества; восхищенные моряки соберутся в такелаже и на реях, чтобы посмотреть друг другу в лицо, в то время как бодрящие голоса смешиваются в акцентах неконтролируемой радости. Увы! увы! это не так. Не как братья, не как друзья, не как путники общего океана, они сходятся, но как враги. Сближающиеся суда теперь яростно ощетиниваются смертоносными орудиями. На их просторных палубах, высоко на всех их мачтах, вспыхивает смертоносная мушкетная стрельба. С их бортов извергаются водопады пламени среди громовых раскатов фатальной артиллерии. Те, кто избежал «ужасного прикосновения скал, губящих торговлю», кто на своем долгом и одиноком пути проследовал невредимым от ветра или волны, кого ураган пощадил, в чью пользу штормы и моря прервали свою неумолимую войну, теперь, наконец, падают от руки друг друга. С обоих кораблей нас приветствует то же зрелище ужаса. На палубах, окрашенных кровью, убийства Сицилийской вечерни и Варфоломеевской ночи, с огнями Смитфилда, вспыхивают вновь и концентрируют свою ярость. Каждый — это плавающая Голгофа. Наконец, эти суда — такие украшения моря, такие чудеса искусства, некогда столь величественные, но теперь грубо разбитые пушечным ядром, с расколотыми мачтами и рваными парусами — существуют только как неуправляемые обломки, барахтающиеся на неопределенной волне, чье мимолетное затишье мира — их единственное спасение. В изумлении от этого странного, неестественного состязания, вдали от страны и дома, где нет страны или дома для защиты, мы спрашиваем снова: Зачем эта мрачная сцена? Снова печальный, но правдивый ответ быстро приходит, что это установленный метод определения справедливости между нациями.

Да! варварские, жестокие отношения, которые когда-то преобладали между индивидами, которые преобладали еще дольше между сообществами, составляющими нации, еще не изгнаны из великого Христианского Содружества. Религия, разум, человечность сначала проникают в индивида, затем в более крупные тела и, расширяясь в своем влиянии, медленно заквашивают нации. Таким образом, осуждая кровавые состязания индивидов, а также городов, округов, княжеств, провинций и отказывая всем им в праве вести войну или в апелляции к Судебному Поединку, мы продолжаем поддерживать чудовищную Систему безумия и преступления, которая для наций — то же, что Система Мелких Войн была для городов, округов, княжеств, провинций, также то же, что Дуэль была для индивидов: ибо Война — это Дуэль Наций. [303] Как с трона Плутона текли те ужасные реки, Стикс, Ахерон, Коцит и Флегетон, с плачущими водами и потоками пламени, так из этой установленной Системы текут ужасные приливы Войны. «Дайте им Ад», — было языком, написанным на грифельной доске американским офицером, лишившимся дара речи от приближающейся смерти. «Наша профессия — проклятая», — было признанием ветерана британского генерала. «Война — это ремесло варваров», — воскликнул Наполеон в момент правдивого раскаяния, вызванного его самым кровавым полем. Увы! эти слова не слишком сильны. Бизнес Войны не может быть ничем иным, как ремеслом варваров, не может быть ничем иным, как проклятой профессией; и сама Война, безусловно, — Ад на земле. Но не забывайте, всегда имейте в виду, и пусть эта идея глубоко проникнет в ваши души, воодушевляя вас на постоянные усилия, что это ремесло варваров, эта проклятая профессия, является частью Военной Системы, санкционированной Международным Правом, — и что сама Война — это Ад, признанный, узаконенный, установленный, организованный Содружеством Наций для определения международных вопросов!

«Соберите вместе, — говорит Вольтер, — все пороки всех веков и мест, и они не сравнятся с бедами одной кампании». [304] Эта сильная речь поддерживается историей древней мифологии, что Юнона доверила младенца Марса Приапу. Другая, более близкая к истине, могла бы быть сделана. Соберите вместе все беды и бедствия от посещений Бога, будь то в конвульсиях Природы, или в эпидемиях и голоде, и они не сравняются с бедами и бедствиями, причиненными человеком своему брату-человеку через посещение Войны, — в то время как, увы! страдания Войны слишком часто лишены облегчения тех нежных добродетелей, которые всегда сопровождают невольные несчастья рода. Там, где был конь Аттилы, не росла травинка; но по следам эпидемии, голода и землетрясения добрые милосердия оживают.

Последние сто лет стали свидетелями трех своеобразных посещений Бога: во-первых, землетрясение в Лиссабоне; затем азиатская холера, когда она двигалась медленно и призрачно, с косой смерти, от Дельты Ганга через Бенгалию, Персию, Аравию, Сирию, Россию, пока Европа и Америка не содрогнулись перед призрачным жнецом; и, наконец, недавний голод в Ирландии, пожирающий с безжалостной яростью население той злополучной земли. Невозможно точно оценить смертоносную работу холеры или голода, равно как мы не можем представить страдания, которые они повлекли за собой; но единственное краткое событие землетрясения может быть изображено в подлинных красках.

Лиссабон, чье древнее происхождение басня относит к странствиям Улисса, был одним из прекраснейших городов Европы. С вершины семи холмов он смотрел вниз на море и залив, окаймленный веселыми деревнями, — на широкий Тежу, расширяющийся в гавань, достаточную для всех флотов Европы, — и на страну редкой красоты, улыбающуюся оливками и апельсинами, среди благодарных теней кипариса и вяза. Климат, предлагающий цветы зимой, усиливал своеобразные преимущества положения; и многочисленное население теснилось в его узких и нерегулярных улицах. Его сорок церквей, его дворцы, его общественные здания, его склады, его монастыри, его крепости, его цитадель стали предметом гордости. Не Войной, не рукой человека были сровнены эти прочные сооружения, и все эти прелести превращены в опустошение.

Лиссабон, утром 1 ноября 1755 года, был взят и разграблен землетрясением. Просторные склады были разрушены; величественные дворцы, массивные монастыри, неприступные крепости, с высокой цитаделью, были повалены на землю; и когда испуганные люди искали убежища в церквях, они были раздавлены под падающими массами. Двадцать тысяч человек погибли. Огонь и грабеж смешались с землетрясением, и прекрасный город, казалось, был стерт с лица земли. Нации Европы были тронуты этой ужасной катастрофой, и помощь со всех сторон была вскоре предложена. В течение трех месяцев английские суда появились в Тежу, нагруженные щедрыми пожертвованиями — двадцать тысяч фунтов золотом, аналогичная сумма серебром, шесть тысяч бочек соленого мяса, четыре тысячи бочек масла, одна тысяча мешков сухарей, двенадцать сотен бочек риса, десять тысяч центнеров зерна, помимо шляп, чулок и обуви.

Таково было опустошение и таково было милосердие, посеянное землетрясением в Лиссабоне, — событие, которое спустя почти век все еще стоит без параллелей. Но Война стряхивает со своих ужасных складок все это опустошение, без сопутствующего милосердия. Более того; Содружество Наций добровольно соглашается, каждая с другими, под серьезными санкциями Международного Права, призывать это опустошение при урегулировании споров между своими членами, в то время как оно прямо заявляет, что все нации, еще не являющиеся сторонами спора, должны воздерживаться от любой помощи несчастной жертве. Высокие трибуналы учреждены специально для поддержания этого арбитража и, с неумолимой строгостью, для обеспечения исполнения его вспомогательных предписаний, с той целью, чтобы никакая помощь, никакое милосердие не пришли оживить страдальца или облегчить бедствие. Веракрус был подвергнут бомбардировке и опустошен американским оружием. Его цитадель, церкви, дома были разбиты, а мирные семьи у очага разорваны на изувеченные фрагменты убийственным разрывающимся снарядом; но английские, всеобщие милосердия, которые помогли восстановить Лиссабон, не были предложены разрушенному мексиканскому городу. Они не могли быть предложены, не нарушив Законы Войны!

Именно потому, что люди видят Войну, в темноте предрассудков, только как агент нападения или защиты, или как отчаянную вылазку порочности, они не могут признать ее формой суждения, санкционированной и узаконенной Публичной Властью. Рассматривая ее в истинном характере, как установление Содружества Наций и одну из «свобод», предоставленных независимым нациям, она больше не является выражением просто беззаконной или поспешной страсти, больше не является необходимым инцидентом несовершенной человеческой природы, больше не является неизбежным, неконтролируемым вулканическим извержением ярости, мщений и контр-мщений, не знающим границ; но она становится гигантским и чудовищным Институтом для отправления международных прав — как если бы землетрясение или другое посещение Бога, с его неисчислимыми бедами и без сопутствующих милосердий, было законно призвано в качестве Арбитра Справедливости.

Конечно, все должны объединиться в осуждении Арбитража Войны. Самый простой человек может прочитать и понять его чудовищность. Можем ли мы еще колебаться? Но если Война столь ненавистна, если она — Дуэль Наций, если она — старый выживший Судебный Поединок, то ее несомненное варварство должно затрагивать все ее инциденты, все ее механизмы, все ее орудия, вместе со всеми, кто санкционирует ее, и всеми, кто имеет какую-либо часть или долю в ней, — в конечном счете, всю огромную Систему. Невозможно никаким различением отделить составные части. Мы должны рассматривать ее как целое, в ее полноте. Но половина нашей работы сделана, если мы ограничимся осуждением только Института. Есть все ее инструменты и агентства, все ее дополнения и принадлежности, вся ее обстановка и снаряжение, все ее вооружения и операции, весь аппарат фортов, флотов, армий, военного парада, военных капелланов и военных проповедей — все вместе составляющее, в связи с Институтом Войны, то, что можно назвать Военной Системой. Эту Систему мы хотели бы отменить, веря, что религия, человечность и политика требуют установления каких-то мирных средств для отправления международного правосудия, а также всеобщего разоружения христианских наций, с той целью, чтобы колоссальные расходы, ныне поглощаемые Военной Системой, могли быть направлены на цели полезности и благодеяния, и чтобы бизнес солдата мог прекратиться навсегда.

Искренне провозглашая эту цель, я вновь хочу исключить всякий вопрос о самообороне и подтвердить долг поддержания правительства и верховенства закона, будь то на суше или на море. Признавая необходимость применения силы для таких целей, христианство восстает против силы как замены судебного трибунала. Пример Великого Учителя, практика ранних учеников, заповеди самоотречения, любви, непротивления злу — которые иногда считают запрещающими применение силы в любых обстоятельствах, даже в целях самообороны, — все это должно с несомненной очевидностью применяться к установленной системе войны. Здесь, по крайней мере, не может быть никаких сомнений. Если меч в руке подвергшегося нападению человека может стать инструментом искренней самообороны, если под санкцией судебного трибунала он может стать также и инструментом правосудия, то, безусловно, он никогда не может быть арбитром правосудия. Здесь проходит жизненно важное для дела мира различие, о котором никогда нельзя забывать при представлении его требований. Осторожный меч магистрата не похож — о, как не похож! — на безжалостный меч войны.

Составные части системы войны могут быть сведены к подготовке к войне — подобно тому, как здание суда, тюрьма, судьи, шерифы, констебли и отряды гражданского ополчения являются подготовкой к отправлению муниципального правосудия. Если бы правосудие не отправлялось, их бы не существовало. Если бы война не была санкционирована Содружеством Наций как средство разрешения международных споров, то не существовало бы фортов, флотов, армий, военных парадов, военных капелланов и военных проповедей. Они были бы бесполезны и иррациональны, за исключением редких случаев полицейской службы — подобно тому, как аналогичные приготовления были бы сейчас в Бостоне для защиты от нашего ученого соседа, Кембриджа, или в графстве Эссекс для защиты от его густонаселенного соседа, графства Мидлсекс, или в штате Массачусетс для защиты от граничащих с ним штатов, Род-Айленда и Нью-Йорка. Лишь недавно люди научились ставить под сомнение эти приготовления; ибо лишь недавно они открыли глаза на истинный характер системы, частью которой они являются. Еще будет замечено, что, поддерживая их, мы поддерживаем систему. Более того, еще будет замечено, что, поддерживая их, мы расточительно грешим против экономии и нарушаем самые драгоценные чувства человеческого братства, прислушиваясь к недоверию вместо любви и провоцируя соперничество и вражду вместо сотрудничества и мира.

Время не позволяет мне обсуждать природу этих приготовлений; и я тем более готов сократить то, что собирался сказать, поскольку уже рассматривал эту часть темы в другом случае. Но я не могу удержаться от того, чтобы не разоблачить их несовместимость с духом христианства. Из общего понимания системы войны мы осознаем нехристианский характер приготовлений, которые она поощряет и требует, более того, которые являются синонимами этой системы или, по крайней мере, ее представителями. Я мог бы продемонстрировать этот характер через изучение законов войны, почерпнутых не из небесного источника, а из темной бездны язычества. Это излишне. Конституция нашей собственной страны дает иллюстрацию, примечательную как пробный камень всей системы. Ни один город, графство или штат не имеет «свободы» «объявлять войну». Осуществление любой надлежащей самообороны, возникающей из реальной необходимости, не требует такой «свободы». Конгрессу прямо разрешено «объявлять войну» — то есть призывать к арбитражу войны. И Конституция далее гласит, что все, кто «оказывает помощь и поддержку» врагу, должны считаться предателями. Заметьте теперь, что сказано высшим авторитетом: «Любите врагов ваших»; «Если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его». В рамках системы войны послушание этим прямым заповедям может подвергнуть человека наказанию за самое тяжкое преступление, известное закону. Может ли это быть христианской системой? Но до тех пор, пока война существует как институт, это ужасное противоречие будет проявляться.

Характер этих приготовлений отчетливо, хотя и бессознательно, засвидетельствован названиями судов британского военно-морского флота. Из последнего официального списка я выбираю иллюстративный каталог. Большинство из них — пароходы недавней постройки. Следовательно, они олицетворяют дух британского флота в наши дни — более того, тех военных приготовлений, в которых они играют столь заметную роль. Вот эти чемпионы: «Ахерон», «Аддер», «Алекто», «Авенджер», «Базилиск», «Бладхаунд», «Буллдог», «Крокодил», «Эребус», «Файрбрэнд», «Фьюри», «Гладиатор», «Голиаф», «Горгон», «Гарпия», «Геката», «Хаунд», «Джакал», «Мастифф», «Плутон», «Раттлснейк», «Ревендж», «Саламандра», «Сэвидж», «Скорпион», «Скордж», «Серпент», «Спайдер», «Спайтфул», «Спитфайр», «Стикс», «Салфер», «Тартар», «Тартарус», «Тизер», «Террибл», «Террор», «Венджанс», «Вайпер», «Виксен», «Вираго», «Волкано», «Валчер», «Ворспайт», «Уайлдфайр», «Вулф», «Вулверин»!

Таков христианский строй Виктории, Защитницы веры! Это может напомнить нам о сподвижниках короля Иоанна в другой период английской истории — «Фальке Безжалостном», «Молеоне Кровавом», «Уолтере Баке, Убийце» — или о том языческом рое, диких воинах нашего собственного континента, с именами Черный Ястреб, Убийца Людей и Дикий Кабан. Вполне могло бы показаться, что они

"all the grisly legions that troop

Under the sooty flag of Acheron!"

Как народ узнается по его законам, как человек узнается по обществу, в котором он вращается, как дерево узнается по его плодам, так и система войны полностью и недвусмысленно узнается по законам войны, по ее дьявольским служителям, типичным для ее приготовлений, и по всем проклятым плодам войны. Управляемая таким кодексом, использующая таких представителей, поддерживаемая такими агентствами, движимая такими фуриями и приносящая такие плоды слез и горечи, она должна быть открыта для сомнений. Не говорите мне, что она санкционирована какой-либо религией, кроме религии Марса; не записывайте Спасителя и его учеников в ее сатанинскую эскадру; не призывайте Евангелие мира в кощунственное оправдание института, который, по собственному слишком очевидному признанию, существует вопреки самым заветным христианским чувствам; не бесчестите Божественный Дух кротости, терпения, любви, полагая, что он когда-либо может войти в эту систему, кроме как для того, чтобы изменить всю ее природу и имя, изгнать дьяволов, которые ею владеют, и наполнить ее гигантские энергии вдохновением благодеяния.

Мне мало что нужно сказать о военных капелланах или военных проповедях. Подобно пароходам флота, они подпадают под категорию приготовлений. Они — часть системы войны. Они принадлежат к той же школе, что и священники прежних времен, которые держали изображение Князя Мира перед варварским поборником дуэли, говоря: «Сэр рыцарь, узрите здесь память о нашем Господе и Искупителе Иисусе Христе, который добровольно отдал свое драгоценнейшее тело на смерть, чтобы спасти нас. Теперь просите у него милосердия и молитесь, чтобы в сей день он был готов помочь вам, если вы правы, ибо он — суверенный судья». Они принадлежат к той же школе, что и английские прелаты, которые именем Князя Мира освящают знамена, чтобы развеваться в далекой войне, говоря: «Будь посреди наших воинств, как ты был на равнинах Индии и на поле Ватерлоо; и пусть эти знамена, которые мы благословляем и освящаем в сей день, ведут их всегда к славной победе». Никакое суждение о таких призывах не может быть более суровым, чем суждение Платона, который называл людей «нечестивейшими», которые молитвой и жертвоприношением думали умилостивить богов к резне и попранию справедливости — тем самым, говорит языческий философ, делая эти чистые существа соучастниками своих преступлений, делясь с ними добычей, как волки оставляют что-то собакам, чтобы те позволили им разорять овчарню. Соглашаясь принизить «блаженство» Евангелия до «нечестия» системы войны, наше духовенство следует давно установленному обычаю, не задумываясь об истинном характере системы, служителями которой они становятся. Их оправданием будет то, что «они не ведают, что творят».

Вновь повторяю: до тех пор, пока система войны преобладает под санкцией международного права, эти болезненные несоответствия будут очевидны. Они принадлежат к системе, столь по существу иррациональной, что все признанные добродетели многих ее агентов не могут спасти ее от осуждения.

Здесь возникает вопрос: подлежит ли ополчение тому же осуждению? Поскольку ополчение составляет часть системы войны, невозможно отличить его от остальной системы. Это часть обширного аппарата, предусмотренного для разрешения международных споров. От этого характера оно заимствует нездоровое очарование войны, в то же время щеголяя, подобно североамериканскому индейцу, в мишуре и парадах. О последней черте я буду говорить лишь попутно. Если война — христианский институт, те, кто выступает в качестве ее агентов, должны облачаться в цвета, соответствующие их ужасному ремеслу. С печалью и торжественностью, а не с радостью и помпой, должны они приступать к своей печальной обязанности. Иудей Шейлок разоблачает насмешку уличных представлений в Венеции с сарказмом, который находит отклик и здесь:

"When you hear the drum,

And the vile squeaking of the wry-necked fife,

Clamber not you up to the casements then,

Nor thrust your head into the public street,

To gaze on Christian fools with varnished faces;

But stop my house's ears,—I mean my casements:

Let not the sound of shallow foppery enter

My sober house."

Не как часть системы войны, а только как агент по сохранению внутреннего мира и поддержанию закона ополчение имеет право на поддержку. И здесь возникает важный практический вопрос — интересный как противникам системы войны, так и любителям порядка, — не может ли та же благая цель быть достигнута агентом менее дорогим, менее громоздким и менее медлительным, не составляющим части системы войны и, следовательно, никоим образом не подверженным сомнениям, с которыми сталкивается ополчение. Сторонники ополчения не скрывают его растущей непопулярности. Выдающиеся военные комиссары Массачусетса, которым в 1847 году было поручено организовать систему его устройства и дисциплины, признают, что существует «либо недостаток полномочий у правительства штата для создания эффективной и полезной организации ополчения, либо отсутствие общественных настроений в его пользу и, как следствие, нежелание подчиняться требованиям службы, которые одни только могут его поддерживать»; и они добавляют, что «при выполнении своей задачи они повсюду сталкивались с информацией о его всеобщем пренебрежении и о несомненном и быстром упадке ополчения в численности и эффективности». И генерал-адъютант Массачусетса, упомянув о различных системах, вышедших из употребления, отмечает, что «судьба каждой системы указывает на общественные настроения; и пока общественные настроения не изменятся, никакая военная система вообще не может быть поддержана в штате». И это состояние общественных настроений замечено не впервые. Об этом говорили комиссары, назначенные легислатурой для рассмотрения этого вопроса еще в 1839 году. В своем отчете они говорят: «Достаточно знать, что все попытки до сих пор поддерживать систему в ее первоначальном замысле организации, дисциплины и субординации в конечном итоге привели к неудаче».

Никто, знакомый с общественным мнением в нашей стране, и особенно в Массачусетсе, не поставит под сомнение точность этих официальных заявлений. Это правда, что существует нежелание брать на себя бремя ополчения. Его должности и звания перестали быть объектом всеобщего уважения. Это, безусловно, должно быть основано на убеждении, что оно больше не является необходимым или полезным; ибо у жителей Массачусетса не принято отказываться от случаев службы, необходимых или полезных для общества. Интерес к военным торжествам угас. Не следует также скрывать, что есть большое число людей, чьи честные чувства — это не просто безразличие, которые с отвращением смотрят на фанфаронаду ополченческого смотра, которые немало сомневаются во влиянии на тех, кто принимает в нем участие или даже наблюдает за ним, и с сожалением смотрят на трату денег и времени.

Если таково состояние умов общественности, правительство должно это признать. Душа всех эффективных законов — это оживляющее общественное мнение. Это придает жизненную силу тому, что иначе было бы мертвой буквой. Тщетно принимать то, что не вдохновлено этим духом. Никакое мастерство в устройстве системы, никакие наказания, даже никакие награды не могут ее поддержать. К счастью, мы не лишены средств правовой защиты. Если легислатуры штатов склонны предоставить замену этому сомнительному или оскорбительному агентству в качестве хранителя внутреннего спокойствия, это полностью в их компетенции. Пусть общий голос потребует замены.

Среди полномочий, закрепленных за штатами по Национальной Конституции, есть полномочие внутренней полиции. В пределах своих территориальных границ штат обладает муниципальной властью, осуществляемой по его собственной воле. Осуществляя эту волю, он может создать систему, соответствующую духу времени, чтобы заменить ополчение в качестве стража муниципального спокойствия и инструмента закона. Эта система может состоять из неоплачиваемых добровольцев или специальных констеблей, как пожарные команды в сельской местности, или из наемных людей, зачисленных для этой конкретной цели и всегда готовых по вызову, как пожарные команды в Бостоне. Им не нужно быть одетыми в яркие костюмы или подвергаться всем особенностям военного строя. Система, столь простая, практичная, эффективная, неброская и дешевая, особенно по сравнению с ополчением, была бы в гармонии с существующими настроениями, в то же время она не могла бы не исправить зло, иногда опасаемое из-за нынешнего пренебрежения ополчением. Было предпринято много попыток реформировать ополчение. Остается предпринять надлежащие усилия, чтобы обеспечить ему замену.

Выдающийся английский юрист прошлого века — также известный как ученый — сэр Уильям Джонс в ученом и изобретательном трактате под названием «Исследование законного способа подавления беспорядков с конституционным планом будущей обороны», развив обязательства гражданина по общему праву как части власти графства, представляет систему организации, независимую от военной. Маловероятно, что эта система была бы приемлема во всех своих деталях для людей нашего общества, но есть одна из его рекомендаций, которая, кажется, гармонирует с существующими настроениями. «Пусть роты, — говорит он, — обучаются самым частным и упорядоченным образом по два или три часа рано каждое утро, пока они не станут достаточно искусными в обращении со своим оружием; пусть они без необходимости не маршируют по улицам или шоссе и не устраивают ни малейшего военного парада, но считают себя полностью частью гражданского государства». Таким образом, солдат остается вне поля зрения, в то время как гражданин становится явным; и это истинная идея республиканского правления. Среди оружия законы безмолвны. Не «оружие», а «законы» должны командовать нашим почтением и оживлять патриотизм страны.

Отделяя полицию от нехристианской и варварской системы войны, я признаю жизненную важность поддержания закона и порядка. Жизнь и собственность должны быть защищены. Мир должен быть сохранен на наших улицах. И долг правительства — обеспечить такие средства, которые являются наиболее целесообразными, если установленные в каком-либо отношении неадекватны или не соответствуют духу времени.

Я не должен заканчивать это изложение без попытки показать чрезмерные расходы, которыми поддерживается система войны. И здесь цифры, кажется, теряют свои функции. Они, кажется, задыхаются, тщетно пытаясь представить огромные суммы, поглощенные этой беспримерной тратой. Наш собственный опыт, измеренный заботами обычной жизни, не позволяет нам адекватно представить эти суммы. Подобно периодам геологического времени или расстояниям до неподвижных звезд, они ставят в тупик воображение. Взгляните на мгновение на стоимость этой системы для нас. Без учета потерь, понесенных из-за изъятия активных людей из производительного труда, мы обнаруживаем, что с момента принятия Национальной Конституции до 1848 года было выплачено непосредственно из Национального казначейства —

For the Army and Fortifications,$475,936,475
For the Navy and its operations,  209,994,428
——————
$685,930,903[312]

Эта огромная сумма — еще не все. Рассматривая ополчение как часть системы войны, мы должны добавить умеренную оценку его стоимости за этот период, составляющую, согласно расчетам способного и точного экономиста, целых 1 500 000 000 долларов. Все это представляет собой невообразимую общую сумму более чем в две тысячи миллионов долларов, уже выделенных нашим правительством на поддержку системы войны — почти в двенадцать раз больше, чем было выделено за тот же период на все другие цели вместе взятые!

Взгляните теперь на Содружество Европы. Я не намерен говорить о военных долгах, под накопленным бременем которых эти нации сейчас придавлены к земле, будучи ужасным наследием прошлого. Я ссылаюсь непосредственно на существующую систему войны, установление настоящего времени. Согласно недавним расчетам, ее ежегодная стоимость составляет не менее тысячи миллионов долларов. Попытайтесь на мгновение, сравнив с другими интересами, осмыслить эту сумму.

Она больше, чем вся прибыль от всей торговли и мануфактур мира.

Она больше, чем все расходы на сельскохозяйственный труд, производящий пищу для человека, на всем земном шаре.

Она больше на сто миллионов, чем стоимость всего экспорта, отправляемого всеми народами земли.

Она больше, чем на пятьсот миллионов, чем стоимость всего судоходства, принадлежащего цивилизованному миру.

Она больше, чем на девятьсот девяносто семь миллионов, чем ежегодная совокупная благотворительность Европы и Америки на проповедь Евангелия язычникам.

Да! Содружество христианских наций, включая нашу собственную страну, без колебаний, как нечто само собой разумеющееся, ежегодно выделяет свыше тысячи миллионов долларов на поддержание системы войны и хвастается своими тремя миллионами долларов, с трудом собранными для распространения света Евангелия в чужих землях! С невыразимым расточительством она увековечивает худшее язычество войны, в то время как благотворительностью, ничтожной в сравнении, она подает язычникам весть о мире. У себя дома она разводит и откармливает стаю орлов и стервятников, обученных набрасываться на землю; всем язычникам за морем она посылает одинокого голубя.

Более того: каждый военный корабль, который держится на плаву, стоит дороже, чем хорошо обеспеченный колледж.

Каждый военный шлюп, который держится на плаву, стоит дороже, чем самая большая публичная библиотека в нашей стране.

Иногда говорят люди, все еще находящиеся в пеленках унаследованных предрассудков и мало ценящие истинную безопасность, обеспечиваемую принципами мира, что все эти всеобъемлющие приготовления необходимы для защиты от врагов из-за рубежа. Желая представить дело без какого-либо лишнего вопроса о том, что называют, оправдываясь, «оборонительными войнами», позвольте мне ответить — и здесь все могут объединиться, — что если эти приготовления когда-либо нужны, согласно агрессивной воинственной интерпретации самообороны в ее крайностях, есть много оснований полагать, что это потому, что нехристианский дух, в котором они рождаются, опускающийся и хмурящийся в самих названиях кораблей, провоцирует опасность — подобно тому, как присутствие браво может спровоцировать нападение, которое он был нанят отразить.

Фридрих Прусский, иногда называемый Великим, в странном духе смешанной откровенности и наглости намеренно оставил запись, весьма поучительно выделяющуюся среди реальных причин его войны против Марии Терезии, что у него всегда были войска, готовые к действию. Так эти приготовления, к несчастью, стали, как они слишком часто себя проявляют, стимулами к войне. Лорд Брум справедливо останавливается на этом признании как на уроке истории. Человеческая природа, как она проявляется в поведении индивидов или сообществ, также имеет свой урок. Роковой дух войны рождается из этих приготовлений, из которых он вырывается во всеоружии. Здесь также его великая пища; здесь семена того самого зла, которое, как иногда тщетно полагают, они предотвращают. Пусть никогда не будет забыто, пусть будет сохранено как торжественное предостережение, что, по признанию самого Фридриха, именно наличие войск, всегда готовых к действию, помогло вдохновить ту череду кровавых войн, которые, сначала набросившись на Силезию, в конце концов смешались с раздорами Англии и Франции даже в далеких колониях за Атлантикой, выстроив дикарей лесов под враждебными европейскими знаменами.

Но я отрицаю, что эти приготовления необходимы для справедливой самообороны. Трудно, если не невозможно, предположить какой-либо такой случай в братстве христианских наций, если война перестанет быть установленным арбитражем или если какое-либо государство будет настолько поистине великим, чтобы отказаться от его посредничества. Нет такого случая среди городов, графств или штатов нашей обширной страны; нет такого случая среди графств Великобритании или среди провинций Франции; но та же добрая воля, то же товарищество и те же узы торговли, которые объединяют города, графства, штаты и провинции, быстро влекут все Содружество Наций в подобное общение. Франция и Англия, так долго считавшиеся естественными врагами, теперь знают друг друга лучше, чем еще недавно знали друг друга разные провинции бывшего королевства. И теперь существует более тесная близость в делах и общественном взаимодействии между Великобританией и нашей собственной страной, чем была в начале века между Массачусетсом и Вирджинией.

Допуская, что враг может приблизиться к нашим берегам для пиратства, грабежа или завоевания, кто может сомневаться, что самая верная защита будет найдена не в расточительстве долго накапливаемых приготовлений, не в праздных крепостях вдоль побережья, построенных ценой, далеко превосходящей все наши маяки и все наши колледжи, а в интеллекте, единстве и мирном покое добрых людей, с безграничными ресурсами, полученными от непрерывной преданности производительному труду? Я думаю, можно считать несомненным, согласно свидетельству политической экономии, что люди, которые тратят наиболее экономно на приготовления к войне, при прочих равных условиях, должны обладать самыми прочными средствами реальной самообороны у себя дома, на своей собственной почве, перед своими собственными очагами, если возникнет какая-либо такая печальная альтернатива. Подумайте о колоссальных суммах, превышающих в общей сложности две тысячи миллионов долларов, растраченных Соединенными Штатами с момента принятия Национальной Конституции ради системы войны. Если бы такие средства были направлены на железные дороги и каналы, школы и колледжи, страна обладала бы в настоящий момент накопленной материальной силой, гораздо более грандиозной, чем та, которой она сейчас хвастается. Есть другая сила, более надежного характера, которой не будет недоставать. Переполненная интеллектом, милосердием, цивилизацией, всем тем, что составляет великодушное государство, наша страна одерживала бы мирные триумфы, превосходящие все еще достигнутые, и окружала бы землю непобедимой самооборонительной мощью, в то время как неувядающая яркость новой эры сделала бы славу войны невозможной. Поэт справедливо говорит с убедительной правдой —

"What constitutes a State?

Not high-raised battlement or labored mound,

Thick wall or moated gate;

Not cities proud with spires and turrets crowned;

Not bays and broad-armed ports,

Where, laughing at the storm, rich navies ride:

No: Men, high-minded Men."[315]

Такие люди будут обладать христианским величием, делающим их неспособными причинить вред; в то время как их характер, пронизанный всеми охранительными добродетелями, должен сделать их соседей неспособными причинить вред им.

Заповедь «В мирное время готовься к войне» имеет языческое происхождение. Как правило международного поведения, она весьма сомнительна в христианскую эпоху, оправдываясь только на двух основаниях: во-первых, исходя из того, что арбитраж войны является надлежащим трибуналом для международных споров, и поэтому система войны должна поддерживаться и укрепляться как существенное средство международного правосудия; или, во-вторых, исходя из отвергнутой догмы философа-атеиста Гоббса о том, что война — естественное состояние человека. Каковы бы ни были немощи наших страстей, ясно, что естественное состояние человека, обеспечивающее высшее счастье и к которому он стремится под действием непреодолимого небесного притяжения, — это мир. Это верно для сообществ и наций, как и для индивидов. Правильное правило: в мирное время развивайте искусства мира. Поступая так, вы сделаете страну поистине сильной и поистине великой; не разжигая страсти войны, не приучая людей к кровавому делу, не превращая землю в пылающий арсенал, склад пороха или «адскую машину», готовую взорваться, а посвящая все ее энергии производительным и благотворным делам.

Несоответствие этой системы можно проиллюстрировать примером. Загляните в жизнь того прославленного философа Джона Локка, и вы обнаружите, что в дневнике его путешествия по Франции, описывая арки амфитеатра в Ниме, он говорит: «Во всех этих арках, чтобы поддерживать стены над проходом, где вы обходите, положен камень, около двадцати дюймов или двух футов в квадрате, и около шести длин моего меча, который был примерно философский ярд длиной». Кто не поражен неприглядным несоответствием этого зрелища, когда он видит автора «Опыта о человеческом разумении», путешествующего с мечом на боку? Но здесь философ лишь следовал варварскому обычаю своего времени. Индивиды тогда жили в тех же отношениях друг к другу, которые сейчас характеризуют нации. Система войны еще не полностью отступила от муниципального права и обычая, чтобы найти свою последнюю цитадель и храм в праве и обычае наций. Не забывайте, что в настоящий момент наша собственная страна, великий автор среди наций нового «Опыта о человеческом разумении», не только путешествует с мечом на боку, как Джон Локк, но и живет, закованная в полные доспехи, обременительные для конечностей и дорогостоящие для казны.

Осуждая систему войны как варварскую и крайне расточительную, как знак и реликт общества, чуждого христианской цивилизации, мы делаем исключение для флота, поскольку он необходим для ареста пиратов, торговцев живым товаром и в целом для поддержания порядка на море. Но непредвзятому уму трудно рассматривать массив укреплений и постоянных армий иначе, как подлежащими осуждению, вызванному системой войны. Укрепления — это инструменты, а постоянные армии — наемные чемпионы в великой дуэли наций.

Здесь я заканчиваю эту часть темы. Сказано достаточно, чтобы разоблачить систему войны Содружества Наций. Она стоит перед нами как колоссальный образ международного правосудия с мечом, но без весов — подобно отвратительному мексиканскому идолу, вымазанному человеческой кровью и окруженному тошнотворным зловонием человеческих жертвоприношений. Но этот образ, который, кажется, охватывает континенты, возвышая свою сверкающую форму из меди и золота, скрывая высоко в облаках «круг и венец суверенитета», может быть повержен; ибо его ноги из глины.

II.

Я перехожу теперь к средствам, с помощью которых система войны может быть свергнута. Здесь я раскрою тенденции и примеры наций, а также священные усилия индивидов, составляющие движение за мир, ныне готовое к триумфу, — с практическими предложениями о наших обязанностях в этом деле и заключительным взглядом на варварство военной славы. В этом обзоре я не могу избежать деталей, присущих плодотворности тем; но я постараюсь не вводить ничего, что не имеет прямого отношения к предмету.

Цивилизация сейчас корчится в муках и терзаниях и просит освобождения от гнетущего господства. Подобно рабу под тяжелым бременем цепей, она поднимает свои истощенные руки и взывает к ангелу-избавителю. И вот, благодатный ангел приходит — не как греческий бог дня с мстительными стрелами, чтобы поразить разрушительного Пифона, — не как архангел Михаил с мощным копьем, чтобы пронзить сатану, — но со словами кротости и ободрения, говоря всем народам и всем детям человеческим: «Вы все братья, от одной плоти, одного стада, одного пастыря, дети одного Отца, наследники одного счастья. Своими собственными энергиями, через объединенные братские усилия тирания войны будет свергнута, и ее Джаггернаут в свою очередь будет сокрушен до земли».

В этом духе и с этим воодушевлением мы должны трудиться ради той великой и конечной цели, девиза всех веков — единства человеческой семьи. Не в благожелательности, а в эгоизме искалось единство в прошлые времена — не для того, чтобы способствовать счастью всех, а для того, чтобы установить господство одного. Это была безумная жажда власти, которая вела Александра от завоевания к завоеванию, пока он не похвастался, что весь мир — одна империя с македонской фалангой в качестве цитадели. Та же страсть воодушевляла Рим, пока, наконец, в то время как Христос лежал в яслях, этот единственный город не стал властвовать над более обширной империей, чем империя Александра. Евангелие в своем простом повествовании говорит: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле». История напоминает об изгнании Овидия, который, попав в немилость того же императора, был осужден закончить свою жизнь в меланхоличной тоске по Риму, далеко в Понте, на Эвксинском море. С особой значимостью эти два одновременных события раскрывают универсальность римского владычества, простиравшегося от Британии до Парфии. Могучая империя рухнула, чтобы быть воссозданной на краткий миг, отчасти Карлом Великим, отчасти Тамерланом. В наш собственный век Наполеон предпринял последнюю попытку единства, основанного на силе. И теперь из его высказываний на острове Святой Елены, выраженной мудрости его беспримерного опыта, исходит замечательное признание, достойное постоянной памяти: «Чем больше я изучаю мир, тем больше убеждаюсь в неспособности грубой силы создать что-либо долговечное». Из гробницы Наполеона, ныне спящего на берегах Сены, окруженного трофеями битвы, более того, из гробниц всех этих ушедших империй можно услышать слова: «Взявшие меч мечом погибнут».

Единство — это стремление и тенденция человечества: не принудительное единство военной силы; не единство силы, торжествующей над правом; не единство неравенства; не единство, которое занимало душу Данте, когда в своем трактате «De Monarchia», первом политическом труде нового времени, он стремился показать, что весь мир принадлежит единственному правителю, преемнику римского императора: не эти; но добровольное единство наций в братском труде; единство, обещанное, когда было сказано: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»; единство, которое наполняло восхищенное видение добрых людей, пророков, мудрецов и поэтов в прошлые времена; единство, которое в наш собственный век побудило Беранже, несравненного лирика Франции, в бессмертной оде приветствовать Священный союз народов, призывая их во всех землях, и под какими бы именами они ни назывались — французскими, английскими, бельгийскими, немецкими, русскими — подать друг другу руку, чтобы бесполезные громы войны могли быть все погашены, а мир засеял землю золотом, цветами и хлебом; единство, которое побудило раннего американского дипломата и поэта предвидеть время, когда нации будут встречаться в Конгрессе —

"To give each realm its limit and its laws,

Bid the last breath of dire contention cease,

And bind all regions in the leagues of Peace;

Bid one great empire, with extensive sway,

Spread with the sun, and bound the walks of day,

One centred system, one all-ruling soul,

Live through the parts, and regulate the whole";[319]

единство, которое вдохновило нашего современника, британского поэта изысканного гения Альфреда Теннисона, приветствовать верный день —

"When the war-drum throb no longer, and the battle-flags be furled,

In the Parliament of Man, the Federation of the World."[320]

Таково единство в узах мира. Общее благо и взаимное согласие — его прочная основа, справедливость и любовь — его оживляющая душа. Только они могут придать постоянство объединениям людей, будь то в государствах или конфедерациях. Здесь жизненный эликсир наций, истинный философский камень божественной эффективности для обогащения цивилизации человечества. Настолько, насколько они игнорируются или забываются, люди, даже находясь под одним видимым главой, не будут по-настоящему объединены. Настолько, насколько они учитываются, люди в сфере своего влияния будут составлять одно тело и будут вдохновлены одним духом. И именно в той мере, в какой они находят признание у индивидов и наций, война будет невозможна.

Не только в видении или обещании прозревается это единство. Добровольные ассоциации, конфедерации, лиги, коалиции и конгрессы наций, хотя и мимолетные и ограниченные в своем влиянии, все свидетельствуют о неудовлетворенных желаниях людей, заботящихся о союзе, в то же время они предвосхищают средства, с помощью которых он может быть постоянно достигнут. Из них я перечислю несколько. 1. Амфиктионовый совет, охватывавший сначала двенадцать, а в конечном итоге тридцать одну общину, был основан около 1100 года до нашей эры. Каждый посылал двух депутатов и имел два голоса в Совете, который был уполномочен сдерживать насилие вражды между участниками. 2. Далее идет Ахейский союз, основанный в очень ранний период и возобновленный в 281 году до нашей эры. Каждый член был независимым, и все же все вместе составляли одно неразделимое тело. Столь велика была слава их справедливости и честности, что греческие города Италии были рады пригласить их мирный арбитраж. 3. Пропуская другие конфедерации древности, я упоминаю далее Ганзейский союз, начатый в двенадцатом веке, завершенный в середине тринадцатого и включавший в одно время не менее восьмидесяти пяти городов. Система международного права была принята на их общих собраниях, а также суды арбитража для разрешения споров между городами. Указы этих судов приводились в исполнение путем наложения на осужденный город опалы, приговора, равносильного отлучению. 4. В более поздний период другие города и дворяне Германии вступали в союзы и ассоциации для взаимной защиты под различными названиями, такими как Рейнский союз и Швабский союз. 5. К ним я добавляю объединение вооруженного нейтралитета в 1780 году, объединившее в заявленной поддержке определенных принципов большую группу наций — Россию, Францию, Испанию, Голландию, Швецию, Данию, Пруссию и Соединенные Штаты. 6. И далее я ссылаюсь на конгрессы в Вестфалии, Утрехте, Ахене и Вене после расточительных сражений войны для установления условий мира и арбитража между нациями.

Эти примеры, принадлежащие прошлому, раскрывают тенденции и способности. Другие примеры, имеющие силу живого авторитета, показывают практически, как система войны может быть отложена в сторону. Существует, во-первых, Швейцарская республика, или Гельветический союз, который, начавшись еще в 1308 году, сохранял мир между своими членами в течение большей части пяти столетий. Говоря об этом союзе, Ваттель сказал в середине прошлого века: «Швейцарцы имели предусмотрительность во всех своих союзах между собой и даже в тех, которые они заключили с соседними державами, заранее договориться о способе, которым их споры должны были быть представлены арбитрам, в случае если они не могли урегулировать их мирным путем». И этот публицист продолжает свидетельствовать, что «эта мудрая предусмотрительность немало способствовала поддержанию Гельветической республики в том процветающем состоянии, которое обеспечивает ее свободу и делает ее уважаемой во всей Европе». С тех пор как были написаны эти слова, произошло много изменений в швейцарской конституции; но ее нынешняя федеральная система, установленная после падения Наполеона, подтвержденная в 1830 году и ныне охватывающая двадцать пять различных штатов, предусматривает, что разногласия между штатами должны передаваться на «специальный арбитраж». Это поучительный пример. Но, во-вторых, наша собственная счастливая страна дает еще более поучительный пример. Соединенные Штаты Америки — это национальный союз тридцати различных штатов, каждый из которых имеет особые интересы, в соответствии с Конституцией, установленной в 1788 году, которая не только предусматривает высокий трибунал для вынесения решений по спорам между штатами, но и прямо разоружает отдельные штаты, заявляя, что «ни один штат не должен без согласия Конгресса содержать войска или военные корабли в мирное время или вступать в войну, если только он не подвергся фактическому вторжению или не находится в такой неминуемой опасности, которая не допускает промедления». Третий пример, не похожий на пример нашей собственной страны, — это Германская конфедерация, состоящая из тридцати восьми суверенитетов, которые по взаимному соглашению в своем Акте о союзе от 8 июня 1815 года лишили каждый суверенитет права войны со своими конфедератами. Слова этого соглашения, которые, подобно словам Конституции Соединенных Штатов, могли бы послужить моделью для Содружества Наций, таковы: «Конфедеративные штаты также обязуются ни под каким предлогом не вести войну друг с другом и не преследовать свои разногласия силой оружия, но представлять их на рассмотрение Сейма. Последний должен стремиться к посредничеству между сторонами посредством комиссии. Если это не увенчается успехом и потребуется судебное решение, для этого должно быть предусмотрено обеспечение через хорошо организованный арбитражный суд, которому тяжущиеся стороны должны подчиниться без права апелляции».

Таковы подлинные, четко определенные примеры. Это еще не все. В порядке провидения, чтобы индивиды, семьи, племена и нации стремились посредством ассоциации к окончательному единству. Закон взаимного притяжения, или сродства, сначала оказывающий свое влияние на меньшие тела, постепенно втягивает их в хорошо установленное товарищество, а затем, продолжая свою силу, сплавляет большие тела в нации; и сами нации, движимые этой же неусыпной энергией, сейчас движутся к той великой системе объединенного порядка, которая завершит общую гармонию —

"Spiritus intus alit, totamque infusa per artus

Mens agitat molem, et magno se corpore miscet."[323]

История дает достаточно свидетельств силы этого притяжения. Современная Европа в свои ранние периоды была наполнена мелкими владениями или общинами, составлявшими множество отдельных единиц, признававших лишь смутную национальность и поддерживавших, как мы уже видели, «свободу» воевать друг с другом. Великие нации наших дней выросли и созрели в свою нынешнюю форму путем постепенного поглощения этих политических тел.

Территории, некогда обладавшие сомнительной и бурной независимостью, чувствуют новую силу и счастье в мирной ассоциации. Испания, состоящая из рас, несходных по происхождению, религии и управлению, медленно поднималась путем прогрессивных объединений между княжествами и провинциями, пока, наконец, в пятнадцатом веке, благодаря венчающему союзу Кастилии и Арагона, вся страна с ее различными суверенитетами не была объединена под одним общим правлением. Германия когда-то состояла из более чем трехсот различных княжеств, каждое из которых имело право войны. Они медленно сливались, образуя более крупные княжества; пока, наконец, вся сложная совокупность штатов, охватывающая аббатства, епископства, архиепископства, бейливики, графства, герцогства, электораты, маркграфства и свободные имперские города, не была постепенно разрешена в нынешнюю Конфедерацию, где каждый штат прямо отрекается от права войны со своими соратниками. Франция прошла через подобные изменения. Благодаря силе ассимиляции, ни в одной нации столь сильно не выраженной, она поглотила различные расы и суверенитеты, некогда наполнявшие ее территорию насилием и конфликтами, и обратила их все к себе. Римлянин или ибер из Прованса, неукротимая кельтская раса, немец из Эльзаса — все стали французами, в то время как различные провинции, некогда вдохновленные столь враждебными страстями, Бретань и Нормандия, Франш-Конте и Бургундия, Гасконь и Лангедок, Прованс и Дофине, теперь слиты в одну мощную, объединенную нацию. Великобритания также показывает влияние того же закона. Многие враждебные княжества Англии были сначала слиты в Гептархию; и эти семь королевств стали одним при саксонском Эгберте. Уэльс, насильственно присоединенный к Англии при Эдуарде Первом, в конце концов ассимилировался со своим завоевателем; Ирландия после длительного сопротивления была поглощена при Эдуарде Третьем, а позднее, после серии горьких сражений, была объединена, не скажу, насколько успешно, под властью Имперского парламента; Шотландия была соединена с Англией вступлением Якова Первого на трон Тюдоров, и эти две страны, которые так часто сталкивались в битве, были соединены при королеве Анне актом мирного законодательства.

Таким образом, тенденция к единству преобладала над независимыми суверенитетами и штатами, медленно проводя постоянный процесс кристаллизации. Это нельзя остановить. Следующим этапом должна быть мирная ассоциация христианских наций. В этом предвкушении мы лишь следуем аналогиям материального творения, как это видно в свете химической или геологической науки. Везде природа занята комбинациями, оказывая оккультную неизмеримую силу, втягивая элементы в новые отношения гармонии, объединяя молекулу с молекулой, атом с атомом и путем прогрессивных изменений с течением времени производя новые структурные устройства. Взгляните еще ближе, и аналогия продолжается. Сначала мы обнаруживаем действие сцепления, грубо воздействующего на частицы, находящиеся рядом, — затем более тонкие влияния, медленно придающие регулярность формы, — в то время как тепло, электричество и мощные химические сродства участвуют в работе. Пока есть только неполное тело. Свет теперь проявляет свои таинственные силы, и все принимает организованную форму. Так обстоит дело и с человечеством. Сначала появляется грубое сцепление ранних веков, действующее только на индивидов, находящихся рядом. Медленно работа продолжается. Но время и пространство, великие препятствия, если не уничтожены, то теперь покорены, давая свободный простор мощным сродствам цивилизации. Наконец, свет, трижды святой свет, в чьих радостных лучах есть знание, справедливость и благодеяние, с эмпирейским господством объединит эти отдельные и отвлеченные элементы в одну организованную систему.

Столько о примерах и тенденциях. В гармонии с ними находятся усилия индивидов, простирающиеся через века и укрепляющиеся со временем, пока теперь, наконец, они не вырастают в голос, который должен быть услышан. Беглый взгляд покажет рост дела, которое мы встретили, чтобы приветствовать. Далеко в писаниях ранних отцов мы узнаем о долге и важности всеобщего мира. Здесь я мог бы накопить тексты, каждый из которых является авторитетом, в то время как вы слушали бы Иустина Мученика, Иринея, Тертуллиана, Оригена, Августина, Аквинского. Как прекрасно это выглядит в учениях святого Августина! Как всеобъемлющи правила Аквинского, который говорил с авторитетом философии и церкви, когда он сказал, фразой, достойной постоянного повторения, что совершенство радости — это мир! Но грубое копыто войны растоптало эти искры великодушной истины, сужденные вспыхнуть в более поздний день. В пятнадцатом веке «Добрый человек мира» был описан в том труде беспримерного обращения, переведенном на все современные языки и переизданном более тысячи раз, «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Чуть позже дело нашло важную поддержку из-под пера великого ученого, кроткого и образованного Эразма. Наконец, оно получило благовидную адвокацию с трона. Генрих Четвертый, король Франции, при сотрудничестве своего выдающегося министра Сюлли, задумал прекрасную схему объединения христианских наций в одну конфедерацию с высоким трибуналом для решения споров между ними и привлек к своему плану королеву Англии Елизавету. Все было остановлено кинжалом Равальяка. Этот веселый и галантный монарх был мало проникнут божественным чувством мира; ибо при своей смерти он собирал материалы для новой войны; и слишком очевидно, что схема европейского конгресса была продиктована меньше всеобъемлющей гуманностью, чем эгоистичным стремлением унизить дом Австрии. Даже с этим недостатком она принесла много добра, удерживая высоко перед христианским миром возвышенную идею трибунала для Содружества Наций.

Всеобщий мир не должен был получить так рано одобрение правительства. Тем временем частные усилия начали множиться. Гроций в своем замечательном труде «О праве войны и мира», расточая ученость и гений на арбитраж войны, свидетельствует в пользу более рационального трибунала. Его добродетельная натура, желая спасти человечество от бича войны, предвосхитила Амфиктионовый совет. «Было бы полезно и в некотором роде необходимо, — говорит он, — на языке, который, если бы был осуществлен практически, смел бы систему войны и все законы войны, — иметь конгрессы христианских держав, где разногласия могли бы определяться суждением тех, кто не заинтересован в них, и найдены средства принудить стороны к принятию мира на справедливых условиях». К дискредитации его века эти умеренные слова, столь гармонирующие с его другим усилием по объединению христианских сект, были высмеяны, а выдающийся толкователь был осужден как безрассудный, прожектер и непрактичный. Чувство, в котором они имели свое происхождение, нашло другие формы выражения. До конца семнадцатого века Николь, друг Паскаля, принадлежавший к братству Пор-Рояля и одно из самых высоких имен в церкви Франции, дал миру краткий «Трактат о средствах сохранения мира между людьми», который Вольтер с преувеличенной похвалой называет «шедевром, равного которому не было оставлено нам античностью». Затем появилась маленькая книга, которая сейчас является библиографической редкостью, под названием «Новый Киней» — по имени мирного советника Пирра, царя-воина Эпира, — где гуманный автор советует суверенам править в мире, представляя свои разногласия на установленный трибунал. В Германии, в конце семнадцатого века, как мы узнаем от Лейбница, который упоминает и предыдущий авторитет, отставной генерал, командовавший армиями, ландграф Эрнест Гессен-Рейнфельсский, в работе под названием «Благоразумный католик» предложил план вечного мира посредством трибунала, установленного ассоциированными суверенами. Англия засвидетельствовала также Уильямом Пенном, который принял и усилил то, что он назвал «великим замыслом» Генриха Четвертого. В работе под названием «Очерк настоящего и будущего мира в Европе» просвещенный квакер предложил сейм или суверенную ассамблею, в которую принцы Европы должны были войти, как люди входят в общество, ради любви к миру и порядку — что его целью должна быть справедливость и что все разногласия, не завершенные посольствами, должны быть вынесены перед этот трибунал, чье суждение должно быть настолько обязательным, что в случае упорства оно должно быть приведено в исполнение объединенными силами. Таким образом, через писания, а также через выдающийся пример в Пенсильвании, Пенн показал себя другом мира.

Вскоре после этого во Франции последовали неустанные труды доброго аббата Сен-Пьера — самого преданного из апостолов мира, которого не следует путать с красноречивым и эксцентричным Бернарденом де Сен-Пьером, автором «Поля и Виргинии», который позднее прекрасно описал истинное братство народов. Обладая менее артистичным и литературным дарованием, аббат посвятил всю свою жизнь, увенчанную почтенными годами, улучшению человечества. Не было такого гуманного дела, которое он не поддержал бы: то это были бедняки, то образование, то стремление показать величие и священность человеческой природы; но особенно он был преисполнен идеей всеобщего мира и важности обучения народов, не меньше, чем отдельных людей, долгу поступать с другими так, как они хотели бы, чтобы поступали с ними. Это было его страстью, и она была подробно изложена в трехтомном труде под названием «Проект вечного мира», где он предлагает сейм или конгресс суверенов для разрешения международных споров без прибегания к войне. Во всех своих объемных трудах он постоянно возвращается к этому проекту, который был его вечным видением, и выражает сожаление, что Ньютон и Декарт не посвятили свой возвышенный гений изучению и разъяснению законов, определяющих благополучие людей и народов, полагая, что они могли бы преуспеть в организации мира. Он часто останавливается на красоте христианских заповедей в управлении и истинной славе благодеяния, в то же время разоблачая суетность военной славы, и не колеблется подвергнуть сомнению ту ложную славу, которая обеспечила Людовику XIV незаслуженный титул Великого, подхваченный льстивыми придворными и варварским миром. Французский язык обязан ему словом «Bienfaisance» (благодеяние); и Д’Аламбер сказал: «Справедливо, что именно он изобрел это слово, ибо он в такой мере практиковал добродетель, которую оно выражает».

Хотя Сен-Пьер был весь соткан из доброжелательности, он не был любимцем своего века. Распутный министр, кардинал Дюбуа, церковный соратник порочного регента в худших излишествах, осудил его усилия сатирической фразой, назвав их «мечтами доброго человека». Перо Лабрюйера упражнялось в мелочном описании личных странностей. Многие отвернулись от него. Французская академия, членом которой он был, лишила его кресла, а по случаю его смерти воздержалась от панегирика, который является ее обычным данью уважения усопшему академику. Но несравненный гений в Германии — авторитет, не подлежащий сомнению ни в одном вопросе, о котором он высказывался, — великий и универсальный Лейбниц, свидетельствует в пользу «Проекта вечного мира» и тем самым вписывает свое собственное колоссальное имя в каталог нашего дела. В замечаниях к этому проекту, сообщенных автору 7 февраля 1715 года, заявляя, что он подкреплен практическим авторитетом Генриха IV, что он справедливо интересует весь человеческий род и не чужд его собственным занятиям, поскольку с юности он занимался правом, и в частности международным правом, Лейбниц говорит: «Я прочел его с вниманием и убежден, что такой проект в целом осуществим и что его исполнение было бы одной из самых полезных вещей в мире. Хотя мой голос не может иметь никакого веса, я тем не менее счел, что благодарность обязывает меня не скрывать его и добавить несколько замечаний для удовлетворения достойного автора, который должен обладать большой репутацией и твердостью, чтобы осмелиться и суметь с успехом противостоять предвзятой толпе и необузданному языку насмешников». Такое свидетельство Лейбница, должно быть, было приятно Сен-Пьеру.

Я не могу завершить эту краткую запись о филантропе, остававшемся верным себе в эпоху, когда война ценилась выше человечности, не воздав ему искреннюю дань уважения. К этому верному человеку можно обратить возвышенное приветствие, которое прозвучало из души Мильтона:

"Servant of God, well done! well hast thou fought

The better fight, who single hast maintained

Against revolted multitudes the cause

Of Truth, in word mightier than they in arms,

And for the testimony of truth hast borne

.  .  . reproach, far worse to bear

Than violence: for this was all thy care,

To stand approved in sight of God, though worlds

Judged thee perverse."[336]

Пробудившись в будущем от своего военного транса, мир будет радоваться, приветствуя величие его пути. Он вполне может измерять прогресс цивилизации оценкой его характера.

Современником Сен-Пьера был другой француз, о котором я уже упоминал, чей гений блеснул в игре в войну. Лабрюйер показывает людей, которые ради клочка земли, большего или меньшего, соглашаются между собой грабить, жечь и убивать друг друга, вплоть до перерезания горла, и, чтобы делать это более искусно и безопасно, изобретают прекрасную систему, известную как искусство войны, к практике которой привязано то, что называется славой. Тот же сатирик, живший в эпоху войны, сравнивает людей с животными, даже с собаками, лающими друг на друга, а затем снова с кошками; и он дает картину последних, исчисляемых тысячами и выстроенных на обширной равнине, где, промяукав свое лучшее, они бросаются друг на друга, зубами и когтями, пока девять или десять тысяч из них не остаются лежать мертвыми на поле, заражая воздух на десять лье невыносимым зловонием — и все это ради любви к славе. Но как, говорит сатирик, мы можем отличить тех, кто использует только зубы и когти, от тех других, кто, сначала заменив их копьями, дротиками и мечами, теперь применяет разрушительные ядра, малые и большие, убивающие сразу, в то время как, пробивая крышу, они обрушиваются с чердака в подвал, принося в жертву даже женщин и детей? В чем же слава?

За Сен-Пьером последовал тот замечательный гений, Жан-Жак Руссо, в небольшой работе со скромным названием «Извлечение из проекта вечного мира аббата Сен-Пьера». Не ссылаясь на те высшие мотивы, продиктованные человечностью, совестью и религией, за обращение к которым к суверенам Сен-Пьер навлек на себя насмешки так называемых практических государственных деятелей, Руссо взывает к здравому смыслу и показывает, насколько больше выиграли бы чисто мирские интересы от подчинения арбитражу беспристрастного трибунала, нежели от неопределенного исхода оружия, не приносящего адекватной компенсации даже победителю за принесенные в жертву кровь и сокровища. Если этот проект терпит неудачу, то, по его словам, не потому, что он химеричен, а потому, что люди лишились рассудка, и это своего рода безумие — быть мудрым среди глупцов. Поскольку никакой более грандиозный, более прекрасный или более полезный план никогда не занимал человеческий ум, то, говорит Руссо, ни один автор не заслуживал внимания больше, чем тот, кто предлагает средства для его практического принятия; и ни один гуманный и добродетельный человек не может не относиться к нему с энтузиазмом.

Рекомендации Руссо, достигнув Германии, встретили отпор со стороны писателя, ныне вспоминаемого главным образом благодаря этой дерзости. Я имею в виду Эмбсера, который рассматривает вечный мир в работе, впервые опубликованной в 1779 году под названием «Идолопоклонство нашего философского века», а позднее с новым названием, под псевдонимом «Опровержение проекта вечного мира». Возражения, обычные для поверхностных или предвзятых людей, выдвигаются с яростью; воспроизводится обвинение против Гроция; проект объявляется прожектерским и невыполнимым, в то время как война превозносится как инструмент, более благотворный, чем мир, в продвижении цивилизации человечества. Позднее Гегель дал такое же свидетельство, тем самым внеся свое значительное имя в оправдание войны.

Дело Сен-Пьера и Руссо нашло защитников в Германии. В 1763 году мы встречаем в Геттингене работу Тотце под названием «Постоянный и всеобщий мир согласно плану Генриха IV»; а в 1767 году в Лейпциге — обширный и зрелый трактат Лилиенфельда под названием «Новая конституция для государств». Истина часто открывается одновременно разным умам, не имеющим между собой согласия; и последняя работа, хотя и находится в замечательной гармонии с Сен-Пьером и Руссо, как говорят, была написана без какого-либо знания об их трудах. Лилиенфельд разоблачает причины и бедствия войны, расточительство вооружений в мирное время и жалкие шансы поля битвы, где вопреки всякой справедливости споры решаются как при бросании костей; и он призывает к подчинению арбитрам, если только в своей мудрости народы не установят Верховный трибунал с объединенной властью Конфедерации для обеспечения исполнения его декретов.

Славой другого немца, интеллектуально превосходящего Лейбница, было прославить это дело особыми и неоднократными трудами. В Кенигсберге, в уединенном уголке Пруссии, вдали от больших путей сообщения, Иммануил Кант посвятил свои дни поиску истины. В течение долгой, добродетельной и бескорыстной жизни, растянувшейся за пределы срока, отведенного человеку — с 1724 по 1804 год, — в уединении, не потревоженный потрясениями революции или войны, никогда не искушаемый путешествиями дальше семи немецких миль от места своего рождения, он усердно изучал книги, людей и вещи. Среди плодов его зрелых сил была та система философии, известная как «Критика чистого разума», благодаря которой он сразу же утвердился как мастер мысли своей страны. Его слова стали текстом для бесчисленных писателей, которые соревновались друг с другом в разъяснении, иллюстрировании или оспаривании его принципов. В этот период, после беспрецедентного триумфа в философии, когда его имя стало знакомым везде, где говорили на его родном языке, и пока его редкие способности еще не были тронуты упадком, в «бабье лето» жизни великий мыслитель опубликовал работу «К вечному миру». Интерес к автору или к делу был засвидетельствован быстрыми переводами на французский, датский и голландский языки. В более ранней работе под названием «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» он поддержал то же дело, а позднее, в своих «Метафизических началах учения о праве», он возобновил свое свидетельство. С течением времени размышления философа утратили многое из своей первоначальной привлекательности; другие системы с другими именами заняли их место. Но эти ранние и верные труды ради вечного мира не могут быть забыты. Возможно, благодаря им слава прославленного философа из Кенигсберга еще может быть сохранена.

Под вечным миром Кант понимал такое состояние народов, при котором не могло бы быть страха войны; и это состояние, говорил он, требуется разумом, который, питая отвращение ко всякой войне как малопригодной для установления права, должен рассматривать это окончательное развитие международного права как завершение, достойное всяких усилий. Философ был прав, предлагая не что иное, как реформу международного права. К этому, по его словам, все люди, и особенно все правители, должны направить свои усилия. Должна быть сформирована особая лига или договор, который можно поистине назвать мирным договором, имеющий ту особенность, что, тогда как другие договоры прекращают только одну существующую войну, этот должен навсегда прекратить всякую войну между его участниками. Мирный договор, молчаливо признающий право вести войну, как делают все договоры сейчас, есть не что иное, как перемирие, а не мир. Этими договорами заканчивается отдельная война, но не состояние войны. Могут не идти постоянные военные действия, но будет постоянный страх перед ними, с постоянной угрозой агрессии и нападения. Солдаты и вооружения, ныне лелеемые как мирное устройство, становятся плодотворным родителем новых войн. При настоящем мире от них отказались бы. И народы не должны колебаться склониться перед законом, подобно отдельным людям. Они должны образовать одну всеобъемлющую федерацию, которая путем присоединения других народов в конце концов охватила бы всю землю. И это, по Канту, в смене лет, путем верного прогресса, является неотразимой тенденцией народов. Для этой цели народы должны быть по-настоящему независимыми; и невозможно, чтобы один народ приобрел другой независимый народ, будь то путем наследования, обмена, покупки или дара. Народ не есть собственность. Философия Канта, следовательно, предполагала не только всеобщий мир, но и всеобщую свободу. Первой статьей великого договора было бы то, что каждый народ свободен.

Эти важные выводы нашли немедленную поддержку у другого немецкого философа, Фихте, обладающего замечательной остротой ума и полной преданностью истине, чье имя в его время вызывало отклик, уступающий только имени Канта. В своем «Основании естественного права», опубликованном в 1796 году, он призывает к федерации народов с Верховным трибуналом как к лучшему способу обеспечения торжества справедливости и подавления власти несправедливых. На предположение, что эта федерация может совершить несправедливость, он ответил, что было бы нелегко найти какое-либо общее преимущество, искушающее союзные народы совершить это зло.

Предмет был снова рассмотрен в 1804 году ученым немцем Карлом Швабом, чья работа под названием «О неизбежной несправедливости» заслуживает внимания своей практической ясностью и прямотой. Ничто не могло быть лучше его идеи всемирного государства, где народы будут объединены, как граждане в муниципальном государстве; и обещания будущего не были представлены более тщательно. Он ясно видит, что даже когда этот триумф цивилизации будет достигнут, справедливость между народами не всегда будет неприкосновенной — ибо, к несчастью, между гражданами это не всегда так; но, каковы бы ни были исключения, это станет общим правилом. Как в муниципальном государстве война больше не преобладает, но правонарушения, несправедливости и вспышки мести часто исходят от отдельных граждан, иногда с неподчинением и анархией, — так и во всемирном государстве война больше не будет преобладать; но и здесь, между различными народами, которые будут как граждане в федерации, могут быть несправедливости и агрессии, с сопротивлением даже общей власти. Короче говоря, всемирное государство будет подвержено тем же случайностям, что и муниципальное государство.

Дело постоянного мира стало тезисом для университетов. В Штутгарте в 1796 году была произнесена речь И. Г. Ла Мотта под названием «Utrum Pax Perpetua pangi possit, nec ne?» (Может ли быть заключен вечный мир или нет?). А в Лейдене в 1808 году была диссертация Габинуса де Вала при получении степени доктора права под названием «Disputatio Philosophico-Juridica, de Conjunctione Populorum ad Pacem Perpetuam» (Философско-юридический диспут о союзе народов для вечного мира). Это ученое и обстоятельное произведение, после обзора предыдущих усилий в этом деле, отдает первенство Канту. Такой голос из университета является признаком растущего настроения и примером для молодежи нашего времени.

Тем временем в Англии дело было поддержано тем неутомимым юристом и реформатором Джереми Бентамом, который включил его в свои всеобъемлющие труды. В эссе о международном праве, датированном 1786–1789 годами и впервые опубликованном в 1839 году его душеприказчиком доктором Боурингом, он развивает план всеобщего и вечного мира в духе Сен-Пьера. Таково, по его словам, крайнее безумие, сумасшествие войны, что ни при каком предположении она не может быть иной, кроме как пагубной. Всякая торговля по своей сути выгодна, даже той стороне, которая извлекает из нее наименьшую прибыль; всякая война по своей сути разорительна: и все же главные занятия правительства — копить поводы к войне и накладывать оковы на торговлю. Чтобы исправить это зло, Бентам предлагает, во-первых, «сокращение и фиксацию сил нескольких народов, составляющих европейскую систему»; и, обосновывая это предложение, он говорит: «Какой бы народ ни опередил другой в предложении сократить и зафиксировать размер своих вооруженных сил, он увенчал бы себя вечной славой. Риск был бы ничем, выгода — несомненной. Эта выгода заключалась бы в предоставлении неопровержимого доказательства собственной склонности к миру и противоположной склонности другого народа в случае отклонения им предложения». Затем он предлагает международный суд с полномочиями сообщать свое мнение и распространять его в каждой стране, а после определенной задержки подвергать упорствующий народ опале. Он отрицает, что эту систему можно назвать прожектерской в каком-либо отношении: ибо доказано, во-первых, что это в интересах заинтересованных сторон; во-вторых, что стороны уже осознают этот интерес; и, в-третьих, что, просвещенные дипломатическим опытом в трудных и сложных конвенциях, они готовы к новой ситуации. Все это трезво и практично.

Переходя к нашей собственной стране, я нахожу много имен для поминовения. Ни один человек во всей истории не выразил свое свидетельство фразами большей остроты или более убедительной истины, чем Бенджамин Франклин. «По моему мнению, — говорит он, — никогда не было хорошей войны или плохого мира»; и он спрашивает: «Когда человечество убедится, что все войны — это глупости, очень дорогие и очень пагубные, и согласится улаживать свои разногласия арбитражем? Если бы они делали это даже бросанием костей, это было бы лучше, чем сражаться и уничтожать друг друга». Затем он снова говорит: «Мы ежедневно делаем большие улучшения в естественной философии, есть одно, которое я хочу видеть в моральной философии — открытие плана, который побудил бы и обязал бы народы улаживать свои споры, не перерезая сначала друг другу горло. Когда человеческий разум будет достаточно улучшен, чтобы увидеть преимущество этого?». Как дипломат, Франклин стремился ограничить бедствия войны. Ему, будучи министром в Париже, принадлежит честь тех инструкций, более славных для американского имени, чем любая битва, где нашим военно-морским крейсерам, среди которых был грозный Пол Джонс, было предписано в интересах всеобщей науки позволить свободный и беспрепятственный проход возвращающейся экспедиции капитана Кука, великого кругосветного мореплавателя, который «направил британский дуб в неведомый мир». Ему также принадлежит честь внесения в договор с Пруссией положения об отмене того особого скандала — частной войны на океане. В схожем с Франклином духе Джефферсон говорит: «Неужели народы никогда не придумают более рационального судью разногласий, чем сила?... Война — это инструмент, совершенно неэффективный для исправления несправедливости; она умножает, а не возмещает потери». И он продолжает показывать расточительность войны и благотворные последствия, если бы ее расходы могли быть направлены на цели практической пользы.

Франклину особенно должны быть принесены благодарности за авторитетные слова и драгоценный пример. Но есть три имени, достойные преемники Сен-Пьера — я говорю только о тех, на чьем пути стоит печать смерти, — которые даже больше, чем его, заслуживают нежного внимания. Я имею в виду Ноа Вустера, Уильяма Эллери Чаннинга и Уильяма Лэдда. Остановиться на заслугах этих наших добродетельных защитников было бы благодарной задачей. Случай позволяет лишь мимолетное упоминание.

В Вустере мы видим целеустремленного сельского священника, мало одаренного как проповедник, со скудными средствами — и его пример учит, чего может достичь такой характер — в скромном уединении, огорченного сообщениями о войне и, наконец, когда затянувшаяся драма битв была готова закончиться при Ватерлоо, публикующего то обращение под названием «Торжественный обзор обычая войны», которое получило столь широкое распространение дома и за рубежом и сделало так много для исправления закоренелых предрассудков, окружающих это дело. Он был основателем и некоторое время неутомимым агентом первого Общества мира в стране.

Красноречие Чаннинга часто, как языком, так и пером, было направлено против войны. Он был поражен в самое сердце тем ужасным унижением, которое она вызывала, грубо стирая в людях образ Бога, их Отца; и его пламенные слова зажгли во многих душах те истребительные огни, которые не могут погаснуть, пока это зло не будет сметено с лица земли.

Уильям Лэдд, завершив свое образование в Гарвардском университете, занялся коммерческой деятельностью. Рано, благодаря собственным усилиям, благословленный достатком, он не мог бездействовать. Он был бездетен; и его привязанности охватывали всех детей человеческой семьи. Подобно Вустеру и Чаннингу, его внимание было привлечено зловещим преступлением войны, и он был побужден посвятить остаток своих дней искренним, неустанным усилиям для ее отмены — ходя из места в место, внушая урок мира, простыми, веселыми манерами завоевывая сердца добрых людей и роняя во многие юные души драгоценные семена, чтобы созреть в более драгоценный плод. Он был основателем Американского общества мира, в которое в конечном итоге влилась более ранняя ассоциация, основанная Вустером. Длинной чередой практических трудов и особенно разработкой, созреванием и публикацией плана международного конгресса Уильям Лэдд вписал себя в число благодетелей человечества.

Таковы некоторые из имен, которые в будущем, когда воин перестанет узурпировать благословения, обещанные миротворцу, будут начертаны на бессмертных скрижалях.

Теперь, наконец, в полноте времен, в наши дни, трудами людей мира, неотразимыми сотрудничающими сродствами человечества, народы, кажется, зримо приближаются — даже среди шума и раздора — к тому единству, на которое так долго надеялись, о котором молились. Пароходом, железной дорогой и телеграфом, опережая традиционные движения правительства, люди всех стран ежедневно общаются, древние предрассудки быстро растворяются, в то время как древние симпатии укрепляются и возникают новые. Главные торговые города Англии посылают адреса дружбы главным торговым городам Франции; и последние с удовольствием возвращают приветствие. Подобные узы дружбы сплетаются между городами Англии и городами нашей собственной страны. Визит в Лондон группы французских национальных гвардейцев взаимно вознаграждается визитом в Париж большой компании англичан. Так достигаются мирные завоевания, где раньше вся сила оружия не могла преобладать. Г-н Ваттемар ходит по Европе и Соединенным Штатам, чтобы установить систему литературных международных обменов. Ежедневным посредничеством прессы мы становимся участниками испытаний и триумфов братьев во всех землях и, отказываясь от одиночества изолированных национальностей, учимся жить в общении ассоциированных государств. Многочисленными взаимностями торговли развиваются отношения взаимной зависимости, более сильные, чем договоры или союзы, записанные на пергаменте, — в то время как из более верной оценки этики правительства мы приходим к убеждению, что божественное повеление «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы они поступали с тобой» было сказано народам так же, как и отдельным людям.

Из растущего знания друг о друге и из высшего чувства долга как братьев человеческой семьи возникает среди человечества растущий интерес друг к другу; и милосердие, некогда, подобно патриотизму, исключительно национальное, начинает заключать мир в свои объятия. Каждое открытие науки, каждое стремление филантропии, независимо от страны его происхождения, теперь вливается в общий запас. Собрания, будь то науки или филантропии, больше не являются только муниципальными, но приветствуют делегатов от всех народов. Наука созывала конгрессы в Италии, Германии и Англии. Великие дела, более грандиозные даже, чем наука, — такие как трезвость, свобода, мир — привлекли в Лондон большие группы людей из разных стран под названием «Всемирные конвенции», в самом имени и духе братства которых мы усматриваем преобладающую тенденцию. Такая конвенция, посвященная всеобщему миру, состоявшаяся в Лондоне в 1843 году, была украшена многими, хорошо известными своими трудами на благо человечества. Во Франкфурте в 1846 году собрался большой конгресс со всех частей Европы, чтобы рассмотреть, что можно сделать для тех, кто находится в тюрьме. Следующий год стал свидетелем в Брюсселе подобного конгресса, созванного в том же милосердии. Наконец, в августе 1848 года мы приветствуем в Брюсселе другой конгресс, вдохновленный присутствием великодушного американца Элиху Берритта — который оставил свою наковальню дома, чтобы научить народы перековывать свои мечи на орала, а копья — на садовые ножницы, — под председательством выдающегося бельгийского магистрата и состоящий из многочисленных лиц, говорящих на разных языках, живущих при различных формах правления, различных в политических мнениях, расходящихся в религиозных убеждениях, но всех движимых общим чувством искать отмены войны и разоружения народов.

Мирный конгресс в Брюсселе составляет эпоху. Это ощутимое развитие тех международных притяжений и сродств, которые теперь ожидают своей окончательной организации. Резолюции, которые он принял, настолько важны, что я не могу не представить их.

«1. Что, по суждению этого конгресса, обращение к оружию с целью решения споров между народами является обычаем, осуждаемым одинаково религией, разумом, справедливостью, человечностью и лучшими интересами народа, — и что, следовательно, он считает долгом цивилизованного мира принять меры, рассчитанные на его полную отмену.

«2. Что величайшей важности является побуждение различных правительств Европы и Америки к необходимости введения положения во все международные договоры, предусматривающего урегулирование всех споров путем арбитража, мирным образом и в соответствии с правилами справедливости и равенства, специальными арбитрами или Верховным международным судом, который должен быть наделен властью принимать решения в случаях необходимости, как последнее средство.

«3. Что скорейший созыв конгресса народов, состоящего из должным образом назначенных представителей, с целью составления хорошо продуманного и авторитетного международного кодекса, имеет величайшее значение, поскольку организация такого органа и единогласное принятие такого кодекса были бы эффективным средством содействия всеобщему миру.

«4. Что этот конгресс почтительно призывает внимание цивилизованных правительств к необходимости всеобщего и одновременного разоружения как средства, с помощью которого они могут значительно уменьшить финансовое бремя, которое давит на них, устранить плодотворную причину раздражения и беспокойства, внушить взаимное доверие и способствовать обмену добрыми услугами, которые, продвигая интересы каждого государства в отдельности, вносят значительный вклад в поддержание всеобщего мира и процветания народов».

Во Франции эти резолюции получили поддержку Ламартина, в Англии — Ричарда Кобдена. Они были приветствованы по всей Великобритании большими и полными энтузиазма народными собраниями, с восторгом внимавшими практическим урокам мира на земле и доброй воли к людям. По предложению конгресса в Брюсселе и в гармонии с требованиями растущего общественного мнения другой конгресс созывается в Париже в приближающемся месяце августе. Место встречи благоприятно. Там, как в самой пещере Эола, откуда так часто неистовствовали конфликтующие ветры и грохочущие бури, должны собраться делегаты от различных народов, включая большое число от нашей собственной страны, чьей радостной работой будет утихомирить и заточить эти ветры и бури и сковать их цепями вечного мира.

Не только в добровольных собраниях наше дело нашло приветствие. В законодательные залы оно проложило себе путь. Документ, который сейчас передо мной, написанный рукой Сэмюэля Адамса, признанного патриота Революции, свидетельствует о его желании действий по этому предмету в Конгрессе Соединенных Штатов. Он составлен в форме письма-инструкции от Законодательного собрания Массачусетса делегатам в Конгрессе этого штата и, хотя и без даты, по-видимому, был подготовлен некоторое время между мирным договором 1783 года и принятием Национальной конституции в 1789 году. Он гласит следующее.

«Господа, — хотя Генеральный суд недавно проинструктировал вас относительно различных вопросов величайшей важности для этого Содружества, они не могут завершить дела года, пока не передадут вам дальнейшую инструкцию, которую они давно имели в виду и которая, если бы их самое горячее желание могло быть достигнуто, могла бы в своих последствиях широко способствовать счастью человека.

«Поэтому вам настоятельно рекомендуется и предписывается побудить Соединенные Штаты, собранные в Конгрессе, принять к глубокому и самому серьезному рассмотрению, могут ли быть ими использованы какие-либо меры через их влияние на те из народов Европы, с которыми они объединены договорами о дружбе или торговле, чтобы национальные разногласия могли быть улажены и определены без необходимости войны, в которой мир слишком долго был затоплен, к разрушению человеческого счастья и позору человеческого разума и правительства.

«Если после самого зрелого обсуждения окажется, что в настоящее время не могут быть приняты никакие меры по этому весьма интересному предмету, полагается, что это принесло бы большую честь Соединенным Штатам, если бы это было принято во внимание их великим представителем в Конгрессе, и было бы принято как свидетельство благодарности за самые значительные милости, дарованные указанным Штатам Тем, Кто является всемогущим и самым милостивым Отцом и Другом человечества.

«И вам далее предписывается ходатайствовать о том, чтобы вышеуказанное письмо-инструкция было внесено в журналы Конгресса, если это будет сочтено уместным, чтобы оно могло оставаться для осмотра делегатами от этого Содружества, если необходимо, в любое будущее время».

Я не могу установить, стал ли этот документ когда-либо законодательным актом; но, несомненно, он свидетельствует в аутентичной форме, что великий лидер в Массачусетсе, после установления той независимости, ради которой он так усердно трудился, надеялся привлечь не только Законодательное собрание своего штата, но и Конгресс Соединенных Штатов к усилиям по освобождению народов от тирании войны. За это раннее усилие, когда дело постоянного мира никогда не было представлено ни одному законодательному органу, Сэмюэль Адамс заслуживает благодарного упоминания.

Много лет спустя предмет достиг Конгресса, где в 1838 году он был рассмотрен в обстоятельном отчете покойного г-на Легаре от имени Комитета по иностранным делам Палаты представителей, вызванном меморандумами от друзей мира. Хотя неблагоразумно не одобряя ассоциацию народов, как еще не санкционированную общественным мнением, Комитет признает, «что союз всех народов в состоянии мира, под ограничениями и защитой закона, является идеальным совершенством гражданского общества»; что они «полностью согласны с благожелательной целью авторов меморандумов и полагают, что существует видимая тенденция в духе и институтах века к практическому осуществлению этого в какой-то будущий период»; что они «сердечно согласны с авторами меморандумов в рекомендации передачи третьей державе всех таких споров, которые могут быть безопасно доверены любому трибуналу, неизвестному Конституции нашей собственной страны»; и что «такая практика будет сопровождаться другими державами и скоро вырастет в обычное право цивилизованных народов».

Законодательное собрание Массачусетса серией резолюций, в гармонии с ранними настроениями Сэмюэля Адамса, принятых в 1844 году с чрезвычайным единодушием, заявляет, что они «рассматривают арбитраж как практическую и желательную замену войны при урегулировании международных разногласий»; и далее заявляют о своем «горячем желании, чтобы правительство Соединенных Штатов при первой же возможности приняло меры для получения согласия держав христианского мира на создание общей конвенции или конгресса народов с целью установления принципов международного права и организации Высокого суда народов для вынесения решений по всем делам о трудностях, которые могут быть представлены им по взаимному согласию двух или более народов». Зимой 1849 года предмет был снова представлен американскому Конгрессу г-ном Таком, который попросил единогласного согласия Палаты представителей предложить следующую преамбулу и резолюцию:

«Поскольку бедствия войны признаются всеми цивилизованными народами, и бедствия, индивидуальные и общие, которые неразрывно связаны с ней, привлекли внимание многих гуманных и просвещенных граждан этой и других стран; и поскольку народ Соединенных Штатов склонен сотрудничать с другими во всех соответствующих и разумных усилиях по предотвращению повторения национальных конфликтов; поэтому,

«Постановлено, что Комитету по иностранным делам поручается расследовать целесообразность уполномочивания Государственного секретаря на открытие переписки с иностранными правительствами по вопросу о получении договорных положений о передаче всех будущих споров на дружеский арбитраж или о создании вместо этого конгресса народов для определения международного права и урегулирования международных споров».

Хотя в настоящее время безуспешное, это отличное усилие подготавливает путь для другой попытки.

И оно не стоит в одиночестве. Почти одновременно г-н Буве в Национальном собрании Франции представил предложение схожего характера, следующее:

«Видя, что война между народами противоречит религии, человечности и общественному благополучию, французское Национальное собрание постановляет:

«Французская Республика предлагает правительствам и представительным собраниям различных государств Европы, Америки и других цивилизованных стран объединиться через свое представительство в конгресс, целью которого будет пропорциональное разоружение между державами, отмена войны и замена этого варварского обычая арбитражной юрисдикцией, функции которой указанный конгресс должен немедленно выполнять».

В обстоятельном отчете французский Комитет по иностранным делам, хотя и отказываясь в настоящее время рекомендовать это предложение, отчетливо санкционирует его цель.

Еще раньше, летом 1848 года, Арнольд Руге внес ту же меру в немецкий парламент во Франкфурте, предложив следующую поправку к отчету Комитета по иностранным делам:

«Что, поскольку вооруженный мир своими постоянными армиями налагает невыносимое бремя на народы Европы и ставит под угрозу гражданскую свободу, мы поэтому признаем необходимость призвания к существованию конгресса народов с целью осуществления всеобщего разоружения Европы».

Хотя это предложение провалилось, сообщается, что инициатор поддержал его речью, которая была встречена аплодисментами как в собрании, так и на галерее. Среди прочего он использовал эти важные слова:

«Нет необходимости кормить армию военных бездельников и едоков. Нечего бояться наших соседей-варваров, как их называют. Вы должны отказаться от идеи, что французы нас съедят, а пруссаки нас съедят. Солдаты должны перестать существовать; тогда больше не будут бомбить города. Эти мнения должны поддерживаться и распространяться конгрессом народов. Я голосую за то, чтобы народы Европы немедленно разоружились».

В британском парламенте дело нашло способного представителя в лице г-на Кобдена, чье имя является предзнаменованием успеха. Он выступил на многих больших народных собраниях в его поддержку и уже речью и предложением в Палате общин стремился к сокращению вооружений Великобритании. Только недавно он уведомил о следующем предложении, которое намерен вынести на обсуждение в этом собрании в ближайший момент:

«Что Ее Величеству должен быть представлен смиренный адрес с просьбой, чтобы она была милостиво расположена поручить своему главному государственному секретарю по иностранным делам вступить в общение с иностранными державами, приглашая их согласиться на договоры, обязывающие соответствующие стороны в случае любого будущего недопонимания, которое не может быть улажено дружественными переговорами, передать спорный вопрос на решение арбитров».

Таково движение за мир. С вечно текущим потоком времени оно приобрело все возрастающую силу и теперь стало подобно могучей реке. Сначала лишь тонкий источник, сверкающий на какой-то высокой вершине, он раздулся каждым притоком, дружескими дождями и росами небес, и, наконец, ассоциированными водами различных народов, пока не омывает ноги густонаселенных городов, радующихся на его мирных берегах. Голосами поэтов — стремлениями и трудами государственных деятелей, философов и добрых людей — опытом истории — мирным объединением в народы семей, племен и провинций, лишающих себя «свободы» вести войну — примером лиг, союзов, конфедераций и конгрессов — родственными движениями нашего века, все стремящимися к единству — пробужденным общественным настроением и растущим признанием человеческого братства — симпатиями больших народных собраний — формальными действиями законодательных органов — обещаниями христианства, мы поощряемся к упорству. Поступая так, мы действуем не против природы, а вместе с природой, делая себя, согласно повелению лорда Бэкона, ее служителями и истолкователями. Ни от одного человека, ни от одного органа людей не исходит это дело. Не от Сен-Пьера или Лейбница, от Руссо или Канта в другие дни — не от Джея или Берритта, от Кобдена или Ламартина в наши собственные. Это неотразимое выражение тоски, с которой трудится сердце человечества; это всеобщее выражение духа времени, жаждущего гармонии; это рожденный небесами шепот истины, бессмертной и всемогущей; это слово Божье, опубликованное в повелениях, как из горящего куста; это голос Христа, объявляющий всему человечеству, что они братья, и говорящий бурным национальностям земли, как бушующему морю: «Мир, утихомирься!»

Господа из Общества мира, — такова военная система Содружества народов; и таковы средства и предзнаменования ее свержения. Помогать и направлять общественное настроение так, чтобы ускорить приход этого дня, — избранная цель этого Общества. Все, кто беспристрастно следил за мной в этом изложении, засвидетельствуют, что наша попытка никоим образом не противоречит человеческому характеру — что мы не стремимся приостановить или сдержать какие-либо общие законы природы, а просто свергнуть варварский институт, имеющий санкцию международного права, и привести народы в ту систему социального порядка, которая уже обеспечила такое неоценимое благо гражданскому обществу и столь же применима к народам в их отношениях друг с другом, как и к отдельным людям.

Тенденции народов, как они раскрываются в истории, учат, что наши цели находятся в гармонии с преобладающими законами, которые Бог в своей благости установил для человечества.

Примеры также учат, что мы не пытаемся сделать ничего, что не было бы непосредственно осуществимым. Если несколько штатов Гельветической республики, если тридцать независимых штатов Североамериканского союза, если тридцать восемь независимых суверенитетов Германской конфедерации могут путем формального соглашения лишить себя права войны друг с другом и согласиться передать все взаимные споры на арбитраж или в Высокий суд, то может сделать то же самое и Содружество народов. И они не должны колебаться, в то время как, по словам Уильяма Пенна, такие превосходящие примеры показывают, что это может быть сделано, а Европа своими несравненными страданиями — что это должно быть сделано. Более того — если было бы преступно для этих нескольких групп штатов восстановить институт войны как арбитра справедливости, то преступно и для Содружества народов продолжать его.

Изменения, уже внесенные в законы войны, учат, что вся система может быть отменена. Существование законов подразумевает власть, которая санкционирует или принимает их, что в данном случае является Содружеством народов. Эта власть может, конечно, изменять или отменять то, что она первоначально санкционировала или приняла. При осуществлении этой власти законы войны время от времени изменялись в важных деталях. Пленные, взятые в битве, теперь не могут быть убиты; они также не могут быть обращены в рабство. Яд и убийство больше не могут применяться против врага. Частная собственность на суше не может быть захвачена. Лица, занятые на суше исключительно искусствами мира, не могут быть потревожены. Остается, чтобы власть, которой законы войны были таким образом изменены, полностью отменила их. Их существование — позор для цивилизации; ибо оно подразумевает общее согласие народов на арбитраж войны, как это регулируется этими законами. Подобно законам дуэли, они должны уступить какому-то арбитражу разума. Если первые, некогда так прочно укоренившиеся в муниципальном праве, могли быть отменены отдельными народами, так же могут быть отменены и законы войны, которые являются частью международного права, Содружеством народов. В свете разума и религии может быть только один закон войны — великий закон, который провозглашает ее неразумной, нехристианской и несправедливой и запрещает ее навсегда как преступление.

Таким образом, отчетливо утверждая осуществимость наших целей, я могу должным образом представить неопровержимый авторитет. Послушайте слова американского государственного деятеля, чья долгая жизнь была проведена дома или за рубежом на службе своей стране и чья несомненная осведомленность в международном праве никогда не была превзойдена, — Джона Куинси Адамса. «Война, — говорит он в одном из завещаний своего почтенного опыта, — по общему согласию и простой воле цивилизованного человека не только была лишена своих самых жестоких зверств, но для множеств, растущих множеств людей, уже была и есть отменена. Почему бы ей не быть отмененной для всех? Пусть это будет запечатлено в сердце каждого из вас, запечатлейте это в умах ваших детей, что эта полная отмена войны на земле — это улучшение состояния человека, полностью зависящее от его собственной воли. Он не может отменить или изменить законы физической природы. Он не может искупить себя от бед, которые наследует плоть. Но беды войны и рабства — все они его собственного создания; ему стоит только захотеть, и он осуществляет их прекращение полностью».

Хорошо говорит Джон Куинси Адамс, что человечеству стоит только захотеть, и война отменена. Захотите, и война исчезает, как дуэль. Захотите, и война крадется, как пытка. Захотите, и война угасает, как костры религиозных преследований. Захотите, и война переходит в разряд профанных глупостей, как испытание горящими оралами. Захотите, и война спешит присоединиться к более раннему институту каннибализма. Захотите, и война будет изгнана из Содружества народов, как рабство было изгнано из муниципальных юрисдикций Англией и Францией, Тунисом и Триполи.

Пробудить эту общественную волю, которая, подобно гиганту, еще спит, но чьему пробужденному голосу ничто не может противостоять, должно быть нашим стремлением. Истинный характер военной системы должен быть разоблачен. Чтобы ее возненавидели, ее нужно только понять; и она, несомненно, будет отменена, как только это будет достигнуто. Смотрите же, чтобы ее поняли. Покажите ее многообразные зверства. Сорвите все ее самонадеянные притязания, ее благовидные оправдания, ее отвратительные колдовства. Прежде всего, люди больше не должны обманывать себя поверхностной мыслью, что эта система является необходимым следствием несовершенной человеческой природы, и тем самым возлагать на Бога ответственность за свои преступления. Они должны ясно видеть, что это монстр их собственного создания, рожденный с их согласия, чья жизненная искра питается их дыханием и без их дыхания должна неизбежно умереть. Они должны отчетливо видеть, что я так тщательно представил сегодня вечером, что война по международному праву — это не что иное, как институт, а вся военная система — не что иное, как учреждение для отправления международного правосудия, за которое Содружество народов несет прямую ответственность и которое это Содружество может в любое время устранить.

Признавая эти вещи, люди должны перестать лелеять войну и откажутся от всякого обращения к ее арбитражу. Они откажутся от прав, нежели вести нерелигиозную битву. Но, преступна и иррациональна, как война, к несчастью, в нынешнем состоянии человеческих заблуждений мы не можем ожидать, что большое число людей оценит ее истинный характер и возненавидит ее той совершенной ненавистью, которая заставляет их отказаться от ее посредничества, если мы не предложим одобренный и практический способ определения международных споров как замену воображаемой необходимости варварского испытания. Это мы способны сделать; и, поступая так, мы проливаем новый свет на зверство системы, которая не только попирает все заповеди христианской веры, но и бросает вызов справедливости и отбрасывает разум.

1. Наиболее полной и постоянной заменой стал бы Конгресс наций с Высоким судом правосудия. Такая система, хотя и признается всеми сторонами как обещающая превосходные результаты, оспаривается по двум основаниям. Во-первых, потому что в отношении малых государств это стало бы колоссальным инструментом угнетения, подрывающим их политическую независимость. Конечно, он не мог бы быть столь же угнетающим, как военная система. Но опыт малых государств в Германском союзе и Американском союзе, более того, опыт Бельгии и Голландии рядом с подавляющей мощью Франции, а также опыт Дании и Швеции в самой тени России — все это показывает тщетность данного возражения. Во-вторых, потому что указы такого суда не могли бы быть приведены в исполнение. Даже если бы они обеспечивались объединенной мощью ассоциированных наций, меч, как исполнительный орган высокого трибунала, был бы лишь печальным инструментом правосудия, а не его арбитром, и поэтому не был бы осужден теми убедительными доводами, которые направлены против международных апелляций к мечу. Из исторического опыта, и в особенности из опыта тридцати штатов нашего Союза, мы узнаем, что повод для применения какого-либо исполнительного органа будет редким. Штат Род-Айленд в своем недавнем споре с Массачусетсом с большим безразличием подчинился неблагоприятному указу Верховного суда; и я не сомневаюсь, что Миссури и Айова с таким же удовлетворением подчинятся любому решению их нынешнего спора тем же трибуналом. Такое же подчинение ожидало бы и указы любого суда правосудия, учрежденного Содружеством наций. Существует растущее чувство справедливости в сочетании с растущей силой общественного мнения, слишком мало известной солдату, которое поддерживало бы решения августейшего трибунала, собранного перед лицом наций, лучше, чем мечи всех маршалов Франции, лучше, чем кровавые ужасы Аустерлица или Ватерлоо.

Идея Конгресса наций с Высоким судом правосудия столь же осуществима, сколь его завершение, как признано, дорого друзьям всеобщего мира. Когда бы ни был созван этот Конгресс, а это непременно произойдет, я не знаю всех имен, которые заслужат увековечения в его первых заседаниях; но есть два, чья особая и долголетняя поддержка этого института неразрывно свяжет их с его славой — аббат Сен-Пьер из Франции и Уильям Лэдд из Соединенных Штатов.

2. Существует еще одна замена войне, которая не подвержена даже тем поверхностным возражениям, что выдвигаются против Конгресса наций. Посредством формальных договоров между двумя или более нациями арбитраж может быть установлен как способ разрешения споров между ними. Во всех отношениях это противоположность войне. Это рационально, гуманно и дешево. Прежде всего, это согласуется с учениями христианства. Упоминая эту замену, я поступил бы несправедливо по отношению к делу и к своим собственным чувствам, если бы не выразил нашу признательность его эффективному инициатору и защитнику, нашему согражданину и президенту этого Общества, почтенному сыну прославленного отца, чье отсутствие сегодня вечером позволяет мне, не оскорбляя его известной скромности, представить эту дань уважения: я имею в виду Уильяма Джея.

Полное свержение военной системы, влекущее за собой разоружение наций, последовало бы за созданием Конгресса наций или любой общей системы арбитража. Тогда, наконец, наши цели были бы достигнуты; тогда, наконец, мир был бы организован среди наций. Тогда христиане могли бы повторить порывистую похвальбу великодушного могавка: «Мы забросили топор так высоко в воздух, за пределы небес, что ни одна рука на земле не сможет достать его, чтобы вернуть обратно». Неисчислимые суммы, ныне направляемые на вооружения и разрушительную индустрию войны, были бы обращены на продуктивную индустрию искусства и на дела благодеяния. Как в мертвом и разлагающемся трупе льва, который рычал на сильного мужа Израиля, спустя время оказались рой пчел и мед, так и огромный труп войны, мертвый и разлагающийся, наполнился бы толпами полезных тружеников и всякими добрыми делами, и загадка Самсона была бы истолкована еще раз: «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое».

Сложите вместе продукты всех рудников в мире — сверкающую руду Калифорнии, накопленные сокровища Мексики и Перу, вместе с алмазами Голконды — и вся эта сияющая груда будет меньше, чем средства, таким образом отведенные от войны к миру. Под влиянием такой перемены цивилизация будет оживлена заново. Тогда счастливый труд найдет свою награду, и вся земля наполнится его плодами. Нет стремления знания, нет видения милосердия, нет дерзания предпринимательства, нет фантазии искусства, которые не могли бы тогда осуществиться. Великая нерешенная проблема пауперизма будет решена наконец. Не будет нищих, когда не будет солдат. Социальные потрясения, столь страшно тревожащие европейские нации, утихнут в счастье безоружного мира, более не обремененного угнетающей системой войны; и не может быть обоснованной надежды на то, что эти потрясения окончательно прекратятся, пока эта система существует. Люди не должны отдыхать, они не могут отдыхать, пока эта система существует. Как король Артур, простертый на земле, с кровавыми потоками, изливающимися из его вен, не мог успокоиться, пока его меч, ужасный Экскалибур, не был брошен в поток, так и нации, ныне простертые на земле, с кровавыми потоками, изливающимися из их вен, не могут успокоиться, пока не отбросят далеко прочь нечестивый меч войны. Король Артур сказал своему сопровождающему рыцарю: «Как любишь меня, не пощади бросить его в воду»; и это голос наций также.

Отсеките нехристианские вооружения христианских наций, искорените эти военные раковые опухоли, чтобы они больше не питались жизненной кровью народа, и само общество, ныне утомленное и больное, станет свежим и молодым — не путем вскрытия своих вен, как под заклинанием Медеи, в дикой надежде на вливание новой силы, а путем ампутации и полного удаления смертоносного нароста, со всей его невыразимой слабостью и истощением. Энергии, доселе изъятые из правильного здорового действия, тогда наполнят его необычайной жизнью и бодростью, давая новое расширение каждой человеческой способности и новое возвышение каждой человеческой цели. И общество наконец возрадуется, как сильный муж, готовый к бегу.

Воображение трудится, чтобы представить безграничное благо, которое будет достигнуто. Как война с ее деяниями бесконечно зла и проклята, так и этот триумф постоянного мира будет бесконечно благотворен и благословен. Нечто из его последствий было увидено в пророческом видении даже тем воплощенным духом войны, Наполеоном Бонапартом, когда, со своего островного заточения на острове Святой Елены, оглядываясь на свою ошибочную карьеру, он был вынужден признать истинное величие мира. Пусть из его уст прозвучит его похвала. «У меня был проект, — сказал он, скорбно сожалея об упущенной возможности, — во время всеобщего Амьенского мира, привести каждую державу к огромному сокращению своих постоянных армий. Я желал европейского института с европейскими премиями, чтобы направлять, объединять и собирать все ученые общества Европы. Тогда, возможно, через всеобщее распространение света, было бы позволено предвидеть для великой европейской семьи создание американского Конгресса или Амфиктионового совета; и какая перспектива тогда силы, величия, счастья, процветания! Какое возвышенное и великолепное зрелище!» [362]

Таково наше дело. В своем трансцендентном влиянии оно охватывает человеческое благодеяние во всех его формах. Это всеобъемлющее милосердие, обнимающее все милосердия всех. Никто не настолько велик, чтобы быть выше его защиты, никто не настолько низок, чтобы не чувствовать его заботы. Религия, знание, свобода, добродетель, счастье во всех их многообразных формах зависят от мира. Поддерживаемые миром, они опираются на вечную десницу. И это еще не все. Закон, порядок, правительство черпают из мира новые санкции. И они не могут достичь того полного господства, которое является нашей истинной защитой, пока, путем свержения военной системы, они не охватят Содружество наций —

"And Sovereign LAW, the WORLD'S collected will,

O'er thrones and globes elate,

Sits empress, crowning good, repressing ill."[363]

Во имя поруганной религии, неправильно примененного и извращенного знания, свободы, раздавленной до земли, низвергнутой добродетели, нарушенного человеческого счастья, во имя закона, порядка и правительства я призываю вас к союзу для установления верховенства мира. Не должно быть никаких колебаний. Устами вы исповедуете бесконечное зло войны. Вы серьезны? Действие должно следовать за исповеданием. Все должны объединиться, чтобы сделать повторение этого зла невозможным. Наука и человечество повсюду проявляют всю возможную энергию против холеры и эпидемий. Почему не проявить равную энергию против зла, более страшного, чем холера или эпидемии? Каждый человек должен считать это дело своим собственным. Пусть он воодушевляет своих соседей. Пусть он ищет любым подобающим способом влиять на правителей наций и, прежде всего, на правителей этой счастливой земли.

Старые, люди среднего возраста и молодые должны объединиться в общем деле. Кафедра, школа, колледж и общественная улица должны говорить от его имени. Проповедуй его, служитель Князя мира! пусть оно никогда не будет забыто в разговоре, проповеди или молитве; и не ищи больше, с помощью благовидной теории, примирить чудовищную военную систему с заповедями Христа! Внушай его, учитель детства и юности! в ранние мысли своих драгоценных подопечных; показывай нечестивость войны и красоту мира; пусть твои предостережения глубоко западут среди тех очищающих и укрепляющих влияний, которые созревают в истинную мужественность. Ученый! напиши это в своих книгах, чтобы все прочли это. Поэт! воспой это, чтобы все полюбили это. Пусть интересы торговли, чьи нити золотой ткани связывают нации, привлекут торговцев земли на его сторону. А ты, служитель закона! разделяющий мои собственные особые труды, помня, что закон молчит среди оружия, присоединяйся, чтобы сохранить, поддержать и расширить его власть. Помни, политик! что наше дело слишком универсально, чтобы стать исключительной собственностью какой-либо политической партии или быть ограниченным какими-либо географическими пределами. Позаботься, государственный деятель и правитель! чтобы принципы мира были как облако днем и столп огненный ночью. Пусть отмена войны и свержение военной системы, вместе с разоружением наций, будут вашей путеводной звездой. Пусть это будет вашей благочестивой дипломатией! Пусть это будет вашим возвышенным христианским государственным искусством!

Как меру простую и практичную, не вызывающую возражений, обещающую неисчислимое благо и представляющую немедленную возможность для труда, я пригласил бы вас к сотрудничеству в усилиях, предпринимаемых ныне дома и за рубежом для заключения арбитражных договоров. Если в этой схеме есть тенденция предотвратить войну — если, благодаря ее посредничеству, мы можем надеяться предотвратить хотя бы одну войну — а кто может сомневаться, что таков может быть ее результат? — мы должны принять ее. Проявите инициативу. Попробуйте, и нации никогда не вернутся к варварской системе. Они начнут учиться не воевать больше. Пусть будет нашей привилегией добровольно предложить это. Так мы откроем эру постоянного мира в мировой дипломатии. И нам не следует ждать других правительств. В столь святом деле ни одно правительство не должно ждать другого. Давайте возьмем на себя руководство. Пусть наша республика, могучее дитя свободы, выйдет вперед как евангелист мира. Пусть она предложит миру Великую хартию международного права, посредством которой преступление войны будет навсегда упразднено.

Пока я таким образом ободряю вас во имя всеобщего мира, отвратительный шум войны, смешанный с патетическими призывами к свободе, доносится до нас из борющейся Италии, из охваченной судорогами Германии, из пробужденной и торжествующей Венгрии. По приказу русского самодержца многолюдный Север грозит излить свои полчища на эту сцену; и зловещее облако, заряженное «красной молнией и неистовой яростью», нависает над всем континентом Европы, который вновь отзывается на поступь собирающихся эскадронов. Увы! должно ли это мрачное дело быть возобновлено? Может ли свобода родиться, могут ли нации возродиться только через крещение кровью? В своих стремлениях я не хотел бы быть слепым к урокам истории или к действительному состоянию людей, столь привыкших к грубой силе, что для их несовершенных натур она кажется единственным средством, которым можно сокрушить несправедливость. С печалью признаю, что мы не можем ожидать внутреннего покоя наций, пока тирания не будет свергнута и принципы самоуправления не будут установлены; особенно я не ожидаю невозмутимого мира в Италии, пока чужеземная Австрия с наглым железным каблуком продолжает топтать любую часть этой прекрасной земли. Но какова бы ни была судьба нынешнего кризиса, суждено ли ему погрузиться в ужасы затянувшейся борьбы или он вскоре прояснится в сиянии прочного согласия, я не могу сомневаться, что нации тяготеют с непреодолимой мощью, даже через огонь и кровь, к мирным формам социального порядка, где военная система перестанет быть известной.

Более того, из опыта этого часа я извлекаю предзнаменования постоянного мира. Не в какой-либо международной распре, не в дуэли между нацией и нацией, не в эгоистичном конфликте правителя с правителем, не в неразумной «игре» в войну, в которую играют короли с королями, находим мы истоки нынешних волнений, «смятением перемен пугающих монархов». Именно чтобы опрокинуть принудительное правление военной силы, чтобы сокрушить тиранию армий и вытеснить несправедливое правительство — чьей единственной опорой является физическая сила, а не согласие управляемых, — народ восстал в могучем безумии. Поступая так, они ведут битву, где все наши симпатии должны быть на стороне свободы, в то время как, скорбя о нежеланном сражении, мы признаем, что победа лишь немногим менее печальна, чем поражение. Сквозь все эти кровавые туманы око веры прозревает восходящее солнце, борющееся за то, чтобы пролить свои животворящие лучи на распростертую землю, изобилующую более великими продуктами новой цивилизации. Повсюду приветствуют нас знаки прогресса; и Земля обетованная улыбается новой эпохе. Холодно его сердце, тускл его взор, кто не замечает перемены. Тщетно он читал историю прошлого, тщетно он чувствует неудержимое движение настоящего. Человек прошел через Красное море крови и сорок веков блуждал по пустыне несчастий и заблуждений, но он стоит наконец на горе Фасги: подобно предприимчивому испанцу, он устало взобрался на горные высоты, откуда может обозреть бескрайнее, невозмутимое море Тихого океана; подобно закаленному португальцу, он непременно обогнет этот страшный Мыс Бурь, которому суждено навсегда после этого стать Мысом Доброй Надежды. Я не хотел бы казаться слишком уверенным. Я не знаю, что в какой-либо короткий срок нации, подобно родственным каплям, сольются в одну — что, подобно баньяновым деревьям Востока, они переплетутся и сцепятся, пока не останется больше отдельных деревьев, а будет один объединенный лес,

"a pillared shade

High overarched, and echoing walks between";

но я остаюсь уверенным, что, не отказываясь от каких-либо существенных качеств индивидуальности или независимости, они могут еще, даже в наши дни, расположиться в гармонии; как намагниченные железные кольца — из которых Платон однажды заимствовал образ, — под влиянием мощного невидимого притяжения, сохраняя каждое свою собственную особую форму, сцепляются в единую цепь независимых кругов. Из рождения этого нового порядка возникнет не только международный покой, но и внутреннее спокойствие; и мир станет постоянным правилом цивилизации. Камень будет отвален от гробницы, в которую люди положили своего Господа, и мы услышим голос воскресшего, говорящий словами благословенной истины: «Се, Я с вами во все дни до скончания века».

Здесь я мог бы уместно закончить. Хотя я предупрежден, что уже занял больше вашего времени, чем мог бы осмелиться требовать, кроме как ради этого дела, я не могу удержаться от того, чтобы рассмотреть на краткий миг еще одну тему, которую я до сих пор оставил нетронутой, отчасти потому, что она не связана напрямую с основным аргументом и поэтому казалась неуместной на любой более ранней стадии, а отчасти потому, что я хотел запечатлеть ее своими последними словами. Я имею в виду ту величайшую, самую нелепую и самую безрелигиозную из земных сует, чудовищное отражение войны — военную славу.

Позвольте мне не скрывать правду. Слишком верно, что эта суета все еще лелеется человечеством — что она все еще является объектом амбиций — что люди следуют за войной и считают ее преследование «почетным» — что подвиги грубой силы провозглашаются «блестящими» — и что все еще преобладающее общественное мнение побуждает нерассуждающих смертных «искать мыльный пузырь репутации даже в жерле пушки». Слишком верно, что нации упорствуют в предложении хвалы и благодарения — таких, каких не могут достичь никакие труды благодеяния — вождю, чьи руки красны от крови его ближних.

Каков бы ни был обычай мира, будь то в течение долгого и мрачного прошлого или в еще варварском настоящем, должно быть ясно всем, кто противостоит этому вопросу с прямотой и не отворачивается от сияния истины, что любая слава от кровавой распри среди детей Божьих должна быть мимолетной, эфемерной, нереальной. Она — порождение заблуждающегося общественного мнения и исчезнет, как только мы научимся анализировать ее элементы и оценивать ее характер. Слишком долго человечество поклонялось тому, что святой Августин называл «блестящими пороками», пренебрегая простыми добродетелями — слишком долго культивировало крикливые и вредные сорняки, не заботясь о золотой пшенице — слишком долго оставалось нечувствительным к тому повелевающему закону и священному примеру, которые порицают все притязания военной славы.

Посмотрите в лицо этой «славе». Изучите ее в растущем освещении истории. Рассматривая войну как установленный арбитраж для разрешения споров между нациями — подобно мелким войнам более раннего периода между городами, княжествами и провинциями или подобно суду поединком между индивидами — вывод неотвратим, что просвещенная цивилизация, когда мир достигнет того единства, к которому он стремится, должна осудить участников ее дуэлей и их хваленые достижения точно так же, как мы сейчас осуждаем участников тех жалких состязаний, которые обезображивают начало современной истории. Доблесть индивида забывается в отвращении к бесславному варварству.

Наблюдайте эту «славу» в широком солнечном свете христианской истины. Во все века, даже в языческих землях, существовало особое почтение к отношениям братства. Вражда между братьями, начиная с того самого раннего «взаимоубийственного» конфликта под стенами Фив, считалась ужасной и ненавистной, о которой никогда нельзя упоминать без содрогания. Это чувство было возрождено в современные времена, и люди стремились расширить круг его влияния. Воины, подобные Дюгеклену, радовались, приветствуя друг друга как братьев. Рыцарство находило удовольствие в братствах по оружию, скрепленных обетом и торжественностью. Согласно любопытному и дикому обычаю, доблестные рыцари пускали себе кровь вместе, чтобы их кровь, когда она брызгала наружу, могла смешаться и тем самым составить их «одной крови», которую каждый выпивал. Так могущественный император Константинополя подтвердил союз дружбы с соседним королем. Два монарха пили кровь друг друга; а затем их приближенные, следуя княжескому примеру, ловили свою собственную текущую жизнь в винный кубок и пили взаимный залог, говоря: «Мы братья, одной крови». [364]

Такими нечестивыми ухищрениями люди стремились установить те отношения, красоту которых они осознавали, хотя и не смогли разглядеть, что по установлению Божьему, без всякой человеческой уловки, они справедливо охватывали всех их ближних. Посреди иудаизма, который ненавидел язычников, христианство провозгласило любовь ко всему человечеству и отчетливо заявило, что Бог от одной крови произвел весь род человеческий. Как будто чтобы сохранить эту возвышенную истину всегда присутствующей, учеников учили в простой молитве Спасителя обращаться к Богу как к Отцу небесному — не в фразе исключительного поклонения «мой Отец», а в тех других словах особого христианского значения, «наш Отец» — с прошением не просто «прости мне прегрешения мои», но с более божественной молитвой «прости нам прегрешения наши»: таким образом, в уединении тайной комнаты, признавая всех одинаково детьми Божьими и охватывая всех одинаково в прошении о милосердии.

Исповедуя отцовство Бога и вытекающее из него братство людей, мы находим божественный стандарт несомненной точности. Ни один брат не может завоевать «славу» от смерти брата. Каин не завоевал «славы», когда убил Авеля; и Авель не завоевал бы «славы», если бы в строжайшей самообороне преуспел в убийстве нечестивого Каина. Душа отшатывается от похвалы или чести как награды за любой такой печальный триумф. И то, что верно для конфликта между двумя братьями, в равной степени верно для конфликта между многими. Как может армия завоевать «славу», неся смерть или поражение армии своих братьев?

Древние римляне, не зная этого всеобъемлющего отношения и признавая только исключительное товарищество общей страны, считали гражданскую войну братоубийственной, чьи противоборствующие силы, даже под любимыми именами Республики, были нечестивыми; и затем, по безошибочной логике, эти мастера войны постоянно отказывали в «чести», «благодарении» или «триумфе» побеждающему вождю, чей меч был использован против сограждан, пусть даже предателей и мятежников. Поскольку братство людей практически признается, становится невозможным ограничить чувство каким-либо исключительным кругом страны и установить нехристианское различие чести между гражданской войной и международной войной. Поскольку все люди — братья, то, по неотвратимому следствию, всякая война должна быть братоубийственной. И может ли «слава» исходить от братоубийства? Никто не может колебаться в ответе, если только не пропитан фатально языческой яростью национальности, которая заставила венецианцев объявить себя сначала венецианцами, а потом христианами.

Не говорите мне о почтении, все еще предлагаемом военному вождю. Не говорите мне о «славе» от войны. Не говорите мне о «чести» или «славе» на ее убийственных полях. Все это суета. Это кроваво-красный призрак. Те, кто стремится к нему, подобно Иксиону, обнимают облако. Хотя кажется, что оно наполняет небеса, закрывая звезды, оно должно, подобно земным испарениям, пройти. Мильтон сравнивает распри Гептархии с «войнами коршунов или ворон, слетающихся и сражающихся в воздухе». [365] Но Бог и возвышенный суд будущего должны рассматривать все наши кровавые распри в том же подобии — находя Наполеона и Александра, поскольку они были вовлечены в войну, лишь чудовищными воронами и коршунами. Так должно быть, по мере того как человечество восходит из оков животной страсти. Более благородные цели, более благородными средствами наполнят душу. Будет новый стандарт совершенства; и честь, разведенная с кровью, станет неотлучным спутником одних лишь добрых дел. Гораздо лучше тогда, даже по суду этого мира, быть привратником в доме мира, чем самым гордым обитателем в шатрах войны.

Существует благочестивая легенда ранней Церкви, что Спаситель оставил свой образ, чудесным образом отпечатанный на плате, который коснулся его лица. Плат был утерян, и люди пытались восполнить божественные черты по языческим моделям Юпитера и Аполлона. Но истинный образ Христа не утерян. Яснее, чем на почитаемом плате, лучше, чем в цвете или мраморе самого изысканного искусства, он проявляется в каждом добродетельном поступке, в каждом акте самопожертвования, во всех великодушных трудах, в любом признании человеческого братства. Он будет высшим образом явлен, в невообразимой прелести и безмятежности, когда Содружество наций, исповедуя истинное величие мира, отречется от военной системы и посвятит благодеянию всеобъемлющие энергии, столь фатально поглощенные ее поддержкой. Тогда, наконец, будет видно, что не может быть мира, который не был бы почетным, и не может быть войны, которая не была бы позорной.

[1] Студент-классик будет удовлетворен и удивлен остатками древности, описанными доктором Шоу, английским капелланом в Алжире в правление Георга Первого, в его «Путешествиях или наблюдениях, относящихся к различным частям Варварии и Леванта», опубликованных в 1738 году.

[2] «История упадка и разрушения Римской империи», гл. LI. Т. IX, стр. 465.

[3] Джефферсон, не признавая общей параллели, упоминает Вирджинию как быстро опускающуюся до того, чтобы стать «Варварией Союза». — Мемуары, переписка и т. д., под ред. Т. Дж. Рэндольфа, Т. IV, стр. 333, 334.

[4] Сисмонди, «Литература Южной Европы», гл. XXIX. Т. III, стр. 402.

[5] Точная сумма в наших деньгах остается неопределенной как у Смоллетта, так и у Роско в их жизнеописаниях Сервантеса. Оказывается, это было пятьсот золотых крон Испании, что, согласно его испанскому биографу Наваррете, равно 6770 реалам в валюте сегодняшнего дня. (Vida de Cervantes, стр. 371). Реал оценивается в десять центов.

[6] Стр. 140, 141.

[7] Бюсно, «История правления Мулея Исмаила»: Предисловие.

[8] Гиббон, «Римская империя», гл. LV. Т. X, стр. 190.

[9] Вебстер, «Словарь», слово «раб».

[10] "Servitium invenere Lacedæmonii." Естественная история, кн. VII, гл. 57.

[11] Бытие xiv. 14; там же xxxvii. 28. Этими и другими текстами Священного Писания оправдывались рабство и даже работорговля. См. «Путешествия Брюса в Африку», кн. II, гл. 2. Т. II, стр. 319. Процитировав эти тексты, самодовольный путешественник говорит, что он «не может думать, что покупка рабов сама по себе является жестокой или неестественной».

[12] «Одиссея», пер. Поупа, кн. XVII, 392, 393.

[13] Еврипид, «Ифигения в Тавриде», 1400; Аристотель, «Политика», кн. I, гл. 1.

[14] «Политика», кн. I, гл. 3. В том же духе слова доброго Лас Касаса, когда он ходатайствовал перед Карлом Пятым за индейские народы Америки. «Христианская религия, — сказал он, — равна в своем действии и приспособлена к каждому народу на земном шаре. Она никого не лишает свободы, не нарушает никаких неотъемлемых прав на том основании, что он раб по природе, как утверждают; и подобает вашему Величеству изгнать столь чудовищное угнетение из ваших королевств в начале вашего правления, чтобы Всемогущий сделал его долгим и славным». — Прескотт, «Завоевание Мексики», Т. I, стр. 379.

[15] Изречение, приписываемое схолиастом к «Риторике» Аристотеля Алкидаманту, ученику Горгия из Леонтин. См. «Этика и политика Аристотеля», пер. Гиллиса, Т. II, стр. 26.

[16] «Институции», кн. I, тит. 2.

[17] «О сельском хозяйстве», гл. II.

[18] Эпиграммы III. 62.

[19] Тацит, «Анналы», XIV. 43.

[20] «Илиада», пер. Поупа, кн. I, 556, 557.

[21] «Житие святого Вульстана», кн. II, гл. 20.

[22] «Хроника Ирландии» или «Анналы Филиппа Флатсбери» (в Коттоновской библиотеке, Domitianus XVIII. 10); цитируется в работе Стивена о рабстве в Вест-Индии, Т. I, стр. 6.

[23] «Всеобщая биография» (Хефер), ст. «Патриций».

[24] «Битва при Азенкуре», ст. 144.

[25] «Методическая энциклопедия» (Юриспруденция), ст. «Рабство».

[26] Био, «Об отмене древнего рабства на Западе», стр. 440 — работа, увенчанная золотой медалью Института Франции, которая будет прочитана с некоторым разочарованием.

[27] Коран, гл. LXXVI.

[28] «Рассуждение о Танжере»: Харлианский сборник, Т. V, стр. 522.

[29] «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 1565.

[30] Прескотт, «История Фердинанда и Изабеллы», Т. III, стр. 308. «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 813.

[31] Робертсон, «История Карла Пятого», кн. V. Хаэдо, «История Алжира», Эпитома королей Алжира.

[32] «История французов», Т. XVII, стр. 101, 102.

[33] Робертсон, «История Карла Пятого», кн. V.

[34] Робертсон, «История Карла Пятого», кн. V.

[35] Кларксон, «История отмены работорговли», Т. I, стр. 33.

[36] Робертсон, «История Карла Пятого», кн. VI. «Плачевный и жалостный трактат, весьма необходимый для чтения всякому христианину, в котором содержится не только высокое предприятие и доблесть императора Карла V и его армии (в его походе к городу Алжиру в Африке и т. д.)», верно и прилежно переведенный с латыни на французский и с французского на английский, 1542: Харлианский сборник, Т. IV, стр. 504.

[38] «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 881-886. Саути, «Военно-морская история Англии», Т. V, стр. 60-63. Существовала публикация, специально относящаяся к этой экспедиции, под названием «Алжирское путешествие, в журнале или кратком отчете обо всех событиях, случившихся во флоте кораблей, посланных его превосходнейшим Величеством королем как против пиратов Алжира, так и других», Лондон, 1621, 4-то.

[39] Бэнкрофт, «История Соединенных Штатов», Т. I, стр. 189.

[37] Гизо, «История Английской революции», кн. II. Т. I, стр. 78. «Письма и депеши Страффорда», Т. I, стр. 68. Сэр Джордж Рэдклифф, друг и биограф графа, хвастается, что последний «обезопасил моря от пиратства, так что только один корабль был потерян по его прибытии [в качестве лорда-лейтенанта в Ирландию], и больше ни одного за все его время; тогда как каждый год до этого не только несколько кораблей и товаров терялись из-за грабежей на море, но также турецкие военные корабли обычно высаживались и захватывали добычу из людей, чтобы сделать их рабами». — Там же, Т. II, стр. 434.

[40] «Журнал флота Сале»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 493. См. также «История Англии» миссис Маколей, гл. IV. Т. II, стр. 219.

[41] «Письма и депеши Страффорда», Т. II, стр. 86, 116, 129.

[42] «Письма и депеши Страффорда», Т. II, стр. 131.

[43] Там же, стр. 138.

[44] «История Англии», кн. XXII. Т. IV, стр. 231.

[45] «Сочинения», стр. 270.

[46] «Сострадание к пленникам: настоятельно призываемое в трех проповедях на Евр. xiii. 3», Чарльз Фиц-Джеффри, Оксфорд, 1637. «Свобода, или облегчение английским пленникам в Алжире», Генри Робинсон, Лондон, 1642. «Письма, относящиеся к выкупу пленников в Алжире и Тунисе», Эдмонд Касон, Лондон, 1647. «Отношение семилетнего рабства у турок в Алжире, перенесенного английским купцом-пленником и т. д., вместе с описанием страданий несчастных пленников под этим безжалостным тиранством и т. д.», Фрэнсис Найт, Лондон, 1640. Последняя публикация сохранена в «Сборнике путешествий и странствий» Осборна, Т. II, стр. 465-489.

[47] Юм говорит: «Ни один английский флот, кроме как во время крестовых походов, никогда прежде не плавал в тех морях». («История Англии», гл. LXI. Т. VII, стр. 529.) Он забыл экспедицию сэра Роберта Мансела, уже упомянутую (ante, стр. 408), которая тщательно обсуждалась в Тайном совете еще в 1617 году, за три года до того, как она была окончательно предпринята, и была предметом специальной работы. См. «Военно-морскую историю Англии» Саути, Т. V, стр. 149-157.

[48] «Государственные бумаги» Терло, Т. III, стр. 527.

[49] «Письма и речи Кромвеля» Карлейля, ч. IX. Речь V. Т. II, стр. 235.

[50] «Панегирик моему лорду-протектору», ст. 9.

[51] Рапен, «История Англии», кн. XXIII. Т. II, стр. 858, 864.

[52] «Сборник мирных договоров», Т. IV, стр. 43.

[53] Там же, стр. 307, 476, 703, 756.

[54] Attorney-General v. Gibson, 2 Beav. R. 317, note.

[55] «Джентльменский журнал», Т. XVIII, стр. 531.

[56] «Отношение семилетнего рабства у турок в Алжире»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 468.

[57] «Отношение семилетнего рабства»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 470.

[58] В печальной истории войны это отмечается как самый ранний пример бомбардировки города. Сисмонди, который никогда не упускает возможности взглянуть на прошлое сквозь призму человечности, отмечает, что «Людовик XIV был первым, кто применил на практике жестокий метод, недавно изобретенный, бомбардировки городов — сжигания их не для того, чтобы взять их, а чтобы уничтожить их — нападения не на укрепления, а на частные дома, не на солдат, а на мирных жителей, женщин и детей — и смешения тысяч частных преступлений, каждое из которых вызвало бы ужас, в одно великое общественное преступление, одну великую катастрофу, которую он рассматривал лишь как одну из катастроф войны». («История французов», Т. XXV, стр. 452.) Как много из этого справедливо применимо к недавнему принесению в жертву женщин и детей силами Соединенных Штатов в Веракрусе! Алжир был подвергнут бомбардировке во имя свободы; Веракрус — чтобы расширить рабство!

[59] «Век Людовика XIV», гл. XIV.

[60] Вольтер, «Век Людовика XIV», гл. XIV.

[61] «Джентльменский журнал», Т. XVIII, стр. 441.

[62] Отношениям этих миссий мы обязаны интересными работами о Варварийских государствах, некоторые из которых я могу упомянуть. Бюсно, «История правления Мулея Исмаила», Руан, 1714. Это работа отца Святой Троицы, которая была переведена на английский язык. Ж. Б. де ла Фэй, «Отношение в форме журнала о путешествии в королевства Тунис и Алжир для выкупа пленников», Париж, 1726. «Путешествие в Варварию для выкупа пленников в 1720 году, отцами-тринитариями», Лондон, 1735. Это перевод с французского. Брейтуэйт, «История революций в империи Марокко», Лондон, 1729. Она содержит журнал миссии Джона Рассела, эсквайра, от английского правительства для получения освобождения рабов в Марокко. Экспедиция была тщательно снаряжена. «Мавры, — говорит автор, — находят в изобилии все, кроме питья, но об этом англичане обычно заботятся сами; ибо, помимо стульев, столов, ножей, вилок, тарелок, столового белья и т. д., у нас было два или три мула, нагруженных вином, бренди, сахаром и утварью для пунша». — стр. 82.

[63] Роско, «Жизнь Сервантеса», стр. 43.

[64] Свидетельство иллюстративной записи: «Следующие товары, предназначенные в качестве подарка от его Величества дею Алжира для выкупа около ста английских пленников, недавно захваченных, были внесены в таможню, а именно: 20 кусков сукна, 2 куска парчи, 2 куска серебряной тафты, 1 кусок зеленого дамаста, 8 кусков голландского полотна, 16 кусков батиста, золотые репетирные часы, 4 серебряных аналогичных, 20 фунтов чая, 300 фунтов сахара-рафинада, 5 фузей, 5 пар пистолетов, письменный прибор, 2 часов и коробка игрушек». — «Джентльменский журнал», 1734, Т. IV, стр. 104.

[65] «Мемуары Авраама Брауна», рукопись.

[66] «Отношение семилетнего рабства»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 489.

[67] «История квакеров» Сьюэла, стр. 397.

[68] Био, «Об отмене древнего рабства на Западе», стр. 437.

[69] Хаэдо, «Диалог I о пленении»: «История Алжира», стр. 142-144.

[70] Роско, «Жизнь Сервантеса», стр. 50. См. его рассказ «Испанская англичанка».

[71] «Джентльменский журнал», Т. XVIII, стр. 413.

[72] Саутерн, «Орооноко», акт III, сц. 2. Неудивительно, что антирабовладельческий характер этой пьесы сделал ее непопулярной в Ливерпуле, в то время как процветающие купцы там были вовлечены в работорговлю.

[73] «Дон Кихот», ч. I, кн. IV, гл. 12.

[74] «Правдивое повествование о пленении Томаса Фелпса»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 500.

[75] Роско, «Жизнь Сервантеса», стр. 32, 310, 311. В том же духе Томас Фелпс говорит: «Я смотрел на свое положение как на отчаянное; мое заброшенное и томительное состояние жизни, без всякой надежды на искупление, казалось гораздо хуже, чем ужасы самой жестокой смерти». — «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 504.

[76] «Ежегодный регистр», 1763, Т. VI, стр. 60.]

[77] «Алжирская сделка».

[78] Роско, «Жизнь Сервантеса», стр. 31, 33, 308, 309. См. также Хаэдо, «История Алжира», стр. 185. Я ссылаюсь на Роско как на популярный авторитет. Его работа — не более чем компиляция из Наваррете и Сисмонди.

[79] Во время прочтения этой лекции преподобный Чарльз Т. Торри был заключенным в тюрьме штата Мэриленд, отбывая наказание за помощь беглым рабам.

[80] «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 888.

[81] «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 887, 888.

[82] «Пилигримы» Пёрчаса, Т. II, стр. 889-896.

[83] «Правдивое повествование о пленении Томаса Фелпса в Макинесе в Варварии и о его странном побеге в компании Эдмунда Бакстера и других»: «Путешествия» Осборна, Т. II, стр. 499-510.

[84] «История квакеров» Сьюэла, стр. 392-397.

[85] Бюсно, «История правления Мулея Исмаила», гл. VII, стр. 171.

[86] Бюсно, «История правления Мулея Исмаила», стр. 184.

[87] «Ежегодный регистр», Т. XV, стр. 130.]

[88] «Ежегодный регистр», Т. XIX, стр. 176.]

[89] Мортон, «Мемориал Новой Англии», стр. 62.

[90] «Журнал Уинтропа», Т. II, стр. 12.

[91] «Записи Первой церкви в Роксбери», рукопись.

[92] «Файлы по наследственным делам Мидлсекса», рукопись.

[93] Уильям Гилберт Артуру Бриджу, рукопись.

[94] Council Records, fol. 323. See Jackson v. Phillips, 14
Allen's Rep. 559.

[95] «Журнал главного судьи Сэмюэла Сьюэлла», рукопись.

[96] М. Ле Вейяр доктору Франклину, 9 октября 1785: «Франклин» Спаркса, Т. X, стр. 230.

[97] Boston Independent Chronicle, 28 апреля, 12 мая, 20 октября, 3 ноября, 17 ноября 1785 г.; 2 марта, 27 апреля 1786 г.

[98] Там же, 18 мая 1786 г. Sparks's Franklin, том IX, стр. 507.

[99] Boston Independent Chronicle, 16 октября 1788 г. History of the War between the United States and Tripoli, стр. 59, 60.

[100] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 62, 63. American Museum, 1790, часть II, том VIII, приложение IV, стр. 4, 5.

[101] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 52.

[102] Lyman's Diplomacy, том II, стр. 353, 354.

[103] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 64, 65. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 357, 358.

[104] Lyman's Diplomacy, том II, стр. 359, 360.

[105] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 69–71.

[106] Los Baños de Argel.

[107] Thoughts upon Slavery (1774), стр. 24.

[108] Short Account of Algiers (Филадельфия, 1794), стр. 18.

[109] Из Eagle Office, Ганновер, Нью-Гэмпшир, 1795 г.

[110] Гл. XXX. Том I, стр. 193.

[111] Гл. XXXII. Том I, стр. 213.

[112] Secret Journals of Congress, 1786, том IV, стр. 274–279.

[113] Brissot's Travels, письмо XXII. Том I, стр. 253.

[114] Annals of Congress, 1-й конгресс, 2-я сессия, том II, стлб. 1198.

[115] Sparks's Franklin, том II, стр. 517.

[116] В Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, на публичном празднестве 3 апреля 1795 г. в честь успехов Франции. — Boston Independent Chronicle, том XXVII, № 1469.

[117] Annals of Congress, 4-й конгресс, 1-я сессия, стлб. 11.

[118] United States Statutes at Large, Treaties, том VIII, стр. 133. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 362.

[119] Annals of Congress, 4-й конгресс, 2-я сессия, стлб. 1593.

[120] Lyman's Diplomacy, том II, стр. 381, примечание.

[121] Статья XI. — United States Statutes at Large, том VIII, стр. 154. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 380, 381.

[122] Статья VI. — United States Statutes at Large, том VIII, стр. 157. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 400. — Этот договор имеет две даты: август 1797 г. и март 1799 г. Уильям Итон и Джеймс Линдер Кэткарт были агентами Соединенных Штатов на последнюю дату.

[123] United States Statutes at Large, том VIII, стр. 100. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 350.

[124] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 80.

[125] Lyman's Diplomacy, том II, стр. 384.

[126] Miscellaneous Works of David Humphreys, стр. 75.

[127] Miscellaneous Works of David Humphreys, стр. 52, 53.

[128] United States Statutes at Large, том VIII, стр. 214. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 388.

[129] History of the War between the United States and Tripoli, стр. 88.

[130] Noah's Travels, стр. 69, 70.

[131] Там же, стр. 144. National Intelligencer, 7 марта 1815 г.

[132] United States Statutes at Large, том VIII, стр. 224. Lyman's Diplomacy, том II, стр. 376.

[133] Mackenzie's Life of Decatur, стр. 268.

[134] Mémoire sur la Nécessité et les Moyens de faire cesser les Pirateries des États Barbaresques. Получено, рассмотрено и принято в Париже в сентябре, в Турине 14 октября 1814 г., в Вене во время Конгресса. Автор: У. Сидни Смит. См. Quarterly Review, том XV, стр. 139, где это упоминается. Schoell, Histoire des Traités de Paix, том XI, стр. 402.

[135] Quarterly Review, том XV, стр. 145. Edinburgh Review, том XXVI, стр. 449, где упоминается «Письмо члену парламента о рабстве христиан в Алжире», автор Уолтер Крокер, эсквайр, Королевский военно-морской флот, Лондон, 1816 г. Schoell, Histoire des Traités de Paix, том XI, стр. 402.

[136] Edinburgh Review, том XXVI, стр. 451. Osler's Life of Exmouth, стр. 302. Mackenzie's Life of Decatur, стр. 261–263.

[137] Osler's Life of Exmouth, стр. 297.

[138] Osler's Life of Exmouth, стр. 303.

[139] Thurloe's State Papers, том III, стр. 390.

[140] Osler's Life of Exmouth, стр. 333.

[141] Там же, стр. 334, 335. Annual Register, 1816, том LVIII, стр. 97–105. Shaler's Sketches of Algiers, стр. 279–294.

[142] Osler's Life of Exmouth, стр. 340.

[143] Там же, стр. 342.

[144] Там же, стр. 432. Shaler's Sketches of Algiers, стр. 282.

[145] Purchas's Pilgrims, том II, стр. 1565.

[146] Braithwaite's Revolutions in Morocco, стр. 233.

[147] Haedo, Historia, стр. 139, 140. — Помимо уже приведенных примеров тягот белого рабства, кратко сошлюсь на следующие: Edinburgh Review, том XXVI, стр. 452–454; Quarterly Review, том XV, стр. 145; Life of General William Eaton, стр. 100; Noah's Travels, стр. 366, 367.

[148] Busnot, History of the Reign of Muley Ismael, гл. VI, стр. 164.

[149] Memoirs of Abraham Brown, рукопись.

[150] Biographie Universelle (Michaud): ст. «Винсент де Поль».

[151] Этот перевод заимствован из книги Сисмонди «Литература Южной Европы» в переводе Роско, том III, стр. 381. Существует письмо Джона Дантона, моряка, адресованное английскому Адмиралтейству в 1637 году, которое могло бы послужить основой для подобной сцены. «Ибо мой единственный сын, — пишет он, — ныне раб в Алжире, ему всего десять лет, и он, вероятно, потерян навсегда, без великой милости Божьей и снисхождения короля, которые, надеюсь, могут быть в некоторой степени получены». — A True Journal of the Sallee Fleet, with the Proceedings of the Voyage, опубликовано Джоном Дантоном, лондонским моряком, капитаном адмиральского корабля «Леопард»: Osborne's Voyages, том II, стр. 492.

[152] Life of General Eaton, стр. 154.

[153] Wilson's Travels, стр. 93. Noah's Travels, стр. 302. Shaler's Sketches of Algiers, стр. 77. Edinburgh Review, том XXXVIII, стр. 403. Quarterly Review, том XV, стр. 168.

[154] Sale's Koran, гл. XXIV, том II, стр. 194. — Право на выкуп признавалось индусскими законами (Halhed's Code, гл. VIII, § 2). Оно было неизвестно на Британских Антильских островах, пока там существовало рабство (Stephen on West India Slavery, том I, стр. 378). Оно также неизвестно в рабовладельческих штатах нашей страны.

[155] Sale's Koran, гл. LXXVI, том II, стр. 474, примечание.

[156] Haedo, Historia de Argel, стр. 122. Quarterly Review, том XV, стр. 169, 172. Shaler's Sketches of Algiers, стр. 77. Short Account of Algiers, стр. 22, 25. — По-видимому, предполагалось, что согласно Корану состояние рабства прекращается, когда сторона становится мусульманином (Penny Cyclopædia: ст. «Рабство»; Noah's Travels, стр. 302; Shaler's Sketches, стр. 60). На самом деле свобода обычно следовала за обращением, но я не нахожу в Коране никаких предписаний на этот счет.

[157] «De los peores que en Argel auia». — Haedo, Historia de Argel, стр. 85. Navarrete, Vida de Cervantes, стр. 361.

[158] Roscoe, Life of Cervantes, стр. 303, 304. Cervantes, Baños de Argel.

[159] Biographie Universelle (Michaud): ст. «Томас де Хесус». Digby's Broad Stone of Honor, Tancredus, § 9, стр. 181.

[160] Biographie Universelle: ст. «Винсент де Поль».

[161] Мемуары, рукопись.

[162] Braithwaite's Revolutions in Morocco, стр. 353.

[163] Keatinge's Travels, стр. 250. Quarterly Review, том XV, стр. 146. См. также Chénier's Present State of Morocco, том I, стр. 192, том II, стр. 369.

[164] Lempriere's Tour, стр. 290. См. также стр. 3, 147, 190, 279.

[165] Narrative of a Ten Years' Residence at Tripoli, стр. 241.

[166] Travels, стр. 368.

[167] Sketches of Algiers, стр. 77.

[168] Histoire d'Alger: Description de ce Royaume, etc., de ses Forces de Terre et de Mer, Mœurs et Costumes des Habitans, de Mores, des Arabes, des Juifs, des Chrétiens, de ses Lois, etc. (Париж, 1830), гл. XXVII.

[169] Стерн, «Сентиментальное путешествие»: «Паспорт: Отель в Париже».

[170] «Потерянный рай», книга XII, 64–71.

[171] Noah's Travels, стр. 248, 253. Quarterly Review, том XV, стр. 168. — Среди наложниц принца Марокко были две рабыни пятнадцати лет, одна англичанка, другая француженка (Lempriere's Tour, стр. 147). Судьба «некой миссис Шоу, ирландки», описана словами, едва ли достаточно вежливыми для цитирования. Она была увлечена в гарем Мулая Исмаила, который «заставил ее принять мавританскую веру; ...но вскоре после этого, почувствовав к ней неприязнь, он отдал ее солдату». — Braithwaite's Morocco, стр. 191.

[172] Braithwaite's Morocco, стр. 350. См. также Quarterly Review, том XV, стр. 168.

[173] Braithwaite, стр. 222.

[174] Там же, стр. 381.

[175] Law Reporter, июль 1846 г., том IX, стр. 98.

[176] Там же, стр. 99.

[177] Law Reporter, июль 1846 г., том IX, стр. 98.

[178] Revue Pénitentiare, 1844, стр. 421.

[179] Prisons and Prisoners, стр. 128.

[180] Восемнадцатый ежегодный отчет Общества тюремной дисциплины, стр. 96.

[181] Notes on the United States, том I, стр. 224.

[182] Восемнадцатый ежегодный отчет Общества тюремной дисциплины, стр. 95.

[183] Восемнадцатый ежегодный отчет Общества тюремной дисциплины, стр. 95, 96.

[184] Ежегодное собрание, 30 мая 1837 г.: Двенадцатый отчет.

[185] Июль 1830 г., том IV, стр. 28–63.

[186] Валерий Максим, кн. VIII, гл. 14.

[187] «Энеида», IV, 181–183.

[188] «Илиада», пер. Поупа, XII, 537–542.

[189] «Об обязанностях», кн. II, гл. 13.

[190] Дион Кассий, кн. XLIII, гл. 11.

[191] Саути, «Хроники Сида», примечание 53. — В переводе леди Шарлотты Гест этот отрывок несколько смягчен. «Мабиногион», том I, стр. 300.

[192] «Битва при Азенкуре», строфа 287.

[193] Сисмонди, «Литература Южной Европы», том IV, стр. 8–16.

[194] Narrative of the United States Exploring Expedition, том III, стр. 76, 80, 98.

[195] Данте, «Божественная комедия»: «Чистилище», песнь XI, 100–102.

[196] Цицерон, «О пределах блага и зла», кн. III, гл. 17.

[197] «Опыты», книга II, гл. 16: «О славе». Завещание сохранено в «Жизни Эпикура» Диогена Лаэртского, кн. X, гл. 10. См. также Цицерон, «О пределах блага и зла», кн. II, гл. 30, 31.

[198] Цицерон, «О пределах блага и зла», кн. III, гл. 17.

[199] «Этика», кн. II, гл. 7; кн. IV, гл. 3, 4.

[200] «В защиту Марцелла», 8.

[201] «Тускуланские беседы», кн. III, гл. 2.

[202] «В защиту Архия», 11.

[203] «В защиту Гая Рабирия», 10.

[204] «Письма к разным лицам», кн. V, 12. — Письмо к Лукцею, по-видимому, было любимым, так как является весьма примечательным произведением своего автора. Пиша Аттику, он говорит: «Valde bella est», и стремится заинтересовать его в том же деле (Ad Atticum, кн. IV, 6). Плиний, который искал славы у пера Тацита, но в более высоком духе, чем Цицерон, прямо заявляет, что не желает, чтобы тот хоть в малейшей степени погрешил против истины: «Quanquam non exigo ut excedas actæ rei modum. Nam nec historia debet egredi veritatem, et honeste factis veritas sufficit». — Plin. Epistolæ, кн. VII, 33.

[205] Письмо Х. А. Шультенсу, октябрь 1774 г.: «Жизнь» лорда Тинмута, стр. 126.

[206] Письмо К. Ревицкому, март 1771 г.: Там же, стр. 96.

[207] Мильтон, «Лисид», 70–72.

[208] «Nulla est ergo tanta humilitas, quæ dulcedine gloriæ non tangatur». — Val. Max., кн. VIII, гл. 14, § 5.

[209]

"Però se campi d 'esti luoghi bui,

E torni a riveder le belle stelle,

Quando ti gioverà dicere: l'fui,

Fa che di noi alla gente favelle."

«Ад», песнь XVI, 82–85.

[210] «Мысли», часть I, ст. V, разд. 2: «Суетность человека».

[211] Гораций, «Оды», IV, ix, 29, 30.

[212] «Virtutum omnium pretium in ipsis est. Non enim exercentur ad præmium; recte facti fecisse merces est». — Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», LXXXI, 17.

[213] Rex v. Wilkes, 4 Burrow's Reports, 2562.

[214] Мемуары: Miscellaneous Works, стр. 94.

[215] «Письмо благородному лорду»: Works, том VII, стр. 417.

[216] Письмо Джеймсу Г. Бирни: Works, том II, стр. 175.

[217] «Возвращенный рай», книга III, 71–80.

[218] «О страхе Божьем», песнь 2.

[219] Grahame, History of the United States, том IV, стр. 51, 52.

[220] «Солдат»: Works, том I, стр. 82.

[221] Симонид, apud Herod. Hist., кн. VIII, гл. 229.

[222] Блестящий писатель, который никогда не упускает случая превознести войну, признает параллель между солдатом и палачом; но он находит солдата настолько благородным, что тот облагораживает даже работу палача, когда его призывают ее исполнить. — Жозеф де Местр, «Санкт-петербургские вечера», том II, стр. 4–13.

[223] Лукан, «Фарсалия», кн. VII, 196.

[224] См. «Иллюстрации» в конце этой речи.

[225] Лукан, «Фарсалия», кн. I, 12.

[226] «Пантагрюэль», книга II, гл. 30.

[227] «L'art militaire, c'est à dire, l'art funeste d'apprendre aux hommes à s'exterminer les uns les autres». — Массийон, «Надгробная речь Людовику Великому».

[228] Уоллер, «Королеве Екатерине, в день Нового года, 1683 г.»

[229] Шиллер, «Колумб».

[230] Исход, XXXIII, 18, 19. — У языческих древних народов была поговорка, что помочь смертному — значит быть Богом для смертного, и это путь к вечной славе: «Deus est mortali juvare mortalem, et hæc ad æternam Gloriam via». — Плиний, «Естественная история», II, 7.

[231] «Об образовании»: Prose Works, том I, стр. 273.

[232] Biographie Universelle: ст. «Винсент де Поль».

[233] Howard's State of the Prisons, стр. 469.

[234] Clarkson's History of the Abolition of the African Slave-Trade, том I, стр. 171.

[235]

"Et fessum quoties mutat latus, intremere omnem

Murmure Trinacriam, et cœlum subtexere fumo."

«Энеида», III, 581, 582.

[236] Maritime International Law, том II, стр. 298.

[237] Commentaries on the Law of Nations, предисловие, стр. v.

[238] Maritime International Law, том II, стр. 441.

[239] Овидий, «Письма с Понта», кн. IV, письмо v, 43.

[240] Письмо Роберту Моррису, 12 апреля 1786 г.: Writings of Washington, под ред. Спаркса, том IX, стр. 159.

[241] Письмо Роберту Плезантсу, 18 января 1779 г.: Goodloe's Southern Platform, стр. 79.

[242] Annals of Congress, 1-й конгресс, 2-я сессия, 1198.

[243] Writings of Washington, под ред. Спаркса, том I, стр. 570.

[244] Гесиод, «Труды и дни», 109–201.

[245] Гораций, «Оды», III, vi, 45–48.

[246] «Основания новой науки об общей природе наций». Четвертая книга озаглавлена «О пути, который проходят нации»; пятая книга — «О возвращении человеческих дел при возрождении наций».

[247] Cataldo Jannelli, Cenni sulla Natura et Necessità della Scienza delle Cose et delle Storie Umane. Гл. 3, разд. 6.

[248] Лейбниц, Opera Omnia (изд. Дютена), том VI, стр. 309: Leibnitiana, ст. LXXIV. — «Ut semper certa serie progredi valeamus». Opera Philosophica, стр. 85, ст. XI, De Scientia Universali. — См. также «Теодицея», § 341.

[249] «Идеи к философии истории человечества», пер. Черчилля, книга XV, гл. 5, § 12.

[250] Декарт, «Рассуждение о методе», часть 6: Œuvres, том I, стр. 192, 193.

[251] Паскаль, «Мысли», часть I, ст. 1, «Об авторитете в вопросах философии»: Œuvres (изд. Боссю, 1779), том II.

[252] «Параллель между древними и современными в том, что касается искусств и наук».

[253] Фонтенель, «Рассуждение о древних и современных»: Œuvres, том II, стр. 249.

[254] «О последовательном прогрессе человеческого духа»: Œuvres (изд. Дэр), том II, стр. 697–611.

[255] «План двух рассуждений о всемирной истории»: Œuvres, том II, стр. 626–667.

[256] «Эскиз исторической картины прогресса человеческого духа».

[257] «Доклад, сделанный Национальному конвенту от имени Комитета общественного просвещения и т. д.»: Œuvres de Condorcet (изд. О'Коннора и Араго, Париж, 1847–49), том VI, стр. 3–5.

[258] Лукреций, «О природе вещей», кн. II, 78.

[259] «О достоинстве и приумножении наук», кн. I: Works, том IV, стр. 34.

[260] Существует проповедь д-ра Прайса, опубликованная в 1787 году, «О доказательствах будущего периода улучшения состояния человечества».

[261] «Путешествие на Гебриды»: Works (Оксфорд, 1825), том IX, стр. 98.

[262] «Рассуждение об изучении права природы и наций», стр. 34.

[263] Lyell's Principles of Geology (7-е изд.), том I, стр. 216. Lyell's Travels in North America, гл. 2. Юбилейная речь Хорнера за 1847 год перед Лондонским геологическим обществом, стр. 23–27. D'Archiac, Histoire des Progrès de la Géologie, том I, стр. 358.

[264] Предоставлено мне покойным профессором Г. Д. Роджерсом из конспектов его лекций.

[265] Campbell's Lives of the Lord Chancellors, том II, гл. 40, стр. 51.

[266] Essays of Basil Montagu, стр. 69.

[267] Aubrey's Letters and Lives, том II, стр. 383.

[268] The Grand Concern of England, 1673: Harleian Miscellany, том VIII, стр. 539, 540.

[269] Quarterly Review, том XXXI, стр. 361, 362. Иллюстрации этого духа можно множить бесконечно. Одна из них, ставшая известной миру благодаря «Истории» Маколея уже после произнесения этой речи, слишком примечательна, чтобы ее опустить. Еще в конце правления Карла II улицы Лондона с населением в полмиллиона человек не освещались по ночам и, как следствие, становились частым местом убийств и насилий, совершаемых под покровом темноты. Наконец, в 1685 году было предложено устанавливать фонарь в безлунные ночи у каждой десятой двери. Это предполагаемое улучшение было восторженно встречено и яростно атаковано. «Дело тьмы, — говорит Маколей, — не осталось без защиты. В ту эпоху были глупцы, которые противились введению так называемого нового света так же упорно, как глупцы в нашу эпоху противились введению вакцинации и железных дорог, так же упорно, как глупцы эпохи, предшествовавшей рассвету истории, несомненно, противились введению плуга и алфавитного письма». — «История Англии», том I, гл. 3.

[270] «О плуге»: Sermons, том I, стр. 65.

[271] Луи Блан, «История десяти лет», том V, гл. 10.

[272] Annals of Congress, 1-й конгресс, 2-я сессия, 1198.

[273] Speeches and Forensic Arguments, стр. 98.

[274] Мемуары, том III, стр. 262.

[275] Там же, стр. 263.

[276] «О долге повиновения гражданскому магистрату», стр. 38–40.

[277] Wirt's Life and Character of Patrick Henry, стр. 373, 374.

[278] Голоса, согласно официальным данным, распределились так: за Тейлора — 61 072, за Касса — 35 284, за Ван Бюрена — 38 133.

[279] Longfellow's Poets and Poetry of Europe, стр. 513.

[280] Кларендон, «История мятежа», книга VII, том IV, стр. 255.

[281] «Беседы о прогрессе и перспективах общества», том I, стр. 224.

[282] Достопочтенный Джеремайя Мейсон из Бостона — мистеру Самнеру.

[283] Лейбниц, Codex Juris Gentium Diplomaticus, Dissert. I, § 1: Opera (изд. Дютена), том IV, часть 3, стр. 287, 288. Фонтенель, «Похвала Лейбницу»: Œuvres, том V, стр. 456.

[284] «О применимости пацифистских принципов Нового Завета к поведению государств», стр. 10.

[285] «Принципы моральной и политической философии», книга VI, гл. 3.

[286] После произнесения этой речи Турция и Китай приняли наше право наций.

[287] «Право наций», предисловие.

[288] Robinson's, Chr., Admiralty Reports, том I, стр. 140.

[289] Heffter, Das Europäische Völkerrecht der Gegenwart, § 2.

[290] «Принципы моральной и политической философии», книга VI, гл. 12.

[291] «Принципы моральной и политической философии», книга VI, гл. 12.

[292] Cauchy, Du Duel considéré dans ses Origines, кн. I, вторая эпоха, гл. V, том I, стр. 91, 92.

[293] Du Cange, Dissertations sur l'Histoire de St. Louis, Diss. XXVII. (XXIX.): «О частных войнах».

[294] Кокс, «История Австрийского дома», гл. XIX и XXI.

[295] «Statuimus, juxta antiquum ecclesiasticæ observationis morem, ut quicumque tam impia et Christianæ paci inimica pugna alterum occiderit seu vulneribus debilem reddiderit, velut homicida nequissimus et latro cruentus, ab Ecclesiæ et omnium fidelium cœtu reddatur separatus» и т. д. — Канон XII, Валенсийский собор, цитируется по Cauchy, Du Duel, кн. I, первая эпоха, гл. III, том I, стр. 43, примечание.

[296] «Nunc agentes gratias, quod ea Romana justitia finiret, feritasque sua novitate incognitæ disciplinæ mitesceret, et solita armis decerni jure terminarentur». — Веллей Патеркул, кн. II, гл. 118.

[297] Робертсон, «История Карла V», том I, примечание 22.

[298] Widukindii, Res Gestæ Saxonicæ, кн. II, гл. 10: Monumenta Germaniæ Historica, под ред. Перца, Scriptorum, том III, стр. 440.

[299] Робертсон, «История Карла V», том I, примечание 22. — У дуэли есть своя литература, которую не обошел вниманием Брюне в своем «Manuel du Libraire», где под заголовком «Les Combats Singuliers», том VI, стлб. 1636–1638, Table Méthodique, 28717–28749, можно найти названия на различных языках, из которых я выбираю следующие: Joan. de Lignano, Tractatus do Bello, de Repressaliis, et de Duello, Павия, 1487; Tractatus de Duello, на лат. и исп., пор Д. Кастильо, Турин, 1525; Alciat, De Singulari Certamine, Лион, 1543. В развитии цивилизации как может литература о войне ожидать большего почета, чем литература о дуэли?

[300] Liutprandi Leges, кн. VI, гл. 65: Muratori, Rerum Italic. Script., том I, часть 2, стр. 74.

[301] «О духе законов», кн. XXVIII, гл. 23.

[302] «Комментарии», книга IV, гл. 33, том IV, стр. 418.

[303] Плавт говорит в «Эпидике» (акт III, сц. iv, 14, 15) о том, кто приобрел великие богатства «дуэльным искусством», имея в виду «искусство войны»:

"Arte duellica

Divitias magnas indeptum."

А Гораций в своих одах (кн. IV, ода xv, 4–9) приветствует век Августа как мирный, или «свободный от дуэлей», с закрытым храмом Януса:

"Tua, Cæsar, ætas

..... vacuum duellis

Janum Quirini clausit."

[304] «Философский словарь», ст. «Война».

[305] Матфей Парижский, Historia Major, стр. 274.

[306] Cauchy, Du Duel, кн. I, вторая эпоха, гл. III, том I, стр. 74.

[307] Платон, «Законы», книга X, гл. 13, 14.

[308] Документы Сената штата Массачусетс, 1848 г.: док. № 13, стр. 4, 5.

[309] Там же, док. № 15, стр. 23.

[310] Документы Палаты представителей штата Массачусетс, 1839 г.: док. № 6, стр. 14.

[311] Works, том VIII, стр. 494.

[312] American Almanac, 1849 г., стр. 162. Исполнительные документы Соединенных Штатов: 28-й конгресс, 1-я сессия, № 15, стр. 1018–19; 35-й конгресс, 1-я сессия, № 60, стр. 6, 7.

[313] Jay's War and Peace, стр. 13, примечание; и «Истинное величие наций», ante, том I, стр. 79.

[314] «Que l'on joigne à ces considérations des troupes toujours prêtes d'agir, mon épargne bien remplie, et la vivacité de mon caractère: c'étaient les raisons que j'avais de faire la guerre à Marie-Thérèse, reine de Bohême et d'Hongrie». Это подлинные слова Фридриха, намеренно написанные им в собственном отчете о войне. Вольтер, пересматривая работу, нечестно вычеркнул это важное признание, но сохранил копию, которая впоследствии появилась в его собственных мемуарах. Лорд Брум в своем очерке о Вольтере говорит, что «отрывок, таким образом стертый и таким образом сохраненный, чрезвычайно любопытен и по честности или наглости не имеет равных в истории воинов». — Brougham, Lives of Men of Letters, «Вольтер», стр. 59.

[315] Сэр Уильям Джонс, «Ода в подражание Алкею»: Works, том X, стр. 389.

[316] «Истинное величие наций», ante, том I, стр. 97 и след.

[317] King's Life of Locke, том I, стр. 99.

[318]

"Peuples, formez une sainte alliance,

Et donnez-vous la main."

«Священный союз народов».

[319] Барлоу, «Видение Колумба», книга IX, 432–438.

[320] «Локсли-холл».

[321] «Право наций», книга II, гл. 18, § 329.

[322] Акт о федеративной конституции Германии от 8 июня 1815 г., ст. XI, пар. 4: Archives Diplomatiques, том IV, стр. 15.

[323] «Энеида», кн. VI, 726, 727.

[324] «Perfectio gaudii est pax». — Аквинский, «Сумма теологии», Prima Secundæ, вопрос LXX, ст. III, заключение.

[325] «О подражании Христу», кн. II, гл. 3.

[326] «О праве войны и мира», кн. II, гл. 28, § 8.

[327] «Трактат о средствах сохранения мира с людьми»: Essais de Morale, том I, стр. 192–318. Этот небольшой трактат был напечатан в недавнем издании «Мыслей» Паскаля. Несмотря на эту великую компанию и похвалу Вольтера в его «Écrivains du Siècle de Louis XIV», читатель наших дней будет разочарован. См. Hallam, Introduction to the Literature of Europe, часть IV, гл. 4, том III, стр. 393.

[328] «Новый Киней, или Рассуждение о случаях и средствах установления всеобщего мира и свободы торговли во всем мире»: Париж, 1623 г. Копия, найденная в одном из парижских киосков, сейчас передо мной.

[329] Лейбниц. «Замечания о проекте вечного мира аббата де Сен-Пьера»: Opera (изд. Дютена), том V, стр. 56, 57.

[330] Кларксон, «Жизнь Уильяма Пенна», гл. VI, том II, стр. 82–85.

[331] «Гармонии природы»: Œuvres, том X, стр. 138. «Пожелания отшельника»: Там же, том XI, стр. 168.

[332] «Проект вечного мира». — Собрание сочинений Сен-Пьера в четырнадцати томах под названием «Œuvres de Politique» появилось в Амстердаме в середине прошлого века. Но это собрание не является полным; у меня есть несколько других томов. Брюне вводит его в свой Библиографический пантеон среди «современных реформаторов»; но отведенное место очень скудно по сравнению с его тезкой. Его работы с сочувствием описаны и проанализированы в томе, опубликованном после этой речи, под названием «Аббат де Сен-Пьер, его жизнь и его труды», автор Г. де Молинари.

[333] «Похвала Сен-Пьеру»: Œuvres, том XI, стр. 113. См. также Bescherelle, Dictionnaire National, под словом «Bienfaisance».

[334] «Характеры», «О личных достоинствах», том I, стр. 93.

[335] «Замечания о проекте вечного мира»; «Письмо аббату де С.-Пьеру»: Opera (изд. Дютена), том V, стр. 56–62.

[336] «Потерянный рай», книга VI, 29–37.

[337] «Nouvelle Biographie Générale» завершает заметку о нем так: «Заслужив прекрасное прозвище «ходатай за общественное благо», аббат де Сен-Пьер умер в 1743 году в возрасте восьмидесяти пяти лет».

[338] «Характеры», «О суверене», том I, стр. 332; «О суждениях», том II, стр. 57–59.

[339] «Извлечение из проекта вечного мира г-на аббата де Сен-Пьера».

[340] «Die Abgötterei unsers Philosophischen Jahrhunderts».

[341] «Widerlegung des Projects von Ewigen Frieden».

[342] «Философия права», §§ 321–340: Werke, том VIII, стр. 408–423.

[343] «Ewiger und Allgemeiner Friede nach der Entwurf Heinrichs IV».

[344] «Neues Staatsgebäude».

[345] «К вечному миру», 1795 г.; «Объявление о скором заключении трактата о вечном мире в философии», 1796 г.: Sämmtliche Werke, том VI, стр. 405–454, 487–498.

[346] «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане»: Sämmtliche Werke, том IV, стр. 141–157.

[347] «Метафизические начала учения о праве», §§ 53–61, «Международное право»: Sämmtliche Werke, том VII, стр. 141–157.

[348] «Основы естественного права»: «О международном праве»: Sämmtliche Werke, том III, стр. 369–382.

[349] «Ueber das Unvermeidliche Unrecht».

[350] На Парижском конгрессе мира 1849 года, состоявшемся после произнесения этой речи, под председательством Виктора Гюго и при активном участии Ричарда Кобдена, г-н Сурингер из Амстердама сослался на эту диссертацию и объявил о копии, которая была передана ему для представления Конгрессу сыном автора, Джоном де Валом, профессором юриспруденции в Лейдене. Моя собственная копия — ценный подарок от Элиху Берритта.

[351] Bentham's Works, часть VIII, стр. 537–554.

[352] Письмо Джозайе Куинси, 11 сентября 1783 г.; миссис Мэри Хьюсон, 27 января 1783 г.; Ричарду Прайсу, 6 февраля 1780 г.: Works, под ред. Спаркса, том X, стр. 11; IX, стр. 476; VIII, стр. 417.

[353] Franklin's Works, под ред. Спаркса, том V, стр. 122–124. Collections of Mass. Hist. Soc., том IV, стр. 79–85.

[354] Franklin's Works, под ред. Спаркса, том II, стр. 485, 486. Lyman's Diplomacy of the United States, том I, стр. 143–148.

[355] Письмо сэру Джону Синклеру, 23 марта 1798 г.: Transactions of the American Philosophical Society, том IV, стр. 320, 321.

[356] Рукописи Сэмюэля Адамса, принадлежащие историку Джорджу Бэнкрофту.

[357] Reports of Committees, 25-й конгресс, 2-я сессия, № 979.

[358] Документы Палаты представителей штата Массачусетс, сессия 1844 г., № 18.

[359] Congressional Globe, 30-й конгресс, 2-я сессия, 16 января 1849 г., стр. 267. См. также House Journal, 5 февраля, стр. 372.

[360] Будет замечено, что эта история заканчивается датой этой речи.

[361] Речь в Ньюберипорте, 4 июля 1837 г., стр. 56, 57.

[362] Лас Каз, «Мемориал Святой Елены», ноябрь 1816 г.

[363] Сэр Уильям Джонс, «Ода в подражание Алкею».

[364] Du Cange, Dissertations sur l'Histoire de Saint Louys par Jean Sire de Joinville, Diss. XXI. Там же: Petitot, Mémoires relatifs à l'Histoire de France, 1-я серия, том III, стр. 349. Sainte-Palaye, Mémoires sur l'Ancienne Chevalerie, часть III, том I, стр. 225. Та же попытка братства появляется в «Лока-Ленна, или Спор Лока», процитированной сэром Вальтером Скоттом в его примечаниях к метрическому роману «Сэр Тристрем», стр. 350:

"Father of Slaughter, Odin, say,

Remember'st not the former day,

When in the ruddy goblet stood,

For mutual drink, our blended blood?"

[365] «История Англии», книга IV: Prose Works (изд. Симмонса), том IV, стр. 158.

Transcriber's Notes.

The punctuation and spelling are as in the original publication with
the exception of some minor errors and the following:

Строка 1308: inhabiants теперь inhabitants. Строка 5931: pen теперь peu. Строка 11490: candidades теперь candidates. Строка 14496: bibiographical теперь bibliographical. Строка 15668: fufilled теперь fulfilled.

Страницы 154 и 324 были пронумерованными пустыми страницами.

 The Project Gutenberg eBook of Charles Sumner; his complete works, Volume 2 (of 20), by Charles Sumner.