ХАРАКТЕР

Сэмюэл Смайлс

 Contents

 CHAPTER I.

 INFLUENCE OF CHARACTER.

 CHAPTER II.

 HOME POWER.

 CHAPTER III.

 COMPANIONSHIP AND EXAMPLES

 CHAPTER IV.

 WORK.

 CHAPTER V.

 COURAGE.

 CHAPTER VI.

 SELF-CONTROL.

 CHAPTER VII.

 DUTY—TRUTHFULNESS.

 CHAPTER VIII.

 TEMPER.

 CHAPTER IX.

 MANNER—ART.

 CHAPTER X.

 COMPANIONSHIP OF BOOKS.

 CHAPTER XI.

 COMPANIONSHIP IN MARRIAGE.

 CHAPTER XII.    

 THE DISCIPLINE OF EXPERIENCE.

 FOOTNOTES.

   

ГЛАВА I. ВЛИЯНИЕ ХАРАКТЕРА.

«Если человек не возвысится над самим собой, то как же жалок он» — ДАНИЭЛЬ. «Характер — это нравственный порядок, видимый сквозь призму индивидуальной природы... Люди с характером — это совесть общества, к которому они принадлежат» — ЭМЕРСОН. «Процветание страны зависит не от изобилия ее доходов, не от прочности ее укреплений и не от красоты ее общественных зданий; оно заключается в количестве ее просвещенных граждан, в ее людях, обладающих образованием, знаниями и характером; именно здесь кроются ее истинный интерес, ее главная сила, ее подлинное могущество» — МАРТИН ЛЮТЕР.

Характер — одна из величайших движущих сил в мире. В своих благороднейших проявлениях он олицетворяет человеческую природу в ее высших формах, ибо показывает человека с лучшей стороны.

Люди подлинного превосходства, на любом жизненном поприще — люди трудолюбивые, честные, принципиальные, обладающие истинной прямотой намерений — вызывают у человечества непроизвольное почтение. Естественно верить таким людям, доверять им и подражать им. Все доброе в мире держится на них, и без их присутствия мир не стоил бы того, чтобы в нем жить.

Хотя гениальность всегда вызывает восхищение, именно характер в большей степени обеспечивает уважение. Первое — это скорее продукт силы ума, второе — силы сердца; и в конечном счете именно сердце правит жизнью. Люди гениальные относятся к обществу как его интеллект, а люди с характером — как его совесть; и если первыми восхищаются, то за вторыми следуют.

Великие люди — это всегда исключительные люди; да и само величие лишь относительно. В самом деле, возможности большинства людей в жизни настолько ограничены, что очень немногие имеют шанс стать великими. Но каждый человек может исполнять свою роль честно, достойно и в меру своих способностей. Он может использовать свои дарования, а не злоупотреблять ими. Он может стремиться взять от жизни лучшее. Он может быть верным, справедливым, честным и надежным даже в мелочах. Одним словом, он может исполнять свой Долг в той сфере, в которую его поставило Провидение.

Как бы обыденно это ни казалось, исполнение своего Долга воплощает высший идеал жизни и характера. В этом может не быть ничего героического; но обычный удел людей не героичен. И хотя неизменное чувство Долга поддерживает человека в его самых высоких устремлениях, оно в равной степени помогает ему и в ведении обычных дел повседневного существования. Жизнь человека «сосредоточена в сфере повседневных обязанностей». Самые влиятельные из всех добродетелей — те, что наиболее востребованы в повседневном обиходе. Они лучше всего носятся и дольше всего служат. Сверхтонкие добродетели, которые выше уровня обычных людей, могут стать лишь источниками искушения и опасности. Берк справедливо заметил, что «человеческая система, основанная на героических добродетелях, непременно будет иметь надстройку из слабости или порочности».

Когда доктор Эббот, впоследствии архиепископ Кентерберийский, описывал характер своего покойного друга Томаса Сэквилла, он останавливался не на его заслугах как государственного деятеля или его гениальности как поэта, а на его добродетелях как человека в отношении к обычным жизненным обязанностям. «Сколько редких качеств было в нем! — говорил он. — Кто был более любящим мужем? Кто более добрым отцом? Кто более преданным другом? Кто более умеренным к врагу? Кто более верен своему слову?» Действительно, мы всегда можем лучше понять и оценить истинный характер человека по тому, как он ведет себя с теми, кто наиболее близок ему, и по тому, как он справляется с кажущимися обыденными деталями повседневного долга, чем по его публичным выступлениям в качестве автора, оратора или государственного деятеля.

В то же время, хотя Долг по большей части относится к ведению дел в обычной жизни обычными людьми, он также является поддерживающей силой для людей самого высокого уровня характера. У них может не быть ни денег, ни собственности, ни образования, ни власти; и все же они могут быть сильны сердцем и богаты духом — честны, правдивы, исполнительны. И всякий, кто стремится верно исполнять свой долг, выполняет предназначение, для которого был создан, и созидает в себе принципы мужественного характера. Есть много людей, о которых можно сказать, что у них нет в мире иного достояния, кроме их характера, и все же они стоят на нем так же твердо, как любой коронованный монарх.

Интеллектуальная культура не имеет обязательной связи с чистотой или превосходством характера. В Новом Завете постоянно звучат призывы к сердцу человека и к «духу, в котором мы пребываем», тогда как упоминания об интеллекте встречаются крайне редко. «Горсть доброй жизни, — говорит Джордж Герберт, — стоит целого бушеля знаний». Не то чтобы знания следовало презирать, но они должны сочетаться с добротой. Интеллектуальные способности иногда сочетаются с самым низким моральным обликом, с рабской покорностью перед сильными мира сего и высокомерием по отношению к людям низкого звания. Человек может быть искушен в искусстве, литературе и науке, и все же в честности, добродетели, правдивости и духе долга стоять ниже многих бедных и неграмотных крестьян.

«Вы настаиваете, — писал Пертес другу, — на уважении к ученым людям. Я говорю: аминь! Но в то же время не забывайте, что широта ума, глубина мысли, понимание возвышенного, знание мира, деликатность манер, такт и энергия в действиях, любовь к истине, честность и любезность — все это может отсутствовать у человека, который при этом может быть очень ученым».

Когда кто-то в присутствии сэра Вальтера Скотта заметил о ценности литературных талантов и достижений, как будто они превыше всего достойны уважения и почета, он заметил: «Боже упаси! Каким жалким был бы этот мир, если бы это было истинным учением! Я прочитал достаточно книг, наблюдал и беседовал с достаточным количеством выдающихся и блестяще образованных умов в свое время; но уверяю вас, я слышал более высокие чувства из уст бедных НЕОБРАЗОВАННЫХ мужчин и женщин, когда они проявляли дух сурового, но кроткого героизма среди трудностей и невзгод или высказывали свои простые мысли об обстоятельствах в судьбе друзей и соседей, чем когда-либо встречал вне Библии. Мы никогда не научимся чувствовать и уважать наше истинное призвание и предназначение, если не приучим себя считать все остальное лунным светом по сравнению с воспитанием сердца».

Еще меньше богатство имеет какую-либо необходимую связь с возвышенностью характера. Напротив, гораздо чаще оно является причиной его разложения и деградации. Богатство и разложение, роскошь и порок имеют очень тесные связи друг с другом. Богатство в руках людей со слабыми целями, недостаточным самоконтролем или плохо управляемыми страстями — лишь искушение и ловушка, источник, возможно, бесконечного вреда для них самих, а часто и для других.

Напротив, состояние сравнительной бедности совместимо с характером в его высшей форме. Человек может обладать лишь своим трудолюбием, бережливостью, честностью, и все же занимать высокое место в ряду истинно достойных людей. Совет, который дал ему отец Бернса, был лучшим:

«Он велел мне вести себя по-мужски, даже если у меня нет ни гроша, ибо без честного мужественного сердца никто не достоин уважения».

Один из самых чистых и благородных людей, которых знал автор, был рабочим в северном графстве, который достойно воспитал свою семью на доход, никогда не превышавший десяти шиллингов в неделю. Хотя он обладал лишь зачатками обычного образования, полученного в обычной приходской школе, он был человеком, полным мудрости и вдумчивости. Его библиотека состояла из Библии, «Флейвела» и «Бостона» — книг, о которых, за исключением первой, вероятно, мало кто из читателей когда-либо слышал. Этот добрый человек мог бы послужить моделью для портрета известного «Странника» Вордсворта. Прожив свою скромную жизнь в труде и молитве и наконец отойдя к покою, он оставил после себя репутацию человека практической мудрости, подлинной доброты и готовности помочь в любом добром деле, которой могли бы позавидовать более великие и богатые люди.

Когда Лютер умер, он оставил после себя, как указано в его завещании, «никаких наличных денег, никаких сокровищ в монетах любого рода». В один из периодов жизни он был настолько беден, что был вынужден зарабатывать на хлеб токарным делом, садоводством и изготовлением часов. И все же, в то самое время, когда он работал руками, он формировал характер своей страны; и он был морально сильнее и несравненно более почитаем и любим, чем все князья Германии.

Характер — это собственность. Это благороднейшее из владений. Это капитал, вложенный во всеобщую добрую волю и уважение людей; и те, кто инвестирует в него — хотя они, возможно, и не станут богатыми земными благами, — найдут свою награду в уважении и репутации, честно и достойно завоеванных. И правильно, что в жизни хорошие качества должны иметь значение — что трудолюбие, добродетель и доброта должны цениться выше всего — и что действительно лучшие люди должны быть впереди.

Простая честность намерений человека многого стоит в жизни, если она основана на справедливой оценке самого себя и твердом подчинении правилу, которое он знает и чувствует как верное. Она держит человека прямо, дает ему силу и поддержку и формирует главную пружину энергичных действий. «Никто, — сказал однажды сэр Бенджамин Рудьярд, — не обязан быть богатым или великим — нет, даже мудрым; но каждый обязан быть честным».

Но цель, помимо того, что она должна быть честной, должна быть вдохновлена здравыми принципами и преследоваться с неизменной приверженностью истине, честности и прямоте. Без принципов человек подобен кораблю без руля и компаса, предоставленному дрейфовать туда-сюда с каждым дуновением ветра. Он подобен тому, у кого нет закона, правила, порядка или управления. «Нравственные принципы, — говорит Юм, — социальны и универсальны. Они образуют, в некотором роде, ПАРТИЮ человечества против порока и беспорядка, его общего врага».

Эпиктет однажды принял визит некоего великолепного оратора, направлявшегося в Рим по судебному делу, который хотел узнать от стоика кое-что о его философии. Эпиктет принял гостя прохладно, не веря в его искренность. «Вы будете только критиковать мой стиль, — сказал он, — не желая на самом деле изучать принципы». — «Ну, но, — сказал оратор, — если я буду заниматься такими вещами, я стану просто нищим, как вы, без серебра, экипажа или земли». — «Мне НЕ НУЖНЫ такие вещи, — ответил Эпиктет, — и, кроме того, вы беднее меня, в конце концов. Покровитель или нет, что мне до того? Вы ЗАБОТИТЕСЬ об этом. Я богаче вас. Меня не волнует, что думает обо мне Цезарь. Я никому не льщу. Это то, что у меня есть вместо вашего золотого и серебряного сервиза. У вас есть серебряные сосуды, но глиняные доводы, принципы, аппетиты. Мой разум — мое королевство, и он доставляет мне обильное и счастливое занятие вместо вашего беспокойного безделья. Все ваши владения кажутся вам малыми; мои кажутся мне великими. Ваше желание ненасытно — мое удовлетворено».

Талант отнюдь не редок в мире; как и гениальность. Но можно ли доверять таланту? — можно ли гению? Не иначе, как если они основаны на правдивости — на искренности. Именно это качество больше, чем любое другое, вызывает уважение и обеспечивает доверие других. Правдивость лежит в основе всех личных достоинств. Она проявляется в поведении. Это прямота — истина в действии, и она сияет в каждом слове и поступке. Она означает надежность и убеждает других людей в том, что на человека можно положиться. И человек уже имеет значение в мире, когда известно, что на него можно положиться, — что когда он говорит, что знает что-то, он действительно это знает, — что когда он говорит, что сделает что-то, он может это сделать и делает. Таким образом, надежность становится пропуском к всеобщему уважению и доверию человечества.

В делах жизни или бизнеса важен не столько интеллект, сколько характер, — не столько ум, сколько сердце, — не столько гениальность, сколько самоконтроль, терпение и дисциплина, регулируемые суждением. Поэтому нет лучшего обеспечения для использования в частной или общественной жизни, чем изрядная доля обычного здравого смысла, направляемого прямотой. Здравый смысл, дисциплинированный опытом и вдохновленный добротой, приводит к практической мудрости. Действительно, доброта в некоторой мере подразумевает мудрость — высшую мудрость — союз земного с духовным. «Соответствия мудрости и доброты, — говорит сэр Генри Тейлор, — многообразны; и то, что они будут сопровождать друг друга, следует заключить не только потому, что мудрость людей делает их добрыми, но и потому, что их доброта делает их мудрыми».

Именно из-за этой контролирующей силы характера в жизни мы часто видим, как люди проявляют влияние, по-видимому, совершенно несоразмерное их интеллектуальным дарованиям. Они, кажется, действуют посредством какой-то скрытой силы, какого-то резервного запаса, который действует тайно, одним своим присутствием. Как сказал Берк о могущественном дворянине прошлого века, «его добродетели были его средствами». Секрет в том, что цели таких людей ощущаются как чистые и благородные, и они воздействуют на других с принудительной силой.

Хотя репутация людей с подлинным характером может расти медленно, их истинные качества не могут быть полностью скрыты. Их могут неверно представлять одни и неправильно понимать другие; несчастья и невзгоды могут на время настичь их, но с терпением и выдержкой они в конечном итоге вызовут уважение и завоюют доверие, которого они действительно заслуживают.

О Шеридане говорили, что если бы он обладал надежностью характера, он мог бы править миром; тогда как из-за ее отсутствия его блестящие дарования были сравнительно бесполезны. Он ослеплял и развлекал, но не имел веса или влияния в жизни или политике. Даже бедный пантомимист из Друри-Лейн чувствовал себя его превосходящим. Так, когда Дельпини однажды потребовал у управляющего задолженность по зарплате, Шеридан резко упрекнул его, сказав, что он забыл свое место. «Нет, право, месье Шеридан, я не забыл, — парировал Дельпини, — я прекрасно знаю разницу между нами. По рождению, происхождению и образованию вы выше меня; но в жизни, характере и поведении я выше вас».

В отличие от Шеридана, Берк, его соотечественник, был великим человеком с характером. Ему было тридцать пять, прежде чем он получил место в парламенте, но он нашел время, чтобы глубоко высечь свое имя в политической истории Англии. Он был человеком великих дарований и выдающейся силы характера. И все же у него была слабость, которая оказалась серьезным дефектом, — это была его несдержанность; его гений был принесен в жертву его раздражительности. И без этого, казалось бы, второстепенного дара самообладания самые блестящие дарования могут быть сравнительно бесполезны для их обладателя.

Характер формируется множеством мелких обстоятельств, более или менее находящихся под регулированием и контролем индивида. Ни дня не проходит без дисциплины, будь то во благо или во зло. Нет акта, каким бы тривиальным он ни был, который не имел бы шлейфа последствий, как нет волоска, каким бы малым он ни был, который не отбрасывал бы тени. Это было мудрое изречение матери миссис Шиммельпеннинк — никогда не уступать тому, что мало; иначе этим малым, как бы вы его ни презирали, вы будете практически управляемы.

Каждое действие, каждая мысль, каждое чувство вносят свой вклад в воспитание темперамента, привычек и понимания; и оказывают неизбежное влияние на все акты нашей будущей жизни. Таким образом, характер претерпевает постоянные изменения, к лучшему или к худшему — либо возвышаясь, с одной стороны, либо деградируя, с другой. «Нет ни одной ошибки или глупости в моей жизни, — говорит мистер Рескин, — которая не восставала бы против меня, не отнимала бы мою радость и не сокращала бы мою силу обладания, видения, понимания. И каждое прошлое усилие моей жизни, каждый проблеск правоты или добра в ней со мной сейчас, чтобы помочь мне в постижении этого искусства и его видения».

Механический закон, что действие и противодействие равны, верен и в морали. Добрые дела действуют и реагируют на тех, кто их совершает; так же и злые. Мало того: они производят подобные эффекты, посредством влияния примера, на тех, кто является их объектом. Но человек не столько создание, сколько творец обстоятельств: и, упражняя свою свободную волю, он может направлять свои действия так, чтобы они приносили добро, а не зло. «Ничто не может причинить мне вреда, кроме меня самого, — сказал святой Бернард, — вред, который я терплю, я ношу с собой; и я никогда не бываю настоящим страдальцем, кроме как по собственной вине».

Лучший тип характера, однако, не может быть сформирован без усилий. Требуется упражнение постоянной самобдительности, самодисциплины и самоконтроля. Может быть много колебаний, спотыканий и временных поражений; многообразные трудности и искушения, с которыми нужно бороться и которые нужно преодолевать; но если дух силен, а сердце прямо, никому не нужно отчаиваться в конечном успехе. Само усилие продвигаться — достичь более высокого стандарта характера, чем тот, которого мы достигли, — вдохновляет и бодрит; и даже если мы не дотянемся до него, мы не можем не улучшиться от каждого честного усилия, сделанного в восходящем направлении.

И со светом великих примеров, которые направляют нас, — представителей человечества в его лучших формах, — каждый не только оправдан, но и обязан по долгу стремиться к достижению высочайшего стандарта характера: не стать богатейшим в средствах, но в духе; не величайшим в мирском положении, но в истинной чести; не самым интеллектуальным, но самым добродетельным; не самым могущественным и влиятельным, но самым правдивым, прямодушным и честным.

Было очень характерно для покойного принца-консорта — человека самого чистого ума, который мощно впечатлял и влиял на других одной лишь силой своей собственной благожелательной натуры, — при составлении условий ежегодной премии, присуждаемой Ее Величеством в Веллингтон-колледже, определить, что она должна быть присуждена не самому умному мальчику, не самому начитанному мальчику, не самому аккуратному, прилежному и благоразумному мальчику, — но самому благородному мальчику, мальчику, который подает больше всего надежд стать великодушным, высокомотивированным человеком.

Характер проявляет себя в поведении, направляемом и вдохновляемом принципами, честностью и практической мудростью. В своей высшей форме это индивидуальная воля, действующая энергично под влиянием религии, морали и разума. Он выбирает свой путь обдуманно и следует ему неуклонно; ценя долг выше репутации, а одобрение совести больше, чем похвалу мира. Уважая личность других, он сохраняет свою собственную индивидуальность и независимость; и имеет мужество быть морально честным, даже если это непопулярно, спокойно доверяя времени и опыту для признания.

Хотя сила примера всегда будет оказывать большое влияние на формирование характера, самозарождающаяся и поддерживающая сила собственного духа должна быть главной опорой. Только это может поддержать жизнь и дать индивидуальную независимость и энергию. «Если человек не может возвысить себя над самим собой, — сказал Даниэль, поэт елизаветинской эпохи, — как жалок человек!» Без определенной степени практической эффективной силы — состоящей из воли, которая является корнем, и мудрости, которая является стеблем характера, — жизнь будет неопределенной и бесцельной — подобно массе стоячей воды, вместо бегущего потока, выполняющего полезную работу и приводящего в движение механизмы района.

Когда элементы характера приводятся в действие решительной волей и, вдохновленный высокой целью, человек вступает на путь долга и мужественно продолжает его, какой бы ценой для мирских интересов это ни обходилось, можно сказать, что он приближается к вершине своего бытия. Он тогда проявляет характер в его самой бесстрашной форме и воплощает высшую идею мужественности. Поступки такого человека повторяются в жизни и действиях других. Сами его слова живут и становятся действиями. Так каждое слово Лютера звучало по всей Германии, как труба. Как сказал о нем Рихтер: «Его слова были полубитвами». И так жизнь Лютера перелилась в жизнь его страны и до сих пор живет в характере современной Германии.

С другой стороны, энергия без честности и души, полной добра, может лишь представлять воплощенный принцип зла. Новалис в своих «Мыслях о морали» отмечает, что идеал морального совершенства не имеет более опасного соперника, с которым нужно бороться, чем идеал величайшей силы и самой энергичной жизни, максимум варвара, которому нужно лишь должное смешение гордости, амбиций и эгоизма, чтобы быть идеалом дьявола. Среди людей такого склада встречаются величайшие бичи и опустошители мира — те избранные негодяи, которым Провидение в своих непостижимых замыслах позволяет выполнить свою миссию разрушения на земле.

Совсем другое дело — человек энергичного характера, вдохновленный благородным духом, чьи действия управляются прямотой, а законом жизни которого является долг. Он справедлив и прямодушен — в своих деловых отношениях, в своих общественных действиях и в своей семейной жизни, — справедливость столь же необходима в управлении домом, как и нацией. Он будет честен во всем — в своих словах и в своей работе. Он будет великодушен и милосерден к своим противникам, а также к тем, кто слабее его. О Шеридане, который, при всей своей нерасчетливости, был великодушен и никогда не причинял боли, было справедливо сказано, что:

«Его остроумие в бою, столь же нежное, сколь и яркое, никогда не оставляло пятна на его клинке».

Таким же был характер Фокса, который вызывал привязанность и служение других своей неизменной сердечностью и сочувствием. Он был человеком, которого всегда можно было легче всего задеть за живое со стороны его чести. Так, рассказывают историю о том, как торговец однажды пришел к нему за оплатой векселя, который он предъявил. Фокс в это время был занят подсчетом золота. Торговец попросил заплатить ему из денег перед ним. «Нет, — сказал Фокс, — я должен эти деньги Шеридану; это долг чести; если бы со мной что-то случилось, ему нечего было бы предъявить». — «Тогда, — сказал торговец, — я превращаю МОЙ долг в долг чести», — и он разорвал вексель. Фокс был побежден этим поступком: он поблагодарил человека за доверие и заплатил ему, сказав: «Тогда Шеридан должен подождать; ваш долг более старый».

Человек с характером добросовестен. Он вкладывает свою совесть в свою работу, в свои слова, в каждое свое действие. Когда Кромвель просил у парламента солдат вместо разложившихся слуг и трактирщиков, которые наполняли армию Содружества, он требовал, чтобы это были люди, «которые имели совесть в том, что они делали»; и такими были люди, из которых состоял его знаменитый полк «Железнобоких».

Человек с характером также благоговеен. Обладание этим качеством отмечает самый благородный и высокий тип мужественности и женственности: благоговение перед вещами, освященными почтением поколений, — перед высокими объектами, чистыми мыслями и благородными целями, — перед великими людьми прошлых времен и высокомысленными тружениками среди наших современников. Благоговение одинаково необходимо для счастья индивидов, семей и наций. Без него не может быть доверия, веры, уверенности ни в человеке, ни в Боге — ни социального мира, ни социального прогресса. Ибо благоговение — это лишь другое слово для религии, которая связывает людей друг с другом и всех с Богом.

«Человек благородного духа, — говорит сэр Томас Овербери, — превращает все события в опыт, между которым и его разумом существует брак, а плодом являются его действия. Он движется по привязанности, а не ради привязанности; он любит славу, презирает позор и правит и повинуется с одним выражением лица, ибо это исходит из одного соображения. Зная, что разум — не праздный дар природы, он является рулевым своей собственной судьбы. Истина — его богиня, и он трудится, чтобы обрести ее, а не чтобы выглядеть как она. Для общества людей он — солнце, чья ясность направляет их шаги в регулярном движении. Он — друг мудрого человека, пример безразличного, лекарство для порочного. Таким образом, время уходит не от него, а вместе с ним, и он чувствует возраст больше по силе своей души, чем по слабости своего тела. Таким образом, он не чувствует боли, но почитает все такие вещи как друзей, которые стремятся спилить его оковы и помочь ему выбраться из тюрьмы».

Энергия воли — самозарождающаяся сила — это душа каждого великого характера. Где она есть, там жизнь; где ее нет, там слабость, беспомощность и уныние. «Сильный человек и водопад, — гласит пословица, — прокладывают свой собственный путь». Энергичный лидер благородного духа не только выигрывает путь для себя, но и увлекает за собой других. Каждый его поступок имеет личное значение, указывая на энергию, независимость и уверенность в себе, и бессознательно вызывает уважение, восхищение и почтение. Такая бесстрашность характера была присуща Лютеру, Кромвелю, Вашингтону, Питту, Веллингтону и всем великим лидерам людей.

«Я убежден, — сказал мистер Гладстон, описывая качества покойного лорда Пальмерстона в Палате общин вскоре после его смерти, — я убежден, что именно сила воли, чувство долга и решимость не сдаваться позволили ему стать образцом для всех нас, кто еще остается и следует за ним, слабыми и неровными шагами, в исполнении наших обязанностей; именно та сила воли, которая, по сути, не столько боролась с немощами старости, сколько фактически отталкивала их и держала на расстоянии. И есть еще одно качество, по крайней мере, которое можно заметить без малейшего риска вызвать в чьей-либо груди болезненное чувство. Оно заключается в том, что лорд Пальмерстон обладал натурой, неспособной терпеть гнев или какое-либо чувство ярости. Эта свобода от гневного чувства была не результатом болезненных усилий, а спонтанным плодом ума. Это был благородный дар его первоначальной натуры — дар, который больше всего было приятно наблюдать, приятно также помнить в связи с тем, кто покинул нас и с кем мы больше не имеем дела, кроме как пытаясь извлечь пользу из его примера, где бы он ни мог привести нас на путь долга и правоты, и воздавая ему те дань восхищения и привязанности, которых он заслуживает от нас».

Великий лидер притягивает к себе людей родственного характера, притягивая их к себе, как магнит притягивает железо. Так, сэр Джон Мур рано выделил трех братьев Нейпир из толпы офицеров, которыми он был окружен, и они, со своей стороны, отплатили ему страстным восхищением. Они были очарованы его учтивостью, его храбростью и его возвышенным бескорыстием; и он стал моделью, которой они решили подражать и, если возможно, превзойти. «Влияние Мура, — говорит биограф сэра Уильяма Нейпира, — имело значительный эффект в формировании и созревании их характеров; и это немалая слава — быть героем для этих трех людей, в то время как его раннее открытие их умственных и моральных качеств является доказательством собственной проницательности и суждения о характере Мура».

В каждом примере энергичного поведения есть заразительность. Храбрый человек — это вдохновение для слабых, и он заставляет их, так сказать, следовать за собой. Так Нейпир рассказывает, что в бою при Вера, когда испанский центр был прорван и в бегстве, молодой офицер по имени Хэвлок выскочил вперед и, размахивая шляпой, призвал испанцев в поле зрения следовать за ним. Пришпорив свою лошадь, он перепрыгнул через заграждение, которое защищало французский фронт, и бросился прямо на них. Испанцы были электризованы; в одно мгновение они бросились за ним, приветствуя «EL CHICO BLANCO!» [светлый мальчик], и одним ударом они прорвали французов и отправили их в бегство с холма.

И так же в обычной жизни. Добрые и великие увлекают других за собой; они облегчают и возвышают всех, кто находится в пределах их влияния. Они подобны стольким живым центрам благотворной деятельности. Пусть человек энергичного и прямого характера будет назначен на должность, требующую доверия и власти, и все, кто служит под его началом, становятся, так сказать, сознающими увеличение силы. Когда Чатем был назначен министром, его личное влияние сразу же ощущалось во всех разветвлениях ведомства. Каждый матрос, который служил под началом Нельсона и знал, что он командует, разделял вдохновение героя.

Когда Вашингтон согласился стать главнокомандующим, возникло ощущение, что сила американских войск более чем удвоилась. Много лет спустя, в 1798 году, когда Вашингтон, постаревший, отошел от общественной жизни и жил в уединении в Маунт-Верноне, и когда казалось вероятным, что Франция объявит войну Соединенным Штатам, президент Адамс написал ему: «Нам нужно ваше имя, если вы позволите нам использовать его; в нем будет больше эффективности, чем во многих армиях». Таково было уважение, в котором великий характер и выдающиеся способности великого президента держались его соотечественниками!

Историк Пиренейской войны рассказывает случай, иллюстрирующий личное влияние, оказываемое великим полководцем на своих последователей. Британская армия лежала при Саурорене, перед которым Сульт наступал, готовый атаковать в полную силу. Веллингтон отсутствовал, и его прибытия с нетерпением ждали. Внезапно одинокий всадник был замечен скачущим вверх по горе в одиночку. Это был герцог, собирающийся присоединиться к своим войскам. Один из португальских батальонов Кэмпбелла первым заметил его и поднял радостный крик; затем пронзительный шум, подхваченный следующим полком, вскоре усилился, когда он пробежал вдоль линии в тот ужасающий крик, который британский солдат привык издавать на краю битвы и который ни один враг никогда не слышал без волнения. Внезапно он остановился в заметной точке, ибо хотел, чтобы обе армии знали, что он там, и двойной шпион, который присутствовал, указал на Сульта, который был так близко, что его черты можно было различить. Внимательно Веллингтон устремил глаза на этого грозного человека и, как будто говоря сам с собой, сказал: «Вон там великий полководец; но он осторожен и отложит свою атаку, чтобы выяснить причину этих возгласов; это даст время для прибытия Шестой дивизии, и я побью его» — что он и сделал.

В некоторых случаях личный характер действует посредством своего рода талисманного влияния, как если бы определенные люди были органами своего рода сверхъестественной силы. «Если я только топну ногой в Италии, — сказал Помпей, — появится армия». По голосу Петра Пустынника, как описано историком, «Европа поднялась и бросилась на Азию». О халифе Омаре говорили, что его трость внушала больше ужаса тем, кто ее видел, чем меч другого человека. Сами имена некоторых людей подобны звуку трубы. Когда Дуглас лежал смертельно раненным на поле Оттерберна, он приказал выкрикивать свое имя еще громче, чем прежде, говоря, что в его семье есть предание, что мертвый Дуглас должен выиграть битву. Его последователи, вдохновленные звуком, набрались новой храбрости, сплотились и победили; и таким образом, словами шотландского поэта:—

«Дуглас мертв, его имя выиграло поле».

Были некоторые люди, чьи величайшие завоевания были достигнуты после того, как они сами были мертвы. «Никогда, — говорит Мишле, — Цезарь не был более живым, более могущественным, более ужасным, чем когда его старое и изношенное тело, его иссохший труп лежал, пронзенный ударами; он казался тогда очищенным, искупленным, — тем, кем он был, несмотря на многие пятна, — человеком человечности». Никогда великий характер Вильгельма Оранского, прозванного Молчаливым, не оказывал большей власти над своими соотечественниками, чем после его убийства в Делфте эмиссаром иезуитов. В тот самый день его убийства Генеральные штаты Голландии решили «поддерживать доброе дело, с Божьей помощью, до конца, не жалея ни золота, ни крови»; и они сдержали свое слово.

Та же иллюстрация применима ко всей истории и морали. Карьера великого человека остается прочным памятником человеческой энергии. Человек умирает и исчезает; но его мысли и поступки выживают и оставляют неизгладимый след на его расе. И таким образом дух его жизни продлевается и увековечивается, формируя мысль и волю и тем самым способствуя формированию характера будущего. Именно люди, которые продвигаются в самых высоких и лучших направлениях, являются истинными маяками человеческого прогресса. Они подобны огням, установленным на холме, освещающим моральную атмосферу вокруг них; и свет их духа продолжает светить на все последующие поколения.

Естественно восхищаться и почитать действительно великих людей. Они освящают нацию, к которой принадлежат, и возвышают не только всех, кто живет в их время, но и тех, кто живет после них. Их великий пример становится общим наследием их расы; и их великие дела и великие мысли — самые славные из завещаний человечеству. Они соединяют настоящее с прошлым и помогают возрастающей цели будущего; держа высоко знамя принципа, поддерживая достоинство человеческого характера и наполняя ум традициями и инстинктами всего, что есть самого достойного и благородного в жизни.

Характер, воплощенный в мысли и деле, имеет природу бессмертия. Одинокая мысль великого мыслителя будет жить в умах людей столетиями, пока, наконец, она не проработает себя в их повседневную жизнь и практику. Она живет сквозь века, говоря как голос из мертвых и влияя на умы, живущие на расстоянии тысяч лет друг от друга. Таким образом, Моисей, Давид и Соломон, Платон, Сократ и Ксенофонт, Сенека, Цицерон и Эпиктет все еще говорят с нами, как из своих гробниц. Они все еще привлекают внимание и оказывают влияние на характер, хотя их мысли передаются на языках, не произносимых ими и в их время неизвестных. Теодор Паркер сказал, что один такой человек, как Сократ, стоил для страны больше, чем многие такие штаты, как Южная Каролина; что если бы этот штат сегодня исчез из мира, он не сделал бы для мира столько, сколько Сократ.

Великие труженики и великие мыслители — истинные творцы истории, которая есть лишь непрерывное человечество, на которое влияют люди с характером — великие лидеры, короли, священники, философы, государственные деятели и патриоты — истинная аристократия человека. Действительно, мистер Карлейль в широком смысле заявил, что Всемирная история, в сущности, есть лишь история Великих Людей. Они, безусловно, отмечают и обозначают эпохи национальной жизни. Их влияние активно, а также реактивно. Хотя их ум в некоторой мере является продуктом их века, общественный ум также в значительной степени является их творением. Их индивидуальное действие идентифицирует причину — институт. Они думают великие мысли, бросают их в мир, и мысли создают события. Так ранние реформаторы инициировали Реформацию, а вместе с ней и освобождение современной мысли. Эмерсон сказал, что каждый институт следует рассматривать лишь как удлиненную тень какого-то великого человека: как исламизм — Магомета, пуританизм — Кальвина, иезуитство — Лойолы, квакерство — Фокса, методизм — Уэсли, аболиционизм — Кларксона.

Великие люди накладывают отпечаток своего ума на свой век и нацию — как Лютер на современную Германию, а Нокс на Шотландию. И если есть один человек, который больше других наложил отпечаток своего ума на современную Италию, то это Данте. В течение долгих веков итальянской деградации его пламенные слова были как сторожевой огонь и маяк для всех истинных людей. Он был глашатаем свободы своей нации — презирая преследования, изгнание и смерть ради любви к ней. Он всегда был самым национальным из итальянских поэтов, самым любимым, самым читаемым. Со времени его смерти все образованные итальянцы знали его лучшие отрывки наизусть; и чувства, которые они воплощали, вдохновляли их жизни и в конечном итоге влияли на историю их нации. «Итальянцы, — писал Байрон в 1821 году, — говорят Данте, пишут Данте, думают и мечтают Данте в этот момент до такой степени, что это было бы смешно, если бы он не заслуживал их восхищения».

Череда по-разному одаренных людей в разные эпохи — простирающаяся от Альфреда до Альберта — точно так же способствовала своей жизнью и примером формированию многообразного характера Англии. Из них, вероятно, самыми влиятельными были люди елизаветинского и кромвелевского, а также промежуточных периодов — среди которых мы находим великие имена Шекспира, Рэли, Берли, Сидни, Бэкона, Мильтона, Герберта, Хэмпдена, Пима, Элиота, Вэйна, Кромвеля и многих других — некоторые из них люди великой силы, а другие — великого достоинства и чистоты характера. Жизни таких людей стали частью общественной жизни Англии, а их дела и мысли рассматриваются как одни из самых заветных завещаний из прошлого.

Так Вашингтон оставил после себя, как одно из величайших сокровищ своей страны, пример безупречной жизни — великого, честного, чистого и благородного характера — модель для своей нации, по которой она должна формироваться во все времена. И в случае с Вашингтоном, как и со многими другими великими лидерами людей, его величие заключалось не столько в его интеллекте, его мастерстве и его гениальности, сколько в его чести, его целостности, его правдивости, его высоком и контролирующем чувстве долга — одним словом, в его подлинном благородстве характера.

Люди, подобные этим, являются истинной жизненной силой страны, к которой они принадлежат. Они возвышают и поддерживают ее, укрепляют и облагораживают ее и проливают на нее славу примером жизни и характера, который они завещали. «Имена и воспоминания великих людей, — говорит способный писатель, — это приданое нации. Вдовство, свержение, дезертирство, даже рабство не могут отнять у нее это священное наследие... Всякий раз, когда национальная жизнь начинает оживать... мертвые герои восстают в памяти людей и кажутся живым стоящими рядом в торжественном созерцании и одобрении. Ни одна страна не может быть потеряна, если она чувствует, что за ней наблюдают такие славные свидетели. Они — соль земли, в смерти, как и в жизни. То, что они сделали однажды, их потомки все еще и всегда имеют право делать после них; и их пример живет в их стране, постоянный стимул и поощрение для того, у кого есть душа принять его».

Но не только великих людей следует принимать во внимание при оценке качеств нации, но и характер, который пронизывает большую часть народа. Когда Вашингтон Ирвинг посетил Абботсфорд, сэр Вальтер Скотт представил его многим своим друзьям и любимцам, не только среди соседних фермеров, но и среди трудового крестьянства. «Я хочу показать вам, — сказал Скотт, — некоторых из наших действительно превосходных простых шотландских людей. Характер нации нельзя узнать по ее светским людям, ее светским джентльменам и дамам; таких вы встречаете везде, и они везде одинаковы». В то время как государственные деятели, философы и богословы представляют мыслительную силу общества, люди, которые основывают отрасли промышленности и прокладывают новые карьеры, а также общая масса трудящихся, из которых время от времени пополняются национальная сила и дух, должны обязательно обеспечивать жизненную силу и составлять реальный костяк каждой нации.

Нации должны поддерживать свой характер так же, как и индивиды; и при конституционных правительствах — где все классы более или менее участвуют в осуществлении политической власти — национальный характер будет обязательно зависеть больше от моральных качеств многих, чем немногих. И те же качества, которые определяют характер индивидов, также определяют характер наций. Если они не будут высокомысленными, правдивыми, честными, добродетельными и мужественными, они будут мало цениться другими нациями и не будут иметь веса в мире. Чтобы иметь характер, они должны также быть благоговейными, дисциплинированными, самоконтролирующимися и преданными долгу. Нация, у которой нет бога выше удовольствия, или даже долларов или ситца, должна быть в плохом состоянии. Было бы лучше вернуться к богам Гомера, чем быть преданными этим; ибо языческие божества, по крайней мере, изображали человеческие добродетели и были чем-то, на что можно было равняться.

Что касается институтов, как бы хороши они ни были сами по себе, они мало помогут в поддержании стандарта национального характера. Именно отдельные люди и дух, который ими движет, определяют моральное положение и стабильность наций. Правительство, в конечном счете, обычно не лучше, чем управляемый им народ. Там, где масса здорова в совести, морали и привычках, нацией будут править честно и благородно. Но там, где они коррумпированы, корыстны и нечестны в сердце, не связанные ни истиной, ни законом, правление мошенников и кукловодов становится неизбежным.

Единственным истинным барьером против деспотизма общественного мнения, будь то многих или немногих, является просвещенная индивидуальная свобода и чистота личного характера. Без них не может быть энергичной мужественности, никакой истинной свободы в нации. Политические права, как бы широко они ни были сформулированы, не возвысят индивидуально развращенный народ. Действительно, чем полнее система всеобщего избирательного права и чем совершеннее ее защита, тем полнее реальный характер народа будет отражаться, как в зеркале, в их законах и правительстве. Политическая мораль никогда не может иметь прочного существования на основе индивидуальной аморальности. Даже свобода, осуществляемая развращенным народом, стала бы рассматриваться как помеха, а свобода прессы — лишь как отдушина для распущенности и моральной мерзости.

Нации, как и индивиды, черпают поддержку и силу из чувства, что они принадлежат к прославленной расе, что они наследники их величия и должны быть продолжателями их славы. Имеет огромное значение, чтобы нация имела великое прошлое, на которое можно оглянуться. Оно стабилизирует жизнь настоящего, возвышает и поддерживает ее, облегчает и возвышает ее памятью о великих делах, благородных страданиях и доблестных достижениях людей прошлого. Жизнь наций, как и людей, — это великая сокровищница опыта, которая, мудро использованная, приводит к социальному прогрессу и улучшению; или, неправильно использованная, приводит к мечтам, заблуждениям и неудаче. Как и люди, нации очищаются и укрепляются испытаниями. Некоторые из самых славных глав в их истории — те, что содержат запись страданий, посредством которых развивался их характер. Любовь к свободе и патриотическое чувство могли сделать многое, но испытания и страдания, благородно перенесенные, — больше всего.

Многое из того, что в наши дни выдается за патриотизм, представляет собой лишь крайнюю степень фанатизма и ограниченности, проявляясь в национальных предрассудках, национальном тщеславии и национальной ненависти. Это чувство выражается не в делах, а в хвастовстве — в воплях, жестикуляции и беспомощных криках о помощи, в размахивании флагами и пении песен, а также в бесконечном вращении шарманки давно забытых обид и давно исправленных несправедливостей. Быть зараженным ТАКИМ патриотизмом — пожалуй, одно из величайших проклятий, которое может постичь любую страну.

Но подобно тому, как существует низменный патриотизм, есть и патриотизм благородный — тот, что укрепляет и возвышает страну благородным трудом; тот, что честно и мужественно исполняет свой долг; тот, что живет честной, трезвой и праведной жизнью и стремится наилучшим образом использовать возможности для совершенствования, которые открываются повсюду. В то же время это патриотизм, который бережно хранит память и пример великих людей прошлого, чьи страдания во имя религии или свободы принесли им бессмертную славу, а их народу — те привилегии свободной жизни и свободных институтов, наследниками и обладателями которых они являются.

О нациях, как и об отдельных людях, нельзя судить по их размеру:

«Не в росте, словно дерево в лесу, / Заключено величие человека».

Чтобы нация была великой, ей вовсе не обязательно быть огромной, хотя величину часто путают с величием. Нация может быть очень большой по территории и численности населения, но при этом быть лишенной истинного величия. Народ Израиля был мал, но какую великую жизнь он выстроил и какое мощное влияние оказал на судьбы человечества! Греция не была большой: все население Аттики было меньше, чем население Южного Ланкашира. Афины были менее населены, чем Нью-Йорк, и все же как они были велики в искусстве, литературе, философии и патриотизме!

Но роковой слабостью Афин было то, что у их граждан не было подлинной семейной или домашней жизни, в то время как число рабов значительно превышало число свободных граждан. Их общественные деятели были распущенны, если не сказать коррумпированы, в своих нравах. Их женщины, даже самые образованные, были нецеломудренны. Поэтому падение Афин стало неизбежным и произошло даже более внезапно, чем их возвышение.

Точно так же упадок и падение Рима объяснялись всеобщей испорченностью его народа, их поглощающей любовью к удовольствиям и праздности — ведь в поздние времена Рима труд считался пригодным только для рабов. Его граждане перестали гордиться добродетелями характера своих великих предков, и империя пала, потому что не заслуживала жизни. И поэтому нации, которые предаются праздности и роскоши — те, кто, как говорит старый Бертон, «скорее потеряют фунт крови в поединке, чем каплю пота в честном труде», — неизбежно должны вымереть, а их место займут трудолюбивые и энергичные народы.

Когда Людовик XIV спросил Кольбера, как случилось, что, управляя такой великой и густонаселенной страной, как Франция, он не смог покорить такую маленькую страну, как Голландия, министр ответил: «Потому, Ваше Величество, что величие страны зависит не от размеров ее территории, а от характера ее народа. Именно благодаря трудолюбию, бережливости и энергии голландцев Вашему Величеству оказалось так трудно их одолеть».

Также рассказывают о Спиноле и Ришарде, послах, отправленных королем Испании для заключения договора в Гааге в 1608 году, что однажды они увидели, как восемь или десять человек сошли с маленькой лодки и, сев на траву, принялись обедать хлебом, сыром и пивом. «Кто эти путешественники?» — спросили послы у крестьянина. «Это достопочтенные господа, депутаты от Штатов», — был его ответ. Спинола тут же прошептал своему спутнику: «Мы должны заключить мир: это не те люди, которых можно покорить».

В конечном счете, стабильность институтов должна зависеть от стабильности характера. Любое количество развращенных индивидов не может сформировать великую нацию. Народ может казаться высокоцивилизованным и все же быть готовым рассыпаться при первом же прикосновении невзгод. Без цельности индивидуального характера у них не может быть реальной силы, сплоченности, надежности. Они могут быть богатыми, вежливыми и артистичными, но при этом балансировать на грани краха. Если они живут только для себя и не имеют иной цели, кроме удовольствий — где каждый маленький «я» является своим собственным маленьким богом, — такая нация обречена, и ее распад неизбежен.

Там, где национальный характер перестает поддерживаться, нацию можно считать почти погибшей. Там, где перестают ценить и практиковать добродетели правдивости, честности, цельности и справедливости, она не заслуживает жизни. И когда в любой стране наступает время, когда богатство настолько развратило, или удовольствия настолько испортили, или фракционная борьба настолько ослепила народ, что честь, порядок, послушание, добродетель и лояльность, по-видимому, стали пережитками прошлого, тогда, посреди тьмы, когда честные люди — если таковые еще остались — ощупью ищут руки друг друга, их единственной надеждой останется восстановление и возвышение Индивидуального Характера; ибо только этим нация может быть спасена; и если характер будет безвозвратно утрачен, тогда, действительно, не останется ничего, что стоило бы спасать.

ГЛАВА II. — СИЛА ДОМА.

«Так созидаем мы самих себя, / Вбирая в душу суть вещей, / Мы станем мудрыми по воле рока». ВОРДСВОРТ. «Мельничные ручьи, что приводят в движение колеса мира, берут начало в уединенных местах». ХЕЛПС. «В ходе беседы с мадам Кампан Наполеон Бонапарт заметил: «Старые системы обучения, кажется, ничего не стоят; чего еще не хватает для того, чтобы народ был должным образом образован?» «МАТЕРЕЙ», — ответила мадам Кампан. Ответ поразил Императора. «Да! — сказал он. — Вот система образования в одном слове. Позаботьтесь же о том, чтобы воспитать матерей, которые будут знать, как воспитывать своих детей». — ЭМ МАРТЕН. «Господи! С какой заботой Ты окружил нас! / Родители первыми закаляют нас. Затем школьные учителя / Передают нас законам. Они связывают нас / Правилами разума». — ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ.

ДОМ — это первая и самая важная школа характера. Именно там каждый человек получает свое лучшее или худшее нравственное воспитание; ибо именно там он впитывает те принципы поведения, которые сохраняются на протяжении всей зрелости и прекращаются только с жизнью.

Существует расхожая поговорка, что «манеры делают человека», и есть вторая, что «ум делает человека», но правдивее обеих третья: «Дом делает человека». Ибо домашнее воспитание включает в себя не только манеры и ум, но и характер. Именно в доме в основном открывается сердце, формируются привычки, пробуждается интеллект и формируется характер — к добру или к худу.

Из этого источника, чист он или нечист, исходят принципы и максимы, управляющие обществом. Сам закон — лишь отражение домов. Крошечные крупицы мнений, посеянные в умах детей в частной жизни, впоследствии выходят в мир и становятся его общественным мнением; ибо нации собираются из детских, и те, кто держит детей за руки, могут обладать даже большей властью, чем те, кто держит бразды правления.

В порядке вещей, чтобы семейная жизнь была подготовкой к общественной, и чтобы ум и характер формировались прежде всего в доме. Там с индивидами, которые впоследствии составят общество, работают детально, формируя их одного за другим. Из семьи они входят в жизнь и продвигаются от детства к гражданству. Таким образом, дом можно рассматривать как самую влиятельную школу цивилизации. Ибо, в конечном счете, цивилизация сводится к вопросу индивидуального воспитания; и в зависимости от того, насколько хорошо или плохо воспитаны в юности члены общества, будет более или менее гуманным и цивилизованным сообщество, которое они составляют.

На воспитание любого человека, даже самого мудрого, не может не оказывать мощного влияния нравственное окружение его ранних лет. Он приходит в мир беспомощным и абсолютно зависимым от окружающих его людей в плане питания и культуры. С самого первого вдоха, который он делает, начинается его образование. Когда однажды мать спросила священника, когда ей следует начать образование своего ребенка, которому тогда было четыре года, он ответил: «Мадам, если вы еще не начали, вы потеряли эти четыре года. С первой улыбки, которая озаряет щеку младенца, начинается ваша возможность».

Но даже в этом случае образование уже началось; ибо ребенок учится путем простого подражания, без усилий, почти через поры кожи. «Смотря на фиговое дерево, другое дерево становится плодоносным», — гласит арабская пословица. Так и с детьми; их первый великий наставник — пример.

Какими бы незначительными ни казались влияния, способствующие формированию характера ребенка, они сохраняются на всю жизнь. Характер ребенка — это ядро характера взрослого; все последующее образование — лишь наслоение; форма кристалла остается прежней. Таким образом, высказывание поэта в значительной степени верно: «Ребенок — отец взрослого»; или, как выразился Мильтон: «Детство показывает человека, как утро показывает день». Те импульсы к поведению, которые длятся дольше всего и укоренены глубже всего, всегда берут свое начало рядом с нашим рождением. Именно тогда впервые закладываются зародыши добродетелей или пороков, чувств или настроений, которые определяют характер на всю жизнь.

Ребенок, так сказать, положен у ворот нового мира и открывает глаза на вещи, каждая из которых полна новизны и удивления. Сначала ему достаточно смотреть; но постепенно он начинает видеть, наблюдать, сравнивать, учиться, накапливать впечатления и идеи; и под мудрым руководством прогресс, которого он достигает, поистине удивителен. Лорд Брум заметил, что в возрасте от восемнадцати до тридцати месяцев ребенок узнает о материальном мире, о своих собственных силах, о природе других тел и даже о своем собственном уме и умах других людей больше, чем приобретает за всю остальную жизнь. Знания, которые ребенок накапливает, и идеи, возникающие в его уме в этот период, настолько важны, что если бы мы могли представить, что они впоследствии стерты, все знания старшего выпускника Кембриджа или отличника Оксфорда были бы ничем по сравнению с этим и буквально не позволили бы своему обладателю продлить свое существование на неделю.

Именно в детстве ум наиболее открыт для впечатлений и готов воспламениться от первой искры, которая в него попадает. Идеи тогда схватываются быстро и живут долго. Так, говорят, Скотт получил свой первый интерес к балладной литературе благодаря чтению его матерью и бабушкой в его присутствии задолго до того, как он сам научился читать. Детство подобно зеркалу, которое отражает в дальнейшей жизни образы, впервые представленные ему. Первое впечатление остается с ребенком навсегда. Первая радость, первая печаль, первый успех, первая неудача, первое достижение, первое приключение — все это рисует передний план его жизни.

Все это время также идет формирование характера — темперамента, воли и привычек, от которых зависит так много счастья человеческих существ в дальнейшей жизни. Хотя человек наделен определенной самодействующей, самопомогающей силой вносить вклад в свое собственное развитие, независимо от окружающих обстоятельств, и реагировать на жизнь вокруг него, наклон, приданный его нравственному характеру в ранней жизни, имеет огромное значение. Поместите даже самого высокомыслящего философа в среду повседневного дискомфорта, аморальности и низости, и он незаметно будет склоняться к жестокости. Насколько же более восприимчив впечатлительный и беспомощный ребенок среди такого окружения! Невозможно вырастить добрую натуру, чувствительную к злу, чистую умом и сердцем, среди грубости, дискомфорта и нечистоты.

Таким образом, дома, которые являются детскими садами для детей, вырастающих в мужчин и женщин, будут хорошими или плохими в зависимости от силы, которая ими управляет. Там, где дух любви и долга пронизывает дом, где ум и сердце мудро правят там, где повседневная жизнь честна и добродетельна, где управление разумно, добро и любяще, тогда мы можем ожидать от такого дома появления здоровых, полезных и счастливых существ, способных, по мере обретения необходимой силы, следовать по стопам своих родителей, ходить прямо, мудро управлять собой и вносить вклад в благополучие окружающих.

С другой стороны, если они окружены невежеством, грубостью и эгоизмом, они бессознательно примут тот же характер и вырастут до взрослых лет грубыми, некультурными и тем более опасными для общества, если окажутся среди многочисленных искушений того, что называется цивилизованной жизнью. «Отдай своего ребенка на воспитание рабу, — сказал один древний грек, — и вместо одного раба у тебя будет два».

Ребенок не может не подражать тому, что он видит. Все для него — модель: манеры, жеста, речи, привычки, характера. «Для ребенка, — говорит Рихтер, — самая важная эра жизни — это детство, когда он начинает окрашивать и лепить себя через общение с другими. Каждый новый воспитатель делает меньше, чем его предшественник; пока, наконец, если мы рассматриваем всю жизнь как образовательное учреждение, на кругосветного путешественника меньше влияют все нации, которые он видел, чем его няня». Модели поэтому имеют огромное значение в формировании природы ребенка; и если мы хотим иметь прекрасные характеры, мы должны обязательно представлять перед ними прекрасные модели. Сейчас модель, наиболее постоянно находящаяся перед глазами каждого ребенка, — это Мать.

Одна хорошая мать, говорил Джордж Герберт, стоит сотни школьных учителей. В доме она — «магнит для всех сердец и путеводная звезда для всех глаз». Подражание ей постоянно — подражание, которое Бэкон сравнивает с «глобусом наставлений». Но пример — это гораздо больше, чем наставление. Это обучение в действии. Это обучение без слов, часто иллюстрирующее больше, чем может научить язык. Перед лицом плохого примера лучшие наставления мало помогают. Следуют примеру, а не наставлениям. Действительно, наставление, противоречащее практике, хуже, чем бесполезно, поскольку оно служит лишь для обучения самому трусливому из пороков — лицемерию. Даже дети являются судьями последовательности, и уроки родителя, который говорит одно, а делает противоположное, быстро распознаются. Учение монаха, который проповедовал добродетель честности с украденным гусем в рукаве, не стоило многого.

Через подражание действиям характер формируется медленно и незаметно, но в конечном итоге решительно. Отдельные действия могут казаться сами по себе тривиальными; но таковы и непрерывные действия повседневной жизни. Подобно снежинкам, они падают незамеченными; каждая снежинка, добавленная к куче, не производит заметного изменения, и все же накопление снежинок создает лавину. Так и повторяющиеся действия, одно за другим, в конечном итоге консолидируются в привычку, определяют действия человека к добру или к худу и, одним словом, формируют характер.

Именно потому, что мать, гораздо больше, чем отец, влияет на действия и поведение ребенка, ее хороший пример имеет гораздо большее значение в доме. Легко понять, почему это так. Дом — это домен женщины, ее королевство, где она осуществляет полный контроль. Ее власть над маленькими подданными, которыми она там правит, абсолютна. Они смотрят на нее во всем. Она — пример и модель, постоянно находящаяся перед их глазами, за которой они бессознательно наблюдают и которой подражают.

Коули, говоря о влиянии раннего примера и идей, рано внедренных в ум, сравнивает их с буквами, вырезанными на коре молодого дерева, которые растут и расширяются с возрастом. Впечатления, сделанные тогда, какими бы незначительными они ни казались, никогда не стираются. Идеи, внедренные тогда в ум, подобны семенам, брошенным в землю, которые лежат там и прорастают некоторое время, впоследствии вырастая в действия, мысли и привычки. Таким образом, мать живет снова в своих детях. Они бессознательно лепят себя по ее манере, ее речи, ее поведению и ее методу жизни. Ее привычки становятся их привычками; и ее характер зримо повторяется в них.

Эта материнская любовь — зримое провидение нашего рода. Ее влияние постоянно и универсально. Оно начинается с образования человека в начале жизни и продлевается благодаря мощному влиянию, которое каждая хорошая мать оказывает на своих детей на протяжении всей жизни. Когда они выходят в мир, чтобы принять участие в его трудах, тревогах и испытаниях, они все еще обращаются к своей матери за утешением, если не за советом, в свое время беды и трудностей. Чистые и добрые мысли, которые она внедрила в их умы, когда они были детьми, продолжают вырастать в добрые дела, долго после того, как она умерла; и когда не остается ничего, кроме памяти о ней, ее дети встают и называют ее благословенной.

Не будет преувеличением утверждать, что счастье или несчастье, просвещение или невежество, цивилизация или варварство мира зависят в очень высокой степени от осуществления женской власти в ее особом королевстве — доме. Действительно, Эмерсон широко и правдиво говорит, что «достаточной мерой цивилизации является влияние хороших женщин». Можно сказать, что потомство лежит перед нами в лице ребенка на коленях матери. То, чем этот ребенок в конечном итоге станет, в основном зависит от воспитания и примера, которые он получил от своего первого и самого влиятельного воспитателя.

Женщина, превыше всех других воспитателей, воспитывает по-человечески. Мужчина — это мозг, но женщина — сердце человечества; он — его суждение, она — его чувство; он — его сила, она — его грация, украшение и утешение. Даже понимание лучшей женщины, кажется, работает в основном через ее привязанности. И таким образом, хотя мужчина может направлять интеллект, женщина культивирует чувства, которые в основном определяют характер. Пока он наполняет память, она занимает сердце. Она заставляет нас любить то, во что он может только заставить нас поверить, и именно через нее мы в основном способны прийти к добродетели.

Соответствующие влияния отца и матери на воспитание и развитие характера замечательно проиллюстрированы в жизни Святого Августина. В то время как отец Августина, бедный свободный гражданин Тагаста, гордясь способностями своего сына, стремился снабдить его ум высшим образованием школ и восхвалялся соседями за жертвы, которые он приносил с этой целью «сверх своих возможностей», его мать Моника, с другой стороны, стремилась направить ум своего сына в сторону высшего блага и с благочестивой заботой советовала ему, умоляла его, наставляла его к целомудрию и, среди многих страданий и скорбей из-за его порочной жизни, никогда не переставала молиться за него, пока ее молитвы не были услышаны и на них не был дан ответ. Таким образом, ее любовь в конце концов восторжествовала, и терпение и доброта матери были вознаграждены не только обращением ее одаренного сына, но и ее мужа. Позже в жизни, после смерти мужа, Моника, движимая своей привязанностью, последовала за своим сыном в Милан, чтобы присматривать за ним; и там она умерла, когда ему было тридцать три года. Но именно в ранний период его жизни ее пример и наставление произвели глубочайшее впечатление на его ум и определили его будущий характер.

Существует много подобных примеров ранних впечатлений, сделанных на ум ребенка, которые вырастают в добрые дела поздно в жизни, после промежуточного периода эгоизма и порока. Родители могут делать все, что они могут, чтобы развить прямодушный и добродетельный характер у своих детей, и, по-видимому, напрасно. Это кажется хлебом, брошенным на воды и потерянным. И все же иногда случается, что долго после того, как родители ушли на свой Покой — может быть, двадцать лет или более — доброе наставление, добрый пример, поставленный перед их сыновьями и дочерьми в детстве, в конечном итоге прорастает и приносит плоды.

Одним из самых замечательных таких примеров был пример преподобного Джона Ньютона из Олни, друга поэта Купера. Это было долго после смерти обоих его родителей, и после ведения порочной жизни в юности и в качестве моряка, что он внезапно пробудился к осознанию своей порочности; и именно тогда уроки, которые его мать дала ему, когда он был ребенком, ярко всплыли в его памяти. Ее голос пришел к нему, как будто из мертвых, и мягко вернул его к добродетели и добру.

Другой пример — это Джон Рэндольф, американский государственный деятель, который однажды сказал: «Я был бы атеистом, если бы не одно воспоминание — и это была память о времени, когда моя покойная мать брала мою маленькую руку в свою и заставляла меня на коленях говорить: «Отче наш, сущий на небесах!»

Но такие примеры должны, в целом, рассматриваться как исключительные. Как характер получает наклон в ранней жизни, так он обычно и остается, постепенно принимая свою постоянную форму по мере достижения зрелости. «Живи сколько хочешь, — сказал Саути, — первые двадцать лет — самая длинная половина твоей жизни», и они, безусловно, самые чреватые последствиями. Когда изношенный клеветник и сластолюбец, доктор Уолкот, лежал на смертном одре, один из его друзей спросил, может ли он сделать что-нибудь, чтобы доставить ему удовольствие. «Да, — сказал умирающий человек, жадно, — верните мне мою юность». Дайте ему только это, и он раскается — он исправится. Но было уже слишком поздно! Его жизнь стала связанной и порабощенной цепями привычки.

Гретри, музыкальный композитор, думал так высоко о важности женщины как воспитателя характера, что он описал хорошую мать как «ШЕДЕВР Природы». И он был прав: ибо хорошие матери, гораздо больше, чем отцы, способствуют постоянному обновлению человечества, создавая, как они это делают, моральную атмосферу дома, которая является питанием морального существа человека, как физическая атмосфера является питанием его телесного каркаса. Своим хорошим темпераментом, любезностью и добротой, направляемыми интеллектом, женщина окружает обитателей всепроникающей атмосферой жизнерадостности, удовлетворенности и мира, подходящей для роста как чистейших, так и самых мужественных натур.

Самое бедное жилище, возглавляемое добродетельной, бережливой, жизнерадостной и чистоплотной женщиной, может таким образом быть обителью комфорта, добродетели и счастья; оно может быть сценой каждого облагораживающего отношения в семейной жизни; оно может быть дорого человеку многими восхитительными ассоциациями; предоставляя святилище для сердца, убежище от бурь жизни, сладкое место отдыха после труда, утешение в несчастье, гордость в процветании и радость во все времена.

Хороший дом — это, таким образом, лучшая из школ, не только в юности, но и в старости. Там молодые и старые лучше всего учатся жизнерадостности, терпению, самоконтролю и духу служения и долга. Исаак Уолтон, говоря о матери Джорджа Герберта, говорит, что она управляла своей семьей с рассудительной заботой, не жестко и не сурово, «но с такой сладостью и уступчивостью к развлечениям и удовольствиям молодежи, что это склоняло их проводить много времени в ее компании, что было для нее большим удовольствием».

Дом — это истинная школа вежливости, в которой женщина всегда является лучшим практическим наставником. «Без женщины, — говорит провансальская пословица, — мужчины были бы лишь плохо вылизанными щенками». Филантропия излучается из дома, как из центра. «Любить маленький взвод, к которому мы принадлежим в обществе, — сказал Берк, — это зародыш всех общественных привязанностей». Мудрейшие и лучшие не стыдились признать, что их величайшая радость и счастье — сидеть «за головами детей» в нерушимом кругу дома. Жизнь чистоты и долга там — не самая неэффективная подготовка к жизни общественной работы и долга; и человек, который любит свой дом, не будет менее нежно любить и служить своей стране. Но в то время как дома, которые являются детскими садами характера, могут быть лучшими из школ, они могут быть и худшими. Между детством и зрелостью как неизмерим вред, который невежество в доме имеет силу причинить! Между вдохом первого дыхания и последнего, как огромны моральные страдания и болезни, вызванные некомпетентными матерями и нянями! Доверьте ребенка заботе никчемной невежественной женщины, и никакая культура в дальнейшей жизни не исправит зло, которое вы сделали. Пусть мать будет праздной, порочной и неряшливой; пусть ее дом будет пронизан придирками, раздражительностью и недовольством, и он станет жилищем несчастья — местом, от которого бегут, а не к которому летят; и дети, чьим несчастьем является быть воспитанными там, будут морально карликовыми и деформированными — причиной несчастья для себя, а также для других.

Наполеон Бонапарт имел обыкновение говорить, что «будущее хорошее или плохое поведение ребенка зависит полностью от матери». Он сам приписывал свое возвышение в жизни в значительной степени воспитанию своей воли, своей энергии и своего самоконтроля своей матерью дома. «Никто не имел никакой власти над ним, — говорит один из его биографов, — кроме его матери, которая нашла средства, с помощью смеси нежности, строгости и справедливости, заставить его любить, уважать и слушаться ее: от нее он научился добродетели послушания».

Любопытный пример зависимости характера детей от характера матери случайно встречается в одном из школьных отчетов мистера Тафнелла. Истина, отмечает он, настолько хорошо установлена, что она даже была сделана подчиненной коммерческому расчету. «Меня проинформировали, — говорит он, — на большой фабрике, где было занято много детей, что менеджеры, прежде чем нанять мальчика, всегда наводили справки о характере матери, и если он был удовлетворительным, они были довольно уверены, что ее дети будут вести себя достойно. НИКАКОГО ВНИМАНИЯ НЕ УДЕЛЯЛОСЬ ХАРАКТЕРУ ОТЦА».

Также было замечено, что в случаях, когда отец оказывался плохим — становился пьяницей и «шел ко всем чертям» — при условии, что мать благоразумна и рассудительна, семья будет сохранена вместе, и дети, вероятно, проложат свой путь достойно в жизни; тогда как в случаях противоположного рода, когда мать оказывается плохой, как бы хорошо ни вел себя отец, примеры последующего успеха в жизни со стороны детей сравнительно редки.

Большая часть влияния, оказываемого женщинами на формирование характера, неизбежно остается неизвестной. Они совершают свою лучшую работу в тихом уединении дома и семьи, путем устойчивых усилий и терпеливой настойчивости на пути долга. Их величайшие триумфы, потому что они частные и домашние, редко записываются; и не часто, даже в биографиях выдающихся людей, мы слышим о доле, которую их матери имели в формировании их характера и в придании им наклона к добру. И все же они не остаются без своей награды. Влияние, которое они оказали, хотя и не записанное, живет после них и продолжает распространяться в последствиях вечно.

Мы не часто слышим о великих женщинах, как мы слышим о великих мужчинах. О хороших женщинах мы слышим чаще всего; и вполне вероятно, что, определяя характер мужчин и женщин к добру, они делают даже большую работу, чем если бы они рисовали великие картины, писали великие книги или сочиняли великие оперы. «Это совершенно верно, — сказал Жозеф де Местр, — что женщины не создали никаких ШЕДЕВРОВ. Они не написали ни «Илиады», ни «Освобожденного Иерусалима», ни «Гамлета», ни «Федры», ни «Потерянного рая», ни «Тартюфа»; они не спроектировали ни собора Святого Петра, не сочинили ни «Мессии», не вырезали ни «Аполлона Бельведерского», не нарисовали ни «Страшного суда»; они не изобрели ни алгебры, ни телескопов, ни паровых двигателей; но они сделали нечто гораздо большее и лучшее, чем все это, ибо именно у их колен были воспитаны прямодушные и добродетельные мужчины и женщины — самые превосходные произведения в мире».

Де Местр в своих письмах и трудах говорит о своей собственной матери с огромной любовью и почтением. Ее благородный характер делал всех других женщин достойными уважения в его глазах. Он описывал ее как свою «возвышенную мать» — «ангела, которому Бог одолжил тело на короткое время». Ей он приписывал наклон своего характера и весь свой наклон к добру; и когда он достиг зрелых лет, работая послом при дворе Санкт-Петербурга, он ссылался на ее благородный пример и наставления как на правящее влияние в своей жизни.

Одной из самых очаровательных черт в характере Сэмюэля Джонсона, несмотря на его грубую и лохматую внешность, была нежность, с которой он неизменно говорил о своей матери — женщине сильного понимания, которая твердо внедрила в его ум, как он сам признает, его первые впечатления о религии. Он имел обыкновение, даже во времена своих величайших трудностей, вносить большой вклад из своих скудных средств в ее комфорт; и одним из его последних актов сыновнего долга было написание «Рассела» с целью оплаты ее маленьких долгов и покрытия ее похоронных расходов.

Джорджу Вашингтону было всего одиннадцать лет — старший из пяти детей, — когда его отец умер, оставив его мать вдовой. Она была женщиной редкого совершенства — полной ресурсов, хорошей деловой женщиной, отличным менеджером и обладала большой силой характера. У нее были дети, которых нужно было воспитывать и растить, большое хозяйство, которым нужно было управлять, и обширные поместья, которыми нужно было руководить, — все это она выполнила с полным успехом. Ее здравый смысл, усердие, нежность, трудолюбие и бдительность позволили ей преодолеть каждое препятствие; и в качестве самой богатой награды за свою заботу и труд она имела счастье видеть, как все ее дети выходят с хорошим обещанием в жизнь, заполняя отведенные им сферы образом, одинаково почетным для них самих и для родителя, который был единственным проводником их принципов, поведения и привычек.

Биограф Кромвеля мало говорит об отце Протектора, но останавливается на характере его матери, которую он описывает как женщину редкой энергии и решительности цели: «Женщина, — говорит он, — обладающая славной способностью самопомощи, когда другая помощь подводила ее; готовая к требованиям судьбы в ее самом крайнем неблагоприятном повороте; духа и энергии, равных ее мягкости и терпению; которая трудом своих собственных рук дала приданое пяти дочерям, достаточное, чтобы выдать их замуж в семьи, столь же почетные, но более богатые, чем их собственные; чьей единственной гордостью была честность, а страстью — любовь; которая сохранила в роскошном дворце в Уайтхолле простые вкусы, которые отличали ее на старой пивоварне в Хантингдоне; и чьей единственной заботой, среди всего ее великолепия, была безопасность ее сына на его опасной высоте».

Мы говорили о матери Наполеона Бонапарта как о женщине большой силы характера. Не менее таковой была мать герцога Веллингтона, на которую ее сын поразительно походил чертами лица, фигурой и характером; в то время как его отец был в основном известен как музыкальный композитор и исполнитель. Но, как ни странно, мать Веллингтона приняла его за тупицу; и, по какой-то причине, он не был таким любимцем, как другие ее дети, пока его великие дела в дальнейшей жизни не заставили ее гордиться им.

Нэпирам повезло с обоими родителями, но особенно с их матерью, леди Сарой Леннокс, которая рано стремилась вдохновить умы своих сыновей возвышенными мыслями, восхищением благородными делами и рыцарским духом, который воплотился в их жизнях и продолжал поддерживать их до самой смерти на пути долга и чести.

Среди государственных деятелей, юристов и богословов мы находим заметное упоминание матерей лорд-канцлеров Бэкона, Эрскина и Брума — все женщины больших способностей, а в случае первой — больших знаний; а также матерей Каннинга, Каррана и президента Адамса — Герберта, Пейли и Уэсли. Лорд Брум говорит в выражениях, почти приближающихся к почтению, о своей бабушке, сестре профессора Робертсона, как о той, кто в основном способствовала внедрению в его ум сильного желания информации и первых принципов той настойчивой энергии в преследовании любого вида знаний, которая сформировала его выдающуюся характеристику на протяжении всей жизни.

Мать Каннинга была ирландкой больших естественных способностей, к которой ее одаренный сын питал величайшую любовь и уважение до конца своей карьеры. Она была женщиной недюжинной интеллектуальной силы. «Действительно, — говорит биограф Каннинга, — если бы мы не были иначе уверены в этом факте из прямых источников, было бы невозможно созерцать его глубокую и трогательную преданность ей, не придя к выводу, что объект такой неизменной привязанности должен был обладать редкими и властными качествами. Она была уважаема кругом, в котором жила, как женщина большой умственной энергии. Ее разговор был оживленным и энергичным, и отмечен отчетливой оригинальностью манеры и выбором тем, свежих и поразительных, и вне обыденной рутины. Для людей, которые были лишь слегка знакомы с ней, энергия ее манеры имела даже нечто от налета эксцентричности».

Карран говорит с большой привязанностью о своей матери как о женщине сильного оригинального понимания, чьему мудрому совету, последовательному благочестию и урокам почетных амбиций, которые она усердно внедряла в умы своих детей, он сам в основном приписывал свой успех в жизни. «Единственное наследство, — имел он обыкновение говорить, — которым я мог похвастаться от моего бедного отца, было очень скудное наследство непривлекательного лица и фигуры, как у него самого; и если мир когда-либо приписывал мне что-то более ценное, чем лицо или фигура, или чем земное богатство, это было то, что другой и более дорогой родитель дал своему ребенку часть из сокровищницы своего ума».

Когда экс-президент Адамс присутствовал на экзамене в женской школе в Бостоне, ему было представлено ученицами обращение, которое глубоко тронуло его; и, признавая его, он воспользовался возможностью сослаться на длительное влияние, которое женское воспитание и общение оказали на его собственную жизнь и характер. «Как ребенок, — сказал он, — я пользовался, возможно, величайшим из благословений, которые могут быть дарованы человеку — благословением матери, которая была обеспокоена и способна правильно сформировать характеры своих детей. От нее я получил любое наставление [религиозное особенно, и моральное], которое пронизывало долгую жизнь — я не скажу идеально, или как оно должно быть; но я скажу, потому что это только справедливость к памяти той, кого я почитаю, что в ходе этой жизни, какое бы несовершенство ни было, или отклонение от того, чему она меня учила, вина моя, а не ее».

Уэсли были особенно связаны со своими родителями естественным благочестием, хотя мать, а не отец, влияла на их умы и развивала их характеры. Отец был человеком сильной воли, но иногда суровым и тираническим в своих отношениях со своей семьей; в то время как мать, с большой силой понимания и пламенной любовью к истине, была нежной, убедительной, ласковой и простой. Она была учителем и жизнерадостным компаньоном своих детей, которые постепенно формировались под влиянием ее примера. Именно через наклон, приданный ею умам своих сыновей в религиозных вопросах, они приобрели тенденцию, которая, даже в ранние годы, привлекла к ним имя методистов. В письме к своему сыну, Сэмюэлю Уэсли, когда он был учеником в Вестминстере в 1709 году, она сказала: «Я бы посоветовала тебе как можно больше бросить свои дела в определенный МЕТОД, с помощью которого ты научишься улучшать каждый драгоценный момент и найдешь невыразимую легкость в выполнении своих соответствующих обязанностей». Этот «метод» она продолжала описывать, призывая своего сына «во всем действовать на основе принципа»; и общество, которое братья Джон и Чарльз впоследствии основали в Оксфорде, как предполагается, было в значительной степени результатом ее призывов.

В случае поэтов, литературных деятелей и художников влияние чувств и вкуса матери, несомненно, имело большое влияние в направлении гения их сыновей; и мы находим это особенно проиллюстрированным в жизнях Грея, Томсона, Скотта, Саути, Бульвера, Шиллера и Гете. Грей унаследовал, почти полностью, свою добрую и любящую натуру от своей матери, в то время как его отец был суровым и неприятным. Грей был, по сути, женственным человеком — застенчивым, сдержанным и лишенным энергии, — но совершенно безупречным в жизни и характере. Мать поэта содержала семью после того, как ее недостойный муж бросил ее; и, после ее смерти, Грей поместил на ее могиле, в Сток-Погисе, эпитафию, описывающую ее как «заботливую нежную мать многих детей, один из которых только имел несчастье пережить ее». Сам поэт был, по собственному желанию, похоронен рядом с ее почитаемой могилой.

Гете, как и Шиллер, был обязан наклоном своего ума и характера своей матери, которая была женщиной необычайных дарований. Она была полна радостного текучего материнского остроумия и обладала в высокой степени искусством стимулирования молодых и активных умов, обучая их науке жизни из сокровищ своего богатого опыта. После продолжительного интервью с ней, восторженный путешественник сказал: «Теперь я понимаю, как Гете стал тем человеком, которым он является». Гете сам нежно хранил память о ней. «Она была достойна жизни!» — сказал он однажды о ней; и когда он посетил Франкфурт, он искал каждого человека, который был добр к его матери, и благодарил их всех.

Именно мать Ари Шеффера — чьи прекрасные черты художник так любил воспроизводить в своих картинах Беатриче, Святой Моники и других своих работах — поощряла его изучение искусства и благодаря большому самоотречению предоставила ему средства для его продолжения. Живя в Дордрехте, в Голландии, она сначала отправила его в Лилль учиться, а затем в Париж; и ее письма к нему, пока он был в отъезде, всегда были полны здравых материнских советов и ласкового женского сочувствия. «Если бы ты мог только видеть меня, — писала она однажды, — целующую твою картину, затем, через некоторое время, снова берущую ее, и, со слезой в глазу, называющую тебя «мой любимый сын», ты бы понял, чего мне стоит использовать иногда суровый язык власти и причинять тебе моменты боли. * * * Работай усердно — будь, прежде всего, скромным и смиренным; и когда ты обнаружишь, что превосходишь других, тогда сравни то, что ты сделал, с самой Природой, или с «идеалом» своего собственного ума, и ты будешь защищен, благодаря контрасту, который будет очевиден, от последствий гордости и самомнения».

Много лет спустя, когда Ари Шеффер сам стал дедушкой, он вспоминал с привязанностью советы своей матери и повторял их своим детям. И так жизненная сила доброго примера живет из поколения в поколение, сохраняя мир всегда свежим и молодым. Пиша своей дочери, мадам Маржолен, в 1846 году, советы его покойной матери пришли ему на ум, и он сказал: «Слово ДОЛЖЕН — закрепи его хорошо в своей памяти, дорогая дитя; твоя бабушка редко выпускала его из своей. Истина в том, что на протяжении наших жизней ничто не приносит добрых плодов, кроме того, что заработано либо трудом рук, либо усилием самоотречения. Жертвы должны, короче говоря, постоянно совершаться, если мы хотим получить какой-либо комфорт или счастье. Теперь, когда я уже не молод, я заявляю, что немногие отрывки в моей жизни доставляют мне столько удовлетворения, как те, в которых я приносил жертвы или отказывал себе в удовольствиях. «Das Entsagen» [запретное] — это девиз мудрого человека. Самоотречение — это качество, пример которого нам дал Иисус Христос».

Французский историк Мишле делает следующую трогательную ссылку на свою мать в Предисловии к одной из своих самых популярных книг, предмету многих ожесточенных споров в то время, когда она появилась:—

«Пиша все это, я имел в виду женщину, чей сильный и серьезный ум не преминул бы поддержать меня в этих спорах. Я потерял ее тридцать лет назад [я был тогда ребенком] — тем не менее, всегда живя в моей памяти, она следует за мной из века в век.

«Она страдала со мной в моей бедности и ей не было позволено разделить мою лучшую судьбу. Когда я был молод, я огорчал ее, а теперь я не могу утешить ее. Я даже не знаю, где ее кости: я был слишком беден тогда, чтобы купить землю, чтобы похоронить ее!»

«И все же я многим обязан ей. Я глубоко чувствую, что я сын женщины. Каждое мгновение, в моих идеях и словах [не говоря уже о моих чертах и жестах], я нахожу снова свою мать в себе. Это кровь моей матери дает мне сочувствие, которое я чувствую к ушедшим векам, и нежное воспоминание обо всех тех, кого теперь больше нет».

«Какую же отдачу мог бы я, который сам приближаюсь к старости, сделать ей за многие вещи, которыми я обязан ей? Одну, за которую она поблагодарила бы меня — этот протест в пользу женщин и матерей».

Но в то время как мать может сильно влиять на поэтический или художественный ум своего сына к добру, она может также влиять на него к злу. Таким образом, характеристики лорда Байрона — своенравие его импульсов, его вызов ограничениям, горечь его ненависти и поспешность его негодований — были прослеживаемы в немалой степени к неблагоприятным влияниям, оказываемым на его ум с рождения его капризной, жестокой и упрямой матерью. Она даже насмехалась над своим сыном из-за его физической деформации; и это было не редким явлением, в жестоких ссорах, которые происходили между ними, для нее брать кочергу или щипцы и швырять их вслед за ним, когда он бежал из ее присутствия. Именно это неестественное обращение придало болезненный поворот дальнейшей жизни Байрона; и, измученный заботами, несчастный, великий и все же слабый, каким он был, он носил с собой материнский яд, который он впитал в младенчестве. Отсюда он восклицает в своем «Паломничестве Чайльд-Гарольда»:—

«И все же я должен мыслить менее необузданно: — я мыслил слишком долго и мрачно, пока мой мозг, кипящий в собственном водовороте и перенапряженный, не стал бурлящей бездной фантазий и пламени: и так, НЕ НАУЧИВШИСЬ В ЮНОСТИ УКРОЩАТЬ СВОЕ СЕРДЦЕ, Я ОТРАВИЛ ИСТОЧНИКИ СВОЕЙ ЖИЗНИ».

Подобным же образом, хотя и иначе, характер миссис Фут, матери актера, любопытным образом повторился в жизни ее жизнерадостного, веселого сына. Хотя она была наследницей большого состояния, она вскоре растратила его и в конце концов была заключена в тюрьму за долги. Находясь в таком положении, она написала Сэму, который выделял ей сто фунтов в год из доходов от своей актерской деятельности: «Дорогой Сэм, я в тюрьме за долги; приди и помоги своей любящей матери, Э. Фут». На что ее сын характерно ответил: «Дорогая матушка, я тоже; что мешает исполнить сыновний долг перед любящей матерью ее преданному сыну, Сэму Футу».

Глупая мать также может испортить одаренного сына, внушая ему нездоровые чувства. Так, говорят, что мать Ламартина воспитала его на совершенно ошибочных представлениях о жизни, в духе Руссо и Бернардена де Сен-Пьера, из-за чего его сентиментальность, и без того достаточно сильная от природы, была преувеличена, а не подавлена: и всю свою жизнь он оставался жертвой слез, жеманства и непредусмотрительности. Почти нелепо выглядит то, что Ламартин в своих «Исповедях» представляет себя «статуей Юности, воздвигнутой как образец для молодых людей». Как он был маменькиным сынком, так и оставался баловнем своей страны до самого конца, который был горьким и печальным. Сент-Бёв говорит о нем: «Он был постоянным объектом богатейших даров, которыми не умел распоряжаться, расточая и разбазаривая их — все, кроме дара слова, который казался неисчерпаемым и на котором он продолжал играть до конца, как на волшебной флейте».

Мы говорили о матери Вашингтона как о превосходной деловой женщине; и обладание таким качеством, как деловая хватка, не только совместимо с истинной женственностью, но в некоторой степени необходимо для комфорта и благополучия каждой правильно управляемой семьи. Деловые привычки относятся не только к торговле, но и ко всем практическим делам жизни — ко всему, что нужно устроить, организовать, предусмотреть, сделать. И во всех этих отношениях управление семьей и домашним хозяйством — такое же дело, как управление лавкой или конторой. Оно требует метода, точности, организации, трудолюбия, бережливости, дисциплины, такта, знаний и способности приспосабливать средства к целям. Все это составляет суть дела; и поэтому деловые привычки так же необходимы женщинам, желающим преуспеть в домашних делах — иными словами, желающим сделать дом счастливым, — как и мужчинам в делах торговли, коммерции или производства.

Однако до сих пор бытовало мнение, что женщины не имеют отношения к таким делам и что деловые привычки и квалификация касаются только мужчин. Возьмем, к примеру, знание цифр. Мистер Брайт сказал о мальчиках: «Научите мальчика основательно арифметике, и он — состоявшийся человек». И почему? — Потому что это учит его методу, точности, ценности, пропорциям, отношениям. Но много ли девочек хорошо обучают арифметике? — Очень немногие. И каков результат? — Когда девушка становится женой, если она ничего не смыслит в цифрах и не знает сложения и умножения, она не сможет вести учет доходов и расходов, и, вероятно, возникнет череда ошибок, которые могут стать источником домашних раздоров. Женщина, не справляющаяся со своим делом — то есть с ведением домашних дел в соответствии с простыми принципами арифметики, — по чистому невежеству будет склонна к непреднамеренным растратам, которые могут быть крайне вредны для мира и комфорта ее семьи.

Метод, который является душой дела, также имеет существенное значение в доме. Работу можно выполнить только с помощью метода. Беспорядок отступает перед ним, а неразбериха становится чем-то неизвестным. Метод требует пунктуальности, еще одного исключительно делового качества. Непунктуальная женщина, как и непунктуальный мужчина, вызывает неприязнь, потому что она поглощает и тратит время и провоцирует мысль о том, что мы недостаточно важны, чтобы заставить ее быть более расторопной. Для делового человека время — деньги; но для деловой женщины метод — это нечто большее: это мир, комфорт и домашнее процветание.

Благоразумие — еще одно важное деловое качество у женщин, как и у мужчин. Благоразумие — это практическая мудрость, которая приходит от развитого суждения. Оно относится во всем к уместности, к приличию; мудро судя о том, что нужно сделать и как правильно это сделать. Оно рассчитывает средства, порядок, время и метод исполнения. Благоразумие учится на опыте, подкрепленном знаниями.

По этим и другим причинам деловые привычки необходимо развивать всем женщинам, чтобы они могли быть эффективными помощницами в повседневной жизни и работе мира. Более того, чтобы правильно направлять силу дома, женщинам, как няням, воспитателям и наставникам детей, нужна вся помощь и сила, которую может дать им умственное развитие.

Одной лишь инстинктивной любви недостаточно. Инстинкт, который сохраняет низших существ, не нуждается в обучении; но человеческий разум, который постоянно востребован в семье, нуждается в образовании. Физическое здоровье подрастающего поколения вверено женщине Провидением; и именно в физической природе заключена природа нравственная и умственная. Только действуя в соответствии с естественными законами, которые женщина должна понять, прежде чем сможет им следовать, можно обеспечить благословение здоровья тела, а также здоровья ума и нравов дома. Без знания таких законов материнская любовь слишком часто находит свою награду лишь в детском гробу.

Это прописная истина, что интеллект, которым наделена женщина, как и мужчина, дан для использования и упражнения, а не для того, чтобы «заплесневеть без дела». Такие дарования никогда не даются без цели. Творец может быть щедр в Своих дарах, но Он никогда не бывает расточителен.

Женщина не была предназначена быть ни бездумной работницей, ни просто красивым украшением досуга мужчины. Она существует для себя, так же как и для других; и серьезные и ответственные обязанности, которые она призвана выполнять в жизни, требуют развитого ума, а также сочувствующего сердца. Ее высочайшая миссия не может быть выполнена овладением мимолетными навыками, на которые сейчас тратится так много полезного времени; ибо, хотя эти навыки могут усилить прелесть юности и красоты, сами по себе достаточно очаровательные, они окажутся малополезными в делах реальной жизни.

Высочайшей похвалой, которую древние римляне могли выразить благородной матроне, было то, что она сидела дома и пряла — «DOMUM MANSIT, LANAM FECIT». В наше время говорили, что химии, достаточной для того, чтобы поддерживать огонь в очаге, и географии, достаточной для того, чтобы знать разные комнаты в своем доме, было достаточно для любой женщины; в то время как Байрон, чьи симпатии к женщинам были весьма несовершенны, заявлял, что ограничил бы ее библиотеку Библией и кулинарной книгой. Но этот взгляд на характер и культуру женщины столь же абсурдно узок и неразумен, с одной стороны, сколь противоположный взгляд, ныне столь модный, экстравагантен и неестественен с другой — что женщину следует воспитывать так, чтобы она была по возможности равной мужчине; неотличимой от него, кроме как по полу; равной ему в правах и голосах; и его конкурентом во всем, что делает жизнь ожесточенной и эгоистичной борьбой за место, власть и деньги.

Вообще говоря, воспитание и дисциплина, наиболее подходящие для одного пола в раннем возрасте, наиболее подходят и для другого; и образование и культура, наполняющие ум мужчины, окажутся столь же полезными для женщины. Действительно, все аргументы, которые до сих пор выдвигались в пользу высшего образования мужчин, столь же убедительно говорят в пользу высшего образования женщин. Во всех сферах дома интеллект добавит женщине полезности и эффективности. Он даст ей способность мыслить и предвидеть, позволит предвосхищать и готовиться к превратностям жизни, подскажет улучшенные методы управления и придаст ей силу во всех отношениях. В дисциплинированной умственной силе она найдет более сильную и надежную защиту от обмана и притворства, чем в простом невинном и доверчивом невежестве; в нравственном и религиозном воспитании она обеспечит источники влияния, более мощные и долговечные, чем физическая привлекательность; а в должной уверенности в себе и самостоятельности она откроет самые верные источники домашнего комфорта и счастья.

Но в то время как ум и характер женщин должны развиваться с целью их собственного благополучия, их не менее важно воспитывать либерально с целью счастья других. Сами мужчины не могут быть здоровы умом или нравами, если женщины — наоборот; и если, как мы считаем, моральное состояние народа в основном зависит от домашнего воспитания, то образование женщин следует рассматривать как вопрос национальной важности. Не только моральный характер, но и умственная сила мужчины находят свою лучшую защиту и поддержку в моральной чистоте и умственном развитии женщины; но чем полнее развиты способности обоих, тем более гармоничным и упорядоченным будет общество — тем более безопасным и верным будет его возвышение и прогресс.

Когда около пятидесяти лет назад первый Наполеон сказал, что Франции больше всего нужны матери, он имел в виду, другими словами, что французскому народу нужно воспитание в домах, возглавляемых хорошими, добродетельными, умными женщинами. Действительно, первая Французская революция представила одну из самых ярких иллюстраций социальных бедствий, возникающих из-за пренебрежения очищающим влиянием женщин. Когда произошел этот великий национальный взрыв, общество было пронизано пороком и распутством. Мораль, религия, добродетель были поглощены чувственностью. Характер женщины стал развращенным. Супружеская верность игнорировалась; материнство было в позоре; семья и дом были одинаково развращены. Домашняя чистота больше не связывала общество воедино. Франция осталась без матерей; дети сорвались с цепи; и Революция разразилась «среди воплей и яростного насилия женщин».

Но этот страшный урок был проигнорирован, и снова и снова Франция тяжко страдала от нехватки той дисциплины, послушания, самоконтроля и самоуважения, которые можно по-настоящему усвоить только дома. Говорят, что третий Наполеон приписывал недавнее бессилие Франции, оставившее ее беспомощной и истекающей кровью у ног своих завоевателей, легкомыслию и отсутствию принципов у народа, а также их любви к удовольствиям — которые, впрочем, надо признать, он сам немало поощрял. Таким образом, кажется, что дисциплина, которую Франции все еще нужно усвоить, если она хочет быть доброй и великой, — это та, на которую указывал первый Наполеон: домашнее воспитание хорошими матерями.

Влияние женщины одинаково везде. Ее состояние влияет на мораль, нравы и характер людей во всех странах. Там, где она унижена, унижено и общество; там, где она морально чиста и просвещена, общество будет пропорционально возвышено.

Следовательно, наставлять женщину — значит наставлять мужчину; возвышать ее характер — значит возвышать его собственный; расширять ее умственную свободу — значит расширять и обеспечивать свободу всего общества. Ибо Нации — это лишь результат Домов, а Народы — Матерей.

Но хотя несомненно, что характер нации будет возвышен просвещением и утонченностью женщины, более чем сомнительно, что какая-либо польза может быть извлечена из ее вступления в конкуренцию с мужчиной в грубой работе бизнеса и политики. Женщины не могут выполнять особую мужскую работу в мире, так же как мужчины не могут выполнять женскую. И везде, где женщину отрывали от дома и семьи для другой работы, результат был социально катастрофическим. Действительно, усилия некоторых лучших филантропов в последние годы были направлены на то, чтобы отстранить женщин от работы наравне с мужчинами в угольных шахтах, на фабриках, в мастерских по производству гвоздей и на кирпичных заводах.

На Севере все еще нередко мужья бездельничают дома, пока матери и дочери работают на фабрике; результатом во многих случаях является полное разрушение семейного порядка, домашней дисциплины и власти в доме. И уже много лет в Париже достигнуто то состояние дел, которое некоторые женщины желают осуществить у нас. Женщины там в основном занимаются делами — обслуживают BOUTIQUE или председательствуют в COMPTOIR — в то время как мужчины слоняются по бульварам. Но результатом стали лишь бездомность, вырождение и семейный и социальный распад.

Нет никаких оснований полагать, что возвышение и улучшение положения женщин будет обеспечено наделением их политической властью. Однако в наши дни есть много верующих в потенциал «голосов», которые ожидают некоторого неопределенного блага от «эмансипации» женщин. Здесь нет необходимости вдаваться в обсуждение этого вопроса. Но достаточно будет сказать, что власть, которой женщины не обладают политически, с лихвой компенсируется той, которую они осуществляют в частной жизни — тем, что они воспитывают дома тех, кто, будь то мужчины или женщины, выполняют всю мужскую и женскую работу в мире. Радикал Бентам сказал, что человек, даже если бы захотел, не может удержать власть от женщины; ибо она уже правит миром «со всей властью деспота», хотя власть, с помощью которой она в основном правит, — это любовь. И формировать характер всего человеческого рода — это, безусловно, власть гораздо большая, чем та, на которую женщины могли бы когда-либо надеяться как избиратели в Парламент или даже как законодатели.

Существует, однако, одна особая область женской работы, требующая серьезного внимания всех истинных женщин-реформаторов, хотя она до сих пор необъяснимо игнорировалась. Мы имеем в виду лучшую экономию и приготовление пищи, расточительство которой в настоящее время, из-за отсутствия самых обычных кулинарных знаний, граничит со скандалом. Если того человека следует считать благодетелем своего вида, кто заставляет расти два колоса там, где раньше рос один, то не в меньшей степени следует считать общественным благодетелем ту, кто экономит и наилучшим практическим образом использует пищевые продукты человеческого мастерства и труда. Улучшенное использование даже наших существующих запасов было бы равносильно немедленному расширению пахотных земель нашей страны — не говоря уже об увеличении здоровья, экономии и домашнего комфорта. Если бы наши женщины-реформаторы направили свою энергию в этом направлении с должным эффектом, они заслужили бы благодарность всех домохозяйств и почитались бы как одни из величайших практических филантропов.

ГЛАВА III. — ОБЩЕНИЕ И ПРИМЕРЫ

«Держись хорошей компании, и ты будешь в их числе». — ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ. «Что касается меня, я буду рад учиться у благородных людей». — ШЕКСПИР. «Примеры проповедуют глазу — берегись же, мой говорит, не как ты заканчиваешь, а как проводишь свои дни». — ГЕНРИ МАРТЕН, «ПОСЛЕДНИЕ МЫСЛИ». «Скажи мне, кто тобой восхищается, и я скажу, кто ты». — СЕНТ-БЁВ. «Тот, кто хочет стать хорошим художником, обязательно будет рисовать с самых превосходных копий и направлять каждый штрих своего карандаша по лучшему образцу, который лежит перед ним; так и тот, кто желает, чтобы картина его жизни была прекрасной, будет осторожен в выборе лучших примеров и никогда не успокоится, пока не сравняется с ними или не превзойдет их». — ОУЭН ФЕЛТЕМ

Естественное воспитание Дома продолжается долго в жизни — на самом деле, оно никогда полностью не прекращается. Но с годами наступает время, когда Дом перестает оказывать исключительное влияние на формирование характера; и его сменяет более искусственное воспитание школы и общение с друзьями и товарищами, которые продолжают формировать характер мощным влиянием примера.

Люди, молодые и старые — но молодые больше, чем старые, — не могут не подражать тем, с кем они общаются. Это было изречение матери Джорджа Герберта, предназначенное для наставления ее сыновей: «что, как наши тела получают питание, соответствующее пище, которую мы едим, так и наши души незаметно впитывают добродетель или порок через пример или беседу хорошей или плохой компании».

Действительно, невозможно, чтобы общение с окружающими нас людьми не оказывало мощного влияния на формирование характера. Ибо люди по своей природе подражатели, и все люди более или менее впечатлены речью, манерами, походкой, жестами и самими привычками мышления своих спутников. «Разве пример — ничто?» — сказал Берк. — «Это всё. Пример — это школа человечества, и они не будут учиться ни в какой другой». Великий девиз Берка, который он написал для таблички маркиза Рокингема, стоит повторить: он гласил: «Помни — уподобляйся — упорствуй».

Подражание по большей части настолько бессознательно, что его последствия почти не замечаются, но его влияние от этого не становится менее постоянным. Только когда впечатлительная натура соприкасается с другой, изменение характера становится заметным. И все же даже самые слабые натуры оказывают некоторое влияние на окружающих. Сближение чувств, мыслей и привычек постоянно, а действие примера непрерывно.

Эмерсон заметил, что даже пожилые пары или люди, которые были сожителями в течение ряда лет, постепенно становятся похожими друг на друга; так что, если бы они жили достаточно долго, мы едва ли смогли бы отличить их друг от друга. Но если это верно для старых, насколько же это вернее для молодых, чьи пластичные натуры гораздо более мягкие и впечатлительные и готовы принять отпечаток жизни и разговоров окружающих их людей!

«Многое было сказано об образовании, — заметил сэр Чарльз Белл в одном из своих писем, — но они, кажется, упускают из виду ПРИМЕР, который есть всё. Моим лучшим образованием был пример, поданный мне моими братьями. Во всех членах семьи была опора на себя, истинная независимость, и путем подражания я обрел ее».

В природе вещей заложено, что обстоятельства, способствующие формированию характера, должны оказывать свое главное влияние в период роста. С годами пример и подражание становятся обычаем и постепенно закрепляются в привычку, которая обладает такой силой, что, почти не осознавая этого, мы в некоторой степени уступаем ей свою личную свободу.

Рассказывают о Платоне, что однажды он упрекнул мальчика за игру в какую-то глупую игру. «Ты упрекаешь меня, — сказал мальчик, — за сущую мелочь». «Но обычай, — ответил Платон, — это не мелочь». Плохой обычай, закрепленный в привычку, — такой тиран, что люди иногда цепляются за пороки, даже проклиная их. Они стали рабами привычек, чьей силе они не могут сопротивляться. Поэтому Локк сказал, что создание и поддержание той силы ума, которая способна оспорить империю привычки, можно рассматривать как одну из главных целей нравственной дисциплины.

Хотя большая часть воспитания характера примером происходит спонтанно и бессознательно, молодые люди не обязательно должны быть пассивными последователями или подражателями окружающих. Их собственное поведение, гораздо больше, чем поведение их товарищей, стремится закрепить цель и сформировать принципы их жизни. Каждый обладает в себе силой воли и свободной деятельности, которая, если ее мужественно использовать, позволит ему сделать свой собственный индивидуальный выбор друзей и соратников. Только из-за слабости цели молодые люди, как и старые, становятся рабами своих склонностей или предаются рабскому подражанию другим.

Существует общее мнение, что людей узнают по компании, которую они держат. Трезвые люди не общаются естественно с пьяницами, утонченные — с грубыми, порядочные — с распутными. Общение с развращенными людьми свидетельствует о низком вкусе и порочных наклонностях, а частое посещение их общества ведет к неизбежной деградации характера. «Беседа таких людей, — говорит Сенека, — очень вредна; ибо даже если она не причиняет немедленного вреда, она оставляет свои семена в уме и следует за нами, когда мы уходим от говорящих, — чума, которая обязательно прорастет в будущем».

Если молодые люди мудро направляются и сознательно проявляют свою собственную свободную энергию, они будут искать общества тех, кто лучше их самих, и стремиться подражать их примеру. В общении с хорошими растущие натуры всегда найдут свое лучшее питание; в то время как общение с плохими будет плодотворным только в беде. Есть люди, которых знать — значит любить, почитать и восхищаться; и другие, которых знать — значит избегать и презирать, — «DONT LE SAVOIR N'EST QUE BETERIE», как говорит Рабле, говоря о воспитании Гаргантюа. Живите с людьми возвышенного характера, и вы почувствуете себя поднятыми и озаренными ими: «Живи с волками, — гласит испанская пословица, — и научишься выть».

Общение даже с заурядными, эгоистичными людьми может оказаться крайне вредным, вызывая сухое, скучное, замкнутое и эгоистичное состояние ума, более или менее враждебное истинной мужественности и широте характера. Ум вскоре учится бегать по узким колеям, сердце становится узким и сжатым, а моральная природа — слабой, нерешительной и уступчивой, что губительно для любого благородного честолюбия или подлинного совершенства.

С другой стороны, общение с людьми более мудрыми, лучшими и более опытными, чем мы сами, всегда более или менее вдохновляет и бодрит. Они расширяют наше собственное знание жизни. Мы корректируем свои оценки их оценками и становимся партнерами в их мудрости. Мы расширяем поле нашего наблюдения их глазами, извлекаем выгоду из их опыта и учимся не только на том, чем они наслаждались, но — что еще более поучительно — на том, что они перенесли. Если они сильнее нас, мы становимся соучастниками их силы. Поэтому общение с мудрыми и энергичными никогда не перестает оказывать самое ценное влияние на формирование характера — увеличивая наши ресурсы, укрепляя наши решения, возвышая наши цели и позволяя нам проявлять большую ловкость и способности в наших собственных делах, а также более эффективную помощь другим.

«Я часто глубоко сожалела в себе, — говорит миссис Шиммельпеннинк, — о большой потере, которую я испытала из-за одиночества моих ранних привычек. Нам не нужно худшего спутника, чем наши невозрожденные «я», и, живя в одиночестве, человек не только становится совершенно невежественным в средствах помощи своим ближним, но и лишается восприятия тех нужд, которые больше всего нуждаются в помощи. Общение с другими, если оно не в таком масштабе, чтобы сделать часы уединения невозможными, можно рассматривать как предоставление индивидууму богатого умноженного опыта; и симпатия, вызванная таким образом, хотя, в отличие от милосердия, она начинается за границей, никогда не перестает приносить богатые сокровища домой. Общение с другими полезно также для укрепления характера и для того, чтобы позволить нам, никогда не упуская из виду нашу главную цель, мудро и хорошо прокладывать свой путь».

Совершенно новое направление может быть дано жизни молодого человека счастливым предложением, своевременным намеком или добрым советом честного друга. Так, жизнь Генри Мартина, индийского миссионера, по-видимому, была необычайно сформирована дружбой, которую он завязал, будучи мальчиком, в гимназии Труро. Сам Мартин был слабого телосложения и деликатного нервного темперамента. Не имея жизнерадостности, он мало интересовался школьными играми; а будучи несколько раздражительным по характеру, старшие мальчики любили провоцировать его, а некоторые из них — издеваться над ним. Один из старших мальчиков, однако, проникшись дружбой к Мартину, взял его под свою защиту, встал между ним и его преследователями и не только сражался за него, но и помогал ему с уроками. Хотя Мартин был довольно отстающим учеником, его отец желал, чтобы он получил преимущество университетского образования, и в возрасте около пятнадцати лет отправил его в Оксфорд, чтобы попытаться получить стипендию Корпуса, в чем он потерпел неудачу. Он оставался еще два года в гимназии Труро, а затем отправился в Кембридж, где был зачислен в колледж Святого Иоанна. Кого же он нашел там уже обосновавшимся в качестве студента, как не своего старого защитника из гимназии Труро? Их дружба возобновилась; и старший студент с того времени стал наставником младшего. Мартин был непостоянен в учебе, возбудим и раздражителен, и временами подвержен приступам почти неконтролируемой ярости. Его большой друг, с другой стороны, был спокойным, терпеливым, трудолюбивым парнем; и он никогда не переставал следить за своим раздражительным сокурсником, направлять его и советовать ему во благо. Он держал Мартина подальше от дурной компании, советовал ему усердно работать, «не ради похвалы людей, а во славу Божью»; и так успешно помогал ему в учебе, что на следующем рождественском экзамене он был первым на своем курсе. И все же добрый друг и наставник Мартина никогда не добился никакого признания сам; он ушел в безвестность, ведя, скорее всего, полезную, хотя и неизвестную карьеру; его величайшим желанием в жизни было сформировать характер своего друга, вдохнуть в его душу любовь к истине и подготовить его к благородной работе, к которой он вскоре приступил, — работе индийского миссионера.

Говорят, что нечто подобное произошло в студенческой жизни доктора Пейли. Будучи студентом колледжа Крайст в Кембридже, он отличался как проницательностью, так и неуклюжестью, и в то же время был любимцем и мишенью своих товарищей. Хотя его природные способности были велики, он был легкомысленным, ленивым и транжирой; и к началу третьего курса он добился сравнительно небольшого прогресса. После одной из его обычных ночных попоек друг стоял у его постели на следующее утро. «Пейли, — сказал он, — я не мог спать, думая о тебе. Я думал, какой же ты дурак! У меня есть средства на развлечения, и я могу позволить себе бездельничать: ТЫ беден и не можешь себе этого позволить. Я, вероятно, ничего не смог бы сделать, даже если бы попытался: ТЫ способен на всё. Я лежал без сна всю ночь, думая о твоем безрассудстве, и теперь пришел торжественно предупредить тебя. Действительно, если ты будешь упорствовать в своей лени и продолжать в том же духе, я должен буду полностью отказаться от твоего общества!»

Говорят, что Пейли был настолько сильно поражен этим увещеванием, что с того момента стал другим человеком. Он составил совершенно новый план жизни и усердно следовал ему. Он стал одним из самых прилежных студентов. Один за другим он обходил своих конкурентов, и в конце года он стал старшим рэнглером. То, чего он впоследствии достиг как писатель и богослов, достаточно хорошо известно.

Никто не признавал влияние личного примера на молодых более полно, чем доктор Арнольд. Это был великий рычаг, с помощью которого он работал, стремясь возвысить характер своей школы. Он сделал своей главной целью, во-первых, вселить правильный дух в ведущих мальчиков, привлекая их добрые и благородные чувства; а затем сделать их орудием распространения того же духа среди остальных, через влияние подражания, примера и восхищения. Он стремился сделать так, чтобы все чувствовали, что они — его соратники и разделяют с ним моральную ответственность за хорошее управление этим местом. Одним из первых эффектов этой высокодуховной системы управления было то, что она вдохнула в мальчиков силу и самоуважение. Они чувствовали, что им доверяют. Конечно, в Регби были MAUVAIS SUJETS (дурные субъекты), как и во всех школах; и обязанностью учителя было следить за ними, чтобы их плохой пример не заразил других. Однажды он сказал помощнику учителя: «Вы видите тех двух мальчиков, идущих вместе? Я никогда не видел их вместе раньше. Вы должны сделать особый акцент на наблюдении за компанией, которую они держат: ничто так не говорит об изменениях в характере мальчика».

Собственный пример доктора Арнольда был вдохновением, как и пример каждого великого учителя. В его присутствии молодые люди учились уважать себя; и из корня самоуважения вырастали мужественные добродетели. «Само его присутствие, — говорит его биограф, — казалось, создавало новый источник здоровья и бодрости внутри них и придавало жизни интерес и возвышенность, которые оставались с ними долго после того, как они покинули его; и так привычно жили в их мыслях как живой образ, что, когда смерть забрала его, связь казалась все еще неразрывной, а чувство разлуки почти терялось в еще более глубоком чувстве жизни и Союза неразрушимого». И так доктор Арнольд воспитал множество мужественных и благородных характеров, которые распространили влияние его примера во всех частях света.

Так же говорили о Дугалде Стюарте, что он вдыхал любовь к добродетели в целые поколения учеников. «Для меня, — говорит покойный лорд Кокберн, — его лекции были подобны открытию небес. Я чувствовал, что у меня есть душа. Его благородные взгляды, развернутые в славных предложениях, возвысили меня в высший мир... Они изменили всю мою природу».

Характер имеет значение во всех условиях жизни. Человек с хорошим характером в мастерской задаст тон своим товарищам и возвысит все их стремления. Так, Франклин, будучи рабочим в Лондоне, как говорят, реформировал нравы целой мастерской. Так же человек с плохим характером и развращенной энергией будет бессознательно опускать и унижать своих товарищей. Капитан Джон Браун — «марширующий Браун» — однажды сказал Эмерсону, что «для поселенца в новой стране один хороший верующий человек стоит сотни, нет, стоит тысячи людей без характера». Его пример настолько заразителен, что все остальные люди непосредственно и благотворно влияют на него, и он незаметно возвышает и поднимает их до своего собственного стандарта энергичной деятельности.

Общение с хорошими людьми неизменно приносит добро. Хороший характер распространяет свое влияние. «Я был обычной глиной, пока в меня не посадили розы», — говорит какая-то ароматная земля в восточной басне. Подобное порождает подобное, и добро делает добро. «Удивительно, — говорит каноник Мозли, — как много добра делает доброта. Ничто, что является добрым, не одиноко, как и ничто плохое; оно делает других хорошими или других плохими — и это другое, и так далее: как камень, брошенный в пруд, который создает круги, создающие другие, более широкие, а затем другие, пока последний не достигнет берега... Почти все добро, которое есть в мире, я полагаю, таким образом дошло до нас традиционно из отдаленных времен и часто неизвестных центров добра». Так мистер Рёскин говорит: «То, что рождено от зла, порождает зло; а то, что рождено от доблести и чести, учит доблести и чести».

Отсюда следует, что жизнь каждого человека — это ежедневное внушение хорошего или плохого примера другим. Жизнь хорошего человека — это одновременно самый красноречивый урок добродетели и самый суровый упрек пороку. Доктор Хукер описал жизнь благочестивого священника из своего окружения как «видимую риторику», убеждающую даже самых безбожных в красоте добродетели. И так добрый Джордж Герберт сказал, приступая к обязанностям своего прихода: «Прежде всего, я буду уверен, что буду жить хорошо, потому что добродетельная жизнь священника — это самое мощное красноречие, чтобы убедить всех, кто видит ее, почитать и любить, и — по крайней мере, желать жить, как он. И это я сделаю, — добавил он, — потому что я знаю, что мы живем в эпоху, которая больше нуждается в хороших примерах, чем в наставлениях». Это было прекрасное изречение того же доброго священника, когда его упрекали в совершении акта доброты к бедняку, считавшегося ниже достоинства его должности, — что мысль о таких действиях «стала бы для него музыкой в полночь». Исаак Уолтон рассказывает о письме, написанном Джорджем Гербертом епископу Эндрюсу о святой жизни, которое последний «положил себе на грудь» и, показав его своим ученикам, «всегда возвращал его на место, где он впервые его хранил, и продолжал так, близко к сердцу, до последнего дня своей жизни».

Велика сила доброты очаровывать и повелевать. Человек, вдохновленный ею, — истинный король людей, влекущий за собой все сердца. Когда генерал Николсон лежал раненый на смертном одре перед Дели, он продиктовал это последнее послание своему столь же благородному и галантному другу, сэру Герберту Эдвардсу: — «Скажи ему, — сказал он, — я был бы лучшим человеком, если бы продолжал жить с ним, и наши тяжелые общественные обязанности не помешали бы мне видеть его чаще в частном порядке. Мне всегда становилось лучше от пребывания с ним и его женой, как бы коротко оно ни было. Передай им обоим мою любовь!»

Есть люди, в присутствии которых мы чувствуем, как будто вдыхаем духовный озон, освежающий и бодрящий, как вдыхание горного воздуха или наслаждение солнечной ванной. Сила нежной натуры сэра Томаса Мора была настолько велика, что она покоряла плохих в то же время, когда вдохновляла хороших. Лорд Брук сказал о своем покойном друге, сэре Филипе Сидни, что «его остроумие и понимание бились в его сердце, чтобы сделать себя и других, не на словах или в мнении, а в жизни и действии, добрыми и великими».

Самый вид великого и доброго человека часто является вдохновением для молодых, которые не могут не восхищаться и не любить нежных, храбрых, правдивых, великодушных! Шатобриан видел Вашингтона только один раз, но это вдохновило его на всю жизнь. Описав встречу, он говорит: «Вашингтон опустился в гробницу до того, как какая-либо маленькая известность прикрепилась к моему имени. Я прошел перед ним как самое неизвестное из существ. Он был во всей своей славе — я в глубине своей безвестности. Мое имя, вероятно, не задержалось и на день в его памяти. Счастлив, однако, был я, что его взоры были обращены на меня. Я чувствовал себя согретым этим всю оставшуюся жизнь. Есть добродетель даже во взглядах великого человека».

Когда Нибур умер, его друг Фридрих Пертес сказал о нем: «Какой современник! Ужас всех плохих и низких людей, опора всех истинных и честных, друг и помощник молодежи». Пертес сказал по другому случаю: «Борющемуся человеку полезно быть постоянно окруженным испытанными борцами; злые мысли бегут прочь, когда взгляд падает на портрет того, в чьем живом присутствии человек покраснел бы, признавшись в них». Католический ростовщик, собираясь обмануть, имел обыкновение набрасывать вуаль на картину своего любимого святого. Так Хэзлитт сказал о портрете красивой женщины, что казалось, будто некрасивый поступок был бы невозможен в его присутствии. «Хорошо смотреть на его мужественное честное лицо», — сказала бедная немецкая женщина, указывая на портрет великого Реформатора, висевший на стене ее скромного жилища.

Даже портрет благородного или доброго человека, повешенный в комнате, — это своего рода общение. Это дает нам более близкий личный интерес к нему. Глядя на черты лица, мы чувствуем, как будто знали его лучше и были более тесно связаны с ним. Это звено, которое соединяет нас с более высокой и лучшей природой, чем наша собственная. И хотя мы можем быть далеки от достижения стандарта нашего героя, мы в определенной степени поддерживаемы и укрепляемы его изображенным присутствием, постоянно находящимся перед нами.

Фокс гордился тем, что признавал, как многим он обязан примеру и беседам Берка. Однажды он сказал о нем, что «если бы он положил всю политическую информацию, которую он получил из книг, все, что он узнал из науки, или что знание мира и его дел научило его, на одну чашу весов, а улучшение, которое он получил от разговоров и наставлений мистера Берка, на другую, последняя перевесила бы».

Профессор Тиндаль называет дружбу Фарадея «энергией и вдохновением». Проведя с ним вечер, он написал: «Его работа вызывает восхищение, но контакт с ним согревает и возвышает сердце. Вот, несомненно, сильный человек. Я люблю силу, но пусть я не забуду пример ее союза со скромностью, нежностью и сладостью в характере Фарадея».

Даже самые нежные натуры способны влиять на характер других к лучшему. Так, Вордсворт, по-видимому, был особенно впечатлен характером своей сестры Дороти, которая оказала на его ум и сердце длительное влияние. Он описывает ее как благословение своего детства, а также своей зрелости. Хотя она была на два года моложе его, ее нежность и сладость внесли большой вклад в формирование его натуры и открытие его ума для влияний поэзии:

«Она дала мне глаза, она дала мне уши, И скромные заботы, и деликатные страхи; Сердце, источник сладких слез, И любовь, и мысль, и радость».

Таким образом, самые нежные натуры способны, силой привязанности и интеллекта, формировать характеры людей, предназначенных влиять и возвышать свою расу во все времена.

Сэр Уильям Нейпир приписывал раннее направление своего характера, во-первых, впечатлению, произведенному на него матерью, когда он был мальчиком; а затем благородному примеру своего командира, сэра Джона Мура, когда он стал мужчиной. Мур рано обнаружил качества молодого офицера; и он был одним из тех, к кому Генерал обратился с ободрением: «Молодцы, мои майоры!» при Корунье. Пиша домой матери и описывая маленький двор, которым был окружен Мур, он писал: «Где мы найдем такого короля?» Именно личной привязанности к своему начальнику мир в основном обязан сэру Уильяму Нейпиру за его великую книгу «История войны на полуострове». Но он был побужден написать книгу советом другого друга, покойного лорда Лэнгдейла, во время прогулки с ним однажды через поля, на которых сейчас построена Белгравия. «Это был лорд Лэнгдейл, — говорит он, — который первым зажег огонь во мне». А о самом сэре Уильяме Нейпире его биограф справедливо говорит, что «ни один мыслящий человек никогда не мог вступить в контакт с ним, не будучи сильно впечатленным гением этого человека».

Карьера покойного доктора Маршалла Холла была пожизненной иллюстрацией влияния характера на формирование характера. Многие выдающиеся люди, живущие до сих пор, прослеживают свой успех в жизни до его предложений и помощи, без которых многие ценные направления исследований и изысканий могли бы не быть начаты, по крайней мере, в столь ранний период. Он говорил молодым людям вокруг себя: «Возьмись за тему и преследуй ее хорошо, и ты не сможешь не преуспеть». И часто он подбрасывал новую идею молодому другу, говоря: «Я делаю тебе подарок; в этом есть удача, если ты будешь преследовать ее с энергией».

Энергия характера всегда имеет силу вызывать энергию в других. Она действует через симпатию, одно из самых влиятельных человеческих средств. Ревностный энергичный человек бессознательно увлекает за собой других. Его пример заразителен и принуждает к подражанию. Он проявляет своего рода электрическую силу, которая посылает трепет через каждое волокно — вливается в природу окружающих его людей и заставляет их испускать искры огня.

Биограф доктора Арнольда, говоря о силе такого рода, проявляемой им над молодыми людьми, говорит: «Это было не столько восторженное восхищение истинным гением, или обучением, или красноречием, которое волновало их внутри; это был симпатический трепет, пойманный от духа, который искренне работал в мире — чья работа была здоровой, устойчивой и постоянно продвигаемой вперед в страхе Божьем — работа, которая была основана на глубоком чувстве своего долга и своей ценности».

Такая сила, проявляемая людьми гения, вызывает мужество, энтузиазм и преданность. Именно это интенсивное восхищение индивидуумами — такое, которое нельзя представить себе по отношению к множеству — во все времена порождало героев и мучеников. Именно так мастерство характера дает о себе знать. Оно действует через вдохновение, оживляя и одухотворяя натуры, подверженные его влиянию.

Великие умы богаты излучающей силой, не только проявляя власть, но и передавая и даже создавая ее. Так Данте поднял и увлек за собой множество великих духов — Петрарку, Боккаччо, Тассо и многих других. От него Милтон научился переносить укусы злых языков и поношение злых дней; и долгие годы спустя Байрон, думая о Данте под соснами Равенны, был побужден настроить свою арфу на более возвышенные струны, чем он когда-либо пытался раньше. Данте вдохновлял величайших художников Италии — Джотто, Орканью, Микеланджело и Рафаэля. Так Ариосто и Тициан взаимно вдохновляли друг друга и освещали славу друг друга.

Великие и добрые люди влекут за собой других, вызывая спонтанное восхищение человечества. Это восхищение благородным характером возвышает ум и стремится искупить его от рабства самого себя, одного из величайших камней преткновения на пути к моральному совершенствованию. Воспоминание о людях, которые прославили себя великими мыслями или великими делами, кажется, создает на время более чистую атмосферу вокруг нас: и мы чувствуем, как будто наши цели и намерения бессознательно возвышаются.

«Скажи мне, кем ты восхищаешься, — сказал Сент-Бёв, — и я скажу тебе, кто ты, по крайней мере, что касается твоих талантов, вкусов и характера». Восхищаешься ли ты низкими людьми? — твоя собственная натура низка. Восхищаешься ли ты богатыми людьми? — ты от земли, земной. Восхищаешься ли ты людьми с титулами? — ты подхалим или охотник за знатностью. Восхищаешься ли ты честными, храбрыми и мужественными людьми? — ты сам обладаешь честным, храбрым и мужественным духом.

Именно в пору юности, пока формируется характер, импульс к восхищению является наибольшим. По мере того как мы продвигаемся в жизни, мы кристаллизуемся в привычку, и «NIL ADMIRARI» слишком часто становится нашим девизом. Хорошо поощрять восхищение великими характерами, пока натура пластична и открыта для впечатлений; ибо если хорошими не восхищаются — так как молодые люди будут иметь своих героев в каком-то роде — скорее всего, великие плохие могут быть взяты ими в качестве моделей. Поэтому доктора Арнольда всегда радовало слышать, как его ученики выражают восхищение великими делами или полны энтузиазма по отношению к людям или даже пейзажам. «Я верю, — сказал он, — что «NIL ADMIRARI» — любимый текст дьявола; и он не мог бы выбрать лучшего, чтобы ввести своих учеников в более эзотерические части своего учения. И поэтому я всегда смотрел на человека, зараженного расстройством антиромантизма, как на того, кто потерял лучшую часть своей натуры и свою лучшую защиту от всего низкого и глупого».

Прекрасной чертой характера принца Альберта была его неизменная готовность выражать великодушное восхищение добрыми делами других. «Он получал величайшее наслаждение, — говорит наиболее проницательный исследователь его характера, — когда кто-то другой произносил мудрые слова или совершал великий поступок. Он радовался этому и мог говорить об этом днями; и неважно, было ли это благородно сказано или сделано маленьким ребенком или ветераном-государственным деятелем, это доставляло ему одинаковое удовольствие. Он находил радость в том, что человечество поступает хорошо по любому поводу и любым образом».

«Никакое качество, — говорил доктор Джонсон, — не привлечет человеку больше друзей, чем искреннее восхищение достоинствами других. Это свидетельствует о щедрости натуры, прямоте, сердечности и радостном признании заслуг». Именно искреннему — можно почти сказать, благоговейному — восхищению Джонсоном со стороны Босуэлла мы обязаны одной из лучших биографий, когда-либо написанных. Склоняешься к мысли, что в Босуэлле должны были быть какие-то подлинные добрые качества, раз его привлек такой человек, как Джонсон, и раз он оставался верен своему поклонению, несмотря на бесчисленные отповеди и пренебрежение. Маколей отзывается о Босуэлле как о совершенно ничтожном человеке — как о хлыще и зануде — слабом, тщеславном, пронырливом, любопытном, болтливом; лишенном остроумия, юмора или красноречия. Но Карлейль, несомненно, более справедлив в своей характеристике биографа, в котором — каким бы тщеславным и глупым он ни был во многих отношениях — он видит человека, проникнутого старым благоговейным чувством ученичества, полного любви и восхищения истинной мудростью и превосходством. Без таких качеств, настаивает Карлейль, «Жизнь Джонсона» никогда не могла бы быть написана. «Босуэлл написал хорошую книгу, — говорит он, — потому что у него были сердце и глаз, чтобы распознать мудрость, и дар слова, чтобы выразить ее; благодаря его свободной проницательности, живому таланту и, прежде всего, его любви и детской открытости ума».

Большинство молодых людей с великодушным умом имеют своих героев, особенно если они любят читать книги. Так, Аллан Каннингем, будучи учеником каменщика в Нитсдейле, прошел весь путь до Эдинбурга с единственной целью — увидеть сэра Вальтера Скотта, когда тот будет проезжать по улице. Мы бессознательно восхищаемся энтузиазмом юноши и уважаем порыв, который побудил его совершить это путешествие. Рассказывают, что сэр Джошуа Рейнольдс, будучи десятилетним мальчиком, просунул руку сквозь ряды людей, чтобы прикоснуться к Поупу, как будто в этом прикосновении была какая-то добродетель. Гораздо позже художник Хейдон гордился тем, что увидел и коснулся Рейнольдса во время визита в родные места. Поэт Роджерс часто рассказывал о своем страстном желании в детстве увидеть доктора Джонсона; но когда его рука уже лежала на дверном молотке дома в Болт-Корт, мужество изменило ему, и он повернул назад. Так же и покойный Айзек Дизраэли в юности заходил в Болт-Корт с той же целью; и хотя у него хватило мужества постучать, к своему ужасу, он узнал от слуги, что великий лексикограф испустил дух всего несколько часов назад.

Напротив, мелкие и невеликодушные умы не способны на искреннее восхищение. К их собственному великому несчастью, они не могут распознать, а тем более почитать великих людей и великие свершения. Низкая натура восхищается низким. Высшее представление жабы о красоте — это его жабиха. Высшее представление мелкого сноба о мужественности — это великий сноб. Работорговец оценивает человека по его мускулам. Когда торговец из Гвинеи услышал от сэра Годфри Неллера в присутствии Поупа, что он видит перед собой двух величайших людей в мире, он ответил: «Не знаю, насколько вы велики, но мне не нравится ваш вид. Я часто покупал человека гораздо лучше вас обоих вместе взятых, сплошь из костей и мышц, за десять гиней!»

Хотя Ларошфуко в одной из своих максим говорит, что в несчастьях даже наших лучших друзей есть нечто, что нам не совсем неприятно, только мелкая и по сути низкая натура находит удовольствие в разочаровании и досаду в успехе других. К несчастью для них самих, существуют люди, устроенные так, что у них нет сердца быть великодушными. Самые неприятные из всех людей — это те, кто «сидит на седалище губителей». Люди такого сорта часто начинают воспринимать успех других, даже в добром деле, как своего рода личное оскорбление. Они не могут вынести, когда хвалят другого, особенно если он принадлежит к их собственному искусству, призванию или профессии. Они простят человеку его неудачи, но не могут простить того, что он делает что-то лучше, чем они сами. И там, где они сами потерпели неудачу, они оказываются самыми беспощадными хулителями. Желчный критик думает о своем сопернике:

«Раз Небо одарило его такими талантами, / Разве нет у меня причин ненавидеть его?»

Мелкий ум занимает себя насмешками, придирками и поиском недостатков; он готов глумиться над всем, кроме наглой дерзости или успешного порока. Величайшее утешение для таких людей — это недостатки людей с характером. «Если бы мудрые не ошибались, — говорит Джордж Герберт, — пришлось бы туго глупцам». И все же, хотя мудрые люди могут учиться у глупцов, избегая их ошибок, глупцы редко извлекают пользу из примера, который подают им мудрые. Немецкий писатель сказал, что это жалкий нрав, который заботится лишь о том, чтобы обнаружить пятна в характере великих людей или великих эпох. Давайте лучше судить о них с милосердием Болингброка, который, когда ему напомнили об одной из предполагаемых слабостей Мальборо, заметил: «Он был настолько великим человеком, что я забыл, что у него был этот недостаток».

Восхищение великими людьми, живыми или мертвыми, естественно вызывает подражание им в той или иной степени. Будучи еще юношей, Фемистокл был вдохновлен великими делами своих современников, и он жаждал отличиться на службе своей стране. Когда была выиграна Марафонская битва, он впал в состояние меланхолии; и когда друзья спросили его о причине, он ответил, «что трофеи Мильтиада не дают ему спать». Несколько лет спустя мы находим его во главе афинского войска, разбивающим персидский флот Ксеркса в битвах при Артемисии и Саламине, — и его страна с благодарностью признает, что была спасена благодаря его мудрости и доблести.

Рассказывают, что Фукидид, будучи мальчиком, разрыдался, услышав, как Геродот читает свою «Историю», и впечатление, произведенное на его ум, было таково, что определило направление его собственного гения. А Демосфен был однажды настолько вдохновлен красноречием Каллистрата, что в нем пробудилось честолюбие самому стать оратором. Однако Демосфен был физически слаб, имел слабый голос, невнятную артикуляцию и одышку — недостатки, которые он смог преодолеть только благодаря усердным занятиям и непреклонной решимости. Но, несмотря на всю свою практику, он никогда не стал беглым оратором; все его речи, особенно самые знаменитые из них, демонстрируют признаки тщательной проработки — искусство и трудолюбие оратора видны почти в каждом предложении.

Подобные примеры того, как характер подражает характеру и формирует себя по стилю, манерам и гению великих людей, пронизывают всю историю. Воины, государственные деятели, ораторы, патриоты, поэты и художники — все они были, более или менее бессознательно, воспитаны жизнями и действиями других, живших до них или представленных им для подражания.

Великие люди вызывали восхищение королей, пап и императоров. Франческо де Медичи никогда не говорил с Микеланджело, не сняв шляпы, а Юлий III заставлял его сидеть рядом с собой, в то время как дюжина кардиналов стояли. Карл V уступил дорогу Тициану; и однажды, когда кисть выпала из рук художника, Карл наклонился и поднял ее, сказав: «Вы заслуживаете того, чтобы вам служил император». Лев X грозил отлучением от церкви всякому, кто напечатает и продаст стихи Ариосто без согласия автора. Тот же папа присутствовал у смертного одра Рафаэля, как Франциск I — у одра Леонардо да Винчи.

Хотя Гайдн однажды лукаво заметил, что его любят и уважают все, кроме профессоров музыки, тем не менее все величайшие музыканты были необычайно готовы признать величие друг друга. Сам Гайдн, по-видимому, был совершенно свободен от мелкой зависти. Его восхищение знаменитым Порпорой было таково, что он решил добиться доступа в его дом и служить ему в качестве камердинера. Познакомившись с семьей, у которой жил Порпора, он получил разрешение исполнять эти обязанности. Каждое утро он старательно чистил сюртук ветерана, начищал его туфли и приводил в порядок его потертый парик. Поначалу Порпора ворчал на незваного гостя, но его суровость вскоре смягчилась и в конце концов переросла в привязанность. Он быстро обнаружил гений своего камердинера и своими наставлениями направил его в то русло, в котором Гайдн впоследствии приобрел столь большую известность.

Сам Гайдн был полон энтузиазма в своем восхищении Генделем. «Он отец всех нас», — сказал он однажды. Скарлатти следовал за Генделем в своем восхищении по всей Италии, и, когда упоминалось его имя, он крестился в знак почтения. Признание великого композитора Моцартом было не менее сердечным. «Когда он хочет, — говорил он, — Гендель поражает, как удар молнии». Бетховен приветствовал его как «Монарха музыкального королевства». Когда Бетховен умирал, один из его друзей прислал ему в подарок сочинения Генделя в сорока томах. Их принесли в его комнату, и, глядя на них оживленным взором, он воскликнул, указывая на них пальцем: «Вот — вот где истина!»

Гайдн признавал гений не только великих людей прошлого, но и своих молодых современников, Моцарта и Бетховена. Мелкие люди могут завидовать своим ближним, но по-настоящему великие люди ищут друг друга и любят друг друга. О Моцарте Гайдн писал: «Я лишь хотел бы внушить каждому любителю музыки, и великим людям в особенности, ту же глубину музыкальной симпатии и глубокое понимание неподражаемой музыки Моцарта, которые я сам чувствую и которыми наслаждаюсь; тогда народы соперничали бы друг с другом, чтобы обладать таким сокровищем в своих пределах. Прага должна не только стремиться удержать этого драгоценного человека, но и вознаградить его; ибо без этого история великого гения поистине печальна... Меня приводит в ярость мысль, что несравненный Моцарт до сих пор не ангажирован каким-либо императорским или королевским двором. Простите мое волнение; но я так нежно люблю этого человека!»

Моцарт был столь же великодушен в признании заслуг Гайдна. «Сударь, — сказал он критику, говоря о последнем, — если бы нас с вами переплавили вместе, мы бы не составили материала даже на одного Гайдна». А когда Моцарт впервые услышал Бетховена, он заметил: «Слушайте этого молодого человека; будьте уверены, он еще сделает себе великое имя в мире».

Бюффон ставил Ньютона выше всех других философов и восхищался им настолько, что его портрет всегда стоял перед ним, когда он работал. Так и Шиллер равнялся на Шекспира, которого он благоговейно и усердно изучал годами, пока не стал способен постигать природу из первых рук, и тогда его восхищение стало еще более пылким, чем прежде.

Питт был учителем и героем Каннинга, за которым тот следовал и которым восхищался с привязанностью и преданностью. «Одному человеку, пока он был жив, — говорил Каннингем, — я был предан всем сердцем и всей душой. После смерти мистера Питта я не признаю никакого лидера; моя политическая верность погребена в его могиле».

Французский физиолог, мсье Ру, был однажды занят чтением лекции своим ученикам, когда сэр Чарльз Белл, чьи открытия были даже лучше известны и более высоко оценены за границей, чем на родине, забрел в его аудиторию. Профессор, узнав своего гостя, тут же прервал свое изложение, сказав: «Господа, на сегодня достаточно, вы видели сэра Чарльза Белла!»

Первое знакомство с великим произведением искусства обычно становилось важным событием в жизни каждого молодого художника. Когда Корреджо впервые взглянул на «Святую Цецилию» Рафаэля, он почувствовал в себе пробудившуюся силу и воскликнул: «И я тоже художник». Так и Констебль привык оглядываться на свое первое знакомство с картиной Клода «Агарь» как на эпоху в своей карьере. Восхищение сэра Джорджа Бомонта той же картиной было таково, что он всегда брал ее с собой в карету, когда уезжал из дома.

Примеры, поданные великими и добрыми людьми, не умирают; они продолжают жить и говорить всем поколениям, которые приходят им на смену. Мистер Дизраэли очень впечатляюще заметил в Палате общин вскоре после смерти мистера Кобдена: «Нам остается одно утешение, когда мы вспоминаем наши несравненные и невосполнимые утраты, что эти великие люди не совсем потеряны для нас — что их слова будут часто цитироваться в этой Палате — что на их примеры будут часто ссылаться и взывать к ним, и что даже их выражения станут частью наших дискуссий и дебатов. Сейчас, я могу сказать, есть некоторые члены Парламента, которые, хотя их может и не быть здесь, все еще являются членами этой Палаты — которые независимы от роспусков, от капризов избирателей и даже от хода времени. Я думаю, что мистер Кобден был одним из таких людей».

Великий урок биографии состоит в том, чтобы научить, чем человек может быть и что он может сделать в своем лучшем проявлении. Это может таким образом придать каждому человеку обновленную силу и уверенность. Самый скромный, глядя даже на величайших, может восхищаться, надеяться и обретать мужество. Эти наши великие братья по крови и роду, которые живут вселенской жизнью, все еще говорят с нами из своих могил и манят нас на пути, которыми они прошли. Их пример все еще с нами, чтобы направлять, влиять и руководить нами. Ибо благородство характера — это вечное завещание; оно живет из века в век и постоянно стремится воспроизвести себе подобное.

«Мудрец, — говорят китайцы, — наставник ста поколений. Когда слышат о нравах Лу, глупые становятся разумными, а колеблющиеся — решительными». Таким образом, прожитая жизнь доброго человека продолжает быть евангелием свободы и освобождения для всех, кто приходит ему на смену:

«Жить в сердцах, которые мы оставляем позади, — значит не умереть».

Золотые слова, произнесенные добрыми людьми, примеры, которые они подали, живут во все времена: они проникают в мысли и сердца их преемников, помогают им на жизненном пути и часто утешают их в час смерти. «И самая жалкая или самая мучительная из смертей, — сказал Генри Мартен, деятель Содружества, умерший в тюрьме, — это ничто по сравнению с памятью о достойно прожитой жизни; и велик лишь тот, кто заслужил славную привилегию завещать такой урок и пример своим преемникам!»

ГЛАВА IV. — ТРУД.

«Встань и делай, и да будет Господь с тобою». — 1-я Паралипоменон, xxii. 16. «Работай так, как будто тебе жить вечно; молись так, как будто тебе умереть сегодня». — Тосканская пословица. «Трудом царствуют». — Людовик XIV. «Благословенный труд! Если ты когда-либо был проклятием Божьим, то что же тогда Его благословение!» — Дж. Б. Селкирк. «Пусть каждый человек будет ЗАНЯТ, и занят в высшем деле, на которое способна его натура, и умрет с сознанием, что он сделал все, что мог». — Сидней Смит.

ТРУД — один из лучших воспитателей практического характера. Он пробуждает и дисциплинирует послушание, самоконтроль, внимание, прилежание и настойчивость; давая человеку ловкость и мастерство в его особом призвании, а также способности и сноровку в ведении дел повседневной жизни.

Труд — это закон нашего бытия, живой принцип, который ведет людей и нации вперед. Большинству людей приходится работать руками по необходимости, чтобы жить; но все должны работать так или иначе, если они хотят наслаждаться жизнью так, как ею следует наслаждаться.

Труд может быть бременем и наказанием, но он также является честью и славой. Без него ничего нельзя достичь. Все великое в человеке приходит через труд; и цивилизация — его продукт. Если бы труд был упразднен, род Адамов был бы мгновенно поражен нравственной смертью.

Именно праздность — проклятие человека, а не труд. Праздность выедает сердце из людей, как и из наций, и пожирает их, как ржавчина железо. Когда Александр завоевал персов и имел возможность наблюдать их нравы, он заметил, что они, по-видимому, не осознавали, что может быть что-то более рабское, чем жизнь в удовольствиях, или более царственное, чем жизнь в трудах.

Когда император Север лежал на смертном одре в Йорке, куда его принесли на носилках с подножия Грампианских гор, его последним девизом для солдат было: «LABOREMUS» [мы должны трудиться]; и ничто, кроме постоянного труда, не поддерживало мощь и не расширяло власть римских полководцев.

Описывая раннее социальное состояние Италии, когда обычные занятия сельской жизни считались совместимыми с высшим гражданским достоинством, Плиний говорит о триумфальных полководцах и их людях, с удовлетворением возвращающихся к плугу. В те дни земли возделывались руками даже самих полководцев, почва ликовала под лемехом, увенчанным лаврами и направляемым земледельцем, удостоенным триумфов: «IPSORUM TUNC MANIBUS IMPERATORUM COLEBANTUR AGRI: UT FAS EST CREDERE, GAUDENTE TERRA VOMERE LAUREATO ET TRIUMPHALI ARATORE». Только после того, как рабы стали широко использоваться во всех отраслях промышленности, труд стали считать постыдным и рабским. И как только праздность и роскошь стали характеристиками правящих классов Рима, падение империи, рано или поздно, стало неизбежным.

Пожалуй, нет такой склонности нашей натуры, которую нужно было бы оберегать более тщательно, чем праздность. Когда мистер Герни спросил интеллигентного иностранца, который объездил большую часть мира, наблюдал ли он какое-либо одно качество, которое более других можно было бы считать универсальной характеристикой нашего вида, его ответом было, на ломаном английском: «Me tink dat all men LOVE LAZY» [Я думаю, что все люди ЛЮБЯТ ЛЕНИТЬСЯ]. Это характерно как для дикаря, так и для деспота. Людям свойственно стремиться наслаждаться продуктами труда без его тягот. Действительно, это желание настолько универсально, что Джеймс Милль утверждал, будто именно для того, чтобы предотвратить его потакание за счет общества в целом, и было первоначально изобретено средство Правительства.

Праздность столь же унизительна для отдельных людей, как и для наций. Лень никогда не оставляла своего следа в мире и никогда не оставит. Лень никогда не взбиралась на холм и не преодолевала трудности, которых могла избежать. Праздность всегда терпела неудачу в жизни и всегда будет терпеть. В природе вещей заложено, чтобы она ни в чем не преуспела. Это бремя, обуза и досада — всегда бесполезная, жалующаяся, меланхоличная и жалкая.

Бертон в своей причудливой и любопытной книге — единственной, по словам Джонсона, которая когда-либо заставляла его вставать с постели на два часа раньше, чем он хотел, — описывает причины Меланхолии, которые коренятся главным образом в Праздности. «Праздность, — говорит он, — это бич тела и ума, кормилица порочности, главная мать всех бед, один из семи смертных грехов, подушка дьявола, его изголовье и главное отдохновение... У праздной собаки будет парша; и как праздный человек может ее избежать? Праздность ума гораздо хуже, чем праздность тела: остроумие без применения — это болезнь, ржавчина души, чума, сам ад. Как в стоячем пруду размножаются черви и мерзкие гады, так и злые и развращенные мысли в праздном человеке; душа оскверняется... Так много я смело могу сказать: он или она, кто праздны, будь они в каком угодно положении, сколь угодно богаты, хорошо связаны, удачливы, счастливы — пусть у них будет все в изобилии и счастье, что сердце может пожелать и возжелать, всякое довольство — до тех пор, пока он, или она, или они праздны, они никогда не будут довольны, никогда не будут здоровы телом или духом, но всегда утомлены, всегда болезненны, всегда раздражены, всегда полны отвращения, плачущие, вздыхающие, скорбящие, подозрительные, оскорбленные миром, каждым предметом, желающие исчезнуть или умереть, или же унесенные какой-нибудь глупой фантазией или другой».

Бертон говорит еще очень многое в том же духе; бремя и урок его книги воплощены в многозначительной фразе, которой она заканчивается: — «Только прими это как следствие и заключение, как ты дорожишь собственным благополучием в этом и во всякой другой меланхолии, своим добрым здоровьем тела и ума, соблюдай это короткое правило: не поддавайся одиночеству и праздности. НЕ БУДЬ ОДИНОКИМ — НЕ БУДЬ ПРАЗДНЫМ».

Праздные, однако, не совсем праздны. Хотя тело может уклоняться от труда, мозг не бездействует. Если он не выращивает зерно, он будет выращивать чертополох, который будет прорастать на всем пути праздного человека в жизни. Призраки праздности восстают в темноте, постоянно глядя в лицо отступнику и мучая его:

«Боги справедливы и из наших приятных пороков / Делают орудие, чтобы карать нас».

Истинное счастье никогда не находится в оцепенении способностей, но в их действии и полезном применении. Именно праздность изнуряет, а не действие, в котором есть жизнь, здоровье и удовольствие. Дух может быть истощен и утомлен занятостью, но он совершенно растрачивается праздностью. Отсюда мудрый врач привык рассматривать занятость как одну из своих самых ценных лечебных мер. «Ничто так не вредно, — говорил доктор Маршалл Холл, — как незанятое время». Архиепископ Майнцский имел обыкновение говорить, что «человеческое сердце подобно жернову: если положить под него пшеницу, оно перемалывает ее в муку; если не положить пшеницы, оно продолжает молоть, но тогда оно стирает само себя».

Праздность обычно полна оправданий; и лентяй, хотя и не желает работать, часто является активным софистом. «На пути лев»; или «Холм трудно преодолеть»; или «Нет смысла пытаться — я пробовал, и потерпел неудачу, и не могу этого сделать». На софизмы такого оправдывающегося сэр Сэмюэл Ромилли однажды написал молодому человеку: — «Моя атака на вашу праздность, потерю времени и т. д. была самой серьезной, и я действительно думаю, что ничем иным, кроме вашей привычной нехватки усилий, нельзя объяснить использование вами таких странных аргументов в свою защиту. Ваша теория такова: каждый человек делает все добро, которое может. Если конкретный индивид не делает добра, это доказательство того, что он не способен его делать. То, что вы не пишете, доказывает, что вы не можете; а ваше отсутствие склонности демонстрирует отсутствие талантов. Какая восхитительная система! — и к каким благотворным эффектам она бы привела, если бы была принята повсеместно!»

Истинно сказано, что желание обладать, не будучи обремененным трудом приобретения, является таким же признаком слабости, как признание того, что все стоящее можно получить, только заплатив его цену, является главным секретом практической силы. Даже досугом нельзя наслаждаться, если он не завоеван усилием. Если он не был заработан трудом, цена за него не была уплачена.

Должен быть труд до и труд после, с досугом, на который можно опереться; но досугом, без труда, нельзя наслаждаться больше, чем пресыщением. Жизнь должна быть отвратительна как праздным богачам, так и праздным беднякам, у которых нет работы, или, имея работу, они не хотят ее делать. Слова, вытатуированные на правой руке сентиментального нищего сорока лет, отбывающего свое восьмое заключение в тюрьме Буржа во Франции, могли бы быть приняты как девиз всех бездельников: «LE PASSE M'A TROMPE; LE PRESENT ME TOURMENTE; L'AVENIR M'EPOUVANTE;» — [Прошлое обмануло меня; настоящее мучает меня; будущее пугает меня]

Долг трудолюбия применим ко всем классам и условиям общества. У всех есть своя работа в соответствующих условиях жизни — у богатых так же, как и у бедных. Джентльмен по рождению и воспитанию, как бы богато он ни был наделен мирскими благами, не может не чувствовать, что он обязан внести свою долю усилий в общее благополучие, в котором он участвует. Он не может довольствоваться тем, что его кормят, одевают и содержат трудом других, не сделав какого-либо достойного вклада обществу, которое его поддерживает. Честный, высокомыслящий человек возмутился бы идеей сесть за пир и наслаждаться им, а затем уйти, не заплатив свою долю счета. Быть праздным и бесполезным — это не честь и не привилегия; и хотя люди мелкой натуры могут довольствоваться лишь потреблением — FRUGES CONSUMERE NATI [рожденные потреблять плоды земли] — люди со средними способностями, мужскими стремлениями и честными целями будут чувствовать, что такое состояние несовместимо с подлинной честью и истинным достоинством.

«Я не верю, — сказал лорд Стэнли [ныне граф Дерби] в Глазго, — что безработный человек, каким бы любезным и в остальном респектабельным он ни был, когда-либо был или когда-либо может быть по-настоящему счастлив. Поскольку труд — это наша жизнь, покажите мне, что вы можете делать, и я покажу вам, кто вы есть. Я говорил о любви к своей работе как о лучшем средстве предотвращения низких и порочных вкусов. Я пойду дальше и скажу, что это лучшее средство защиты от мелких тревог и досад, которые возникают из потакания самолюбию. Люди думали раньше, что могут найти убежище от проблем и неприятностей, укрывшись, так сказать, в своем собственном мире. Этот эксперимент часто пробовали, и всегда с одним результатом. Вы не можете убежать от тревог и труда — это судьба человечества... Те, кто уклоняется от встречи с неприятностями, обнаруживают, что неприятности приходят к ним. Праздный может ухитриться иметь меньше своей доли мировой работы, но Природа, соразмеряя инстинкт с работой, ухитряется так, что малое становится для него многим и трудным. Человек, которому нужно угождать только самому себе, обнаруживает рано или поздно, и, вероятно, скорее рано, чем поздно, что у него появился очень суровый хозяин; и чрезмерная слабость, которая уклоняется от ответственности, также имеет свое наказание, ибо там, где исключены великие интересы, малые дела становятся великими, и тот же износ ума, который мог бы быть по крайней мере полезно и здорово потрачен на реальные дела жизни, часто растрачивается на мелкие и воображаемые неприятности, такие как те, что размножаются в незанятом мозгу».

Даже на самом низком уровне — уровне личного удовольствия — постоянная полезная занятость необходима. Тот, кто не трудится, не может наслаждаться наградой за труд. «Мы спим крепко, — говорил сэр Вальтер Скотт, — и наши часы бодрствования счастливы, когда они заняты; и небольшое чувство усталости необходимо для наслаждения досугом, даже когда он заработан учебой и санкционирован исполнением долга».

Правда, есть люди, которые умирают от переутомления; но гораздо больше умирают от эгоизма, потакания себе и праздности. Там, где люди ломаются от переутомления, это чаще всего происходит из-за неумения должным образом упорядочить свою жизнь и пренебрежения обычными условиями физического здоровья. Лорд Стэнли был, вероятно, прав, когда сказал в своем обращении к студентам Глазго, упомянутом выше, что он сомневается, «чтобы тяжелая работа, устойчиво и регулярно выполняемая, когда-либо кому-то повредила».

Затем, опять же, количество ЛЕТ — это не надлежащий критерий продолжительности ЖИЗНИ. Жизнь человека должна измеряться тем, что он в ней делает, и тем, что он в ней чувствует. Чем больше полезной работы делает человек, и чем больше он думает и чувствует, тем больше он на самом деле живет. Праздный бесполезный человек, независимо от того, насколько может быть продлена его жизнь, просто прозябает.

Ранние учителя христианства облагородили участь труда своим примером. «Кто не хочет работать, — говорил святой Павел, — тот и не ешь»; и он прославлял себя тем, что трудился своими руками и не был в тягость никому. Когда святой Бонифаций высадился в Британии, он пришел с евангелием в одной руке и плотницким правилом в другой; и из Англии он впоследствии переправился в Германию, принеся туда искусство строительства. Лютер также, среди множества других занятий, усердно работал ради пропитания, зарабатывая на хлеб садоводством, строительством, токарным делом и даже часовым мастерством.

Было характерно для Наполеона, посещая работу механического совершенства, оказывать большое уважение изобретателю и, прощаясь, приветствовать его низким поклоном. Однажды на острове Святой Елены, когда он гулял с миссис Бэлкомб, мимо прошли слуги, несущие груз. Дама в гневном тоне приказала им уйти с дороги, на что Наполеон вмешался, сказав: «Уважайте бремя, мадам». Даже черная работа самого скромного труженика вносит вклад в общее благополучие общества; и мудрым было изречение китайского императора, что «если был человек, который не работал, или женщина, которая была праздной, кто-то должен был страдать от холода или голода в империи».

Привычка к постоянной полезной занятости столь же важна для счастья и благополучия женщины, как и мужчины. Без нее женщины склонны погружаться в состояние вялой СКУКИ и бесполезности, сопровождаемое головными болями и приступами «нервов». Каролина Пертес тщательно предупреждала свою замужнюю дочь Луизу остерегаться поддаваться такой вялости. «Я сама, — говорила она, — когда дети уходят на полдня, иногда чувствую себя такой же глупой и тупой, как сова при дневном свете; но нельзя поддаваться этому, что случается в большей или меньшей степени со всеми молодыми женами. Лучшее облегчение — это ТРУД, выполняемый с интересом и прилежанием. Трудись же, постоянно и усердно, над чем-нибудь; ибо праздность — это дьявольская сеть для малых и великих, как говорит твой дедушка, и он говорит правду».

Постоянная полезная занятость, таким образом, полезна не только для тела, но и для ума. В то время как ленивый человек вяло влачит свое существование, и лучшая часть его натуры спит глубоким сном, если не мертва морально и духовно, энергичный человек является источником активности и удовольствия для всех, кто попадает в сферу его влияния. Даже любая обычная черная работа лучше, чем праздность. Фуллер говорит о сэре Фрэнсисе Дрейке, который был рано отправлен в море и которого хозяин держал в постоянной работе, что такие «усилия и терпение в юности скрепили суставы его души и сделали их более твердыми и компактными». Шиллер имел обыкновение говорить, что он считает большим преимуществом быть занятым исполнением какой-то ежедневной механической обязанности — какой-то регулярной рутиной работы, которая делала необходимым постоянное прилежание.

Тысячи могут подтвердить истинность высказывания Грёза, французского художника, что труд — занятость, полезная деятельность — это один из великих секретов счастья. Казобон был однажды убежден мольбами своих друзей взять несколько дней полного отдыха, но он вернулся к своей работе с замечанием, что легче переносить болезнь, что-то делая, чем ничего не делая.

Когда Чарльз Лэмб был освобожден на всю жизнь от своей ежедневной каторжной работы за письменным столом в Индийском офисе, он почувствовал себя самым счастливым из людей. «Я бы не вернулся в свою тюрьму, — сказал он другу, — еще на десять лет за десять тысяч фунтов». Он также писал в том же восторженном настроении Бернарду Бартону: «У меня едва хватает твердости головы, чтобы сочинить письмо, — сказал он, — я свободен! Свободен как воздух! Я проживу еще пятьдесят лет... Хотел бы я продать вам немного своего досуга! Положительно, лучшее, что может сделать человек, — это — Ничего; а после этого, пожалуй, Добрые Дела». Прошло два года — два долгих и утомительных года; и чувства Чарльза Лэмба претерпели полное изменение. Теперь он обнаружил, что официальная, даже монотонная работа — «назначенный круг, ежедневная задача» — была хороша для него, хотя он этого не знал. Время раньше было его другом; теперь оно стало его врагом. Бернарду Бартону он снова писал: «Уверяю вас, НИКАКАЯ работа хуже, чем переутомление; ум пожирает сам себя — самая нездоровая пища. Я перестал заботиться почти обо всем... Никогда воды небесные не проливались на более несчастную голову. Что я могу делать, и переделывать, так это ходить. Я кровожадный убийца времени. Но оракул молчит».

Никто не мог быть более чувствительным к практической важности трудолюбия, чем сэр Вальтер Скотт, который сам был одним из самых трудолюбивых и неутомимых людей. Действительно, Локхарт говорит о нем, что, если взять все века и страны вместе, редкий пример неутомимой энергии в сочетании с безмятежным самообладанием ума и манер, подобный Скотту, нужно искать в списке великих монархов или великих полководцев, а не в списке литературных гениев. Сам Скотт очень хотел внушить своим детям важность трудолюбия как средства полезности и счастья в мире. Своему сыну Чарльзу, когда тот был в школе, он писал: — «Я не могу достаточно внушить тебе, что ТРУД — это условие, которое Бог наложил на нас в каждом положении жизни; нет ничего стоящего, что можно получить без него, от хлеба, который крестьянин добывает в поте лица своего, до спорта, с помощью которого богатый человек должен избавиться от своей СКУКИ... Что касается знаний, их нельзя посадить в человеческий ум без труда, так же как поле пшеницы нельзя вырастить без предварительного использования плуга. Есть, правда, та большая разница, что случай или обстоятельства могут так сложиться, что другой пожнет то, что сеет фермер; но никто не может быть лишен, будь то из-за несчастного случая или несчастья, плодов своих собственных занятий; и либеральные и расширенные приобретения знаний, которые он делает, — все для его собственного использования. Трудись же, мой дорогой мальчик, и используй время. В юности наши шаги легки, а наши умы податливы, и знания легко накапливаются; но если мы пренебрежем нашей весной, наше лето будет бесполезным и презренным, наш урожай будет мякиной, а зима нашей старости — неуважаемой и пустынной».

Саути был таким же трудолюбивым работником, как и Скотт. Действительно, можно почти сказать, что работа составляла часть его религии. Ему было всего девятнадцать, когда он написал эти слова: — «Девятнадцать лет! безусловно, четвертая часть моей жизни; возможно, какая великая часть! и все же я не принес никакой пользы обществу. Клоун, который пугает ворон за два пенса в день, — более полезный человек; он сохраняет хлеб, который я ем в праздности». И все же Саути не был праздным в детстве — напротив, он был самым прилежным студентом. Он не только много читал в английской литературе, но и был хорошо знаком, через переводы, с Тассо, Ариосто, Гомером и Овидием. Он чувствовал, однако, как будто его жизнь была бесцельной, и он решил что-то сделать. Он начал, и с того времени он продолжал неустанную карьеру литературного труда до самого конца своей жизни — «ежедневно прогрессируя в учении», говоря его собственными словами — «не так учен, как беден, не так беден, как горд, не так горд, как счастлив».

Максимы людей часто раскрывают их характер. Максимой сэра Вальтера Скотта было: «Никогда не делать ничего». Робертсон, историк, уже на пятнадцатом году жизни принял максиму «VITA SINE LITERIS MORS EST» [Жизнь без учения — смерть]. Девизом Вольтера было: «TOUJOURS AU TRAVAIL» [Всегда за работой]. Любимой максимой Ласепеда, натуралиста, была: «VIVRE C'EST VEILLER» [Жить — значит наблюдать]: это была также максима Плиния. Когда Боссюэ был в колледже, он был настолько отмечен своим рвением в учебе, что его сокурсники, играя на его имени, называли его «BOS-SUETUS ARATRO» [Вол, привыкший к плугу]. Имя VITA-LIS [Жизнь — борьба], которое принял шведский поэт Шёберг, подобно тому как Фредерик фон Харденберг принял имя NOVA-LIS, описывало стремления и труды обоих этих людей гения.

Мы говорили о работе как о дисциплине: она также является воспитателем характера. Даже работа, которая не дает результатов, потому что она ЕСТЬ работа, лучше, чем оцепенение, — поскольку она воспитывает способности и, таким образом, является подготовительной к успешной работе. Привычка работать учит методу. Она заставляет экономить время и распоряжаться им с разумной предусмотрительностью. И когда искусство наполнения жизни полезными занятиями однажды приобретено практикой, каждая минута будет использована с пользой; и досугом, когда он придет, будут наслаждаться с еще большим удовольствием.

Кольридж справедливо заметил, что «если праздных описывают как убивающих время, то о методичном человеке можно справедливо сказать, что он призывает его к жизни и моральному бытию, в то время как он делает его отчетливым объектом не только сознания, но и совести. Он организует часы и дает им душу; и тем, сущность чего состоит в том, чтобы пролетать и быть в прошлом, он сообщает нетленную и духовную природу. О добром и верном слуге, чья энергия таким образом направлена и таким образом методизирована, менее верно утверждать, что он живет во времени, чем то, что время живет в нем. Его дни, месяцы и годы, как остановки и пунктуальные отметки в записи исполненных обязанностей, переживут крушение миров и останутся существовать, когда самого времени уже не будет».

Именно потому, что прилежание к делу учит методу наиболее эффективно, оно так полезно как воспитатель характера. Высшие рабочие качества лучше всего тренируются активным и сочувственным контактом с другими в делах повседневной жизни. Неважно, относится ли дело к управлению домашним хозяйством или нацией. Действительно, как мы пытались показать в предыдущей главе, способная хозяйка должна обязательно быть эффективной деловой женщиной. Она должна регулировать и контролировать детали своего дома, удерживать свои расходы в пределах своих средств, устраивать все согласно плану и системе, а также мудро управлять и руководить теми, кто подчинен ее власти. Эффективное домашнее управление подразумевает трудолюбие, прилежание, метод, моральную дисциплину, предусмотрительность, благоразумие, практические способности, понимание характера и силу организации — все это требуется в эффективном управлении делами любого рода.

Деловые качества, действительно, имеют очень широкое поле действия. Они означают склонность к делам, компетентность успешно справляться с практической работой жизни — лежит ли стимул действия в домашнем управлении, в ведении профессии, в торговле или коммерции, в социальной организации или в политическом управлении. И обучение, которое дает эффективность в ведении этих различных дел, является из всех прочих наиболее полезным в практической жизни. Более того, это лучшая дисциплина характера; ибо она включает упражнение в усердии, внимании, самоотречении, суждении, такте, знании других и сочувствии к ним.

Такая дисциплина гораздо более продуктивна для счастья, а также полезной эффективности в жизни, чем любое количество литературной культуры или медитативного уединения; ибо в конечном итоге обычно обнаруживается, что практическая способность берет верх над интеллектом, а нрав и привычки — над талантом. Следует, однако, добавить, что это вид культуры, который может быть приобретен только усердным наблюдением и тщательно улучшаемым опытом. «Чтобы быть хорошим кузнецом, — сказал генерал Трошю в недавней публикации, — нужно было ковать всю свою жизнь: чтобы быть хорошим администратором, нужно было провести всю свою жизнь в изучении и практике дела».

Было характерно для сэра Вальтера Скотта питать величайшее уважение к способным деловым людям; и он признавался, что не считает, что какое-либо количество литературных отличий заслуживает того, чтобы о нем говорили на одном дыхании с мастерством в высших сферах практической жизни — меньше всего с первоклассным полководцем.

Великий полководец не оставляет ничего на волю случая, но предусматривает любую непредвиденную ситуацию. Он снисходит до, казалось бы, тривиальных деталей. Так, когда Веллингтон был во главе своей армии в Испании, он направлял точный способ, которым солдаты должны были готовить свои провизии. Когда он был в Индии, он указывал точную скорость, с которой должны были гнаться волы; каждая деталь в снаряжении была тщательно организована заранее. И таким образом была обеспечена не только эффективность, но и преданность его людей, и их безграничное доверие к его командованию.

Как и другие великие полководцы, Веллингтон обладал почти безграничной способностью к работе. Он составил основные положения Дублинского полицейского билля [будучи еще секретарем по делам Ирландии], когда находился в устье Мондего, с Жюно и французской армией, ожидающими его на берегу. Так и Цезарь, другой из величайших полководцев, как говорят, написал эссе по латинской риторике, переходя Альпы во главе своей армии. А Валленштейн, когда был во главе 60 000 человек и в разгар кампании с врагом перед собой, диктовал из штаба медицинское лечение своего птичьего двора.

Вашингтон также был неутомимым деловым человеком. С самого детства он усердно приучал себя к привычкам прилежания, учебы и методичной работы. Его рукописные школьные тетради, которые сохранились до сих пор, показывают, что уже в возрасте тринадцати лет он добровольно занимался переписыванием таких вещей, как формы квитанций, долговые расписки, переводные векселя, облигации, контракты, договоры аренды, земельные ордера и другие сухие документы, все написанные с большой тщательностью. И привычки, которые он приобрел так рано, были в значительной степени фундаментом тех замечательных деловых качеств, которые он впоследствии так успешно применил в делах управления.

Мужчина или женщина, добивающиеся успеха в управлении любым крупным делом, заслуживают уважения — возможно, такого же, как художник, пишущий картину, автор, создающий книгу, или солдат, выигрывающий битву. Их успех мог быть достигнут перед лицом столь же великих трудностей и после столь же упорной борьбы; и если они выиграли свою битву, то, по крайней мере, это мирная битва, и на их руках нет крови.

Некоторыми владела мысль, что деловые привычки несовместимы с гениальностью. В «Жизни Ричарда Ловелла Эджуорта» о неком мистере Бикнелле — человеке почтенном, но заурядном, о котором мало что известно, кроме того, что он женился на Сабрине Сидни, воспитаннице Томаса Дэя, автора «Сэндфорда и Мертона», — замечено, что «у него были некоторые из слишком обычных недостатков человека гениального: он ненавидел рутину деловой жизни». Но большей ошибки быть не может. Величайшие гении были, без исключения, величайшими тружениками, вплоть до готовности к рутинной работе. Они не только работали усерднее обычных людей, но и привносили в свой труд более высокие способности и более пылкий дух. Ничто великое и долговечное не было создано экспромтом. Только благородным терпением и благородным трудом достигаются шедевры гения.

Власть принадлежит только труженикам; бездельники всегда бессильны. Именно трудолюбивые и старательные люди являются правителями мира. Не было выдающегося государственного деятеля, который не был бы человеком трудолюбивым. «Именно трудом, — говорил даже Людовик XIV, — правят короли». Когда Кларендон описывал Хэмпдена, он говорил о нем как о человеке «трудолюбия и бдительности, которые не могли быть утомлены или изнурены самой кропотливой работой, и обладающем такими способностями, которые не могли быть обмануты самыми тонкими и острыми умами, и личным мужеством, равным его лучшим качествам». Находясь в разгаре своих обременительных, хотя и добровольно взятых на себя обязанностей, Хэмпден однажды написал своей матери: «Моя жизнь — это сплошной труд, и так было много лет, то на благо Содружества, то на благо Короля... Не остается времени даже на то, чтобы исполнить свой долг перед дорогими родителями, или чтобы написать им». Действительно, все государственные деятели Содружества были великими тружениками; и сам Кларендон, будь то на посту или вне его, был человеком неутомимого усердия и трудолюбия.

Та же энергичная жизненная сила, проявляющаяся в способности к труду, отличала всех выдающихся людей как в наше время, так и в прошлом. Во время движения против «хлебных законов» Кобден, написав другу, описал себя как человека, «работающего как лошадь, у которого нет ни минуты свободного времени». Лорд Брум был замечательным примером неутомимо активного и трудолюбивого человека; и можно было сказать о лорде Палмерстоне, что в глубокой старости он работал ради успеха усерднее, чем когда-либо в расцвете своих сил, сохраняя свою работоспособность, хорошее настроение и добродушие до самого конца. Он сам имел обыкновение говорить, что пребывание на посту, а следовательно, и обилие работы, полезно для его здоровья. Это спасало его от скуки. Гельвеций даже утверждал, что именно чувство скуки у человека является главной причиной его превосходства над животным — что именно необходимость, которую он чувствует, чтобы избежать ее невыносимых страданий, заставляет его активно действовать, и, следовательно, является великим стимулом к человеческому прогрессу.

Действительно, этот живой принцип постоянного труда, обильной занятости, практического соприкосновения с людьми в делах жизни во все времена был лучшим способом созревания энергичной жизненной силы сильных натур. Деловые привычки, воспитанные и дисциплинированные, оказываются одинаково полезными в любом занятии — будь то политика, литература, наука или искусство. Таким образом, значительная часть лучшей литературной работы была выполнена людьми, систематически обученными деловым занятиям. То же трудолюбие, усердие, экономия времени и сил, которые сделали их полезными в одной сфере деятельности, оказались столь же применимыми и в другой.

Большинство ранних английских писателей были людьми дела, обученными бизнесу; ибо литературного класса как такового еще не существовало, если не считать духовенства. Чосер, отец английской поэзии, был сначала солдатом, а затем контролером мелких таможенных сборов. Эта должность не была синекурой, ибо ему приходилось записывать все отчеты собственной рукой; и когда он заканчивал свои «расчеты» в таможне, он с восторгом возвращался к своим любимым занятиям дома — корпя над книгами, пока его глаза не становились «одурманенными» и тусклыми.

Великие писатели эпохи Елизаветы, во время которой в Англии наблюдался такой расцвет бурной жизни, не были литераторами в современном понимании этого слова, а были людьми действия, обученными делу. Спенсер служил секретарем лорда-наместника Ирландии; Рэли был поочередно придворным, солдатом, моряком и первооткрывателем; Сидни был политиком, дипломатом и солдатом; Бэкон был трудолюбивым юристом, прежде чем стал лордом-хранителем печати и лордом-канцлером; сэр Томас Браун был врачом с частной практикой в Норидже; Хукер был трудолюбивым пастором сельского прихода; Шекспир был управляющим театра, в котором сам был лишь посредственным актером, и, кажется, он был даже более осторожен в своих денежных вложениях, чем в своем интеллектуальном потомстве. И все же эти люди, обладавшие активными деловыми привычками, входят в число величайших писателей любой эпохи: период Елизаветы и Якова I выделяется в истории Англии как эра величайшей литературной активности и великолепия.

В правление Карла I Коули занимал различные ответственные и доверенные должности. Он служил личным секретарем нескольких лидеров роялистов, а затем был занят в качестве личного секретаря королевы, занимаясь шифровкой и дешифровкой переписки между ней и Карлом I; эта работа занимала все его дни, а часто и ночи, в течение нескольких лет. И пока Коули был таким образом занят в королевском деле, Мильтон был на службе у Содружества, будучи его латинским секретарем, а впоследствии секретарем лорда-протектора. Тем не менее, в ранний период своей жизни Мильтон был занят скромным призванием учителя. Доктор Джонсон говорит: «что в своей школе, как и во всем остальном, за что он брался, он трудился с великим усердием, нет оснований сомневаться». Именно после Реставрации, когда его официальная служба прекратилась, Мильтон приступил к главной литературной работе своей жизни; но прежде чем взяться за написание своего великого эпоса, он счел необходимым, чтобы к «усердному и избранному чтению» он добавил «постоянное наблюдение» и «проницательность во всех подобающих и благородных искусствах и делах».

Локк занимал должности в разные правления: сначала при Карле II в качестве секретаря Совета по торговле, а затем при Вильгельме III в качестве комиссара по апелляциям, торговле и плантациям. Многие выдающиеся литераторы занимали должности в правление королевы Анны. Так, Аддисон был государственным секретарем; Стил — комиссаром по гербовым сборам; Прайор — заместителем государственного секретаря, а впоследствии послом во Франции; Тикелл — заместителем государственного секретаря и секретарем лордов-судей Ирландии; Конгрив — секретарем Ямайки, а Гей — секретарем миссии в Ганновере.

Действительно, деловые привычки, вместо того чтобы делать образованный ум непригодным для научных или литературных занятий, часто являются лучшей подготовкой к ним. Вольтер справедливо настаивал на том, что истинный дух бизнеса и литературы один и тот же; совершенство каждого из них заключается в союзе энергии и вдумчивости, образованного интеллекта и практической мудрости, активной и созерцательной сущности — союзе, который лорд Бэкон превозносил как концентрированное совершенство человеческой природы. Говорят, что даже человек гениальный не может написать ничего стоящего прочтения о человеческих делах, если он так или иначе не был связан с серьезным повседневным делом жизни.

Отсюда и получилось, что многие из лучших существующих книг были написаны деловыми людьми, для которых литература была скорее времяпрепровождением, чем профессией. Гиффорд, редактор «Квортерли», знавший рутину писательства ради заработка, однажды заметил, что «один час сочинительства, отвоеванный у дневных дел, стоит больше, чем целый день труда того, кто работает в литературном ремесле: в первом случае дух радостно приходит освежиться, как олень к ручьям; во втором — он влачит свое жалкое существование, задыхаясь и изнемогая, преследуемый псами и голодом нужды».

Первые великие литераторы Италии не были просто литераторами; они были людьми дела — купцами, государственными деятелями, дипломатами, судьями и солдатами. Виллани, автор лучшей «Истории Флоренции», был купцом; Данте, Петрарка и Боккаччо были заняты в более или менее важных посольствах; а Данте, прежде чем стать дипломатом, некоторое время работал химиком и аптекарем. Галилей, Гальвани и Фарини были врачами, а Гольдони — юристом. Талант Ариосто к делам был так же велик, как и его гений к поэзии. После смерти отца он был призван управлять семейным поместьем на благо своих младших братьев и сестер, что он и делал с умением и честностью. Его деловой гений был признан, и герцог Феррарский использовал его в важных миссиях в Риме и других местах. Будучи впоследствии назначенным губернатором неспокойного горного района, он сумел твердым и справедливым управлением привести его в состояние сравнительного порядка и безопасности. Даже бандиты той местности уважали его. Будучи однажды задержанным в горах отрядом разбойников, он назвал свое имя, после чего они сразу же предложили проводить его в безопасности, куда бы он ни пожелал.

То же самое было и в других странах. Ваттель, автор «Права народов», был практическим дипломатом и первоклассным деловым человеком. Рабле был врачом и успешным практиком; Шиллер был хирургом; Сервантес, Лопе де Вега, Кальдерон, Камоэнс, Декарт, Мопертюи, Ларошфуко, Ласепед, Ламарк были солдатами в начале своей жизни.

В нашей стране многие люди, ныне известные своими сочинениями, зарабатывали на жизнь своим ремеслом. Лилло провел большую часть своей жизни как работающий ювелир в Поултри, занимая часы досуга созданием драматических произведений, некоторые из которых обладали признанной силой и достоинством. Исаак Уолтон был торговцем полотном на Флит-стрит, много читая в часы досуга и накапливая в уме факты для будущего использования в качестве биографа. Дефо был поочередно торговцем лошадьми, производителем кирпича и черепицы, лавочником, автором и политическим агентом.

Сэмюэл Ричардсон успешно сочетал литературу с бизнесом, сочиняя свои романы в задней комнате своего магазина в Солсбери-Корт на Флит-стрит и продавая их через прилавок в передней части магазина. Уильям Хаттон из Бирмингема также успешно сочетал занятия книготорговлей и писательством. В своей «Автобиографии» он говорит, что человек может прожить полвека и не быть знакомым с собственным характером. Он не знал, что он антиквар, пока мир не сообщил ему об этом, прочитав его «Историю Бирмингема», и тогда, по его словам, он смог увидеть это сам. Бенджамин Франклин был одинаково выдающимся печатником и книготорговцем, автором, философом и государственным деятелем.

Переходя к нашему времени, мы находим Эбенезера Эллиота, успешно ведущего бизнес торговца прутовым железом в Шеффилде, в течение которого он написал и опубликовал большую часть своих стихов; и его успех в бизнесе был таков, что позволил ему удалиться в деревню и построить собственный дом, в котором он провел остаток своих дней. Айзек Тейлор, автор «Естественной истории энтузиазма», был гравером узоров для манчестерских ситцепечатников; и другие члены этой одаренной семьи были последователями той же отрасли искусства.

Основные ранние работы Джона Стюарта Милля были написаны в перерывах между официальной работой, когда он занимал должность главного экзаменатора в Ост-Индской компании, в которой Чарльз Лэм, Пикок, автор «Хедлонг-Холла», и Эдвин Норрис, филолог, также были клерками. Маколей написал свои «Песни Древнего Рима» в Военном министерстве, занимая пост военного министра. Хорошо известно, что вдумчивые сочинения мистера Хелпса буквально являются «Эссе, написанными в перерывах между делами». Многие из наших лучших ныне живущих авторов — это люди, занимающие важные государственные должности, такие как сэр Генри Тейлор, сэр Джон Кей, Энтони Троллоп, Том Тейлор, Мэтью Арнольд и Сэмюэл Уоррен.

Мистер Проктор, поэт, более известный как «Барри Корнуолл», был барристером и комиссаром по делам душевнобольных. Вероятнее всего, он взял псевдоним по той же причине, по которой доктор Пэрис опубликовал свою книгу «Философия в спорте, ставшая наукой всерьез» анонимно — потому что опасался, что, если это станет известно, это может скомпрометировать его профессиональное положение. Ибо отнюдь не редка предвзятость, все еще распространенная среди сити-менов, что человек, написавший книгу, а тем более тот, кто написал стихотворение, ни на что не годен в делах. Тем не менее, Шэрон Тернер, хотя и был превосходным историком, не стал от этого худшим солиситором; в то время как братья Гораций и Джеймс Смит, авторы «Отвергнутых адресов», были людьми столь выдающимися в своей профессии, что были выбраны на важный и прибыльный пост солиситоров Адмиралтейства, и они исполняли его превосходно.

Именно в то время, когда покойный мистер Бродерип, барристер, работал лондонским полицейским магистратом, он увлекся изучением естественной истории, которой посвящал большую часть своего досуга. Он написал основные статьи по этой теме для «Пенни Циклопедии», помимо нескольких отдельных работ большого достоинства, в частности «Зоологические развлечения» и «Листки из записной книжки натуралиста». Записано, что, хотя он посвящал так много своего времени созданию своих работ, а также Зоологическому обществу и их замечательному заведению в Риджентс-парке, одним из основателей которого он был, его занятия никогда не мешали реальным делам его жизни, и не известно, чтобы когда-либо возникал хоть один вопрос по поводу его поведения или его решений. И в то время как мистер Бродерип посвятил себя естественной истории, покойный лорд-главный барон Поллок посвящал свой досуг естественным наукам, отдыхая в занятиях фотографией и изучением математики, в обеих из которых он был глубоко сведущ.

Среди банкиров-литераторов мы находим имена Роджерса, поэта; Роско из Ливерпуля, биографа Лоренцо де Медичи; Рикардо, автора «Политической экономии и налогообложения»; Грота, автора «Истории Греции»; сэра Джона Лаббока, ученого-антиквара; и Сэмюэла Бейли из Шеффилда, автора «Эссе о формировании и публикации мнений», помимо различных важных работ по этике, политической экономии и философии.

С другой стороны, глубоко образованные люди науки и знаний не показали себя неэффективными в качестве первоклассных деловых людей. Культура лучшего сорта тренирует привычку к приложению сил и трудолюбию, дисциплинирует ум, снабжает его ресурсами и придает ему свободу и энергию действия — все это одинаково необходимо для успешного ведения бизнеса. Таким образом, у молодых людей образование и ученость обычно указывают на устойчивость характера, ибо они подразумевают постоянное внимание, усердие, а также способность и энергию, необходимые для овладения знаниями; и такие люди обычно также обладают более чем средним уровнем оперативности, находчивости, изобретательности и ловкости.

Монтень сказал об истинных философах, что «если они были велики в науке, они были еще более велики в действии;... и всякий раз, когда их подвергали испытанию, их видели взлетающими на такую высоту, что становилось совершенно ясно, что их души были необычайно возвышены и обогащены знанием вещей».

В то же время следует признать, что слишком исключительная преданность образной и философской литературе, особенно если она продолжается в жизни до тех пор, пока привычки не сформируются, в значительной степени делает человека неспособным к делам практической жизни. Спекулятивная способность — это одно, а практическая способность — другое; и человек, который в своем кабинете или с пером в руке показывает себя способным формировать широкие взгляды на жизнь и политику, может в окружающем мире оказаться совершенно неприспособленным для воплощения их в практический результат.

Спекулятивная способность зависит от энергичного мышления, практическая способность — от энергичного действия; и эти два качества обычно сочетаются в очень неравных пропорциях. Спекулятивный человек склонен к нерешительности: он видит все стороны вопроса, и его действие приостанавливается при тщательном взвешивании «за» и «против», которые часто оказываются почти уравновешивающими друг друга; тогда как практический человек перепрыгивает через логические прелюдии, приходит к определенным убеждениям и немедленно приступает к осуществлению своей политики.

Тем не менее, было много великих ученых, которые оказались эффективными деловыми людьми. Мы не слышали, чтобы сэр Исаак Ньютон стал худшим мастером Монетного двора из-за того, что был величайшим из философов. Не было жалоб и на эффективность сэра Джона Гершеля, который занимал ту же должность. Братья Гумбольдты были одинаково способными людьми во всем, за что брались — будь то литература, философия, горное дело, филология, дипломатия или государственное управление.

Нибур, историк, отличался своей энергией и успехом как деловой человек. Он оказался настолько эффективным в качестве секретаря и бухгалтера африканского консульства, куда был назначен датским правительством, что впоследствии был выбран одним из комиссаров по управлению национальными финансами; и он оставил эту должность, чтобы взять на себя совместное руководство банком в Берлине. Именно в разгар своих деловых занятий он находил время для изучения римской истории, овладения арабским, русским и другими славянскими языками и создания той великой репутации автора, благодаря которой его теперь главным образом помнят.

Принимая во внимание взгляды, исповедуемые Первым Наполеоном в отношении людей науки, следовало ожидать, что он будет стремиться укрепить свою администрацию, призывая их на помощь. Некоторые из его назначений оказались неудачными, в то время как другие были полностью успешными. Так, Лаплас был назначен министром внутренних дел; но едва он был назначен, как стало ясно, что была допущена ошибка. Наполеон впоследствии сказал о нем, что «Лаплас не рассматривал ни один вопрос с его истинной точки зрения. Он всегда искал тонкости; все его идеи были проблемами, и он перенес дух исчисления бесконечно малых в управление делами». Но привычки Лапласа сформировались в кабинете, и он был слишком стар, чтобы адаптировать их к целям практической жизни.

С Дарю было иначе. Но Дарю имел преимущество некоторой практической подготовки в делах, прослужив интендантом армии в Швейцарии под началом Массены, во время чего он также отличился как автор. Когда Наполеон предложил назначить его государственным советником и интендантом Императорского двора, Дарю колебался, принимать ли эту должность. «Я провел большую часть своей жизни, — сказал он, — среди книг и не имел времени изучить функции придворного». «Придворных, — ответил Наполеон, — у меня полно вокруг; они никогда не переведутся. Но мне нужен министр, одновременно просвещенный, твердый и бдительный; и именно за эти качества я выбрал вас». Дарю выполнил пожелания Императора и в конечном итоге стал его премьер-министром, доказав свою полную эффективность в этом качестве и оставаясь тем же скромным, честным и бескорыстным человеком, каким он был всю свою жизнь.

Люди с натренированной рабочей способностью настолько привыкают к труду, что праздность становится для них невыносимой; и когда обстоятельства вынуждают их оставить свой особый род занятий, они находят убежище в других делах. Трудолюбивый человек быстро находит применение своему досугу; и он способен создать досуг там, где праздный человек не находит его вовсе. «Нет досуга у того, — говорит Джордж Герберт, — кто не использует его». «Самый активный или занятой человек, который был или может быть, — говорит Бэкон, — имеет, вне всякого сомнения, много свободных моментов досуга, пока он ожидает приливов и отливов дел, если только он не является либо утомительным и нерасторопным, либо легкомысленно и недостойно амбициозным, чтобы вмешиваться в дела, которые могут быть лучше сделаны другими». Таким образом, многие великие дела были совершены в такие «свободные моменты досуга» людьми, для которых трудолюбие стало второй натурой и которым было легче работать, чем бездельничать.

Даже хобби полезны как воспитатели рабочей способности. Хобби вызывают трудолюбие определенного рода и, по крайней мере, обеспечивают приятное занятие. Не такие хобби, как у Домициана, который занимался ловлей мух. Хобби короля Македонии, который делал фонари, и короля Франции, который делал замки, были более достойного порядка. Даже рутинная механическая работа ощущается как облегчение умами, действующими под высоким давлением: это перерыв в труде — отдых — расслабление, удовольствие от которого заключается в самой работе, а не в результате.

Но лучшие из хобби — интеллектуальные. Так, люди активного ума уходят от своих повседневных дел, чтобы найти отдых в других занятиях — кто в науке, кто в искусстве, а большинство в литературе. Такие развлечения являются одними из лучших средств защиты от эгоизма и вульгарного мирского отношения. Мы полагаем, это лорд Брум сказал: «Блажен человек, у которого есть хобби!»; и в своем богатом разнообразии натуры он сам имел их много, от литературы до оптики, от истории и биографии до социальных наук. Говорят даже, что лорд Брум написал роман; и замечательная история «Человек в колоколе», которая появилась много лет назад в «Блэквуде», считается вышедшей из-под его пера. Интеллектуальными хобби, однако, нельзя злоупотреблять — иначе, вместо того чтобы воссоздавать, освежать и укреплять натуру человека, они могут лишь привести к тому, что он вернется к своим делам истощенным, лишенным энергии и подавленным.

Многие трудолюбивые государственные деятели, помимо лорда Брума, занимали свой досуг или утешали себя в отставке сочинением работ, которые стали частью мировой классической литературы. Так, «Записки» Цезаря до сих пор существуют как классика; ясный и убедительный стиль, в котором они написаны, ставит его в один ряд с Ксенофонтом, который также успешно сочетал занятия литературой с делами активной жизни.

Когда великий Сюлли попал в опалу как министр и был вынужден уйти в отставку, он занимал свой досуг написанием своих «Мемуаров» в ожидании суда потомков над его карьерой государственного деятеля. Помимо них, он также сочинил часть романа в манере школы Скюдери, рукопись которого была найдена среди его бумаг после его смерти.

Тюрго нашел утешение от потери должности, с которой был изгнан интригами своих врагов, в изучении физических наук. Он также вернулся к своему раннему вкусу к классической литературе. Во время своих долгих путешествий и по ночам, когда его мучила подагра, он развлекал себя сочинением латинских стихов; хотя единственная его строка, которая сохранилась, была той, что предназначалась для обозначения портрета Бенджамина Франклина:

«Он вырвал у неба молнию, а у тиранов — скипетр».

Среди более поздних французских государственных деятелей — для которых, однако, литература была профессией в такой же степени, как и политика, — можно упомянуть Токвиля, Тьера, Гизо и Ламартина, в то время как Наполеон III претендовал на место в Академии своей «Жизнью Цезаря».

Литература также была главным утешением наших величайших английских государственных деятелей. Когда Питт ушел в отставку, подобно своему великому современнику Фоксу, он с восторгом вернулся к изучению греческих и римских классиков. Действительно, Гренвиль считал Питта лучшим знатоком греческого языка, которого он когда-либо знал. Каннинг и Уэлсли, находясь в отставке, занимались переводом од и сатир Горация. Страсть Каннинга к литературе проникала во все его занятия и окрашивала всю его жизнь. Его биограф говорит о нем, что после обеда у Питта, пока остальные гости были заняты разговорами, его и Питта можно было видеть корпящими над каким-нибудь древнегреческим автором в углу гостиной. Фокс также был прилежным исследователем греческих авторов и, подобно Питту, читал Ликофрона. Он также был автором «Истории Якова II», хотя книга является лишь фрагментом и, надо признаться, довольно разочаровывающим произведением.

Одним из самых способных и трудолюбивых наших недавних государственных деятелей — для которого литература была хобби, а также занятием — был покойный сэр Джордж Корнуолл Льюис. Он был отличным деловым человеком — прилежным, точным и старательным. Он поочередно занимал должности президента Совета по делам бедных — механизм которого он создал, — канцлера казначейства, министра внутренних дел и военного министра; и в каждой из них он снискал репутацию совершенно успешного администратора. В перерывах между своими официальными трудами он занимался исследованиями в широком спектре предметов — истории, политики, филологии, антропологии и антиквариата. Его работы «Астрономия древних» и «Эссе о формировании романских языков» могли бы быть написаны глубочайшими немецкими учеными. Он находил особое удовольствие в изучении более абстрактных отраслей знаний и находил в них свое главное удовольствие и отдых. Лорд Палмерстон иногда увещевал его, говоря, что он «слишком много берет от себя», откладывая официальные бумаги после окончания рабочего дня, чтобы изучать книги; сам Палмерстон заявлял, что у него нет времени читать книги — что чтение рукописей для него вполне достаточно.

Несомненно, сэр Джордж Льюис слишком усердствовал со своим хобби, и если бы не его преданность учебе, его полезная жизнь, вероятно, была бы продлена. Будучи на посту или вне его, он читал, писал и учился. Он отказался от редакторства «Эдинбургского обозрения», чтобы стать канцлером казначейства; и когда он больше не был занят подготовкой бюджетов, он приступил к переписыванию массы греческих рукописей в Британском музее. Он находил особое удовольствие в проведении любого сложного исследования в области классической древности. Одним из странных предметов, которыми он занимался, было исследование истинности сообщаемых случаев долголетия, в которых, согласно своему обычаю, он сомневался или не верил. Этот предмет был у него в голове во время проведения предвыборной кампании в Херефордшире в 1852 году. Обратившись однажды к избирателю за поддержкой, он получил решительный отказ. «Мне жаль, — ответил кандидат, — что вы не можете отдать за меня свой голос; но, может быть, вы можете сказать мне, умер ли кто-нибудь в вашем приходе в необычайно преклонном возрасте!»

Современники сэра Джорджа Льюиса также предоставляют много ярких примеров утешений, даруемых литературой государственным деятелям, утомленным трудами общественной жизни. Хотя дверь в кабинет может быть закрыта, дверь в литературу всегда открыта, и люди, которые в политике находятся в состоянии вражды, пожимают друг другу руки над поэзией Гомера и Горация. Покойный граф Дерби, уйдя от власти, создал свой благородный перевод «Илиады», который, вероятно, будут читать и тогда, когда его речи будут забыты. Мистер Гладстон аналогичным образом занимал свой досуг подготовкой к печати своих «Исследований Гомера» и редактированием перевода «Римского государства» Фарини; в то время как мистер Дизраэли ознаменовал свой уход с поста созданием своего «Лотара». Среди государственных деятелей, которые проявили себя как романисты, помимо мистера Дизраэли, — лорд Рассел, который также внес значительный вклад в историю и биографию; маркиз Норманди и писатель-ветеран лорд Литтон, для которого, по правде говоря, политика была отдыхом, а литература — главным занятием жизни.

В заключение: умеренная мера работы полезна как для ума, так и для тела. Человек — это разум, поддерживаемый и сохраняемый телесными органами, и их активное упражнение необходимо для наслаждения здоровьем. Вредна не работа, а переутомление; и вредна не тяжелая работа, а скорее монотонная, изнуряющая, безнадежная работа. Всякая полная надежд работа полезна для здоровья; и быть полезно и с надеждой занятым — один из великих секретов счастья. Умственная работа в умеренных количествах не более утомительна, чем любой другой вид работы. При должном регулировании она так же способствует здоровью, как и физические упражнения; и там, где уделяется должное внимание физической системе, кажется трудным возложить на человека больше, чем он может вынести. Просто есть, пить и спать, праздно проживая жизнь, гораздо вреднее. Износ от ржавчины происходит даже быстрее, чем износ от работы.

Но переутомление — это всегда плохая экономия. Это, по сути, большая трата, особенно если она сопряжена с беспокойством. Действительно, беспокойство убивает гораздо больше, чем работа. Оно раздражает, оно возбуждает, оно истощает тело — как песок и гравий, которые вызывают чрезмерное трение, изнашивают колеса машины. От переутомления и беспокойства нужно защищаться. Ибо чрезмерная умственная работа — это работа на износ; и она истощает и разрушает в той мере, в какой она чрезмерна по отношению к природе. И работник умственного труда может истощить и вывести из равновесия свой ум излишествами, точно так же, как атлет может перенапрячь свои мышцы и сломать спину, пытаясь совершить подвиги, выходящие за пределы силы его физической системы.

ГЛАВА V. — МУЖЕСТВО.

«Не буря ли являет мастерство моряка; не поле ли испытывает мужество капитана; и мы лучше узнаем, что представляют собой люди, в их худших опасностях». — ДЭНИЕЛ. «Если ты можешь задумать благородное дело и не ослабевать, пока оно не увенчается успехом, хотя в борьбе твое сердце может истекать кровью, какие бы препятствия ни стояли, твой час придет — иди вперед, истинная душа! Ты завоюешь приз, ты достигнешь цели». — К. МАККЕЙ. «Героический пример других дней в значительной степени является источником мужества каждого поколения; и люди спокойно идут навстречу самым опасным предприятиям, подгоняемые тенями храбрецов, что были прежде». — ХЕЛПС. «То, что мы есть, мы есть, один равный нрав героических сердец, ослабленных временем и судьбой, но сильных волей стремиться, искать, находить и не сдаваться». — ТЕННИСОН.

МИР многим обязан своим мужественным мужчинам и женщинам. Мы не имеем в виду физическое мужество, в котором человек по крайней мере равен бульдогу; да и бульдог не считается самым мудрым из своего вида.

Мужество, которое проявляется в безмолвном усилии и стремлении — которое осмеливается вынести все и претерпеть все ради истины и долга, — более истинно героично, чем достижения физической доблести, которые вознаграждаются почестями и титулами или лаврами, иногда обагренными кровью.

Именно нравственное мужество характеризует высший порядок мужественности и женственности — мужество искать и говорить правду; мужество быть справедливым; мужество быть честным; мужество сопротивляться искушению; мужество исполнять свой долг. Если мужчины и женщины не обладают этой добродетелью, у них нет никакой гарантии сохранения какой-либо другой.

Каждый шаг прогресса в истории нашей расы был сделан перед лицом оппозиции и трудностей и был достигнут и обеспечен людьми бесстрашия и доблести — лидерами в авангарде мысли — великими первооткрывателями, великими патриотами и великими тружениками во всех сферах жизни. Едва ли найдется великая истина или доктрина, которой не пришлось бы пробивать себе путь к общественному признанию перед лицом клеветы, злословия и преследований. «Везде, — говорит Гейне, — где великая душа высказывает свои мысли, там же находится и Голгофа».

«Многие любили Истину и тратили лучшее масло жизни, среди пыли книг, чтобы найти ее, довольствуясь в конце концов, в награду за свой труд, лишь сброшенным ею плащом, который она оставила позади. Многие в печальной вере искали ее, многие со скрещенными руками вздыхали о ней, но эти, наши братья, сражались за нее, с риском для жизни трудились ради нее, так любили ее, что умерли за нее, вкушая восторженную быстротечность ее божественной полноты».

Сократ был приговорен к выпиванию чаши с ядом в Афинах на семьдесят втором году жизни, потому что его высокое учение шло вразрез с предрассудками и партийным духом его времени. Его обвинители обвинили его в развращении молодежи Афин путем подстрекательства их к презрению к покровительствующим божествам государства. Он обладал нравственным мужеством, чтобы бросить вызов не только тирании судей, которые осудили его, но и толпы, которая не могла его понять. Он умер, рассуждая о доктрине бессмертия души; его последними словами к судьям были: «Настало время нам уходить — мне умирать, вам жить; но что лучше, неизвестно никому, кроме Бога».

Сколько великих людей и мыслителей подверглись преследованиям во имя религии! Бруно был сожжен заживо в Риме из-за того, что разоблачил модную, но ложную философию своего времени. Когда судьи Инквизиции приговорили его к смерти, Бруно гордо сказал: «Вы больше боитесь вынести мне приговор, чем я — получить его».

Ему на смену пришел Галилей, чей характер как человека науки почти затмевается характером мученика. Осужденный священниками с кафедры из-за взглядов, которые он преподавал относительно движения Земли, он был вызван в Рим на семидесятом году жизни, чтобы ответить за свою ересь. И он был заключен в тюрьму Инквизиции, если не был подвергнут там пыткам. Его преследовали даже после смерти, Папа отказал в месте для его захоронения.

Роджер Бэкон, монах-францисканец, подвергся преследованиям из-за своих занятий натурфилософией, и его обвинили в занятиях магией из-за его исследований в химии. Его сочинения были осуждены, и он был брошен в тюрьму, где пролежал десять лет, в течение жизни четырех последовательных Пап. Утверждают даже, что он умер в тюрьме.

Оккам, ранний английский философ-спекулятив, был отлучен от церкви Папой и умер в изгнании в Мюнхене, где его защищала дружба тогдашнего императора Германии.

Инквизиция заклеймила Везалия как еретика за то, что он открыл человека человеку, как ранее она заклеймила Бруно и Галилея за то, что они открыли небеса человеку. Везалий имел смелость изучать строение человеческого тела путем фактического вскрытия, практика, до тех пор почти полностью запрещенная. Он заложил основы науки, но заплатил за это своей жизнью. Осужденный Инквизицией, его наказание было заменено по ходатайству испанского короля паломничеством в Святую Землю; и когда он возвращался обратно, будучи еще в расцвете сил, он жалко умер на Занте от лихорадки и нужды — мученик своей любви к науке.

Когда появился «Новый Органон», против него поднялся крик из-за его предполагаемой склонности к «опасным революциям», к «подрыву правительств» и к «ниспровержению авторитета религии»; и некий доктор Генри Стабб [имя которого в противном случае было бы забыто] написал книгу против новой философии, осуждая все племя экспериментаторов как «поколение с лицом Бэкона». Даже создание Королевского общества встретило сопротивление на том основании, что «экспериментальная философия подрывает христианскую веру».

В то время как последователи Коперника преследовались как неверные, Кеплер был заклеймен клеймом ереси, «потому что, — говорил он, — я принимаю ту сторону, которая кажется мне согласующейся со Словом Божьим». Даже чистый и простодушный Ньютон, о котором епископ Бернет сказал, что у него была САМАЯ БЕЛАЯ ДУША, которую он когда-либо знал — который был сущим младенцем в чистоте своего ума, — даже Ньютон был обвинен в «свержении Божества» своим великим открытием закона всемирного тяготения; и подобное обвинение было выдвинуто против Франклина за объяснение природы удара молнии.

Спиноза был отлучен от церкви евреями, к которым принадлежал, из-за своих философских взглядов, которые считались враждебными религии; и впоследствии на его жизнь покушался убийца по той же причине. Спиноза оставался мужественным и уверенным в себе до конца, умирая в безвестности и бедности.

Философия Декарта была осуждена как ведущая к безбожию; доктрины Локка, как говорили, порождают материализм; и в наши дни доктор Бакленд, мистер Седжвик и другие ведущие геологи обвинялись в ниспровержении откровения в отношении строения и истории Земли. Действительно, едва ли найдется открытие в астрономии, естественной истории или физической науке, которое не было бы атаковано фанатичными и ограниченными людьми как ведущее к неверию.

Другие великие первооткрыватели, хотя их, возможно, и не обвиняли в безбожии, столкнулись с не меньшим позором профессионального и общественного характера. Когда доктор Гарвей опубликовал свою теорию кровообращения, его практика упала, и медицинское сообщество заклеймило его как дурака. «Те немногие хорошие вещи, которые мне удалось сделать, — сказал Джон Хантер, — были достигнуты с величайшим трудом и встретили величайшее сопротивление». Сэр Чарльз Белл, будучи занят своими важными исследованиями нервной системы, которые привели к одному из величайших физиологических открытий, писал другу: «Если бы я не был так беден и не имел столько огорчений, как бы я был счастлив!» Но он сам заметил, что его практика заметно упала после публикации каждого последующего этапа его открытия.

Таким образом, почти каждое расширение области знаний, которое сделало нас лучше знакомыми с небесами, с землей и с самими собой, было установлено энергией, преданностью, самопожертвованием и мужеством великих умов прошлых времен, которые, как бы их ни критиковали или поносили современники, теперь входят в число тех, кого просвещенные люди человеческого рода больше всего рады почитать.

Несправедливая нетерпимость, проявленная по отношению к людям науки в прошлом, не лишена урока для настоящего. Она учит нас быть терпимыми к тем, кто отличается от нас, при условии, что они наблюдают терпеливо, мыслят честно и высказывают свои убеждения свободно и правдиво. Платон заметил, что «мир — это послание Бога человечеству»; и чтение и изучение этого послания, чтобы извлечь его истинный смысл, не может иметь иного эффекта на хорошо упорядоченный ум, кроме как привести к более глубокому впечатлению о Его силе, более ясному восприятию Его мудрости и более благодарному чувству Его благости.

Хотя таковым было мужество мучеников науки, не менее славным было мужество мучеников веры. Пассивная выносливость мужчины или женщины, которые ради совести готовы страдать и терпеть в одиночестве, без малейшего поощрения хотя бы одного сочувствующего голоса, является проявлением мужества гораздо более высокого порядка, чем то, что проявляется в грохоте битвы, где даже самый слабый чувствует себя ободренным и вдохновленным энтузиазмом сочувствия и силой чисел. Времени не хватило бы, чтобы рассказать о бессмертных именах тех, кто через веру в принципы и перед лицом трудностей, опасностей и страданий «совершали праведность и становились доблестными» в нравственной войне мира и были готовы отдать свои жизни, лишь бы не оказаться ложными своим добросовестным убеждениям в истине.

Люди такого склада, вдохновленные высоким чувством долга, в прошлые времена проявляли характер в его самых героических аспектах и продолжают представлять нам одни из самых благородных зрелищ, которые можно увидеть в истории. Даже женщины, полные нежности и мягкости, не меньше, чем мужчины, в этом деле оказались способными проявлять самое непоколебимое мужество. Такое, например, как у Энн Эскью, которая, когда ее пытали на дыбе до тех пор, пока ее кости не были вывихнуты, не издала ни крика, не шевельнула ни мускулом, но спокойно смотрела своим мучителям в лицо и отказывалась как признаться, так и отречься; или такое, как у Латимера и Ридли, которые, вместо того чтобы оплакивать свою тяжелую судьбу и бить себя в грудь, шли на смерть так же весело, как жених к алтарю — один призывал другого «быть в добром духе», ибо «мы сегодня зажжем в Англии такую свечу, по милости Божьей, которая никогда не погаснет»; или такое, опять же, как у Мэри Дайер, квакерши, повешенной пуританами Новой Англии за проповедь людям, которая взошла на эшафот с охотным шагом и, спокойно обратившись к тем, кто стоял вокруг, предала себя в руки своих преследователей и умерла в мире и радости.

Не менее мужественным было поведение доброго сэра Томаса Мора, который охотно шел на эшафот и весело умер там, чем оказался ложным своей совести. Когда Мор принял окончательное решение стоять на своих принципах, он почувствовал, будто одержал победу, и сказал своему зятю Роперу: «Сын Ропер, благодарю Господа нашего, поле выиграно!» Герцог Норфолк предупредил его об опасности, сказав: «Клянусь мессой, мастер Мор, опасно бороться с принцами; гнев принца приносит смерть!». «Это все, милорд?» — сказал Мор; «тогда разница между вами и мной в том, что я умру сегодня, а вы — завтра».

Хотя многим великим людям во времена трудностей и опасностей выпадало на долю быть утешаемыми и поддерживаемыми своими женами, у Мора не было такого утешения. Его супруга делала все, кроме утешения, во время его заключения в Тауэре. Она не могла понять, что есть какая-либо достаточная причина для того, чтобы он продолжал лежать там, когда, просто сделав то, что требовал от него Король, он мог бы сразу наслаждаться своей свободой, вместе со своим прекрасным домом в Челси, своей библиотекой, своим садом, своей галереей и обществом жены и детей. «Я удивляюсь, — сказала она ему однажды, — что вы, кого всегда до сих пор считали мудрым, должны теперь так дурачиться, чтобы лежать здесь, в этой тесной грязной тюрьме, и довольствоваться тем, что вас заперли среди мышей и крыс, когда вы могли бы быть на свободе, если бы только сделали то, что сделали епископы?» Но Мор видел свой долг с другой точки зрения: для него это не было просто вопросом личного комфорта; и увещевания его жены были бесполезны. Он мягко отстранил ее, весело сказав: «Разве этот дом не так же близок к небу, как мой собственный?» — на что она презрительно ответила: «Чепуха — чепуха!»

Дочь Мора, Маргарет Ропер, напротив, побуждала отца твердо стоять на своих принципах и с сыновней преданностью утешала и подбадривала его во время долгого заключения. Лишенный пера и чернил, он писал ей письма угольком, говоря в одном из них: «Если бы я мог выразить письменно, сколько радости доставили мне твои полные дочерней любви письма, то КУЧИ УГЛЯ не хватило бы, чтобы сделать из них перья». Мор был мучеником правды: он не хотел давать ложную клятву и погиб, потому что был искренен. Когда ему отсекли голову, ее поместили на Лондонском мосту в соответствии с варварским обычаем того времени. Маргарет Ропер нашла в себе мужество попросить, чтобы голову сняли и отдали ей, и, пронеся свою любовь к отцу через всю жизнь, она пожелала, чтобы после смерти ее похоронили вместе с ней; и много лет спустя, когда гробницу Маргарет Ропер вскрыли, драгоценную реликвию обнаружили лежащей на прахе того, что было ее грудью.

Мартина Лютера не призывали отдать жизнь за свою веру, но с того дня, как он выступил против Папы, он ежедневно рисковал ее потерять. В начале своей великой борьбы он остался почти в полном одиночестве. Силы были крайне неравны. «На одной стороне, — говорил он сам, — ученость, гений, численность, величие, сан, власть, святость, чудеса; на другой — Уиклиф, Лоренцо Валла, Августин и Лютер — жалкое создание, человек вчерашнего дня, стоящий почти в одиночестве с несколькими друзьями». Вызванный императором в Вормс для ответа по обвинению в ереси, он решил явиться лично. Окружающие говорили ему, что он погибнет, если поедет, и убеждали его бежать. «Нет, — сказал он, — я отправлюсь туда, даже если найду там втрое больше дьяволов, чем черепиц на крышах!» Предупрежденный о лютой вражде некоего герцога Георга, он сказал: «Я поеду туда, даже если девять дней подряд будут идти дождем герцоги Георги».

Лютер сдержал свое слово и отправился в опасный путь. Увидев старые колокольни Вормса, он встал в своей повозке и запел: «EIN FESTE BURG IST UNSER GOTT» — «Марсельезу» Реформации, слова и музыку к которой, как говорят, он импровизировал всего за два дня до этого. Незадолго до начала рейхстага старый солдат Георг Фрундсберг положил руку на плечо Лютера и сказал ему: «Добрый монах, добрый монах, берегись того, что делаешь; ты идешь в бой более тяжелый, чем любой из тех, в которых мы когда-либо бывали». Но единственным ответом Лютера ветерану было то, что он «решил стоять на Библии и своей совести».

Мужественная защита Лютера перед рейхстагом зафиксирована в истории и составляет одну из ее самых славных страниц. Когда император в конце концов настоятельно потребовал от него отречения, он твердо сказал: «Государь, если меня не убедят в моей ошибке свидетельствами Священного Писания или явными доказательствами, я не могу и не буду отрекаться, ибо мы никогда не должны поступать против своей совести. Таково мое исповедание веры, и вы не должны ожидать от меня иного. HIER STEHE ICH: ICH KANN NICHT ANDERS: GOTT HELFE MIR!» [Вот я стою: я не могу иначе: да поможет мне Бог!]. Он должен был исполнить свой долг — подчиниться велениям Силы, стоящей выше королей; и он сделал это, невзирая на любые опасности.

Впоследствии, когда враги прижали его в Аугсбурге, Лютер сказал, что «если бы у него было пятьсот голов, он потерял бы их все, лишь бы не отрекаться от своей статьи о вере». Как и у всех мужественных людей, его сила, казалось, росла пропорционально трудностям, с которыми ему приходилось сталкиваться и которые нужно было преодолевать. «Нет в Германии человека, — говорил Гуттен, — который презирал бы смерть более решительно, чем Лютер». И именно его нравственному мужеству, пожалуй, больше, чем мужеству любого другого человека, мы обязаны освобождением современной мысли и защитой великих прав человеческого разума.

Честный и храбрый человек не боится смерти по сравнению с позором. Говорят, что роялист граф Страффорд, идя на эшафот на Тауэр-Хилл, ступал и держался как генерал, марширующий во главе армии к победе, а не как осужденный, идущий на казнь. Так же храбро шел на смерть на том же месте и сторонник республики сэр Джон Элиот, говоря: «Десять тысяч смертей, лишь бы не осквернить свою совесть, целомудрие и чистоту которой я ценю превыше всего в этом мире». Самым большим страданием Элиота была мысль о жене, которую он должен был оставить. Увидев, как она смотрит на него из окна Тауэра, он встал в повозке, помахал шляпой и воскликнул: «На небеса, любовь моя! — на небеса! — а вас оставляю в буре!» Когда он продолжал свой путь, кто-то из толпы крикнул: «Это самое славное место, на котором вы когда-либо сидели», на что он ответил: «Это действительно так!» — и безмерно возрадовался.

Хотя успех — это награда, ради которой трудятся все люди, им тем не менее часто приходится упорно продолжать работу, не видя ни малейшего проблеска успеха. Тем временем им приходится жить своим мужеством — сеять семена, возможно, в темноте, в надежде, что они все же пустят корни и принесут плоды. Лучшим из дел приходилось пробивать себе путь к триумфу через долгую череду неудач, и многие из тех, кто шел на приступ, погибли в проломе, прежде чем крепость была взята. Проявленный ими героизм следует измерять не столько их непосредственным успехом, сколько тем сопротивлением, с которым они столкнулись, и мужеством, с которым они продолжали борьбу.

Патриот, ведущий вечно проигрышную битву, мученик, идущий на смерть под торжествующие крики врагов, первооткрыватель, подобный Колумбу, чье сердце остается непоколебимым в течение горьких лет его «долгого скитальческого горя», — вот примеры нравственного величия, которые вызывают в сердцах людей более глубокий интерес, чем даже самый полный и заметный успех. По сравнению с такими примерами, насколько ничтожными кажутся величайшие подвиги доблести, побуждающие людей бросаться на смерть и погибать в неистовом возбуждении физической войны!

Но большая часть мужества, необходимого в мире, не является героической. Мужество может проявляться в повседневной жизни так же, как и на исторических полях сражений. Нужно, например, обычное мужество быть честным — мужество противостоять искушению — мужество говорить правду — мужество быть тем, кто мы есть на самом деле, а не притворяться теми, кем мы не являемся — мужество жить честно на свои средства, а не бесчестно на средства других.

Огромная доля несчастий и большая часть пороков в мире происходят от слабости и нерешительности — иначе говоря, от недостатка мужества. Люди могут знать, что правильно, и все же не находить в себе мужества поступить так; они могут понимать свой долг, но не в силах собрать необходимую решимость для его исполнения. Слабый и недисциплинированный человек находится во власти любого искушения; он не может сказать «нет» и падает перед ним. И если его окружение дурно, он тем легче будет увлечен дурным примером к совершению зла.

Ничто не может быть более верным, чем то, что характер может поддерживаться и укрепляться только собственным энергичным действием. Воля, которая является центральной силой характера, должна быть приучена к привычке принимать решения — иначе она не сможет ни противостоять злу, ни следовать добру. Решительность дает силу стоять твердо, когда уступка, какой бы незначительной она ни была, может стать лишь первым шагом на пути к гибели.

Обращаться к другим за помощью в принятии решения хуже, чем бесполезно. Человек должен так тренировать свои привычки, чтобы полагаться на собственные силы и зависеть от собственного мужества в моменты чрезвычайных ситуаций. Плутарх рассказывает о царе Македонии, который в разгар сражения удалился в соседний город под предлогом жертвоприношения Геркулесу; в то время как его противник Эмилий, молясь о Божественной помощи, искал победы с мечом в руках и выиграл битву. Так бывает всегда и в повседневных делах.

Много доблестных намерений заканчиваются лишь словами; задуманные дела никогда не совершаются; спроектированные планы никогда не начинают осуществляться; и все это из-за отсутствия малой доли мужественной решимости. Гораздо лучше молчаливый язык, но красноречивое дело. Ибо в жизни и в делах быстрота лучше рассуждений; и самый короткий ответ из всех — ДЕЙСТВИЕ. «В делах большой важности, которые должны быть сделаны, — говорит Тиллотсон, — нет более верного признака слабого ума, чем нерешительность — оставаться в неопределенности, когда дело так ясно, а необходимость так неотложна. Постоянно намереваться начать новую жизнь, но никогда не находить времени, чтобы взяться за нее, — это все равно что человеку откладывать еду, питье и сон со дня на день, пока он не истощится и не погибнет».

Также требуется немалая степень нравственного мужества, чтобы противостоять разлагающему влиянию того, что называется «Обществом». Хотя «миссис Гранди» может быть весьма вульгарной и заурядной особой, ее влияние тем не менее колоссально. Большинство людей, а особенно женщины, являются нравственными рабами класса или касты, к которой они принадлежат. Среди них существует своего рода бессознательный заговор против индивидуальности друг друга. Каждый круг и секция, каждый ранг и класс имеют свои соответствующие обычаи и правила, соблюдение которых требуется под угрозой остракизма. Некоторые заперты в бастилии моды, другие — обычая, третьи — мнения; и мало тех, кто имеет мужество мыслить вне своей секты, действовать вне своей партии и выйти на свободный воздух индивидуальной мысли и действия. Мы одеваемся, едим и следуем моде, даже если это грозит долгами, разорением и нищетой; живя не столько по средствам, сколько по суеверным правилам своего класса. Хотя мы можем с презрением отзываться об индейцах, которые сплющивают головы, и о китайцах, которые бинтуют ноги, нам достаточно взглянуть на уродства моды среди нас самих, чтобы увидеть, что царство «миссис Гранди» всеобще.

Но нравственная трусость проявляется как в общественной, так и в частной жизни. Снобизм не ограничивается подхалимством перед богатыми, но столь же часто проявляется в подхалимстве перед бедными. Раньше раболепие проявлялось в том, что люди не осмеливались говорить правду тем, кто занимал высокое положение; но в наши дни оно скорее проявляется в том, что люди не осмеливаются говорить правду тем, кто занимает низкое положение. Теперь, когда «массы» обладают политической властью, растет тенденция заискивать перед ними, льстить им и говорить им только приятные слова. Им приписывают добродетели, которыми, как они сами знают, они не обладают. Публичное высказывание полезных, потому что неприятных, истин избегается; и, чтобы завоевать их расположение, часто притворно выражают сочувствие взглядам, осуществление которых на практике заведомо безнадежно.

Сейчас ищут расположения не человека благороднейшего характера — наиболее культурного и благовоспитанного, — а человека самого низкого, наименее культурного и наихудшего, потому что его голос обычно является голосом большинства. Даже люди высокого ранга, богатства и образования простерты перед невеждами, чьи голоса нужно таким образом получить. Они готовы быть беспринципными и несправедливыми, лишь бы не стать непопулярными. Некоторым людям гораздо легче согнуться, поклониться и польстить, чем быть мужественными, решительными и великодушными; и уступить предрассудкам, чем пойти против них. Требуются сила и мужество, чтобы плыть против течения, в то время как любая дохлая рыба может плыть по нему.

Это рабское потакание популярности в последние годы быстро растет, и его тенденция состоит в том, чтобы принижать и деградировать характер общественных деятелей. Совесть стала более эластичной. Теперь есть одно мнение для кабинета, а другое — для трибуны. На публике потакают предрассудкам, которые в частной жизни презирают. Притворные обращения — которые неизменно совпадают с интересами партии — происходят все внезапнее; и даже лицемерие теперь, кажется, едва ли считается постыдным.

Та же нравственная трусость распространяется как вниз, так и вверх. Действие и противодействие равны. Лицемерие и приспособленчество наверху сопровождаются лицемерием и приспособленчеством внизу. Если люди высокого положения не имеют мужества отстаивать свои убеждения, чего ожидать от людей низкого положения? Они будут лишь следовать примерам, которые им подают. Они тоже будут прятаться, увиливать и лгать — будут готовы говорить одно, а делать другое — совсем как их господа. Дайте им только закрытую урну или какой-нибудь укромный уголок, чтобы скрыть свой поступок, и они будут наслаждаться своей «свободой»!

Популярность, завоеванная в наши дни, отнюдь не является свидетельством в пользу человека, а столь же часто является свидетельством против него. «Ни один человек, — гласит русская пословица, — не может достичь чести, если он проклят жестким позвоночником». Но позвоночник охотника за популярностью сделан из хряща; и ему не составляет труда согнуться и изогнуться в любом направлении, чтобы поймать дыхание народных аплодисментов.

Когда популярность завоевывается заискиванием перед народом, сокрытием от него правды, написанием и говорением на уровне самых низких вкусов, и, что еще хуже, призывами к классовой ненависти, такая популярность должна быть просто презренной в глазах всех честных людей. Джереми Бентам, говоря об одном известном общественном деятеле, сказал: «Его политическое кредо проистекает не столько из любви к большинству, сколько из ненависти к немногим; оно слишком сильно находится под влиянием эгоистичных и антисоциальных чувств». К скольким людям в наши дни можно было бы применить то же описание?

Люди с истинным характером имеют мужество говорить правду, даже когда она непопулярна. Его жена говорила о полковнике Хатчинсоне, что он никогда не искал народных аплодисментов и не гордился ими: «Он больше радовался тому, что поступает правильно, чем похвалам, и никогда не ценил вульгарные одобрения настолько, чтобы ради их получения действовать вопреки собственной совести или разуму; он также не стал бы воздерживаться от доброго дела, к которому был обязан, даже если бы весь мир его не одобрял; ибо он всегда смотрел на вещи такими, какими они были сами по себе, а не через тусклые очки вульгарной оценки».

«Популярность в самом низком и самом обычном смысле, — сказал сэр Джон Пакингтон по недавнему случаю, — не стоит того, чтобы ее иметь. Исполняй свой долг в меру своих сил, заслужи одобрение собственной совести, и популярность в ее лучшем и высочайшем смысле обязательно последует».

Когда Ричард Ловелл Эджуорт к концу жизни стал очень популярен в своем окружении, он однажды сказал дочери: «Мария, я становлюсь ужасно популярным; скоро я ни на что не буду годен; человек не может быть ни на что годен, если он очень популярен». Вероятно, у него в это время было на уме евангельское проклятие популярному человеку: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их».

Интеллектуальная бесстрашность — одно из жизненно важных условий независимости и самостоятельности характера. Человек должен иметь мужество быть самим собой, а не тенью или эхом другого. Он должен упражнять свои собственные способности, думать свои собственные мысли и высказывать свои собственные чувства. Он должен вырабатывать свои собственные мнения и формировать свои собственные убеждения. Было сказано, что тот, кто не смеет составить мнение, должен быть трусом; тот, кто не хочет, должен быть бездельником; тот, кто не может, должен быть глупцом.

Но именно в этом элементе бесстрашия так много многообещающих людей терпят неудачу и разочаровывают ожидания своих друзей. Они маршируют к месту действия, но на каждом шагу их мужество испаряется. Им не хватает необходимой решительности, мужества и упорства. Они просчитывают риски и взвешивают шансы до тех пор, пока возможность для эффективного усилия не проходит, возможно, чтобы никогда не вернуться.

Люди обязаны говорить правду из любви к ней. «Я лучше пострадаю, — сказал Джон Пим, сторонник республики, — за то, что говорю правду, чем правда пострадает из-за того, что я ее не сказал». Когда убеждения человека сформированы честно, после справедливого и полного рассмотрения, он оправдан в стремлении всеми честными средствами воплотить их в жизнь. Существуют определенные состояния общества и условия дел, в которых человек обязан высказаться и быть антагонистом — когда конформизм является не только слабостью, но и грехом. Великие беды в некоторых случаях могут быть встречены только сопротивлением; их нельзя выплакать, их нужно победить в битве.

Честный человек по своей природе является антагонистом мошенничества, правдивый — лжи, любящий справедливость — угнетения, чистосердечный — порока и беззакония. Им приходится сражаться с этими условиями и, если возможно, преодолевать их. Такие люди во все времена представляли собой нравственную силу мира. Вдохновленные благожелательностью и поддерживаемые мужеством, они были опорой всякого социального обновления и прогресса. Если бы не их постоянный антагонизм к злым условиям, мир по большей части был бы отдан во власть эгоизма и порока. Все великие реформаторы и мученики были людьми-антагонистами — врагами лжи и злодеяний. Сами Апостолы были организованной группой социальных антагонистов, которые боролись с гордыней, эгоизмом, суеверием и безверием. И в наше время жизни таких людей, как Кларксон и Гранвиль Шарп, отец Мэтью и Ричард Кобден, вдохновленные единством цели, показали, чего может достичь высокодуховный социальный антагонизм.

Именно сильные и мужественные люди ведут, направляют и правят миром. Слабые и робкие не оставляют после себя следа; в то время как жизнь одного прямого и энергичного человека подобна следу света. Его пример помнят, к нему взывают; а его мысли, его дух и его мужество продолжают быть вдохновением для последующих поколений.

Именно энергия — центральным элементом которой является воля — порождает чудеса энтузиазма во все времена. Повсюду она является главной пружиной того, что называется силой характера, и поддерживающей силой всех великих действий. В праведном деле решительный человек опирается на свое мужество, как на гранитную глыбу; и, подобно Давиду, он выйдет навстречу Голиафу, сильный сердцем, даже если против него ополчится целое войско.

Люди часто побеждают трудности, потому что чувствуют, что могут. Их уверенность в себе внушает уверенность другим. Когда Цезарь был в море и начал свирепствовать шторм, капитан корабля, который его вез, лишился мужества от страха. «Чего ты боишься? — воскликнул великий полководец. — Твое судно везет Цезаря!» Мужество храброго человека заразительно и увлекает за собой других. Его более сильная натура заставляет более слабые натуры замолчать или вдохновляет их своей собственной волей и целью.

Настойчивого человека не собьют с толку и не отразят оппозицией. Диоген, желая стать учеником Антисфена, пошел и предложил себя кинику. Ему отказали. Диоген продолжал настаивать, киник поднял свой узловатый посох и пригрозил ударить его, если он не уйдет. «Бей! — сказал Диоген. — Ты не найдешь палки, достаточно твердой, чтобы победить мое упорство». Антисфен, побежденный, не нашел, что ответить, и немедленно принял его в ученики.

Энергия темперамента в сочетании с умеренной степенью мудрости приведет человека дальше, чем любое количество интеллекта без нее. Энергия делает человека способным к практической деятельности. Она дает ему VIS, силу, ИМПУЛЬС. Это активная движущая сила характера; и если она сочетается с проницательностью и самообладанием, она позволит человеку использовать свои способности с наибольшей выгодой во всех делах жизни.

Вот почему, вдохновленные энергией цели, люди с относительно посредственными способностями часто могли достигать таких необычайных результатов. Ибо люди, которые наиболее сильно влияли на мир, были не столько людьми гениальными, сколько людьми сильных убеждений и выносливой способности к работе, движимыми непреодолимой энергией и непоколебимой решимостью: такими людьми, например, были Магомет, Лютер, Нокс, Кальвин, Лойола и Уэсли.

Мужество в сочетании с энергией и упорством преодолеет трудности, кажущиеся непреодолимыми. Оно придает силу и импульс усилию и не позволяет ему отступить. Тиндаль сказал о Фарадее, что «в свои горячие моменты он принимал решение, а в холодные — приводил это решение в исполнение». Упорство, работающее в правильном направлении, растет со временем, и при постоянной практике, даже у самых смиренных, редко не находит своей награды. Полагаться на помощь других сравнительно малополезно. Когда один из главных покровителей Микеланджело умер, он сказал: «Я начинаю понимать, что обещания мира — это по большей части пустые призраки, и что полагаться на самого себя и стать чем-то стоящим и ценным — лучший и самый безопасный путь».

Мужество отнюдь не несовместимо с нежностью. Напротив, было обнаружено, что мягкость и нежность характеризуют мужчин не меньше, чем женщин, совершивших самые мужественные поступки. Сэр Чарльз Нейпир бросил охоту, потому что не мог вынести причинения боли бессловесным существам. Та же мягкость и нежность характеризовали его брата, сэра Уильяма, историка Пиренейской войны. Таким же был характер сэра Джеймса Аутрама, названного сэром Чарльзом Нейпиром «Баярдом Индии, SANS PEUR ET SANS REPROCHE» [без страха и упрека] — одним из самых храбрых и в то же время самых мягких людей; уважительным и почтительным к женщинам, нежным к детям, помогающим слабым, суровым к коррумпированным, но добрым, как лето, к честным и достойным. Более того, он сам был честен, как день, и чист, как добродетель. О нем можно было бы с полным правом сказать то, что Фульк Гревиль сказал о Сидни: «Он был истинным образцом достоинства — человеком, пригодным для завоевания, реформации, колонизации или любого действия, которое является величайшим и труднейшим среди людей; его главными целями при этом были превыше всего благо его ближних и служение своему государю и стране».

Когда Эдуард Черный Принц выиграл битву при Пуатье, в которой взял в плен французского короля и его сына, он угощал их вечером на банкете, настояв на том, чтобы самому прислуживать им за столом. Рыцарская любезность и поведение доблестного принца покорили сердца его пленников так же полностью, как его доблесть покорила их самих; ибо, несмотря на свою молодость, Эдуард был истинным рыцарем, первым и храбрейшим своего времени — благородным образцом и примером рыцарства; его два девиза, «Hochmuth» и «Ich dien» [высокий дух и почтительное служение], не без основания выражали его выдающиеся и всепроникающие качества.

Именно мужественный человек может позволить себе быть великодушным; или, скорее, это его природа. Когда Фэрфакс в битве при Нейсби захватил знамя у знаменосца, которого он сбил в бою, он передал его простому солдату, чтобы тот присмотрел за ним. Солдат, не в силах устоять перед искушением, похвастался товарищам, что сам захватил знамя, и об этом хвастовстве доложили Фэрфаксу. «Пусть он сохранит честь, — сказал командующий, — у меня достаточно и другого».

Так, когда Дуглас в битве при Бэннокберне увидел, что его соперник Рэндольф окружен превосходящими силами врага и, по-видимому, подавлен, он приготовился поспешить ему на помощь; но, увидев, что Рэндольф уже оттесняет их, он закричал: «Стой и остановись! Мы пришли слишком поздно, чтобы помочь им; не будем умалять победу, которую они одержали, делая вид, что претендуем на долю в ней».

Столь же рыцарственным, хотя и в совершенно иной области деятельности, было поведение Лапласа по отношению к молодому философу Био, когда последний прочитал во Французской академии свою работу «SUR LES EQUATIONS AUX DIFFERENCE MELEES». Собравшиеся ученые по ее окончании поздравили автора работы с оригинальностью. Монж был в восторге от его успеха. Лаплас также похвалил его за ясность доказательств и пригласил Био сопровождать его домой. Придя туда, Лаплас достал из шкафа в своем кабинете бумагу, пожелтевшую от времени, и передал ее молодому философу. К удивлению Био, он обнаружил, что в ней содержались решения, полностью проработанные, за которые он только что получил столько аплодисментов. С редким великодушием Лаплас скрывал все знание об этом обстоятельстве от Био, пока последний не утвердил свою репутацию в Академии; более того, он обязал его хранить молчание; и инцидент остался бы тайной, если бы Био сам не опубликовал его спустя пятьдесят лет.

Рассказывают об одном французском ремесленнике, проявившем ту же черту самопожертвования в другой форме. Перед высоким строящимся домом в Париже стояли обычные леса, нагруженные людьми и материалами. Леса, будучи слишком слабыми, внезапно рухнули, и люди на них упали на землю — все, кроме двоих, молодого человека и человека средних лет, которые уцепились за узкий выступ, дрожавший под их весом и явно готовый обрушиться. «Пьер, — крикнул старший из двоих, — отпусти; я отец семейства». «C'EST JUSTE!» [Это справедливо!] — сказал Пьер; и, мгновенно разжав руки, он упал и разбился насмерть на месте. Отец семейства был спасен.

Храбрый человек великодушен, а также нежен. Он не пользуется преимуществом даже над врагом и не бьет человека, когда тот повержен и не может защищаться. Даже в разгар смертельной борьбы такие примеры великодушия были не редкостью. Так, в битве при Деттингене, в разгар сражения, эскадрон французской кавалерии атаковал английский полк; но когда молодой французский офицер, который вел их и собирался атаковать английского командира, заметил, что у того только одна рука, которой он держал поводья, француз вежливо отсалютовал ему мечом и проехал мимо.

Рассказывают о Карле V, что после осады и взятия Виттенберга императорской армией монарх отправился посмотреть гробницу Лютера. Читая надпись на ней, один из раболепных придворных, сопровождавших его, предложил вскрыть могилу и развеять прах «еретика» по ветру. Щеки монарха вспыхнули от честного негодования: «Я не воюю с мертвыми, — сказал он, — пусть это место будет уважаемо».

Портрет, который великий язычник Аристотель нарисовал Великодушного Человека, иначе говоря, Истинного Джентльмена, более двух тысяч лет назад, так же верен сейчас, как и тогда. «Великодушный человек, — сказал он, — будет вести себя с умеренностью как при удаче, так и при неудаче. Он будет знать, как возвыситься и как смириться. Он не будет ни восторгаться успехом, ни огорчаться неудачей. Он не будет ни избегать опасности, ни искать ее, ибо мало вещей, о которых он заботится. Он сдержан и несколько медлителен в речи, но высказывает свое мнение открыто и смело, когда того требует случай. Он склонен восхищаться, ибо ничто для него не является великим. Он не замечает обид. Он не склонен говорить о себе или о других; ибо он не заботится о том, чтобы его хвалили или чтобы другие люди были осуждены. Он не кричит по пустякам и не просит ни у кого помощи».

С другой стороны, ничтожные люди восхищаются ничтожно. У них нет ни скромности, ни великодушия, ни благородства. Они готовы воспользоваться слабостью или беззащитностью других, особенно когда сами преуспели, недобросовестными методами, взобравшись на руководящие должности. Снобы на высоких местах всегда гораздо менее терпимы, чем снобы низкого ранга, потому что у них чаще есть возможность дать почувствовать свою нехватку мужественности. Они принимают более важный вид и претенциозны во всем, что делают; и чем выше их возвышение, тем заметнее несоответствие их положения. «Чем выше обезьяна забирается, — гласит пословица, — тем больше она показывает свой хвост».

Многое зависит от того, как сделано дело. Поступок, который можно было бы принять за доброту, если он сделан в великодушном духе, при совершении в скупом духе может ощущаться как мелочный, если не суровый и даже жестокий. Когда Бен Джонсон лежал больной и в нищете, король прислал ему жалкое послание, сопровождаемое подачкой. Ответ сурового, прямолинейного поэта был таков: «Полагаю, он присылает мне это, потому что я живу в переулке; скажите ему, что его душа живет в переулке».

Из того, что мы сказали, будет очевидно, что иметь выносливый и мужественный дух очень важно для формирования характера. Это источник не только полезности в жизни, но и счастья. С другой стороны, иметь робкую и, тем более, трусливую натуру — одно из величайших несчастий. Один мудрец имел обыкновение говорить, что одна из главных целей, к которым он стремился в воспитании своих сыновей и дочерей, — приучить их к привычке бояться ничего так сильно, как страха. И привычка избегать страха, несомненно, способна тренироваться, как и любая другая привычка, такая как привычка к вниманию, усердию, учебе или жизнерадостности.

Многое из существующего страха — порождение воображения, которое создает образы бед, которые МОГУТ случиться, но, возможно, случаются редко; и поэтому многие люди, способные собрать мужество, чтобы схватиться с реальными опасностями и преодолеть их, парализованы или приведены в смятение теми, которые являются воображаемыми. Следовательно, если воображение не держать под строгой дисциплиной, мы склонны встречать беды более чем на полпути — страдать от них заранее и брать на себя бремя, которое мы создаем сами.

Воспитание мужества обычно не включается в число отраслей женского образования, и все же оно на самом деле важнее, чем музыка, французский язык или использование глобусов. Вопреки мнению сэра Ричарда Стила, что женщины должны характеризоваться «нежным страхом» и «неполноценностью, которая делает ее прекрасной», мы хотели бы, чтобы женщины воспитывались в решимости и мужестве как средстве сделать их более полезными, более самостоятельными и значительно более полезными и счастливыми.

Действительно, нет ничего привлекательного в робости, ничего милого в страхе. Всякая слабость, будь то ума или тела, равносильна уродству и противоположна интересу. Мужество изящно и достойно, в то время как страх в любой форме низок и отталкивающ. Тем не менее, величайшая нежность и мягкость совместимы с мужеством. Ари Шеффер, художник, однажды написал своей дочери: «Дорогая дочь, стремись быть мужественной, быть мягкосердечной; это истинные качества для женщины. «Бед» каждый должен ожидать. Есть только один способ смотреть на судьбу — какой бы она ни была, будь то благословения или невзгоды — вести себя достойно при обоих. Мы не должны падать духом, иначе будет хуже и нам самим, и тем, кого мы любим. Бороться и снова и снова возобновлять конфликт — ЭТО наследство жизни».

В болезни и печали нет более храбрых и менее жалующихся страдальцев, чем женщины. Их мужество, когда дело касается их сердец, действительно стало пословицей:

«О, женщины, напрасно вас называют робкими, На голос ваших сердец вы бесстрашны».

Опыт доказал, что женщины могут быть такими же выносливыми, как мужчины, под тяжелейшими испытаниями и бедствиями; но слишком мало усилий прилагается, чтобы научить их переносить мелкие ужасы и легкомысленные неприятности с твердостью. Такие маленькие страдания, если их лелеять и потакать им, быстро перерастают в болезненную чувствительность и становятся проклятием их жизни, держа их самих и окружающих в состоянии хронического дискомфорта.

Лучшим средством от этого состояния ума является здоровая моральная и умственная дисциплина. Умственная сила так же необходима для развития характера женщины, как и мужчины. Она дает ей способность справляться с делами жизни и присутствие духа, которые позволяют ей действовать с энергией и эффектом в моменты чрезвычайных ситуаций. Характер у женщины, как и у мужчины, всегда будет лучшим защитником добродетели, лучшей няней религии, лучшим корректором Времени. Личная красота быстро проходит; но красота ума и характера становится тем привлекательнее, чем старше она становится.

Бен Джонсон дает поразительный портрет благородной женщины в этих строках:—

«Я хотел, чтобы она была любезной, покладистой, милой, Свободной от того торжественного порока величия, гордости; Я хотел, чтобы каждая мягкая добродетель там встретилась, Пригодная для обитания в той более мягкой груди. Только ученая и мужественная душа, Я предполагал ее, которая должна была с равными силами, Прялку, веретено и ножницы контролировать Судьбы, и прясть свои собственные свободные часы».

Мужество женщины не менее истинно от того, что оно по большей части пассивно. Оно не поощряется аплодисментами мира, ибо проявляется в основном в уединении частной жизни. Тем не менее, бывают случаи героического терпения и выносливости со стороны женщин, которые иногда выходят на свет дня. Одним из самых известных примеров в истории является пример Гертруды фон дер Варт. Ее муж, ложно обвиненный в соучастии в убийстве императора Альберта, был приговорен к самому страшному из всех наказаний — быть сломленным живым на колесе. С глубочайшим убеждением в невиновности мужа верная женщина стояла рядом с ним до последнего, наблюдая за ним в течение двух дней и ночей, бросая вызов гневу императрицы и суровости погоды, в надежде внести свой вклад в облегчение его предсмертных мук.

Но женщины не только отличились своим пассивным мужеством: движимые привязанностью или чувством долга, они иногда становились героическими. Когда группа заговорщиков, искавших жизни Якова II Шотландского, ворвалась в его покои в Перте, король позвал дам, которые были в комнате за пределами его спальни, чтобы они держали дверь, как могли, и дали ему время сбежать. Заговорщики ранее разрушили замки дверей, так что ключи нельзя было повернуть; и когда они достигли дамских покоев, оказалось, что засов также был удален. Но, услышав их приближение, храбрая Кэтрин Дуглас, с наследственным мужеством своего рода, смело просунула руку поперек двери вместо засова; и держала ее там, пока, после того как ее рука была сломана, заговорщики не ворвались в комнату с обнаженными мечами и кинжалами, опрокидывая дам, которые, хотя и безоружные, все еще пытались сопротивляться им.

Оборона Латом-хауса Шарлоттой де ла Тремуй, достойным потомком Вильгельма Нассауского и адмирала Колиньи, была еще одним ярким примером героической храбрости со стороны благородной женщины. Когда парламентские силы потребовали от нее сдачи, она заявила, что муж доверил ей оборону дома и что она не может отдать его без приказов своего дорогого лорда, но уповает на Бога в защите и избавлении. В своих приготовлениях к обороне она описывается как «не оставившая ничего, что можно было бы впоследствии оправдать судьбой или небрежностью, и добавившая к своему прежнему терпению самую решительную стойкость». Храбрая леди удерживала свой дом и очаг против врага в течение целого года — в течение трех месяцев из которого место было строго осаждено и подвергнуто бомбардировке — пока, наконец, осада не была снята после самой доблестной обороны продвижением армии роялистов.

Не можем мы забыть и мужество леди Франклин, которая упорствовала до последнего, когда надежды всех остальных угасли, в продолжении поисков экспедиции Франклина. По случаю решения Королевского географического общества присудить Медаль Основателя леди Франклин, сэр Родерик Мурчисон отметил, что в ходе долгой дружбы с ней у него было много возможностей наблюдать и проверять истинные качества женщины, которая доказала, что достойна восхищения человечества. «Ничем не смущенная неудачей за неудачей, в течение двенадцати долгих лет отложенной надежды, она упорствовала с единством цели и искренней преданностью, которые были поистине беспрецедентными. И теперь, когда ее последняя экспедиция FOX под командованием доблестного Мак-Клинтока реализовала два великих факта — что ее муж пересек широкие моря, неизвестные прежним мореплавателям, и погиб, открыв северо-западный проход — тогда, несомненно, присуждение медали будет приветствоваться нацией как одно из многих вознаграждений, на которые вдова прославленного Франклина была столь исключительно достойна».

Но та преданность долгу, которая отмечает героический характер, чаще проявлялась женщинами в делах милосердия и милости. Большая часть из них никогда не известна, ибо они делаются в частном порядке, вне поля зрения общественности и из простой любви к совершению добра. Там, где слава приходила к ним из-за успеха, который сопровождал их труды в более общей сфере, она приходила непрошенной и неожиданной и часто ощущается как бремя. Кто не слышал о миссис Фрай и мисс Карпентер как о тюремных посетителях и реформаторах; о миссис Чизхолм и мисс Рай как о покровителях эмиграции; и о мисс Найтингейл и мисс Гаррет как об апостолах больничного ухода?

То, что эти женщины вышли из сферы частной и семейной жизни, чтобы стать лидерами в филантропии, указывает на немалую степень нравственного мужества с их стороны; ибо для женщин, превыше всех остальных, тишина, покой и уединение наиболее естественны и желанны. Очень немногие женщины выходят за пределы дома в поисках более широкого поля полезности. Но когда они желали его, у них не было трудностей в его нахождении. Способы, которыми мужчины и женщины могут помочь своим соседям, бесчисленны. Нужно только желающее сердце и готовая рука. Большинство филантропических работников, которых мы назвали, однако, едва ли были под влиянием выбора. Долг лежал на их пути — он казался им ближайшим — и они принялись за его выполнение без желания славы или какой-либо другой награды, кроме одобрения собственной совести.

Среди тюремных посетителей имя Сары Мартин гораздо менее известно, чем имя миссис Фрай, хотя она предшествовала ей в этой работе. То, как она была приведена к тому, чтобы взяться за нее, служит в то же время иллюстрацией женского чистосердечия и искреннего женского мужества.

Сара Мартин была дочерью бедных родителей и осталась сиротой в раннем возрасте. Она воспитывалась своей бабушкой в Кейсторе, недалеко от Ярмута, и зарабатывала на жизнь, ходя по семьям в качестве помощницы портнихи за шиллинг в день. В 1819 году женщина была судима и приговорена к тюремному заключению в Ярмутской тюрьме за жестокое избиение и плохое обращение со своим ребенком, и ее преступление стало разговором города. Молодая портниха была очень впечатлена сообщением о суде, и в ее уме возникло желание посетить женщину в тюрьме и попытаться исправить ее. Она часто и раньше, проходя мимо стен городской тюрьмы, чувствовала побуждение искать входа с целью посещения заключенных, чтения им Священного Писания и попытки привести их обратно в общество, законы которого они нарушили.

Наконец, она не смогла противостоять своему побуждению посетить мать. Она вошла в тюремное крыльцо, подняла молоток и попросила тюремщика о допуске. По той или иной причине ей было отказано; но она вернулась, повторила свою просьбу, и на этот раз она была допущена. Виновная мать вскоре предстала перед ней. Когда Сара Мартин рассказала о мотиве своего визита, преступница разрыдалась и поблагодарила ее. Эти слезы и благодарности сформировали весь ход дальнейшей жизни Сары Мартин; и бедная швея, обеспечивая себя своим шитьем, продолжала проводить свои свободные часы в посещении заключенных и попытках облегчить их состояние. Она назначила себя их капелланом и учительницей, ибо в то время у них не было ни того, ни другого; она читала им из Священного Писания и учила их читать и писать. Она отдавала целый день в неделю для этой цели, помимо воскресений, а также другие интервалы свободного времени, «чувствуя», говорит она, «что благословение Божие было на ней». Она учила женщин вязать, шить и кроить; продажа изделий позволяла ей покупать другие материалы и продолжать начатое таким образом промышленное образование. Она также учила мужчин делать соломенные шляпы, мужские и мальчишеские кепки, серые хлопковые рубашки и даже лоскутное шитье — что угодно, чтобы удержать их от безделья и от поедания собственных мыслей. Из заработка заключенных таким образом она сформировала фонд, который она применяла к обеспечению их работой по их освобождению; таким образом, позволяя им снова начать жизнь честно и в то же время предоставляя ей, как она сама говорит, «преимущество наблюдения за их поведением».

Однако, уделяя слишком исключительное внимание этой тюремной работе, бизнес Сары Мартин по пошиву одежды пришел в упадок; и возник вопрос, должна ли она ради восстановления бизнеса приостановить свою тюремную работу. Но ее решение уже было принято. «Я подсчитала стоимость, — сказала она, — и мой ум был готов. Если, передавая истину другим, я подвергалась временной нужде, лишения, столь мгновенные для индивида, не допускали сравнения со следованием Господу, таким образом служа другим». Теперь она посвящала шесть или семь часов каждый день заключенным, превращая то, что в противном случае было бы сценой распутного безделья, в улей упорядоченной промышленности. Вновь принятые заключенные иногда были непокорными, но ее настойчивая мягкость в конечном итоге завоевала их уважение и сотрудничество. Люди, старые годами и преступлениями, дерзкие лондонские карманники, развращенные мальчики и распутные матросы, распутные женщины, контрабандисты, браконьеры и беспорядочная орда преступников, которые обычно заполняют тюрьму морского порта и уездного города, все подчинились благотворному влиянию этой доброй женщины; и под ее глазами их можно было увидеть, впервые в их жизни, пытающимися держать перо или освоить буквы в копеечном букваре. Она входила в их доверие — наблюдала, плакала, молилась и сочувствовала всем по очереди. Она укрепляла их добрые решения, подбадривала безнадежных и отчаявшихся и стремилась поставить всех и удержать всех на правильном пути исправления.

Более двадцати лет эта добрая и чистосердечная женщина следовала своим благородным путем, почти не встречая поддержки и не получая особой помощи; ее единственным средством к существованию был годовой доход в десять или двенадцать фунтов, оставленный бабушкой, к которому добавлялись небольшие заработки от шитья. В течение последних двух лет ее служения мировые судьи Ярмута, зная, что ее добровольные труды избавляют их от расходов на школьного учителя и капеллана [которых они по закону были обязаны назначить], предложили ей годовое жалованье в 12 фунтов стерлингов; однако они сделали это в столь бестактной форме, что глубоко ранили ее чувствительную натуру. Она не желала становиться наемным служащим корпорации и менять на деньги те услуги, которые всегда были для нее делом любви. Но тюремный комитет грубо уведомил ее, что «если она хочет посещать тюрьму, то должна подчиниться их условиям, в противном случае ей будет отказано в доступе». Поэтому в течение двух лет она получала жалованье в 12 фунтов в год — признание со стороны ярмутской корпорации ее заслуг в качестве тюремного капеллана и учительницы! Однако теперь она стала старой и немощной, а нездоровая атмосфера тюрьмы во многом способствовала тому, что она окончательно слегла. Лежа на смертном одре, она вновь обратилась к таланту, который изредка практиковала в минуты досуга — сочинению духовной поэзии. Как художественные произведения, они, возможно, и не вызывают восхищения, но никогда еще не было написано стихов, более искренних по духу или более исполненных христианской любви. Но ее собственная жизнь была более благородной поэмой, чем все, что она когда-либо написала — полной истинного мужества, упорства, милосердия и мудрости. Это был поистине комментарий к ее собственным словам:

«Высокое желание, чтобы другие были счастливы, / Отдает небесами».

ГЛАВА VI. — САМОКОНТРОЛЬ.

«Честь и выгода не всегда лежат в одном мешке». — ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ. «Управление самим собой — единственная истинная свобода для личности». — ФРЕДЕРИК ПЕРТЕС. «Именно в долготерпении, выносливости и снисходительности проявляется так много того, что есть доброго в мужчинах и женщинах». — АРТУР ХЕЛПС. «Воздержанность, доказательство / Против всех испытаний; суровое трудолюбие, / Постоянное, как движение дня; / Строгое самоотречение, распростертое вокруг него, с тенью, / Которую можно было бы счесть отталкивающей, если бы не процветали / И не радовались там все великодушные чувства; / Снисходительность, милосердие, поистине, и мысль, / И решимость, способная извлечь / Из лона простоты / Все, что рекомендуют ее святые обычаи». — ВОРДСВОРТ.

Самоконтроль — это лишь мужество в иной форме. Его почти можно считать первоосновой характера. Именно благодаря этому качеству Шекспир определяет человека как существо, «смотрящее вперед и назад». Оно составляет главное различие между человеком и простым животным; и, действительно, без него не может быть истинной мужественности.

Самоконтроль лежит в основе всех добродетелей. Пусть человек даст волю своим импульсам и страстям, и с этого момента он утрачивает свою нравственную свободу. Он несется по течению жизни и становится рабом своего сильнейшего желания в данный момент.

Чтобы быть нравственно свободным — чтобы быть чем-то большим, чем животное, — человек должен быть способен противостоять инстинктивным побуждениям, а это возможно только путем упражнения в самоконтроле. Таким образом, именно эта сила составляет реальное различие между физической и нравственной жизнью и формирует первичную основу индивидуального характера.

В Библии хвала воздается не сильному человеку, который «берет город», а более сильному, который «владеет своим духом». Этот более сильный человек — тот, кто посредством дисциплины осуществляет постоянный контроль над своими мыслями, речью и поступками. Девять десятых порочных желаний, которые разлагают общество и которые, будучи потакаемыми, перерастают в преступления, позорящие его, съежились бы до ничтожества перед лицом доблестной самодисциплины, самоуважения и самоконтроля. Благодаря бдительному упражнению в этих добродетелях чистота сердца и ума становится привычкой, а характер созидается в целомудрии, добродетели и воздержанности.

Лучшей опорой характера всегда будет привычка, которая, в зависимости от того, правильно или неправильно направлена воля, окажется либо благожелательным правителем, либо жестоким деспотом. Мы можем быть ее добровольными подданными, с одной стороны, или ее рабскими прислужниками — с другой. Она может помочь нам на пути к добру, а может поспешно увлечь нас на путь к погибели.

Привычка формируется тщательной тренировкой. И удивительно, как многого можно достичь с помощью систематической дисциплины и муштры. Посмотрите, например, как из самого неблагодарного материала — такого как уличные хулиганы или необтесанные деревенские парни, взятые от сохи, — твердая дисциплина и муштра способны извлечь неожиданные качества мужества, выносливости и самопожертвования; и как на поле битвы или даже в более тяжелых случаях морских опасностей — таких как пожар на «Саре Сэндс» или крушение «Биркенхеда» — такие люди, тщательно дисциплинированные, проявляют несомненные черты истинной храбрости и героизма!

Нравственная дисциплина и муштра не менее влиятельны в формировании характера. Без них не будет должной системы и порядка в регулировании жизни. От них зависит воспитание чувства самоуважения, развитие привычки к послушанию, развитие идеи долга. Самый уверенный в себе, самоуправляемый человек всегда находится под дисциплиной: и чем совершеннее дисциплина, тем выше будет его нравственное состояние. Он должен тренировать свои желания и держать их в подчинении высшим силам своей природы. Они должны повиноваться слову команды внутреннего наставника — совести, иначе они будут лишь рабами своих склонностей, игрушкой чувств и импульсов.

«В верховенстве самоконтроля, — говорит Герберт Спенсер, — заключается одно из совершенств идеального человека. Не быть импульсивным — не быть подгоняемым туда и сюда каждым желанием, которое по очереди берет верх, — но быть сдержанным, уравновешенным, управляемым совместным решением чувств, собранных на совет, перед которыми каждое действие должно быть полностью обсуждено и спокойно определено — вот что стремится произвести образование, по крайней мере, нравственное образование».

Первая школа нравственной дисциплины, и лучшая, как мы уже показали, — это дом; затем идет школа, а после нее — мир, великая школа практической жизни. Каждая из них является подготовительной для другой, и то, кем станет мужчина или женщина, по большей части зависит от того, что было до этого. Если они не пользовались преимуществом ни дома, ни школы, а были предоставлены сами себе, не обучены и не дисциплинированы, то горе им — горе обществу, частью которого они являются!

Лучше всего устроен тот дом, в котором дисциплина наиболее совершенна и в то же время наименее ощутима. Нравственная дисциплина действует с силой закона природы. Те, кто подчинен ей, отдаются ей бессознательно; и хотя она формирует и создает весь характер, пока жизнь не кристаллизуется в привычку, влияние, оказываемое таким образом, по большей части невидимо и почти не ощутимо.

Важность строгой домашней дисциплины любопытно иллюстрируется фактом, упомянутым в «Мемуарах» миссис Шиммельпеннинк, следующего содержания: одна дама, которая вместе со своим мужем осмотрела большинство психиатрических лечебниц Англии и континента, обнаружила, что наиболее многочисленный класс пациентов почти всегда состоял из тех, кто был единственным ребенком в семье и чья воля поэтому редко подавлялась или дисциплинировалась в раннем возрасте; в то время как те, кто был членом больших семей и был приучен к самодисциплине, гораздо реже становились жертвами этого недуга.

Хотя нравственный характер в значительной степени зависит от темперамента и физического здоровья, а также от домашнего и раннего воспитания и примера товарищей, в силах каждого индивида регулировать, сдерживать и дисциплинировать его посредством бдительного и упорного самоконтроля. Компетентный учитель сказал о склонностях и привычках, что они так же поддаются обучению, как латынь и греческий, в то время как они гораздо более важны для счастья.

Доктор Джонсон, хотя сам был конституционально склонен к меланхолии и страдал от нее, как немногие другие, с самых ранних лет, говорил, что «находится ли человек в хорошем или плохом настроении, во многом зависит от его воли». Мы можем приучить себя к привычке терпения и довольства, с одной стороны, или ворчливости и недовольства — с другой. Мы можем приучить себя преувеличивать мелкие беды и недооценивать великие благословения. Мы можем даже стать жертвой мелких несчастий, поддаваясь им. Таким образом, мы можем воспитать в себе счастливый нрав, так же как и болезненный. Действительно, привычка смотреть на вещи весело и думать о жизни с надеждой может быть взращена в нас, как и любая другая привычка. Не было преувеличением со стороны доктора Джонсона сказать, что привычка видеть лучшую сторону любого события стоит гораздо больше, чем тысяча фунтов в год.

Жизнь религиозного человека пронизана строгой самодисциплиной и самоограничением. Он должен быть трезв и бдителен, избегать зла и творить добро, ходить в духе, быть послушным до смерти, противостоять в день злой и, сделав все, устоять; бороться против духов злобы и против правителей тьмы века сего; быть укорененным и созидаемым в вере и не унывать в делании добра; ибо в свое время пожнет, если не ослабеет.

Деловой человек также должен подчиняться строгим правилам и системе. Бизнес, как и жизнь, управляется нравственным рычагом; успех в обоих случаях в немалой степени зависит от той регуляции темперамента и тщательной самодисциплины, которые дают мудрому человеку не только власть над собой, но и над другими. Снисходительность и самоконтроль сглаживают дорогу жизни и открывают многие пути, которые в противном случае остались бы закрытыми. То же самое делает и самоуважение: ибо как люди уважают себя, так обычно они будут уважать и личность других.

В политике так же, как и в бизнесе. Успех в этой сфере жизни достигается не столько талантом, сколько темпераментом, не столько гением, сколько характером. Если у человека нет самоконтроля, ему будет не хватать терпения, ему будет недоставать такта, и он не будет обладать ни силой управлять собой, ни способностью руководить другими. Когда качество, наиболее необходимое премьер-министру, стало предметом разговора в присутствии мистера Питта, один из ораторов сказал, что это «красноречие»; другой сказал, что это «знание»; а третий сказал, что это «труд». «Нет, — сказал Питт, — это терпение!». А терпение означает самоконтроль — качество, в котором он сам был превосходен. Его друг Джордж Роуз говорил о нем, что никогда не видел Питта в дурном настроении. Тем не менее, хотя терпение обычно считается «медленной» добродетелью, Питт сочетал его с самой необычайной готовностью, энергией и быстротой мысли, а также действия.

Именно благодаря терпению и самоконтролю совершенствуется истинно героический характер. Это были одни из самых заметных черт великого Хэмпдена, чьи благородные качества великодушно признавали даже его политические враги. Так, Кларендон описывал его как человека редкого темперамента и скромности, естественно веселого и жизнерадостного, и, прежде всего, обладающего исключительной любезностью. Он был добр и бесстрашен, но при этом кроток, безупречен в общении, и сердце его пылало любовью ко всем людям. Он не был многословен, но, будучи человеком безупречного характера, каждое его слово имело вес. «Никто никогда не имел большей власти над самим собой... Он был очень умерен в еде и был верховным правителем над всеми своими страстями и привязанностями; и благодаря этому он имел большую власть над другими людьми». Сэр Филип Уорвик, другой его политический оппонент, попутно описывает его огромное влияние в ходе определенных дебатов: «Мы бы вцепились друг другу в волосы и обнажили мечи, чтобы пронзить друг друга, если бы проницательность и великое спокойствие мистера Хэмпдена короткой речью не предотвратили это и не побудили нас отложить наш гневный спор до следующего утра».

Сильный темперамент не обязательно является плохим темпераментом. Но чем сильнее темперамент, тем больше потребность в самодисциплине и самоконтроле. Доктор Джонсон говорит, что люди становятся лучше по мере того, как они стареют, и совершенствуются с опытом; но это зависит от широты, глубины и великодушия их натуры. Людей губят не столько их ошибки, сколько то, как они ведут себя после того, как ошибки были совершены. Мудрые извлекут пользу из страданий, которые они причиняют, и будут избегать их в будущем; но есть те, на кого опыт не оказывает никакого облагораживающего влияния и кто со временем становится лишь ограниченнее, ожесточеннее и порочнее.

То, что называют сильным темпераментом у молодого человека, часто указывает на большое количество незрелой энергии, которая израсходуется на полезную работу, если путь к ней будет открыт. Говорят, что Стивен Жерар, француз, сделавший удивительно успешную карьеру в Соединенных Штатах, когда слышал о клерке с сильным темпераментом, охотно брал его на работу и заставлял работать в отдельной комнате; Жерар придерживался мнения, что такие люди — лучшие работники и что их энергия израсходуется на работу, если их оградить от искушения ссориться.

Сильный темперамент может означать лишь сильную и возбудимую волю. Неконтролируемый, он проявляется в приступах страсти; но контролируемый и удерживаемый в подчинении — подобно пару, сжатому внутри организованного механизма паровой машины, использование которого регулируется и контролируется золотниками, регуляторами и рычагами, — он может стать источником энергичной силы и полезности. Следовательно, некоторые из величайших личностей в истории были людьми с сильным темпераментом, но с такой же сильной решимостью держать свою движущую силу под строгим регулированием и контролем.

Знаменитый граф Страффорд был крайне вспыльчивого и страстного нрава и вел великую борьбу с самим собой в своих попытках обуздать свой темперамент. Ссылаясь на совет одного из своих друзей, старого секретаря Кука, который был достаточно честен, чтобы указать ему на его слабость и предостеречь от потакания ей, он писал: «Вы дали мне хороший урок быть терпеливым; и, действительно, мои годы и природные склонности дают мне жара более чем достаточно, который, однако, я надеюсь, больше опыта охладит, а бдительность над собой со временем полностью преодолеет; в то же время, по крайней мере, это будет выглядеть более простительно, потому что мое рвение всегда будет направлено на честь, справедливость и выгоду моего господина; и не всегда гнев, а неправильное его применение является пороком, столь достойным порицания и приносящим вред тем, кто дает ему волю».

Кромвель также описывается как человек с капризным и неистовым нравом в юности — сварливый, неуправляемый и непокорный — с огромным количеством юношеской энергии, которая выплескивалась в разнообразных юношеских проказах. Он даже приобрел репутацию гуляки в своем родном городе и, казалось, быстро катился по наклонной плоскости, когда религия в одной из своих самых строгих форм овладела его сильной натурой и подчинила ее железной дисциплине кальвинизма. Таким образом, его темперамент получил совершенно новое направление, которое пробило себе выход в общественную жизнь и со временем стало доминирующим влиянием в Англии на период почти в двадцать лет.

Героические принцы Оранского дома все отличались одними и теми же качествами самоконтроля, самоотречения и решимости в достижении цели. Вильгельм Молчаливый был так назван не потому, что был молчаливым человеком — ибо он был красноречивым и сильным оратором там, где требовалось красноречие, — а потому, что был человеком, который мог держать язык за зубами, когда было мудро не говорить, и потому, что он тщательно хранил свои собственные тайны, когда их разглашение могло быть опасным для свобод его страны. Он был настолько кроток и примирителен в своих манерах, что враги даже называли его робким и малодушным. И все же, когда приходило время действовать, его мужество было героическим, а решимость — непоколебимой. «Скала в океане, — говорит мистер Мотли, историк Нидерландов, — спокойная среди бушующих волн, была излюбленной эмблемой, с помощью которой его друзья выражали свое чувство его твердости».

Мистер Мотли сравнивает Вильгельма Молчаливого с Вашингтоном, на которого он во многих отношениях был похож. Американец, подобно голландскому патриоту, предстает в истории как само олицетворение достоинства, храбрости, чистоты и личного совершенства. Его власть над своими чувствами, даже в моменты великих трудностей и опасностей, была такова, что создавала впечатление у тех, кто не знал его близко, что он был человеком врожденного спокойствия и почти бесстрастности нрава. И все же Вашингтон по натуре был пылким и порывистым; его мягкость, кротость, вежливость и внимание к другим были результатом жесткого самоконтроля и неустанной самодисциплины, которые он усердно практиковал даже с юности. Его биограф говорит о нем, что «его темперамент был пылким, страсти сильными, и среди множества сцен искушения и возбуждения, через которые он прошел, его постоянным усилием и окончательным триумфом было сдерживать одно и подчинять другое». И далее: «Его страсти были сильными, и иногда они прорывались с неистовством, но он обладал силой подавлять их в одно мгновение. Возможно, самоконтроль был самой примечательной чертой его характера. Это было отчасти следствием дисциплины; однако он, по-видимому, от природы обладал этой силой в степени, которая была отказана другим людям».

Природный темперамент герцога Веллингтона, как и у Наполеона, был крайне раздражительным; и только благодаря бдительному самоконтролю он был способен сдерживать его. Он учился спокойствию и хладнокровию посреди опасности, как любой индейский вождь. При Ватерлоо и в других местах он отдавал приказы в самые критические моменты без малейшего возбуждения и тоном голоса, почти более сдержанным, чем обычно.

Поэт Вордсворт в детстве был «жесткого, угрюмого и неистового нрава», а также «упрямым и настойчивым в неповиновении наказаниям». Когда жизненный опыт дисциплинировал его темперамент, он научился проявлять больший самоконтроль; но в то же время качества, которые отличали его в детстве, впоследствии оказались полезными, позволив ему противостоять критике своих врагов. Ничто не было более заметным, чем самоуважение и решимость Вордсворта, а также его осознание собственной силы во все периоды его истории.

Генри Мартин, миссионер, был еще одним примером человека, у которого сила темперамента была лишь сдерживаемой, незрелой энергией. В детстве он был нетерпеливым, раздражительным и упрямым; но постоянной борьбой со своей склонностью к своенравию он постепенно обрел необходимую силу, чтобы полностью преодолеть ее и приобрести то, к чему так сильно стремился — дар терпения.

Человек может быть слаб в организации, но, будучи наделенным счастливым темпераментом, его душа может быть великой, активной, благородной и властной. Профессор Тиндаль дал нам прекрасную картину характера Фарадея и его самоотверженных трудов на благо науки — представив его как человека сильной, оригинальной и даже пламенной натуры, и в то же время чрезвычайно нежного и чувствительного. «Под его сладостью и кротостью, — говорит он, — был жар вулкана. Он был человеком возбудимой и пламенной натуры; но благодаря высокой самодисциплине он превратил огонь в центральное свечение и движущую силу жизни, вместо того чтобы позволить ему растрачиваться в бесполезной страсти».

В характере Фарадея была одна прекрасная черта, достойная внимания — тесно связанная с самоконтролем: это было его самоотречение. Посвятив себя аналитической химии, он мог бы быстро сколотить большое состояние; но он благородно сопротивлялся искушению и предпочел следовать по пути чистой науки. «Принимая во внимание продолжительность его жизни, — говорит мистер Тиндаль, — этот сын кузнеца и ученик переплетчика должен был выбирать между состоянием в 150 000 фунтов стерлингов с одной стороны и его наукой без приданого с другой. Он выбрал последнее и умер бедным человеком. Но ему выпала слава высоко держать среди наций научное имя Англии в течение сорока лет».

Возьмем подобный пример самоотречения француза. Историк Анкетиль был одним из немногих литераторов во Франции, которые отказались склониться перед наполеоновским ярмом. Он погрузился в великую нищету, живя на хлебе с молоком и ограничивая свои расходы всего тремя су в день. «У меня все еще осталось два су в день, — говорил он, — для завоевателя Маренго и Аустерлица». «Но если вы заболеете, — сказал ему друг, — вам понадобится помощь пенсии. Почему бы не делать так, как делают другие? Оказывайте знаки внимания Императору — вы нуждаетесь в нем, чтобы жить». «Я не нуждаюсь в нем, чтобы умереть», — был ответ историка. Но Анкетиль не умер от нищеты; он дожил до девяноста четырех лет, сказав другу накануне своей смерти: «Приди, посмотри на человека, который умирает, все еще полный жизни!»

Сэр Джеймс Аутрам проявил ту же черту благородного самоотречения, хотя и в совершенно иной сфере жизни. Подобно великому королю Артуру, он был решительно человеком, который «воздерживался от собственной выгоды». На протяжении всей своей карьеры он характеризовался своим благородным бескорыстием. Хотя он мог лично не одобрять политику, которую ему иногда приказывали проводить, он ни разу не дрогнул на пути долга. Так, он не одобрял политику вторжения в Синд; тем не менее, его заслуги на протяжении всей кампании были признаны генералом сэром Ч. Нэпиром как самые блестящие. Но когда война закончилась и богатая добыча Синда лежала у ног завоевателя, Аутрам сказал: «Я не одобряю политику этой войны — я не приму никакой доли призовых денег!»

Не менее заметным было его великодушное самоотречение, когда его отправили с сильным отрядом на помощь Хавелоку, пробивавшемуся к Лакхнау. Как старший офицер, он имел право взять на себя главное командование; но, признавая то, что уже сделал Хавелок, с редким бескорыстием он оставил своему младшему офицеру славу завершения кампании, предложив служить под его началом в качестве добровольца. «С такой репутацией, — сказал лорд Клайд, — какую завоевал себе генерал-майор Аутрам, он может позволить себе разделить славу и честь с другими. Но это не уменьшает ценности жертвы, которую он принес с такой бескорыстной щедростью».

Если человек хочет пройти через жизнь достойно и мирно, он обязательно должен научиться практиковать самоотречение как в малом, так и в великом. Люди должны как нести бремя, так и проявлять терпение. Темперамент должен быть подчинен суждению; а маленькие демоны дурного настроения, раздражительности и сарказма — решительно держаться на расстоянии. Если они однажды найдут вход в разум, они очень склонны возвращаться и устанавливать там постоянное место жительства.

Для личного счастья необходимо осуществлять контроль над своими словами, так же как и над поступками: ибо есть слова, которые ранят даже сильнее, чем удары; и люди могут «говорить кинжалами», хотя и не используют их. «UN COUP DE LANGUE, — гласит французская пословица, — EST PIRE QU'UN COUP DE LANCE» (Удар языком хуже удара копьем). Как трудно иногда удержаться от того, чтобы не произнести язвительную реплику, которая вертится на языке и которая, если ее произнести, могла бы повергнуть противника в замешательство! «Храни нас Небо, — говорит мисс Бремер в своей книге «Дом», — от разрушительной силы слов! Есть слова, которые разрывают сердца сильнее, чем острые мечи; есть слова, острие которых жалит сердце на протяжении всей жизни».

Таким образом, характер проявляется в самоконтроле речи не меньше, чем в чем-либо другом. Мудрый и терпеливый человек сдержит свое желание сказать острое или резкое слово за счет чувств другого; в то время как глупец выпаливает то, что думает, и пожертвует своим другом, лишь бы пошутить. «Уста мудрого, — сказал Соломон, — в его сердце; сердце глупого — в его устах».

Существуют, однако, люди, которые вовсе не глупцы, но которые опрометчивы в своем языке, как и в своих действиях, из-за недостатка терпения и самосдерживания. Импульсивный гений, одаренный быстрой мыслью и острой речью — возможно, увлеченный аплодисментами момента, — выпускает язвительную фразу, которая может вернуться к нему с бесконечным ущербом для него самого. Можно назвать даже государственных деятелей, которые потерпели неудачу из-за своей неспособности противостоять искушению сказать умные и злобные вещи за счет своего противника. «Оборот фразы, — говорит Бентам, — решил судьбу многих дружеских отношений и, насколько нам известно, судьбу многих королевств». Поэтому, когда возникает искушение написать умную, но резкую вещь, хотя сдержаться может быть трудно, всегда лучше оставить ее в чернильнице. «Гусиное перо, — гласит испанская пословица, — часто ранит сильнее, чем когти льва».

Карлейль говорит, рассуждая об Оливере Кромвеле: «Тот, кто не может при этом держать свой ум при себе, не может совершить ничего сколько-нибудь значительного». Об одном из величайших врагов Вильгельма Молчаливого говорили, что никто никогда не слышал от него высокомерного или неосторожного слова. Подобно ему, Вашингтон был сама осторожность в использовании речи, никогда не пользуясь преимуществом противника и не ища мимолетного триумфа в дебатах. И говорят, что в конечном итоге мир приходит к поддержке мудрого человека, который знает, когда и как промолчать.

Мы слышали, как люди с большим опытом говорили, что часто сожалели о сказанном, но ни разу не сожалели о том, что промолчали. «Молчи, — говорит Пифагор, — или скажи что-то лучшее, чем молчание». «Говори уместно, — говорит Джордж Герберт, — или мудро молчи». Святой Франциск Сальский, которого Ли Хант назвал «джентльменом-святым», сказал: «Лучше промолчать, чем говорить правду с дурным настроением, и тем самым испортить отличное блюдо, полив его плохим соусом». Другой француз, Лакордер, характерно ставит речь на первое место, а молчание — на второе. «После речи, — говорит он, — молчание — величайшая сила в мире». И все же слово, сказанное вовремя, как оно может быть мощно! Как гласит старая валлийская пословица: «Золотой язык во рту благословенного».

Рассказывают, как замечательный пример самоконтроля со стороны Де Леона, выдающегося испанского поэта XVI века, который годами томился в застенках инквизиции без света и общения из-за того, что перевел часть Священного Писания на свой родной язык, что после освобождения и восстановления в должности профессора огромная толпа пришла на его первую лекцию, ожидая какого-то рассказа о его долгом заключении; но Де Леон был слишком мудр и слишком кроток, чтобы предаваться взаимным обвинениям. Он просто возобновил лекцию, которая пять лет назад была так печально прервана, с привычной формулой «HERI DICEBAMUS» (Вчера мы говорили) и сразу перешел к своей теме.

Существуют, конечно, времена и случаи, когда выражение негодования не только оправдано, но и необходимо. Мы обязаны негодовать на ложь, эгоизм и жестокость. Человек с истинными чувствами естественно вспыхивает при виде низости или подлости любого рода, даже в тех случаях, когда он не обязан высказываться. «Я не хотел бы иметь ничего общего, — сказал Пертес, — с человеком, который не может прийти в негодование. В мире больше хороших людей, чем плохих, и плохие берут верх только потому, что они смелее. Мы не можем не испытывать удовольствия от человека, который использует свои силы решительно; и мы часто принимаем его сторону только потому, что он их так использует. Без сомнения, я часто раскаивался в том, что говорил; но не реже я раскаивался в том, что хранил молчание».

Тот, кто любит правду, не может быть равнодушен к злу или неправоте. Если он чувствует горячо, он будет говорить горячо, от избытка сердца. Как написала одна благородная леди:

«Благородное сердце учит добродетельному презрению — / Презирать долг, который затянулся, / Презирать быть обязанным за благодеяния, / Презирать ложь, презирать совершение зла, / Презирать хранение обиды в памяти, / Презирать связывание свободнорожденного сердца, как раба».

Мы должны, однако, остерегаться нетерпеливого презрения. Лучшие люди склонны иметь свою нетерпеливую сторону; и часто именно тот темперамент, который делает людей искренними, делает их также нетерпимыми. «Из всех умственных даров, — говорит мисс Джулия Веджвуд, — самый редкий — это интеллектуальное терпение; и последний урок культуры — верить в трудности, которые невидимы для нас самих».

Лучшее средство от нетерпимости в характере — это рост мудрости и расширение жизненного опыта. Культивируемый здравый смысл обычно спасает людей от запутанностей, в которые склонна вовлекать их моральная нетерпеливость; здравый смысл состоит главным образом в том настрое ума, который позволяет его обладателю иметь дело с практическими делами жизни со справедливостью, рассудительностью, осмотрительностью и милосердием. Поэтому люди культуры и опыта неизменно оказываются наиболее снисходительными и терпимыми, в то время как невежественные и ограниченные люди оказываются наиболее неумолимыми и нетерпимыми. Люди широкой и великодушной натуры, соразмерно своей практической мудрости, склонны делать скидку на недостатки и невыгодное положение других — скидку на контролирующую силу обстоятельств в формировании характера и ограниченную силу сопротивления слабых и подверженных ошибкам натур искушению и заблуждению. «Я не вижу ошибки, — сказал Гете, — которую я также не мог бы совершить». Так мудрый и добрый человек воскликнул, когда увидел преступника, которого везли на волокуше в Тайберн: «Там едет Джонатан Брэдфорд — если бы не милость Божья!»

Жизнь всегда будет в значительной степени такой, какой мы сами ее делаем. Веселый человек делает мир веселым, угрюмый — угрюмым. Мы обычно находим лишь отражение собственного темперамента в нравах окружающих нас людей. Если мы сами сварливы, мы найдем их такими же; если мы неумолимы и немилосердны к ним, они будут такими же к нам. Человек, возвращавшийся недавно с вечеринки, пожаловался полицейскому на своем посту, что за ним следует какой-то подозрительный тип: оказалось, что это была лишь его собственная тень! И такова обычно человеческая жизнь для каждого из нас; по большей части это лишь отражение нас самих.

Если мы хотим быть в мире с другими и обеспечить их уважение, мы должны проявлять уважение к их личности. У каждого человека есть свои особенности манер и характера, так же как у него есть особенности формы и черт лица; и мы должны проявлять снисходительность в обращении с ними, как ожидаем, что они будут проявлять снисходительность в обращении с нами. Мы можем не осознавать своих собственных особенностей, но они тем не менее существуют. В Южной Америке есть деревня, где зобы так распространены, что отсутствие зоба считается уродством. Однажды группа англичан проезжала через это место, и собралась целая толпа, чтобы насмехаться над ними, крича: «Смотрите, смотрите на этих людей — у них НЕТ ЗОБОВ!»

Многие люди очень беспокоятся о том, что другие думают о них и их особенностях. Некоторые слишком склонны принимать недоброжелательную сторону и, судя по себе, предполагают худшее. Но очень часто бывает так, что немилосердие других, где оно действительно существует, — это лишь отражение нашего собственного недостатка милосердия и недостатка темперамента. Еще чаще случается, что беспокойство, которому мы себя подвергаем, имеет источник в нашем собственном воображении. И даже если окружающие нас люди думают о нас немилосердно, мы не поправим дело, раздражаясь против них. Мы можем тем самым лишь излишне подвергнуть себя их недоброжелательности или капризам. «Зло, которое выходит из наших уст, — говорит Герберт, — часто падает нам на грудь».

Великий и добрый философ Фарадей передал следующий совет, полный практической мудрости, результат богатого жизненного опыта, в письме к своему другу профессору Тиндалю: «Позвольте мне, как старому человеку, который к этому времени должен был извлечь пользу из опыта, сказать, что, когда я был моложе, я обнаружил, что часто неправильно истолковывал намерения людей и что они не имели в виду то, что я в то время предполагал; и далее, что, как общее правило, лучше быть немного тупым в восприятии там, где фразы, казалось, подразумевали обиду, и быстрым в восприятии, когда, напротив, они, казалось, подразумевали доброе чувство. Истинная правда никогда не перестает в конечном итоге проявиться; и противоборствующие стороны, если они неправы, скорее убеждаются, когда им отвечают снисходительно, чем когда их подавляют. Все, что я хочу сказать, это то, что лучше быть слепым к результатам партийности и быстрым в том, чтобы видеть добрую волю. Человек получает больше счастья в самом себе, стараясь следовать тому, что ведет к миру. Вы вряд ли можете себе представить, как часто я бывал горяч в частном порядке, когда мне возражали, как я думал, несправедливо и высокомерно, и все же я стремился и, надеюсь, преуспел в том, чтобы сдерживать ответы такого же рода. И я знаю, что никогда от этого не проигрывал».

Когда художник Барри был в Риме, он, по своему обыкновению, ввязывался в яростные ссоры с художниками и дилетантами по поводу живописи и торговли картинами, по поводу чего его друг и соотечественник Эдмунд Берк — всегда великодушный друг борющегося таланта — написал ему по-доброму и разумно: «Поверь мне, дорогой Барри, что оружие, которым нужно бороться с недоброжелательностью мира, и качества, которыми он должен быть примирен с нами, а мы — с ним, — это умеренность, кротость, немного снисходительности к другим и много недоверия к самим себе; это не качества низкого духа, как некоторые, возможно, могут подумать, а добродетели великого и благородного рода, и такие, которые возвышают нашу природу так же, как способствуют нашему покою и состоянию; ибо ничто не может быть столь недостойным хорошо устроенной души, как проводить жизнь в перебранках и тяжбах — в рычании и стычках со всеми вокруг нас. Мы должны быть в мире с нашим видом, если не ради них, то, по крайней мере, во многом ради самих себя».

Никто не знал ценности самоконтроля лучше, чем поэт Бернс, и никто не мог учить ему более красноречиво других; но когда дело доходило до практики, Бернс был слаб, как самый слабый. Он не мог отказать себе в удовольствии произнести резкий и умный сарказм за счет другого. Один из его биографов замечает о нем, что не было бы экстравагантной арифметикой сказать, что на каждые десять шуток он наживал себе сотню врагов. Но это было еще не все. Бедный Бернс не осуществлял никакого контроля над своими аппетитами, а свободно давал им волю:

«Так бездумные глупости повергли его / И запятнали его имя».

У него также не хватило самоотречения, чтобы удержаться от публикации сочинений, первоначально предназначенных для увеселения в кабаке, но которые продолжают тайно сеять скверну в умах молодежи. Действительно, несмотря на многие изысканные стихи этого писателя, не будет преувеличением утверждать, что его аморальные сочинения принесли гораздо больше вреда, чем его более чистые сочинения принесли пользы; и что было бы лучше, если бы все его сочинения были уничтожены и забыты, при условии, что его непристойные песни могли быть уничтожены вместе с ними.

Это замечание в равной степени относится к Беранже, которого называли «Бернсом Франции». Беранже обладал тем же ярким, острым гением; он имел ту же любовь к удовольствиям, ту же любовь к популярности; и в то же время, когда он льстил французскому тщеславию до предела, он также рисовал пороки, наиболее любимые его соотечественниками, пером мастера. Песни Беранже и «История» Тьера, вероятно, сделали больше, чем что-либо другое, для восстановления наполеоновской династии во Франции. Но это было небольшое зло по сравнению с моральным ущербом, который многие песни Беранже призваны произвести; ибо, свободно циркулируя во французских домах, они демонстрируют картины мерзости и порока, которых достаточно, чтобы развратить и погубить нацию.

Одно из лучших стихотворений Бернса, написанное на двадцать восьмом году жизни, озаглавлено «Эпитафия барда». Это описание, по предвосхищению, его собственной жизни. Вордсворт сказал о нем: «Здесь искреннее и торжественное признание; публичное заявление его собственной воли; исповедь одновременно благочестивая, поэтическая и человеческая; история в форме пророчества». Оно заканчивается этими строками: — «Читатель, внемли — летит ли твоя душа / В полетах фантазии за полюс, / Или в темноте роется в этой земной норе / В низких стремлениях; / Знай — благоразумный, осторожный самоконтроль / Есть корень мудрости».

Одним из пороков, перед которыми пал Бернс — и его можно назвать главным пороком, потому что он порождает так много других пороков, — было пьянство. Не то чтобы он был пьяницей, но потому, что он поддавался искушениям выпивки с ее унизительными ассоциациями и тем самым принижал и развращал всю свою натуру. Но бедный Бернс был не одинок; ибо, увы! из всех пороков необузданная тяга к выпивке была в его время, как остается и сейчас, самой распространенной, популярной, унизительной и разрушительной.

Если бы можно было представить существование тирана, который заставлял бы свой народ отдавать ему треть или более своих заработков и требовал бы от них в то же время потреблять товар, который должен огрублять и унижать их, разрушать мир и комфорт их семей и сеять в них семена болезней и преждевременной смерти — какие бы митинги протеста, какие бы чудовищные шествия были! Какие красноречивые речи и апострофы к духу свободы! — какие призывы против деспотизма, столь чудовищного и столь неестественного! И все же такой тиран действительно существует среди нас — тиран необузданного аппетита, которому никакая сила оружия, голосов или выборов не может противостоять, пока люди готовы быть его рабами.

Сила этого тирана может быть преодолена только моральными средствами — самодисциплиной, самоуважением и самоконтролем. Нет другого способа противостоять деспотизму аппетита в любой из его форм. Никакая реформа институтов, никакое расширение права голоса, никакая улучшенная форма правления, никакое количество школьного обучения не могут возвысить характер народа, который добровольно предается чувственным удовольствиям. Погоня за низменным удовольствием — это деградация истинного счастья; она подтачивает мораль, разрушает энергию и унижает мужественность и стойкость как отдельных людей, так и наций.

Мужество самоконтроля проявляется во многих отношениях, но ни в чем не более ясно, чем в честной жизни. Люди без добродетели самоотречения не только подчинены своим собственным эгоистичным желаниям, но они обычно находятся в рабстве у других, которые мыслят так же, как они сами. Что делают другие, то делают и они. Они должны жить в соответствии с искусственным стандартом своего класса, тратя деньги, как их соседи, не заботясь о последствиях, в то же время, когда все, возможно, стремятся к стилю жизни выше своих средств. Каждый увлекает за собой других, и у них не хватает морального мужества остановиться. Они не могут противостоять искушению жить на широкую ногу, хотя это может быть за счет других; и они постепенно становятся безрассудными в долгах, пока те не порабощают их. Во всем этом есть большое моральное трусость, малодушие и недостаток мужественной независимости характера.

Благомыслящий человек будет избегать казаться тем, кем он не является, или притворяться богаче, чем он есть на самом деле, или принимать стиль жизни, который его обстоятельства не оправдывают. У него хватит мужества жить честно по средствам, а не нечестно за счет средств других людей; ибо тот, кто влезает в долги, стремясь поддерживать стиль жизни выше своих доходов, по духу так же нечестен, как человек, который открыто лезет в ваш карман.

Многим это может показаться крайним взглядом, но он выдержит самую строгую проверку. Жизнь за счет других — это не только нечестность, но и неправда в действии, как ложь в слове. Пословица Джорджа Герберта о том, что «должники — лжецы», оправдана опытом. Шефтсбери где-то говорит, что беспокойное желание иметь что-то, чего у нас нет, и быть кем-то, кем мы не являемся, — это корень всей аморальности. Не следует полагаться на высказывание — очень опасное — Мирабо, что «LA PETITE MORALE ETAIT L'ENNEMIE DE LA GRANDE» (Малая мораль — враг великой). Напротив, строгое соблюдение даже мельчайших деталей морали — это основа всего мужественного и благородного характера.

Почтенный человек бережлив в своих средствах и платит по счетам честно. Он не стремится выдать себя за более богатого, чем он есть, или, влезая в долги, открыть счет с разорением. Как не беден тот человек, чьи средства малы, но чьи желания неконтролируемы, так богат тот человек, чьи средства более чем достаточны для его потребностей. Когда Сократ увидел огромное количество богатств, драгоценностей и мебели большой стоимости, которые с помпой проносили через Афины, он сказал: «Теперь я вижу, как много вещей, которые я НЕ желаю». «Я могу простить все, кроме эгоизма, — сказал Пертес. — Даже самые стесненные обстоятельства допускают величие в отношении «моего и твоего»; и никому, кроме самых бедных, не нужно наполнять свою повседневную жизнь мыслями о деньгах, если у них есть хотя бы благоразумие устроить свое хозяйство в пределах своих доходов».

Человек может быть равнодушен к деньгам из-за более высоких соображений, как это было с Фарадеем, который пожертвовал богатством ради занятий наукой; но если он хочет иметь те удовольствия, которые можно купить за деньги, он должен честно их зарабатывать, а не жить на заработки других, как это делают те, кто привычно влезает в долги, не имея средств их выплатить. Когда Магинна, вечно погрязшего в долгах, спросили, сколько он платит за вино, он ответил, что не знает, но полагает, что они «записывают что-то в книгу».

Эта «запись в книгу» стала погибелью для множества слабохарактерных людей, которые не могут устоять перед искушением брать в кредит вещи, не имея средств на их оплату в настоящий момент; и, вероятно, принесло бы большую общественную пользу, если бы закон, позволяющий кредиторам взыскивать долги, заключенные при определенных обстоятельствах, был полностью отменен. Но в конкурентной борьбе за торговлю всячески поощряется влезание в долги, при этом кредитор полагается на закон, который поможет ему в крайнем случае. Когда Сидней Смит однажды переехал в новый район, в местных газетах было объявлено, что он человек с высокими связями, и его со всех сторон осаждали просьбами о «заказах». Но он быстро развеял иллюзии своих новых соседей. «Мы вовсе не важные персоны, — сказал он, — мы просто обычные честные люди — люди, которые платят свои долги».

Хэзлитт, который был совершенно честным, хотя и довольно нерасчетливым человеком, говорит о двух типах людей, не очень отличающихся друг от друга: о тех, кто не может удержать в руках собственные деньги, и о тех, кто не может удержать руки от чужих. Первые вечно нуждаются в деньгах, ибо разбрасываются ими на любой предмет, который первым попадается на глаза, словно желая избавиться от них; вторые же проматывают то, что имеют сами, и являются постоянными должниками у всех, кто готов им одолжить; и их талант к заимствованию в конечном итоге обычно приводит их к краху.

Шеридан был одним из таких выдающихся несчастливцев. Он был импульсивен и неосторожен в своих расходах, занимая деньги и влезая в долги у всех, кто готов был ему довериться. Когда он баллотировался в Вестминстер, его непопулярность проистекала главным образом из его всеобщей задолженности. «Множество бедных людей, — пишет лорд Палмерстон в одном из своих писем, — толпились вокруг избирательных подмостков, требуя оплаты по счетам, которые он им задолжал». Посреди всех своих трудностей Шеридан оставался таким же беззаботным, как и прежде, и отпускал немало удачных шуток за счет своих кредиторов. Лорд Палмерстон лично присутствовал на обеде, устроенном Шериданом, на котором судебные приставы, вступившие во владение имуществом, были наряжены и прислуживали в качестве официантов.

И все же, какой бы распущенной ни была мораль Шеридана в отношении его частных кредиторов, он был честен, когда дело касалось государственных денег. Однажды за обедом, на котором присутствовал лорд Байрон, было сделано замечание о стойкости вигов в сопротивлении получению должностей и приверженности своим принципам, на что Шеридан резко повернулся и сказал: «Сэр, легко лорду такому-то, или графу такому-то, или маркизу такому-то, имеющим тысячи и тысячи в год, часть из которых получена или унаследована в виде синекур или приобретений из государственных денег, хвастаться своим патриотизмом и держаться в стороне от искушения; но они не знают, от какого искушения держались в стороне те, кто обладал равной гордостью, по меньшей мере равными талантами и не меньшими страстями, и, тем не менее, не знали в течение всей своей жизни, что значит иметь хоть шиллинг собственного заработка». И лорд Байрон добавляет, что, говоря это, Шеридан плакал.

Уровень общественной морали в денежных вопросах был в те времена очень низким. Политическое казнокрадство не считалось постыдным; и главы партий без колебаний обеспечивали поддержку своих последователей свободным использованием государственных денег. Они были щедры, но за чужой счет — подобно тому великому местному магнату, который,

«Из своей великой щедрости, Построил мост за счет графства».

Когда лорд Корнуоллис был назначен лорд-лейтенантом Ирландии, он настоятельно предложил полковнику Нейпиру, отцу Нейпиров, должность контролера армейских счетов. «Мне нужен, — сказал его светлость, — ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК, и это единственное, что мне удалось вырвать у гарпий, окружающих меня».

Говорят, что лорд Чатем был первым, кто подал пример пренебрежения к управлению путем мелкого воровства; и его великий сын был столь же честен в своем управлении. В то время как миллионы денег проходили через руки Питта, он сам никогда не был никем иным, как бедняком; и умер он бедным. Из всех его злобных клеветников никто никогда не осмеливался поставить под сомнение его честность.

В прежние времена доходы от должностей были порой огромными. Когда Одли, знаменитого торговца аннуитетами шестнадцатого века, спросили о стоимости должности, которую он приобрел в Суде опеки, он ответил: «Несколько тысяч для того, кто желает немедленно отправиться на небеса; вдвое больше для того, кто не прочь побывать в чистилище; и никто не знает сколько для того, кто не боится дьявола».

Сэр Вальтер Скотт был человеком, честным до глубины души, и его напряженные и решительные усилия по выплате своих долгов, или, вернее, долгов фирмы, в дела которой он оказался вовлечен, всегда казались нам одним из самых величественных событий в биографии. Когда его издатель и печатник разорились, казалось, что крах смотрит ему прямо в лицо. Не было недостатка в сочувствии к нему в его великом несчастье, и друзья выступили вперед, предлагая собрать достаточно денег, чтобы позволить ему договориться с кредиторами. «Нет! — сказал он гордо, — эта правая рука все отработает!» «Если мы потеряем все остальное, — писал он другу, — мы, по крайней мере, сохраним нашу честь незапятнанной». В то время как его здоровье уже подрывалось переутомлением, он продолжал «писать как тигр», как он сам выразился, пока не стал больше не в силах держать перо; и хотя он заплатил за свои высшие усилия своей жизнью, он тем не менее спас свою честь и свое самоуважение.

Всем известно, как Скотт выпустил «Вудсток», «Жизнь Наполеона» (которую он считал своей погибелью), статьи для «Квортерли», «Хроники Канонгейта», «Прозаические сборники» и «Сказки дедушки» — все это было написано посреди боли, скорби и разорения. Доходы от этих различных произведений пошли его кредиторам. «Я не мог бы спать спокойно, — писал он, — как могу теперь, под приятным впечатлением от получения благодарности моих кредиторов и сознательного чувства выполнения своего долга как человека чести и порядочности. Я вижу перед собой долгий, утомительный и темный путь, но он ведет к незапятнанной репутации. Если я умру в боронах, как весьма вероятно, я умру с честью. Если я выполню свою задачу, я получу благодарность всех причастных и одобрение собственной совести».

А затем последовали новые статьи, мемуары и даже проповеди — «Пертская красавица», полностью переработанное издание его романов, «Анна Гейерштейнская» и новые «Сказки дедушки» — пока он внезапно не был сражен параличом. Но как только он обрел достаточную силу, чтобы держать перо, мы снова находим его за письменным столом пишущим «Письма о демонологии и колдовстве», том по истории Шотландии для «Циклопедии Ларднера» и четвертую серию «Сказок дедушки» по истории Франции. Напрасно врачи советовали ему бросить работу; он не поддавался уговорам. «Что касается требования не работать, — сказал он доктору Аберкромби, — Молли могла бы с таким же успехом поставить чайник на огонь и сказать: «Ну, чайник, не кипи»; на что он добавил: «Если бы я бездельничал, я бы сошел с ума!»

Благодаря доходам, полученным от этих колоссальных усилий, Скотт видел, как его долги быстро сокращаются, и надеялся, что через несколько лет работы он снова станет свободным человеком. Но этому не суждено было сбыться. Он продолжал выпускать такие произведения, как «Граф Роберт Парижский», с заметно ослабевшим мастерством, пока не был повержен новым и более тяжелым приступом паралича. Он чувствовал теперь, что плуг приближается к концу борозды; его физические силы иссякли; он был «не совсем в себе во всем», и все же его мужество и упорство никогда не покидали его. «Я страдал ужасно, — писал он в своем дневнике, — хотя скорее телом, чем духом, и часто желаю, чтобы я мог лечь и уснуть, не просыпаясь. Но Я БУДУ БИТЬСЯ ДО КОНЦА, ЕСЛИ СМОГУ». Он снова оправился настолько, что смог написать «Замок опасный», хотя ловкость руки мастера уже исчезла. А затем была его последняя поездка в Италию в поисках отдыха и здоровья, во время которой, находясь в Неаполе, вопреки всем предостережениям, он каждое утро уделял несколько часов сочинению нового романа, который, однако, не увидел свет.

Скотт вернулся в Абботсфорд, чтобы умереть. «Я много видел, — сказал он по возвращении, — но ничего подобного моему собственному дому — дайте мне еще один круг». Одно из последних слов, произнесенных им в один из моментов просветления, было достойно его. «Я был, — сказал он, — пожалуй, самым плодовитым автором своего времени, и мне ПРИЯТНО думать, что я не пытался поколебать ничью веру, развратить ничьи принципы, и что я не написал ничего такого, что на смертном одре я хотел бы вычеркнуть». Его последним наставлением зятю было: «Локхарт, у меня может быть лишь минута, чтобы поговорить с тобой. Дорогой мой, будь добродетельным — будь религиозным — будь хорошим человеком. Ничто другое не принесет тебе утешения, когда придет время лечь здесь».

Самоотверженное поведение самого Локхарта было достойно его великого родственника. «Жизнь Скотта», которую он впоследствии написал, заняла у него несколько лет и была удивительно успешной работой. Однако он сам не получил от нее никакой денежной выгоды, передав всю прибыль от этого предприятия кредиторам сэра Вальтера в уплату долгов, за которые он не нес никакой ответственности, движимый исключительно духом чести и уважением к памяти прославленного покойного.

ГЛАВА VII. — ДОЛГ — ПРАВДИВОСТЬ.

«Я спал и видел сон, что жизнь — это Красота; я проснулся и обнаружил, что жизнь — это Долг». «Долг! Удивительная мысль, которая действует не через нежные внушения, лесть или какие-либо угрозы, а просто воздвигая свой обнаженный закон в душе и тем самым всегда вымогая для себя почтение, если не всегда послушание; перед которым все аппетиты безмолвны, как бы тайно они ни бунтовали» — КАНТ. «Как счастлив тот, кто рожден и обучен не служить чужой воле! Чьи доспехи — его честная мысль, а простая правда — его величайшее мастерство! Чьи страсти не являются его господами, чья душа всегда готова к смерти; не связанный с миром заботой о славе общественной или людской молве. Этот человек свободен от рабских оков, от надежды возвыситься или страха пасть: господин самого себя, хотя и не земли; и, не имея ничего, обладает всем» — УОТТОН. «Его «нет» было «нет» без возврата; его «да» было «да» и всесильно; он давал свое «да» с осторожным вниманием, его мысли и слова были в согласии; его слово — его обязательство и печать». НАДПИСЬ НА МОГИЛЕ БАРОНА ШТЕЙНА.

ДОЛГ — это то, что причитается, и должно быть выплачено каждым человеком, который хочет избежать нынешнего недоверия и окончательного морального банкротства. Это обязательство — долг, который может быть исполнен только добровольным усилием и решительными действиями в делах жизни.

Долг охватывает все существование человека. Он начинается в доме, где существует долг, который дети должны своим родителям, с одной стороны, и долг, который родители должны своим детям, с другой. Точно так же существуют соответствующие обязанности мужей и жен, хозяев и слуг; в то время как вне дома существуют обязанности, которые мужчины и женщины должны друг другу как друзья и соседи, как работодатели и наемные работники, как правители и управляемые.

«Итак, отдавайте, — говорит святой Павел, — всем должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь. Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон».

Таким образом, долг окружает всю жизнь, от нашего входа в нее до нашего выхода из нее — долг перед высшими, долг перед низшими и долг перед равными — долг перед человеком и долг перед Богом. Везде, где есть власть использовать или направлять, есть и долг. Ибо мы лишь управители, назначенные использовать средства, вверенные нам для нашего собственного блага и блага других.

Постоянное чувство долга — это венец характера. Это поддерживающий закон человека в его высших проявлениях. Без него личность шатается и падает перед первым же порывом невзгод или искушения; тогда как, вдохновленный им, слабейший становится сильным и полным мужества. «Долг, — говорит миссис Джеймсон, — это цемент, который связывает все нравственное здание воедино; без которого всякая сила, доброта, интеллект, истина, счастье, сама любовь не могут иметь постоянства; но вся ткань существования рушится из-под нас и оставляет нас в конце концов сидящими посреди руин, изумленными собственной опустошенностью».

Долг основан на чувстве справедливости — справедливости, вдохновленной любовью, которая является самой совершенной формой доброты. Долг — это не чувство, а принцип, пронизывающий жизнь: и он проявляется в поведении и в поступках, которые в основном определяются совестью и свободой воли человека.

Голос совести говорит в исполненном долге; и без его регулирующего и контролирующего влияния самый яркий и великий интеллект может быть лишь светом, который ведет к заблуждению. Совесть ставит человека на ноги, в то время как его воля удерживает его в вертикальном положении. Совесть — это нравственный правитель сердца — правитель правильного действия, правильной мысли, правильной веры, правильной жизни — и только благодаря ее доминирующему влиянию благородный и честный характер может быть полностью развит.

Совесть, однако, может говорить сколь угодно громко, но без энергичной воли она может говорить впустую. Воля свободна выбирать между правильным курсом и неправильным, но выбор — ничто, если за ним не следует немедленное и решительное действие. Если чувство долга сильно, а курс действий ясен, мужественная воля, поддерживаемая совестью, позволяет человеку смело следовать своим курсом и достигать своих целей перед лицом всех препятствий и трудностей. И если результатом станет неудача, останется по крайней мере то удовлетворение, что это было во имя долга.

«Будь и оставайся бедным, молодой человек, — говорил Гейнзельман, — в то время как другие вокруг тебя богатеют путем мошенничества и нелояльности; будь без должности и власти, в то время как другие выпрашивают себе путь наверх; терпи боль разочарованных надежд, в то время как другие добиваются исполнения своих путем лести; откажись от любезного рукопожатия, ради которого другие пресмыкаются и ползают. Окутайся своей собственной добродетелью и ищи друга и свой хлеб насущный. Если ты в своем собственном деле поседел с незапятнанной честью, благослови Бога и умри!»

Люди, вдохновленные высокими принципами, часто вынуждены жертвовать всем, что они ценят и любят, чтобы не преступить свой долг. Старая английская идея этой возвышенной преданности долгу была выражена поэтом-роялистом своей возлюбленной, когда он брался за оружие ради своего суверена:

«Я мог бы любить тебя, дорогая, так сильно, Если бы не любил честь больше».

А Серторий сказал: «Человек, обладающий хоть каким-то достоинством характера, должен побеждать с честью и не использовать никаких низких средств, даже чтобы спасти свою жизнь». Так и святой Павел, вдохновленный долгом и верой, объявил себя не только «готовым быть связанным, но и умереть в Иерусалиме».

Когда маркиза Пескару итальянские князья умоляли дезертировать из испанского лагеря, которому он был обязан честью, его благородная жена Виттория Колонна напомнила ему о его долге. Она писала ему: «Помни о своей чести, которая возвышает тебя над судьбой и над королями; только ею, а не блеском титулов, приобретается слава — та слава, которую будет твоим счастьем и гордостью передать незапятнанной своим потомкам». Таков был достойный взгляд, который она имела на честь своего мужа; и когда он пал при Павии, хотя она была молода и красива и к ней обращались многие поклонники, она предалась уединению, чтобы оплакивать потерю мужа и прославлять его подвиги.

Жить по-настоящему — значит действовать энергично. Жизнь — это битва, которую нужно вести доблестно. Вдохновленный высоким и благородным решением, человек должен стоять на своем посту и умереть там, если потребуется. Подобно старому датскому герою, его решимость должна заключаться в том, чтобы «дерзать благородно, желать сильно и никогда не колебаться на пути долга». Сила воли, великая или малая, которую дал нам Бог, — это Божественный дар; и мы не должны ни позволять ей погибнуть из-за отсутствия использования, с одной стороны, ни осквернять ее, используя для низменных целей, с другой. Робертсон из Брайтона справедливо сказал, что истинное величие человека заключается не в стремлении к собственному удовольствию, славе или продвижению — «не в том, чтобы каждый спас свою жизнь, не в том, чтобы каждый искал своей славы, — а в том, чтобы каждый выполнял свой долг».

Что больше всего стоит на пути исполнения долга, так это нерешительность, слабость цели и нерешительность. С одной стороны — совесть и знание добра и зла; с другой — праздность, эгоизм, любовь к удовольствиям или страсть. Слабая и плохо дисциплинированная воля может некоторое время оставаться в подвешенном состоянии между этими влияниями; но в конце концов чаша весов склоняется в ту или иную сторону, в зависимости от того, призвана ли воля к действию или нет. Если позволить ей оставаться пассивной, возобладает низшее влияние эгоизма или страсти; и таким образом человеческое достоинство отрекается от себя, индивидуальность отвергается, характер деградирует, и человек позволяет себе стать лишь пассивным рабом своих чувств.

Таким образом, способность проявлять волю быстро, в послушании велениям совести, и тем самым сопротивляться импульсам низшей природы, имеет существенное значение в моральной дисциплине и абсолютно необходима для развития характера в его лучших формах. Приобретение привычки к добрым делам, сопротивление злым наклонностям, борьба с чувственными желаниями, преодоление врожденного эгоизма могут потребовать долгой и упорной дисциплины; но как только практика долга усвоена, она закрепляется в привычке и с тех пор становится сравнительно легкой.

Доблестный хороший человек — это тот, кто решительным упражнением своей свободной воли настолько дисциплинировал себя, что приобрел привычку к добродетели; так же как плохой человек — это тот, кто, позволяя своей свободной воле оставаться бездеятельной и давая волю своим желаниям и страстям, приобрел привычку к пороку, которым он в конце концов оказывается скован, словно железными цепями.

Человек может достичь силы цели только действием своей собственной свободной воли. Если он должен стоять прямо, это должно быть его собственными усилиями; ибо его нельзя поддерживать с помощью других. Он хозяин самого себя и своих действий. Он может избегать лжи и быть правдивым; он может избегать чувственности и быть воздержанным; он может отвернуться от совершения жестокого поступка и быть благожелательным и прощающим. Все это лежит в сфере индивидуальных усилий и входит в диапазон самодисциплины. И от самих людей зависит, будут ли они в этих отношениях свободными, чистыми и добрыми, с одной стороны, или порабощенными, нечистыми и несчастными, с другой.

Среди мудрых изречений Эпиктета мы находим следующее: «Мы не выбираем свои роли в жизни и не имеем ничего общего с этими ролями: наш простой долг ограничивается тем, чтобы играть их хорошо. Раб может быть таким же свободным, как консул; и свобода — главное из благ; она затмевает все остальные; рядом с ней все остальные незначительны; с ней все остальные не нужны; без нее никакие другие невозможны... Вы должны учить людей, что счастье не там, где в своем ослеплении и несчастье они его ищут. Оно не в силе, ибо Мирон и Офеллий не были счастливы; не в богатстве, ибо Крез не был счастлив; не во власти, ибо консулы не были счастливы; не во всем этом вместе, ибо Нерон, Сарданапал и Агамемнон вздыхали, плакали, рвали на себе волосы и были рабами обстоятельств и дураками видимости. Оно лежит в вас самих; в истинной свободе, в отсутствии или победе над всяким низким страхом; в совершенном самоуправлении; и в способности к довольству и миру, и ровном течении жизни посреди бедности, изгнания, болезни и самой долины смертной тени».

Чувство долга — это поддерживающая сила даже для мужественного человека. Оно держит его прямо и делает его сильным. Благородным было изречение Помпея, когда его друзья пытались отговорить его от отплытия в Рим во время шторма, говоря ему, что он делает это с большой опасностью для жизни: «Мне необходимо идти, — сказал он, — мне не необходимо жить». То, что он должен был сделать, он сделает перед лицом опасности и вопреки штормам.

Как и следовало ожидать от великого Вашингтона, главной движущей силой в его жизни был дух долга. Это был царственный и повелевающий элемент в его характере, который придавал ему единство, компактность и энергию. Когда он ясно видел свой долг перед собой, он выполнял его вопреки всему и с непоколебимой честностью. Он делал это не ради эффекта; он не думал о славе, или об известности и ее наградах; но о том, что нужно сделать правильно, и о лучшем способе это сделать.

И все же Вашингтон был самого скромного мнения о себе; и когда ему предложили главное командование американской патриотической армией, он колебался, принять ли его, пока на него не надавили. Признавая в Конгрессе честь, оказанную ему выбором на столь важную должность, от исполнения которой в значительной степени зависело будущее его страны, Вашингтон сказал: «Я прошу помнить, чтобы, если случится какое-нибудь неудачное событие, неблагоприятное для моей репутации, я в этот день заявляю с величайшей искренностью, что не считаю себя равным командованию, которым меня удостоили».

А в письме к своей жене, сообщая ей о своем назначении главнокомандующим, он писал: «Я приложил все усилия, чтобы избежать этого, не только из-за моего нежелания расставаться с тобой и семьей, но и из-за сознания того, что это доверие слишком велико для моих способностей; и что я получил бы больше настоящего счастья за один месяц с тобой дома, чем имею самую отдаленную перспективу найти за границей, если бы мое пребывание там длилось семь раз по семь лет. Но, поскольку это была своего рода судьба, которая бросила меня на эту службу, я буду надеяться, что мое взятие на себя этого дела предназначено для какой-то доброй цели. Было совершенно не в моих силах отказаться от назначения, не подвергая свой характер таким порицаниям, которые отразились бы бесчестием на мне самом и причинили боль моим друзьям. Это, я уверен, не могло и не должно было быть приятным для тебя и значительно умалило бы меня в моем собственном мнении».

Вашингтон следовал своим честным курсом через всю жизнь, сначала как главнокомандующий, а затем как президент, никогда не колеблясь на пути долга. Он не заботился о популярности, но придерживался своей цели, несмотря на добрую и злую молву, часто рискуя своей властью и влиянием. Так, однажды, когда обсуждалась ратификация договора, заключенного мистером Джеем с Великобританией, Вашингтона призывали отклонить его. Но его честь и честь его страны были поставлены на карту, и он отказался это сделать. Против договора поднялся большой шум, и некоторое время Вашингтон был настолько непопулярен, что, как говорят, его даже забросала камнями толпа. Но он, тем не менее, считал своим долгом ратифицировать договор; и он был выполнен, несмотря на петиции и протесты со всех сторон. «Хотя я чувствую, — сказал он в ответ протестующим, — самую живую благодарность за многие примеры одобрения со стороны моей страны, я не могу заслужить его иначе, как повинуясь велениям своей совести». Паролем Веллингтона, как и Вашингтона, был долг; и никто не мог быть более лояльным к нему, чем он. «В этой жизни мало или совсем нет ничего, — сказал он однажды, — ради чего стоит жить; но все мы можем идти прямо вперед и выполнять свой долг». Никто не признавал более радостно, чем он, долг послушания и добровольного служения; ибо если люди не могут служить верно, они не будут мудро управлять другими. Нет девиза, который подобает мудрому человеку лучше, чем ICH DIEN, «Я служу»; и «Они тоже служат, кто только стоит и ждет».

Когда герцогу сообщили о недовольстве одного офицера из-за того, что он был назначен на командование, уступающее тому, что он считал своими заслугами, он сказал: «В ходе моей военной карьеры я переходил от командования бригадой к командованию полком, и от командования армией к командованию бригадой или дивизией, как мне приказывали, и без всякого чувства обиды».

Во время командования союзной армией в Португалии поведение местного населения не казалось Веллингтону ни подобающим, ни исполненным долга. «У нас полно энтузиазма, — сказал он, — и полно криков «VIVA!». У нас везде иллюминации, патриотические песни и праздники. Но что нам нужно, так это чтобы каждый на своем месте верно выполнял свой долг и проявлял полное послушание законной власти».

Этот непреходящий идеал долга, казалось, был руководящим принципом характера Веллингтона. Он всегда был у него в мыслях и направлял все общественные действия его жизни. И он не преминул передаться тем, кто был под его началом, которые служили ему в том же духе. Когда он въехал в одно из своих пехотных каре при Ватерлоо, когда его уменьшившиеся ряды сомкнулись, чтобы принять атаку французской кавалерии, он сказал солдатам: «Стойте твердо, ребята; подумайте о том, что скажут о нас в Англии»; на что солдаты ответили: «Не бойтесь, сэр — мы знаем свой долг».

Долг был также доминирующей идеей в сознании Нельсона. Дух, в котором он служил своей стране, был выражен в знаменитом пароле: «Англия ожидает, что каждый человек выполнит свой долг», поданном им флоту перед вступлением в бой при Трафальгаре, а также в последних словах, сорвавшихся с его губ: «Я выполнил свой долг; я славлю Бога за это!»

И товарищ и друг Нельсона — храбрый, здравомыслящий, простой Коллингвуд — тот, кто, когда его корабль шел в великий морской бой, сказал своему флаг-капитану: «Примерно в это время наши жены идут в церковь в Англии», — Коллингвуд тоже был, как и его командир, пылким приверженцем долга. «Выполняй свой долг в меру своих способностей», — было максимой, которую он внушал многим молодым людям, начинающим путь жизни. Мичману он однажды дал следующий мужественный и разумный совет: «Вы можете быть уверены, что в вашей власти больше, чем в чьей-либо еще, способствовать как вашему комфорту, так и продвижению. Строгое и неустанное внимание к своему долгу, а также любезное и уважительное поведение не только к своим начальникам, но и ко всем, обеспечат вам их уважение, и награда обязательно придет; но если этого не произойдет, я убежден, что у вас достаточно здравого смысла, чтобы не позволить разочарованию озлобить вас. Тщательно следите за тем, чтобы недовольство не проявлялось в вас. Это будет горем для ваших друзей, триумфом для ваших конкурентов и не может принести никакой пользы. Ведите себя так, чтобы заслужить лучшее, что может с вами случиться, и сознание вашего собственного правильного поведения будет поддерживать ваш дух, если оно не придет. Пусть вашей амбицией будет быть впереди во всем, что касается долга. Не будьте придирчивым наблюдателем очередей, но всегда будьте готовы ко всему, и, если ваши офицеры не очень невнимательные люди, они не позволят другим возлагать на вас больше обязанностей, чем следует».

Эта преданность долгу считается присущей английской нации; и она, безусловно, в большей или меньшей степени характеризовала наших величайших общественных деятелей. Вероятно, ни один командир какой-либо другой нации никогда не вступал в бой с таким сигналом, как Нельсон при Трафальгаре — не «Слава», или «Победа», или «Честь», или «Страна» — а просто «Долг!» Как мало наций готовы сплотиться вокруг такого боевого клича!

Вскоре после крушения «БИРКЕНХЕДА» у побережья Африки, во время которого офицеры и солдаты пошли ко дну, стреляя салют после того, как увидели, что женщины и дети благополучно размещены в шлюпках, — Робертсон из Брайтона, упоминая об этом обстоятельстве в одном из своих писем, сказал: «Да! Доброта, Долг, Жертвенность — вот качества, которые чтит Англия. Она время от времени открывает рот и удивляется, как неловкий крестьянин, некоторым другим вещам — железнодорожным королям, электробиологии и прочим безделушкам; но ничто не волнует ее великое старое сердце до самых глубин повсеместно и долго, кроме Истины. Она очень плохо надевает свою шаль, и она довольно неловка в концертном зале, едва отличая шведского соловья от галки; но — благословения ей великие и долгие! — она знает, как научить своих сыновей тонуть как мужчины посреди акул и волн, без парада, без показухи, как будто Долг — самая естественная вещь в мире; и она никогда не принимает надолго актера за героя, или героя за актера».

Это великая вещь, в конце концов, этот пронизывающий дух Долга в нации; и пока он жив, никому не нужно отчаиваться в ее будущем. Но когда он ушел, или притупился, и был вытеснен жаждой удовольствий, или эгоистичным возвеличиванием, или «славой» — тогда горе этой нации, ибо ее распад близок!

Если есть один пункт, в котором разумные наблюдатели согласны больше, чем в другом, относительно причины недавнего прискорбного краха Франции как нации, то это полное отсутствие этого чувства долга, а также правдивости, в сознании не только людей, но и лидеров французского народа. Беспристрастное свидетельство барона Штоффеля, французского военного атташе в Берлине, перед войной, является решающим в этом вопросе. В своем личном отчете Императору, найденном в Тюильри, который был написан в августе 1869 года, примерно за год до начала войны, барон Штоффель указывал, что высокообразованный и дисциплинированный немецкий народ был пронизан пылким чувством долга и не считал ниже своего достоинства искренне почитать то, что было благородным и возвышенным; тогда как во всех отношениях Франция представляла собой печальный контраст. Там люди, насмехаясь над всем, утратили способность уважать что-либо, и добродетель, семейная жизнь, патриотизм, честь и религия представлялись легкомысленному поколению лишь подходящими предметами для насмешек. Увы! Как ужасно Франция была наказана за свои грехи против истины и долга!

И все же было время, когда Франция обладала многими великими людьми, вдохновленными долгом; но все они были людьми сравнительно далекого прошлого. Род Баярда, Дюгеклена, Колиньи, Дюкена, Тюренна, Кольбера и Сюлли, кажется, вымер и не оставил потомства. Временами появлялся великий француз современного времени, который поднимал крик о Долге; но его голос был подобен голосу вопиющего в пустыне. Де Токвиль был одним из таких; но, как и все люди его склада, он был изгнан, заключен в тюрьму и отстранен от общественной жизни. Пиша однажды своему другу Кергорле, он сказал: «Как и вы, я все больше и больше осознаю счастье, которое заключается в исполнении Долга. Я верю, что нет другого столь глубокого и столь реального. В мире есть только одна великая цель, которая заслуживает наших усилий, и это благо человечества».

Хотя Франция была неспокойным духом среди наций Европы со времен правления Людовика XIV, время от времени появлялись честные и верные люди, которые возвышали свои голоса против бурных воинственных наклонностей народа и не только проповедовали, но и старались претворить в жизнь евангелие мира. Из них аббат де Сен-Пьер был одним из самых мужественных. У него хватило смелости даже осудить войны Людовика XIV и отрицать право этого монарха на эпитет «Великий», за что он был наказан исключением из Академии. Аббат был таким же восторженным агитатором за систему международного мира, как и любой член современного Общества Друзей. Как Джозеф Стердж отправился в Санкт-Петербург, чтобы обратить Императора России в свои взгляды, так и аббат отправился в Утрехт, чтобы обратить заседающую там Конференцию к своему проекту Сейма; чтобы обеспечить вечный мир. Конечно, его считали энтузиастом, кардинал Дюбуа охарактеризовал его схему как «мечту честного человека». И все же аббат нашел свою мечту в Евангелии; и каким лучшим способом мог он показать дух Учителя, которому он служил, чем попыткой уменьшить ужасы и мерзости войны? Конференция была собранием людей, представляющих христианские государства: и аббат просто призывал их применить на практике доктрины, в которые они исповедовали верить. Это было бесполезно: властители и их представители повернулись к нему глухим ухом.

Аббат де Сен-Пьер жил на несколько сотен лет слишком рано. Но он решил, что его идея не должна пропасть, и в 1713 году опубликовал свой «Проект вечного мира». Он предложил там формирование Европейского Сейма, или Сената, который должен был состоять из представителей всех наций, перед которым принцы были бы обязаны, прежде чем прибегать к оружию, излагать свои обиды и требовать возмещения. Пиша примерно через восемьдесят лет после публикации этого проекта, Вольней спросил: «Что такое народ? — индивид общества в целом. Что такое война? — дуэль между двумя отдельными народами. Каким образом должно действовать общество, когда двое из его членов дерутся? — Вмешаться и примирить или подавить их. Во времена аббата де Сен-Пьера это рассматривалось как мечта; но, к счастью для человеческого рода, она начинает реализовываться». Увы предсказанию Вольнея! Двадцать пять лет, последовавших за датой написания этого отрывка, были отмечены более разрушительными и яростными войнами со стороны Франции, чем когда-либо были известны в мире прежде.

Аббат, однако, не был просто мечтателем. Он был активным практическим филантропом и предвосхитил многие социальные улучшения, которые с тех пор стали общепринятыми. Он был первоначальным основателем промышленных школ для бедных детей, где они не только получали хорошее образование, но и изучали какое-нибудь полезное ремесло, с помощью которого могли бы заработать на честную жизнь, когда вырастут. Он выступал за пересмотр и упрощение всего свода законов — идея, впоследствии осуществленная Первым Наполеоном. Он писал против дуэлей, против роскоши, против азартных игр, против монашества, цитируя замечание Сегре, что «мания монашеской жизни — это оспа ума». Он тратил весь свой доход на дела милосердия — не на раздачу милостыни, а на помощь бедным детям, бедным мужчинам и женщинам, чтобы они могли помочь себе сами. Его целью всегда было приносить постоянную пользу тем, кому он помогал. Он сохранил свою любовь к истине и свободу слова до самого конца. В возрасте восьмидесяти лет он сказал: «Если жизнь — это лотерея счастья, мой жребий был одним из лучших». Когда на смертном одре Вольтер спросил его, как он себя чувствует, он ответил: «Как будто собираюсь в путешествие в деревню». И в этом мирном настроении он умер. Но Сен-Пьер был настолько откровенен против коррупции в высоких местах, что Мопертюи, его преемнику в Академии, не было позволено произнести его ЭЛОГИЮ; и только через тридцать два года после его смерти эта честь была оказана его памяти Д'Аламбером. Истинная и выразительная эпитафия доброго, любящего истину, говорящего правду аббата была такой — «ОН МНОГО ЛЮБИЛ!»

Долг тесно связан с правдивостью характера; и человек долга, прежде всего, правдив в своих словах, как и в своих действиях. Он говорит и делает правильную вещь, правильным способом и в правильное время.

Вероятно, нет высказывания лорда Честерфилда, которое более настоятельно рекомендовало бы себя одобрению мужественных людей, чем то, что именно правда обеспечивает успех джентльмена. Кларендон, говоря об одном из самых благородных и чистых джентльменов своего века, говорит о Фолкленде, что он «был столь строгим поклонником истины, что мог бы с такой же легкостью позволить себе украсть, как и притворяться».

Одной из самых прекрасных вещей, которые миссис Хатчинсон могла сказать о своем муже, было то, что он был совершенно правдивым и надежным человеком: «Он никогда не заявлял того, чего не намеревался, не обещал того, что, как он считал, было вне его власти, и не нарушал исполнения всего, что было в его власти выполнить».

Веллингтон был строгим поклонником истины. Можно привести иллюстрацию. Страдая от глухоты, он проконсультировался со знаменитым ауристом, который, испробовав все средства безрезультатно, решил в качестве последнего средства ввести в ухо сильный раствор каустика. Это вызвало самую сильную боль, но пациент перенес ее с присущим ему спокойствием. Семейный врач, случайно зашедший однажды, обнаружил герцога с раскрасневшимися щеками и налитыми кровью глазами, и когда он встал, он шатался, как пьяный. Врач попросил разрешения осмотреть его ухо и обнаружил, что идет яростное воспаление, которое, если его немедленно не остановить, вскоре должно достичь мозга и убить его. Были немедленно применены энергичные средства, и воспаление было остановлено. Но слух на это ухо был полностью разрушен. Когда аурист узнал об опасности, которой подвергся его пациент из-за силы примененного им средства, он поспешил в Эпсли-хаус, чтобы выразить свою скорбь и огорчение; но герцог просто сказал: «Не говорите об этом больше ни слова — вы сделали все ради лучшего». Аурист сказал, что это будет его крахом, когда станет известно, что он был причиной стольких страданий и опасности для Его Светлости. «Но никто не должен ничего об этом знать: держите язык за зубами, и, поверьте, я не скажу ни слова никому». «Тогда Ваша Светлость позволит мне посещать вас, как обычно, что покажет публике, что вы не лишили меня своего доверия?» «Нет, — ответил герцог, любезно, но твердо, — я не могу этого сделать, ибо это была бы ложь». Он не стал бы совершать ложь, так же как не стал бы ее произносить.

Другую иллюстрацию долга и правдивости, проявленную в выполнении обещания, можно добавить из жизни Блюхера. Когда он спешил со своей армией по плохим дорогам на помощь Веллингтону 18 июня 1815 года, он подбадривал свои войска словами и жестами. «Вперед, дети — вперед!» «Это невозможно; это нельзя сделать», — был ответ. Снова и снова он подгонял их. «Дети, мы должны двигаться; вы можете говорить, что это нельзя сделать, но это ДОЛЖНО быть сделано! Я обещал моему брату Веллингтону — ОБЕЩАЛ, вы слышите? Вы же не хотите, чтобы я НАРУШИЛ СВОЕ СЛОВО!» И это было сделано.

Правда — это сама связь общества, без которой оно должно перестать существовать и раствориться в анархии и хаосе. Домашнее хозяйство не может управляться ложью; как и нация. Сэр Томас Браун однажды спросил: «Лгут ли дьяволы?» «Нет, — был его ответ, — ибо тогда даже ад не мог бы существовать». Никакие соображения не могут оправдать принесение в жертву истины, которая должна быть суверенной во всех отношениях жизни.

Из всех низких пороков, пожалуй, ложь — самая низкая. В некоторых случаях она является порождением извращенности и порока, а во многих других — чистого морального трусости. И все же многие люди относятся к ней так легко, что приказывают своим слугам лгать за них; и они не могут удивляться, если после такого низкого наставления они обнаруживают, что их слуги лгут для себя.

Описание сэра Гарри Уоттоном посла как «честного человека, посланного лгать за границу на благо своей страны», хотя и задуманное как сатира, вызвало к нему немилость Якова I, когда оно было опубликовано; ибо противник процитировал его как принцип религии короля. Что это не было реальным взглядом Уоттона на долг честного человека, очевидно из строк, процитированных в начале этой главы, о «Характере счастливой жизни», в которых он восхваляет человека

«Чьи доспехи — его честная мысль, А простая правда — его величайшее мастерство».

Но ложь принимает много форм — таких как дипломатия, целесообразность и моральная оговорка; и под тем или иным видом она обнаруживается в большей или меньшей степени пронизывающей все слои общества. Иногда она принимает форму уклончивости или морального увиливания — искажения и такого изложения сказанного, чтобы создать ложное впечатление — вид лжи, который француз однажды описал как «ходьбу вокруг правды».

Есть даже люди с узким умом и нечестной натурой, которые гордятся своей иезуитской ловкостью в уклончивости, в своем змеином уклонении от правды и выходе через моральные задние двери, чтобы скрыть свои истинные мнения и избежать последствий их открытого исповедания. Институты или системы, основанные на любых таких уловках, должны обязательно оказаться ложными и пустыми. «Хотя ложь может быть как угодно хорошо одета, — говорит Джордж Герберт, — она всегда побеждена». Прямая ложь, хотя и более смелая и порочная, даже менее презренна, чем такой вид уверток и уклончивости.

Неискренность проявляется во многих других формах: с одной стороны, в скрытности, с другой — в преувеличении; в притворстве или сокрытии; в деланном согласии с чужим мнением; в принятии обманчивой позы конформизма; в даче обещаний или допущении их подразумевания, когда их вовсе не собираются выполнять; или даже в уклонении от правды, когда говорить ее — долг. Есть также люди, которые стараются быть всем для всех, которые говорят одно, а делают другое, подобно персонажу Баньяна «Мистеру Двуликому»; они лишь обманывают самих себя, думая, что обманывают других, — и, будучи по сути неискренними, не вызывают доверия и неизменно в конечном итоге терпят неудачу, если не оказываются самозванцами.

Другие неискренни в своем тщеславии и в приписывании себе достоинств, которыми они на самом деле не обладают. Правдивый человек, напротив, скромен и не выставляет напоказ ни себя, ни свои дела. Когда Питт был при смерти, в Англию пришло известие о великих подвигах Веллингтона в Индии. «Чем больше я слышу о его подвигах, — сказал Питт, — тем больше я восхищаюсь той скромностью, с которой он принимает заслуженную им похвалу. Он единственный человек, которого я знал, кто не кичился тем, что сделал, хотя имел на то все основания».

Так профессор Тиндаль говорил о Фарадее, что «притворство любого рода, будь то в жизни или в философии, было ему ненавистно». Доктор Маршалл Холл был человеком такого же духа — мужественно правдивым, исполнительным и благородным. Один из его самых близких друзей говорил о нем, что, где бы он ни встречал неискренность или дурные намерения, он разоблачал их, говоря: «Я не хочу и не могу дать согласие на ложь». Вопрос «правильно или неправильно», однажды решенный в его уме, приводил к тому, что он следовал правильному, невзирая на жертвы или трудности — ни целесообразность, ни склонности не имели для него ни малейшего значения.

Не было добродетели, которую доктор Арнольд старался бы привить молодым людям более усердно, чем добродетель правдивости, считая ее самой мужественной из добродетелей, поистине основой всей истинной мужественности. Он называл правдивость «нравственной прозрачностью» и ценил ее выше любого другого качества. Когда обнаруживалась ложь, он относился к ней как к тяжкому нравственному проступку; но когда ученик делал заявление, он принимал его с доверием. «Если ты так говоришь, этого вполне достаточно; КОНЕЧНО, я верю твоему слову». Доверяя им и веря им, он воспитывал в молодых людях правдивость; в конце концов мальчики стали говорить друг другу: «Стыдно лгать Арнольду — он всегда верит».

Одним из самых ярких примеров характера исполнительного, правдивого, трудолюбивого человека является жизнь покойного Джорджа Уилсона, профессора технологии Эдинбургского университета. Хотя мы приводим этот пример в разделе «Долг», он с таким же успехом мог бы стоять в разделе «Мужество», «Бодрость» или «Трудолюбие», ибо он в равной степени иллюстрирует эти качества.

Жизнь Уилсона была, поистине, чудом бодрого трудолюбия; она демонстрировала способность души торжествовать над телом и почти бросать ему вызов. Ее можно было бы принять за иллюстрацию слов капитана китобойного судна, сказанных доктору Кейну о силе нравственного духа над физическим: «Благослови вас Бог, сэр, душа в любой день вытащит тело из сапог!»

Хрупкий, но яркий и живой мальчик, он едва вступил в пору зрелости, как его организм начал проявлять признаки болезни. Уже на семнадцатом году жизни он начал жаловаться на меланхолию и бессонницу, которые считались следствием желчи. «Не думаю, что проживу долго, — сказал он тогда другу, — мой ум будет — должен — работать на износ, а тело вскоре последует за ним». Странное признание для мальчика! Но он не давал своему физическому здоровью ни единого шанса. Его жизнь состояла из умственной работы, учебы и соперничества. Когда он занимался физическими упражнениями, это были внезапные вспышки, которые приносили ему больше вреда, чем пользы. Долгие прогулки по Хайленду утомляли и истощали его; и он возвращался к своей умственной работе неотдохнувшим и невосстановившимся.

Именно во время одной из его вынужденных прогулок на двадцать четыре мили в окрестностях Стирлинга он повредил одну из ног и вернулся домой серьезно больным. Результатом стал абсцесс, болезнь голеностопного сустава и долгие мучения, закончившиеся ампутацией правой стопы. Но он никогда не ослаблял своих трудов. Он писал, читал лекции и преподавал химию. Затем на него напали ревматизм и острое воспаление глаз; их лечили кровопусканием, нарывами и колхикумом. Не будучи в состоянии писать сам, он продолжал готовить свои лекции, которые диктовал сестре. Боль преследовала его днем и ночью, а сон вызывался только морфием. Находясь в этом состоянии общего истощения, у него начали проявляться симптомы легочного заболевания. Тем не менее он продолжал читать еженедельные лекции, к которым был обязан перед Эдинбургской школой искусств. Ни одна не была пропущена, хотя их чтение перед большой аудиторией было крайне изнурительной обязанностью. «Ну вот, еще один гвоздь в мой гроб», — было замечание, сделанное им, когда он сбрасывал пальто по возвращении домой; и за этим почти неизменно следовала бессонная ночь.

В двадцать семь лет Уилсон читал лекции десять, одиннадцать или более часов в неделю, обычно с сетонами или открытыми нарывами на теле — своими «закадычными друзьями», как он их называл. Он чувствовал на себе тень смерти; и работал так, словно его дни были сочтены. «Не удивляйся, — писал он другу, — если в какое-нибудь утро за завтраком ты услышишь, что меня больше нет». Но, говоря так, он ни в малейшей степени не предавался болезненной сентиментальности. Он продолжал работать так же бодро и с надеждой, как если бы был в самом расцвете сил. «Никому, — говорил он, — жизнь не кажется такой сладкой, как тем, кто потерял всякий страх смерти».

Иногда он был вынужден прекращать свои труды из-за полного бессилия, вызванного потерей крови из легких; но после нескольких недель отдыха и смены обстановки он возвращался к работе, говоря: «Вода в колодце снова поднимается!» Хотя болезнь поразила его легкие и распространялась там, и хотя он страдал от мучительного кашля, он продолжал читать лекции, как обычно. В довершение ко всему, когда однажды, пытаясь удержаться от спотыкания, вызванного хромотой, он перенапряг руку и сломал кость возле плеча. Но он оправлялся от своих последовательных несчастных случаев и болезней самым необычайным образом. Тростник гнулся, но не ломался: буря проходила, и он стоял прямо, как прежде.

В нем не было ни беспокойства, ни лихорадки, ни суеты; вместо этого — бодрость, терпение и неизменная настойчивость. Его ум, среди всех страданий, оставался совершенно спокойным и безмятежным. Он занимался своей повседневной работой с видом человека, которого оберегает судьба, как будто в нем была сила многих людей. И все же все это время он знал, что умирает, и его главной заботой было скрыть свое состояние от домашних, для которых знание о его действительном положении было бы невыразимо мучительным. «Я бодр среди незнакомцев, — говорил он, — и стараюсь жить день за днем как умирающий человек».

Он продолжал преподавать, как и прежде, — читая лекции в Архитектурном институте и Школе искусств. Однажды, после лекции в последнем институте, он лег отдохнуть и вскоре был разбужен разрывом кровеносного сосуда, что вызвало у него потерю значительного количества крови. Он не испытал того отчаяния и агонии, которые испытал Китс в подобном случае; хотя он так же знал, что посланник смерти пришел и ждет его. Он появлялся за семейными трапезами как обычно, а на следующий день прочитал две лекции, пунктуально выполнив свои обязательства; но напряжение от разговора сопровождалось вторым приступом кровоизлияния. Теперь он стал серьезно болен, и сомневались, переживет ли он ночь. Но он выжил; и во время выздоровления он был назначен на важную государственную должность — директора Шотландского промышленного музея, что требовало огромного количества труда, а также чтения лекций в качестве профессора технологии, которую он занимал в связи с этой должностью.

С этого времени его «дорогой музей», как он его называл, поглощал все его излишки энергии. Будучи занят сбором моделей и образцов для музея, он заполнял свои свободные минуты чтением лекций для школ для бедных, приходских школ для бедных и обществ медицинских миссионеров. Он не давал себе покоя ни умом, ни телом; и «умереть работая» было судьбой, которой он завидовал. Его ум не сдавался, но его бедное тело было вынуждено уступить, и тяжелый приступ кровоизлияния — кровотечение из обоих легких и желудка — заставил его ослабить свои труды. «В течение месяца, или около сорока дней, — писал он, — этого ужасного поста — ум дул географически из «Аравии счастливой», но термометрически из «Исландии проклятой». Я был военнопленным, пораженным сосулькой в легких, и дрожал и горел попеременно большую часть последнего месяца, и плевал кровью, пока не побледнел от кашля. Теперь мне лучше, и завтра я читаю свою заключительную лекцию [по технологии], благодарный за то, что мне удалось, несмотря на все мои беды, продолжать работу, не пропустив ни одной лекции до последнего дня факультета искусств, к которому я принадлежу».

Как долго это должно было продолжаться? Он сам начал задаваться вопросом, ибо давно чувствовал, что его жизнь словно угасает. Наконец он стал вялым, утомленным и непригодным к работе; даже написание письма стоило ему мучительных усилий, и он чувствовал, «как будто лечь и уснуть — единственное, что стоит делать». И все же вскоре после этого, чтобы помочь воскресной школе, он написал свои «Пять врат знания» в качестве лекции, а впоследствии расширил ее в книгу. Он также восстановил силы, достаточные для того, чтобы продолжать читать лекции в учреждениях, к которым принадлежал, помимо того, что по разным поводам брался за чужую работу. «На меня смотрят как на сумасшедшего, — писал он брату, — потому что поспешно, я занял место нерадивого лектора в Философском институте и рассуждал о поляризации света... Но я люблю работу: это семейная слабость».

Затем последовало хроническое недомогание — бессонные ночи, дни боли и новые кровохарканья. «Мои единственные безболезненные моменты, — говорит он, — были во время чтения лекций». В этом состоянии истощения и болезни неутомимый человек взялся за написание «Жизни Эдварда Форбса»; и он сделал это, как и все, за что брался, с удивительным мастерством. Он продолжал читать лекции, как обычно. Ассоциации учителей он прочитал лекцию о воспитательном значении промышленной науки. После того как он говорил со своей аудиторией в течение часа, он предоставил им решать, продолжать ему или нет, и они приветствовали его еще на полчаса выступления. «Любопытно, — писал он, — чувство иметь аудиторию, как глину в своих руках, чтобы лепить ее некоторое время по своему усмотрению. Это ужасно ответственная сила... Я ни на минуту не хочу сказать, что равнодушен к хорошему мнению других — совсем наоборот; но завоевать его для меня гораздо менее важно, чем заслужить его. Раньше было не так. У меня не было желания получать незаслуженную похвалу, но я был слишком готов решить, что заслуживаю ее. Теперь слово ДОЛГ кажется мне самым большим словом в мире и стоит во главе всех моих серьезных дел».

Это было написано всего за четыре месяца до его смерти. Чуть позже он написал: «Я пряду свою нить жизни с недели на неделю, а не с года на год». Постоянные приступы кровотечения из легких подрывали его немногочисленные оставшиеся силы, но не лишали его возможности читать лекции. Его позабавило предложение одного из его друзей поместить его под опеку с целью присмотра за его здоровьем. Но он не хотел отказываться от работы, пока оставалась хоть капля сил.

Однажды, осенью 1859 года, он вернулся со своей обычной лекции в Эдинбургском университете с сильной болью в боку. Он едва мог подняться по лестнице. Была вызвана медицинская помощь, и у него диагностировали плеврит и воспаление легких. Его ослабленный организм был не в состоянии сопротивляться столь тяжелой болезни, и он мирно погрузился в покой, которого так жаждал, после нескольких дней болезни:

«Не оскорбляйте мертвых слезами!
Славное светлое завтра
Завершает усталую жизнь, полную боли и печали».

Жизнь Джорджа Уилсона — так замечательно и с любовью описанная его сестрой — вероятно, является одной из самых удивительных летописей боли и долготерпения, и в то же время настойчивой, благородной и полезной работы, которую можно найти во всей истории литературы. Вся его карьера была, по сути, лишь продолженной иллюстрацией строк, которые он сам адресовал своему покойному другу, доктору Джону Риду, человеку единомысленному, чьи мемуары он написал:—

«Ты был ежедневным уроком
Мужества, надежды и веры;
Мы удивлялись тебе при жизни,
Мы завидуем тебе в смерти.
Ты был таким кротким и благоговейным,
Таким решительным в воле,
Таким смелым, чтобы вынести все до конца,
И все же таким спокойным и тихим».

ГЛАВА VIII. — ТЕМПЕРАМЕНТ.

«Темперамент — это девять десятых христианства». — ЕПИСКОП УИЛСОН.
«Небеса — это темперамент, а не место». — ДОКТОР ЧАЛМЕРС.
«И если моя юность, как юность склонна, я знаю,
Проявит некоторую суровость;
Всю тщетную резкость я день за днем
Стирал бы,
Пока ровный нрав моей старости не стал бы
Подобен высоким листьям на падубе» — САУТИ.
«Даже сама Власть не обладает и половиной мощи Кротости»
— ЛИ ХАНТ.

Говорят, что люди преуспевают в жизни не столько благодаря своим талантам, сколько благодаря своему темпераменту. Как бы то ни было, несомненно, что их счастье в жизни зависит главным образом от их душевного равновесия, терпения и снисходительности, а также от их доброты и заботы об окружающих. Истинно то, что говорит Платон: стремясь к благу других, мы находим свое собственное.

Есть натуры, столь счастливо устроенные, что могут находить добро во всем. Нет такого великого бедствия, из которого они не могли бы извлечь утешение; нет такого черного неба, в котором они не могли бы обнаружить луч солнца, пробивающийся откуда-нибудь; и если солнце невидимо для их глаз, они, по крайней мере, утешают себя мыслью, что ОНО там есть, хотя и скрыто от них для какой-то благой и мудрой цели.

Таким счастливым натурам можно позавидовать. У них есть луч в глазах — луч удовольствия, радости, религиозной бодрости, философии, называйте как хотите. Солнечный свет вокруг их сердец, и их ум позолотит своими красками все, на что он смотрит. Когда им приходится нести бремя, они несут его бодро — не ропща, не раздражаясь и не тратя свою энергию на бесполезные сетования, а мужественно пробиваясь вперед, собирая цветы, которые лежат на их пути.

Пусть ни на минуту не покажется, что люди, о которых мы говорим, слабы и не склонны к размышлениям. Самые широкие и всеобъемлющие натуры, как правило, также самые бодрые, самые любящие, самые полные надежд, самые доверчивые. Именно мудрый человек с широким кругозором быстрее всех разглядит нравственный солнечный свет, мерцающий сквозь самую темную тучу. В настоящем зле он видит будущее добро; в боли он признает усилие природы восстановить здоровье; в испытаниях он находит исправление и дисциплину; а в печали и страдании он черпает мужество, знания и лучшую практическую мудрость.

Когда Джереми Тейлор потерял все — когда его дом был разграблен, семья выгнана на улицу, а все его мирское имущество секвестрировано — он все еще мог писать так: «Я попал в руки сборщиков налогов и секвестраторов, и они забрали у меня все; что теперь? Позвольте мне оглядеться. Они оставили мне солнце и луну, любящую жену и многих друзей, которые жалеют меня, и некоторых, которые помогают мне; и я все еще могу рассуждать, и, если я не пожелаю, они не отняли у меня мой веселый вид, мой бодрый дух и чистую совесть; они все еще оставили мне провидение Божье, все обещания Евангелия, мою религию, мои надежды на небеса и мою милость к ним тоже; и я все еще сплю и перевариваю, я ем и пью, я читаю и размышляю... И тот, у кого так много причин для радости, и столь великих, очень влюблен в печаль и раздражительность, кто любит все эти удовольствия и предпочитает сидеть на своей маленькой горсти терний».

Хотя бодрость духа во многом является делом врожденного темперамента, она также способна тренироваться и культивироваться, как и любая другая привычка. Мы можем извлечь из жизни лучшее, или мы можем извлечь из нее худшее; и во многом от нас самих зависит, извлечем ли мы из нее радость или страдание. Всегда есть две стороны жизни, на которые мы можем смотреть, в зависимости от нашего выбора — светлая сторона или мрачная. Мы можем применить силу воли, чтобы сделать выбор, и таким образом культивировать привычку быть счастливыми или наоборот. Мы можем поощрять склонность смотреть на светлую сторону вещей, а не на темную. И пока мы видим облако, давайте не будем закрывать глаза на его серебряную подкладку.

Луч в глазах проливает яркость, красоту и радость на жизнь во всех ее фазах. Он светит на холод и согревает его; на страдание и утешает его; на невежество и просвещает его; на печаль и подбадривает ее. Луч в глазах придает блеск интеллекту и делает ярче саму красоту. Без него не чувствуется солнечный свет жизни, цветы цветут напрасно, чудеса неба и земли не видны или не признаются, и творение — лишь унылая, безжизненная, бездушная пустота.

В то время как бодрость духа является великим источником наслаждения в жизни, она также является великим защитником характера. Один современный духовный писатель, отвечая на вопрос: «Как нам преодолеть искушения?», говорит: «Бодрость — это первое, бодрость — это второе, и бодрость — это третье». Она создает лучшую почву для роста добра и добродетели. Она придает яркость сердцу и эластичность духу. Она — спутник милосердия, кормилица терпения, мать мудрости. Она также является лучшим из нравственных и умственных тоников. «Лучшее сердечное средство из всех, — сказал доктор Маршалл Холл одному из своих пациентов, — это бодрость». И Соломон сказал, что «веселое сердце благотворно, как врачевство». Когда к Лютеру однажды обратились за средством против меланхолии, его совет был: «Веселость и мужество — невинная веселость и разумное благородное мужество — лучшее лекарство для молодых людей, да и для стариков тоже; для всех людей против печальных мыслей». Рядом с музыкой, если не перед ней, Лютер любил детей и цветы. У этого великого узловатого человека было сердце, нежное, как у женщины.

Бодрость также является отличным качеством для повседневной жизни. Ее называют яркой погодой сердца. Она дает гармонию душе и является вечной песней без слов. Она равносильна покою. Она позволяет природе восстановить свои силы; тогда как беспокойство и недовольство ослабляют ее, вызывая постоянный износ. Как это получается, что мы видим таких людей, как лорд Палмерстон, стареющих в упряжке, энергично работающих до самого конца? Главным образом благодаря душевной невозмутимости и привычной бодрости. Они воспитали в себе привычку к выносливости, к тому, чтобы их было нелегко спровоцировать, к тому, чтобы терпеть и проявлять снисходительность, к тому, чтобы слышать резкие и даже несправедливые вещи, сказанные о них, не предаваясь чрезмерному негодованию, и избегать изматывающих, мелочных и самоистязающих забот. Близкий друг лорда Палмерстона, который наблюдал за ним в течение двадцати лет, сказал, что никогда не видел его сердитым, за одним исключением; и это было тогда, когда министерство, ответственное за бедствие в Афганистане, членом которого он был, было несправедливо обвинено своими противниками в лжи, лжесвидетельстве и умышленном искажении государственных документов.

Насколько можно судить по биографиям, люди величайшего гения были по большей части бодрыми, довольными людьми — не жаждущими репутации, денег или власти, — но наслаждающимися жизнью и остро восприимчивыми к удовольствиям, что мы находим отраженным в их работах. Такими, по-видимому, были Гомер, Гораций, Вергилий, Монтень, Шекспир, Сервантес. Здоровая безмятежная бодрость очевидна в их великих творениях. Среди того же класса бодрых духом людей можно также упомянуть Лютера, Мора, Бэкона, Леонардо да Винчи, Рафаэля и Микеланджело. Возможно, они были счастливы, потому что были постоянно заняты, и притом самой приятной из всех работ — созданием из полноты и богатства своих великих умов.

Мильтон тоже, хотя и был человеком многих испытаний и страданий, должно быть, был человеком великой бодрости и эластичности натуры. Хотя он был охвачен слепотой, покинут друзьями и пал на злые дни — «тьма впереди и голос опасности позади» — все же он не пал духом и не потерял надежды, но «все еще держался и направлялся прямо вперед».

Генри Филдинг был человеком, обремененным по жизни долгами, трудностями и телесными страданиями; и все же леди Мэри Уортли Монтегю сказала о нем, что благодаря его бодрому нраву она была убеждена, что он «знал больше счастливых моментов, чем кто-либо на земле».

Доктор Джонсон, через все свои испытания, страдания и тяжелые битвы с судьбой, был мужественным и бодрым человеком. Он мужественно извлекал лучшее из жизни и старался быть в ней радостным. Однажды, когда священник жаловался на скуку общества в деревне, говоря, что «они говорят только о телятах», Джонсон почувствовал лесть от замечания матери миссис Трейл, которая сказала: «Сэр, доктор Джонсон научился бы говорить о телятах» — имея в виду, что он был человеком, который извлекал максимум из своей ситуации, какой бы она ни была.

Джонсон был того мнения, что человек становится лучше по мере того, как стареет, и что его натура смягчается с возрастом. Это, безусловно, гораздо более бодрый взгляд на человеческую природу, чем у лорда Честерфилда, который видел жизнь глазами циника и считал, что «сердце никогда не становится лучше с возрастом: оно только становится тверже». Но оба высказывания могут быть верны в зависимости от точки зрения, с которой рассматривается жизнь, и темперамента, которым управляется человек; ибо в то время как добрые, извлекая пользу из опыта и дисциплинируя себя самоконтролем, будут становиться лучше, дурно воспитанные, не подверженные влиянию опыта, будут только становиться хуже.

Сэр Вальтер Скотт был человеком, полным человеческой доброты. Все его любили. Не проходило и пяти минут, как маленькие любимцы семьи, будь то немые или лепечущие, обнаруживали его доброту ко всему их поколению. Скотт рассказал капитану Бэзилу Холлу случай из своего детства, который показал нежность его натуры. Однажды, когда собака шла к нему, он взял большой камень, бросил его и попал в собаку. У бедного существа хватило сил доползти до него и лизнуть его ноги, хотя он видел, что у нее сломана лапа. Этот случай, сказал он, причинил ему горьчайшее раскаяние в дальнейшей жизни; но он добавил: «Раннее обстоятельство такого рода, если правильно осмыслено, призвано оказать наилучшее влияние на характер человека на протяжении всей жизни».

«Дайте мне честного смеющегося человека», — говорил Скотт; и он сам смеялся сердечным смехом. У него было доброе слово для каждого, и его доброта действовала на всех вокруг него, как зараза, рассеивая сдержанность и благоговение, которые должно было внушать его великое имя. «Он придет сюда, — сказал смотритель руин аббатства Мелроуз Вашингтону Ирвингу, — он придет сюда иногда с великими людьми в своей компании, и первое, что я узнаю об этом, — это услышу его голос, зовущий: «Джонни! Джонни Бауэр!» И когда я выхожу, я обязательно буду встречен шуткой или приятным словом. Он будет стоять, болтать и смеяться со мной, совсем как старая жена; и подумать только, что это человек, который обладает ТАКИМ УЖАСНЫМ ЗНАНИЕМ ИСТОРИИ!»

Доктор Арнольд был человеком такой же сердечной любезности — полным человеческого сочувствия. В нем не было ни капли аффектации или притворства снисходительности. «Я никогда не знал такого смиренного человека, как доктор, — сказал приходской клерк в Лейлхэме; — он приходит и пожимает нам руки, как будто он один из нас». «Он имел обыкновение приходить в мой дом, — сказала старушка недалеко от Фокс-Хау, — и разговаривать со мной так, как будто я была леди».

Сидней Смит был еще одной иллюстрацией силы бодрости. Он всегда был готов смотреть на светлую сторону вещей; самая темная туча имела для него серебряную подкладку. Работая ли сельским викарием или приходским ректором, он всегда был добрым, трудолюбивым, терпеливым и образцовым; проявляя в каждой сфере жизни дух христианина, доброту пастора и честь джентльмена. В свободное время он использовал свое перо на стороне справедливости, свободы, образования, терпимости, эмансипации; и его сочинения, хотя и полные здравого смысла и яркого юмора, никогда не бывают вульгарными; и он никогда не потакал популярности или предрассудкам. Его хорошее настроение, благодаря его естественной живости и выносливости организма, никогда не покидало его; и в старости, когда он был обременен болезнью, он написал другу: «У меня подагра, астма и семь других болезней, но в остальном я очень хорошо». В одном из последних писем, которые он написал леди Карлайл, он сказал: «Если вы услышите о шестнадцати или восемнадцати фунтах плоти, нуждающихся во владельце, они принадлежат мне. Я выгляжу так, как будто из меня вынули викария».

Великие ученые были по большей части терпеливыми, трудолюбивыми, бодрыми людьми. Такими были Галилей, Декарт, Ньютон и Лаплас. Эйлер, математик, один из величайших естествоиспытателей, был выдающимся примером. К концу жизни он полностью ослеп; но он продолжал писать так же бодро, как и прежде, восполняя недостаток зрения различными остроумными механическими приспособлениями и усиленным развитием своей памяти, которая стала чрезвычайно цепкой. Его главным удовольствием было общество внуков, которым он преподавал их маленькие уроки в промежутках между своими более серьезными занятиями.

Подобным образом профессор Робисон из Эдинбурга, первый редактор «Британской энциклопедии», когда был лишен возможности работать из-за затяжной и болезненной болезни, находил свое главное удовольствие в обществе своего внука. «Я бесконечно восхищен, — писал он Джеймсу Уатту, — наблюдая за ростом его маленькой души, и особенно его бесчисленными инстинктами, которые раньше оставались без внимания. Я благодарю французских теоретиков за то, что они более настойчиво направили мое внимание на перст Божий, который я различаю в каждом неловком движении и каждой своенравной прихоти. Все они — хранители его жизни, роста и силы. Я действительно сожалею, что у меня нет времени сделать младенчество и развитие его способностей своим единственным предметом изучения».

Одним из самых тяжелых испытаний темперамента и терпения человека было то, которое постигло Абози, естествоиспытателя, во время проживания в Женеве; во многом напоминающее подобное бедствие, которое произошло с Ньютоном и которое он перенес с таким же смирением. Среди прочего, Абози посвятил много исследований барометру и его изменениям с целью выведения общих законов, регулирующих атмосферное давление. В течение двадцати семи лет он ежедневно делал многочисленные наблюдения, записывая их на листах, подготовленных для этой цели. Однажды, когда в доме была установлена новая служанка, она немедленно приступила к проявлению своего рвения, «приводя вещи в порядок». Кабинет Абози, среди других комнат, был приведен в порядок и расставлен. Когда он вошел в него, он спросил служанку: «Что вы сделали с бумагой, которая была вокруг барометра?» «О, сэр, — был ответ, — она была такой грязной, что я сожгла ее и положила на ее место эту бумагу, которая, как вы видите, совсем новая». Абози скрестил руки и после нескольких мгновений внутренней борьбы сказал тоном спокойствия и смирения: «Вы уничтожили результаты двадцати семи лет труда; в будущем ничего не трогайте в этой комнате».

Изучение естественной истории, более чем любой другой отрасли науки, по-видимому, сопровождается необычайной бодростью и душевным равновесием со стороны ее приверженцев; результатом чего является то, что жизнь натуралистов в целом более продолжительна, чем у любого другого класса ученых. Член Линнеевского общества сообщил нам, что из четырнадцати членов, умерших в 1870 году, двое были старше девяноста, пятеро — старше восьмидесяти и двое — старше семидесяти. Средний возраст всех членов, умерших в том году, составлял семьдесят пять лет.

Адансон, французский ботаник, был около семидесяти лет, когда разразилась Революция, и среди потрясений он потерял все — свое состояние, свои должности и свои сады. Но его терпение, мужество и смирение никогда не покидали его. Он был доведен до крайности и даже нуждался в еде и одежде; но его пыл к исследованиям оставался прежним. Однажды, когда Институт пригласил его, как одного из своих старейших членов, присутствовать на заседании, его ответом было то, что он сожалеет, что не может присутствовать из-за отсутствия обуви. «Это было трогательное зрелище, — говорит Кювье, — видеть бедного старика, согнувшегося над углями угасающего огня, пытающегося слабой рукой начертать символы на маленьком кусочке бумаги, который он держал, забывая все боли жизни в какой-то новой идее по естественной истории, которая пришла к нему, как добрая фея, чтобы подбодрить его в одиночестве». Директория в конце концов назначила ему небольшую пенсию, которую Наполеон удвоил; и, наконец, безмятежная смерть пришла ему на помощь на семьдесят девятом году жизни. Пункт в его завещании относительно способа его похорон иллюстрирует характер этого человека. Он распорядился, чтобы гирлянда из цветов, предоставленная пятьюдесятью восемью семьями, которым он помог в жизни, была единственным украшением его гроба — легкий, но трогательный образ более долговечного памятника, который он воздвиг себе в своих трудах.

Это лишь несколько примеров бодрой работоспособности великих людей, которые, впрочем, могут быть умножены до бесконечности. Все широкие здоровые натуры бодры и полны надежд. Их пример также заразителен и распространяется, освещая и подбадривая всех, кто попадает в сферу их влияния. О сэре Джоне Малкольме, когда он появился в опечаленном лагере в Индии, говорили, что «это было как луч солнечного света... ни один человек не уходил от него без улыбки на лице. Он все еще был «мальчиком Малкольмом». Невозможно было сопротивляться очарованию его приветливого присутствия».

Такая же жизнерадостность натуры была присуща Эдмунду Берку. Однажды на обеде у сэра Джошуа Рейнольдса, когда разговор зашел о пригодности ликеров для определенных темпераментов, Джонсон сказал: «Кларет для мальчиков, портвейн для мужчин, а бренди для героев». «Тогда, — сказал Берк, — дайте мне кларет: я люблю быть мальчиком и иметь беззаботную веселость мальчишеских дней». И так оно и есть, что существуют старые молодые люди и молодые старые люди — одни, которые в старости так же радостны и бодры, как мальчики, а другие, которые угрюмы и безрадостны, как опечаленные старики, будучи еще в мальчишеском возрасте.

В присутствии некоторых чопорных юношей мы слышали, как бодрый старик заявлял, что, по-видимому, скоро останутся одни «старые мальчики». Бодрость, будучи щедрой и приветливой, радостной и сердечной, никогда не является характеристикой чопорных людей. Гёте имел обыкновение восклицать о добродетельных людях: «О! если бы у них хватило смелости совершить абсурд!» Это было тогда, когда он думал, что им не хватает сердечности и естественности. «Милые куклы!» — было его выражение, когда он говорил о них и отворачивался.

Истинная основа бодрости — любовь, надежда и терпение. Любовь вызывает любовь и порождает любящую доброту. Любовь лелеет полные надежд и щедрые мысли о других. Она милосердна, нежна и правдива. Она — проницатель добра. Она обращается к самой светлой стороне вещей, и ее лицо всегда направлено к счастью. Она видит «славу в траве, солнечный свет на цветке». Она поощряет счастливые мысли и живет в атмосфере бодрости. Она ничего не стоит, и все же бесценна; ибо она благословляет своего обладателя и растет в обильном счастье в сердцах других. Даже ее печали связаны с удовольствиями, и сами ее слезы сладки.

Бентам выдвигает принцип, что человек становится богатым в своем собственном запасе удовольствий пропорционально тому количеству, которое он распределяет другим. Его доброта вызовет доброту, а его счастье увеличится благодаря его собственной благожелательности. «Добрые слова, — говорит он, — стоят не больше, чем недобрые. Добрые слова производят добрые действия не только со стороны того, к кому они обращены, но и со стороны того, кем они используются; и это не только случайно, но и привычно, в силу принципа ассоциации».... «Может, конечно, случиться, что усилие благодеяния не принесет пользы тем, для кого оно предназначалось; но когда оно мудро направлено, оно ДОЛЖНО принести пользу тому, от кого оно исходит. Доброе и дружелюбное поведение может встретить недостойный и неблагодарный ответ; но отсутствие благодарности со стороны получателя не может уничтожить самоудовлетворение, которое вознаграждает дающего, и мы можем разбрасывать семена вежливости и доброты вокруг нас с такими малыми затратами. Некоторые из них неизбежно упадут на добрую почву и вырастут в доброжелательность в умах других; и все они принесут плоды счастья в сердце, откуда они исходят. Однажды благословенны все добродетели всегда; дважды благословенны иногда».

Поэт Роджерс рассказывал историю о маленькой девочке, большой любимице всех, кто ее знал. Кто-то сказал ей: «Почему все тебя так любят?» Она ответила: «Я думаю, это потому, что я всех так люблю». Эта маленькая история способна к очень широкому применению; ибо наше счастье как человеческих существ, вообще говоря, будет обнаружено в очень большой пропорции к количеству вещей, которые мы любим, и количеству вещей, которые любят нас. И величайший мирской успех, как бы честно он ни был достигнут, внесет сравнительно мало в счастье, если он не будет сопровождаться живой доброжелательностью ко всему человеческому существу.

Доброта — это действительно великая сила в мире. Ли Хант правдиво сказал, что «сама Власть не обладает и половиной мощи Кротости». Людьми всегда лучше всего управлять через их привязанности. Есть французская пословица, которая гласит: «LES HOMMES SE PRENNENT PAR LA DOUCEUR», и более грубая английская, о том, что «больше ос ловят медом, чем уксусом». «Каждый акт доброты, — говорит Бентам, — это, по сути, упражнение власти и запас дружбы, отложенный на хранение; и почему власть не должна упражнять себя в производстве удовольствия, как и боли?»

Доброта заключается не в подарках, а в нежности и щедрости духа. Люди могут давать свои деньги, которые приходят из кошелька, и удерживать свою доброту, которая исходит из сердца. Доброта, которая проявляется в даче денег, не стоит многого и часто приносит столько же вреда, сколько и пользы; но доброта истинного сочувствия, вдумчивой помощи никогда не бывает без благотворных результатов.

Добрый нрав, который проявляется в доброте, не следует путать с мягкотелостью или глупостью. В своей лучшей форме это не просто пассивное, а активное состояние бытия. Это отнюдь не безразличие, а широкая симпатия. Это не характеризует низшие и самые студенистые формы человеческой жизни, а те, которые наиболее высокоорганизованы. Истинная доброта лелеет и активно продвигает все разумные инструменты для совершения практического добра в свое время; и, заглядывая в будущее, видит тот же дух, работающий для окончательного возвышения и счастья человечества.

Именно доброжелательные люди являются активными людьми мира, в то время как эгоистичные и скептичные, у которых нет любви ни к кому, кроме самих себя, — его бездельники. Бюффон имел обыкновение говорить, что он ничего не дал бы за молодого человека, который не начинал жизнь с энтузиазма того или иного рода. Это показывало, что, по крайней мере, у него была вера в нечто доброе, возвышенное и щедрое, даже если оно недостижимо.

Эгоизм, скептицизм и себялюбие — всегда жалкие спутники в жизни, и они особенно неестественны в юности. Эгоист — сосед фанатика. Постоянно занятый собой, он не имеет мыслей, чтобы уделить их другим. Он ссылается на себя во всем, думает о себе и изучает себя, пока его собственное маленькое «я» не становится его собственным маленьким богом.

Хуже всего ворчуны и нытики на судьбу — которые находят, что «все, что есть, — неправильно», и ничего не сделают, чтобы исправить положение — которые объявляют все бесплодным «от Дана до Вирсавии». Эти ворчуны неизменно оказываются наименее эффективными помощниками в школе жизни. Как худшие работники обычно самые готовые к «забастовке», так и наименее трудолюбивые члены общества — самые готовые к жалобам. Худшее колесо из всех — то, которое скрипит.

Существует такая вещь, как лелеяние недовольства, пока чувство не становится болезненным. У желчных людей все вокруг желтое. Дурно настроенные думают, что все вещи кривые, а весь мир вывихнут. Все — суета и томление духа. Маленькая девочка в PUNCH, которая обнаружила, что ее кукла набита отрубями, и немедленно объявила все пустым и захотела «уйти в монастырь», имела свой аналог в реальной жизни. Многие взрослые люди столь же болезненно неразумны. Есть те, о ком можно сказать, что они «наслаждаются плохим здоровьем»; они рассматривают его как своего рода собственность. Они могут говорить о «МОЕЙ головной боли» — «МОЕЙ боли в спине» и так далее, пока со временем это не становится их самым заветным владением. Но, возможно, это источник для них столь желанного сочувствия, без которого они могли бы обнаружить, что имеют сравнительно малое значение в мире.

Мы должны быть начеку против мелких неприятностей, которые, поощряя их, мы склонны раздувать до великих. Действительно, главный источник беспокойства в мире — не реальное, а воображаемое зло — мелкие досады и тривиальные огорчения. В присутствии великой печали все мелкие неприятности исчезают; но мы слишком готовы принять какую-то заветную беду к своему сердцу и лелеять ее там. Очень часто это дитя нашей фантазии; и, забывая о многих средствах счастья, которые лежат в пределах нашей досягаемости, мы потакаем этому нашему избалованному ребенку, пока он не овладевает нами. Мы закрываем дверь перед бодростью и окружаем себя мраком. Эта привычка придает окраску нашей жизни. Мы становимся сварливыми, угрюмыми и несимпатичными. Наш разговор становится полным сожалений. Мы суровы в своем суждении о других. Мы необщительны и думаем, что все остальные такие же. Мы делаем свою грудь хранилищем боли, которую причиняем себе, а также другим.

Эта склонность поощряется эгоизмом: действительно, по большей части это эгоизм в чистом виде, без какой-либо примеси сочувствия или внимания к чувствам окружающих нас людей. Это просто своенравие в неправильном направлении. Оно своенравно, потому что его можно было бы избежать. Пусть детерминисты спорят, как хотят, свобода воли и действия — это достояние каждого мужчины и женщины. Это иногда наша слава, и очень часто — наш позор: все зависит от того, каким образом она используется. Мы можем выбрать смотреть на светлую сторону вещей или на темную. Мы можем следовать добрым и избегать злых мыслей. Мы можем быть упрямыми и злыми сердцем или наоборот, как мы сами решим. Мир для каждого из нас будет во многом таким, каким мы его сделаем. Бодрые — его настоящие владельцы, ибо мир принадлежит тем, кто им наслаждается.

Однако следует признать, что есть случаи, недоступные для моралиста. Однажды, когда несчастного вида диспептик обратился к ведущему врачу и изложил свое дело, «О! — сказал врач, — вам просто нужен хороший сердечный смех: идите и посмотрите на Гримальди». «Увы! — сказал несчастный пациент, — я и есть Гримальди!» Так, когда Смоллетт, угнетенный болезнью, путешествовал по Европе в надежде найти здоровье, он видел все своими собственными желчными глазами. «Я расскажу об этом, — сказал Смеллфангус, — миру». «Вам лучше рассказать об этом, — сказал Стерн, — своему врачу». Беспокойный, тревожный, неудовлетворенный темперамент, который всегда готов бежать и встречать заботу на полпути, губителен для всего счастья и душевного спокойствия. Как часто мы видим, что мужчины и женщины ведут себя так, словно они ощетинились, так что к ним едва осмелишься приблизиться без страха быть уколотым! Из-за отсутствия небольшого периодического контроля над своим темпераментом в обществе возникает количество страданий, которое просто пугает. Таким образом, наслаждение превращается в горечь, а жизнь становится похожей на путешествие босиком среди терний, колючек и шипов. «Хотя иногда мелкие беды, — говорит Ричард Шарп, — подобно невидимым насекомым, причиняют большую боль, и один волос может остановить огромную машину, все же главный секрет комфорта заключается в том, чтобы не позволять мелочам досаждать нам; и в благоразумном культивировании подлеска мелких удовольствий, поскольку очень немногие великие, увы! сдаются в долгосрочную аренду».

Святой Франциск Сальский рассматривает ту же тему с христианской точки зрения. «Как бережно, — говорит он, — должны мы лелеять малые добродетели, которые произрастают у подножия Креста!» Когда святого спросили: «Какие добродетели вы имеете в виду?», он ответил: «Смирение, терпение, кротость, доброжелательность, снисхождение к немощам друг друга, уступчивость, мягкость сердца, жизнерадостность, сердечность, сострадание, прощение обид, простоту, чистосердечие — словом, все те малые добродетели. Подобно незаметным фиалкам, они любят тень; подобно им, они питаются росой; и хотя, как и фиалки, они не бросаются в глаза, они источают сладкое благоухание на всех вокруг».

И еще он сказал: «Если вам и суждено впасть в какую-либо крайность, пусть это будет крайность мягкости. Человеческий разум устроен так, что он сопротивляется суровости и уступает мягкости. Кроткое слово гасит гнев, как вода гасит ярость огня; и благодаря доброжелательности любая почва может стать плодородной. Истина, высказанная с любезностью, — это все равно что собирать горящие угли на голову, или, вернее, бросать розы в лицо. Как мы можем сопротивляться врагу, чье оружие — жемчуг и алмазы?»

Встречать невзгоды заранее — не лучший способ их преодолеть. Если мы постоянно носим свои бремена с собой, они вскоре раздавят нас своей тяжестью. Когда приходит беда, мы должны встречать ее мужественно и с надеждой. То, что Пертес писал молодому человеку, который, казалось, был склонен принимать близко к сердцу как пустяки, так и горести, было, несомненно, добрым советом: «Иди вперед с надеждой и уверенностью. Это совет, который дает тебе старик, испивший свою чашу бремени и зноя жизненного дня. Мы должны всегда стоять прямо, что бы ни случилось, и для этого мы должны с радостью покориться разнообразным влияниям этой многоцветной жизни. Ты можешь назвать это легкомыслием, и будешь отчасти прав; ибо цветы и краски — лишь пустяки, легкие, как воздух, но такое легкомыслие — неотъемлемая часть нашей человеческой природы, без которой она пала бы под тяжестью времени. Пока мы на земле, мы должны играть с землей и с тем, что цветет и увядает на ее груди. Осознание того, что эта земная жизнь — лишь путь к высшей цели, отнюдь не мешает нам играть с ней радостно; и, действительно, мы должны это делать, иначе наша энергия в действии иссякнет».

Жизнерадостность также сопутствует терпению, которое является одним из главных условий счастья и успеха в жизни. «Тот, кто хочет, чтобы ему служили, — говорит Джордж Герберт, — должен быть терпелив». О жизнерадостном и терпеливом короле Альфреде говорили, что «удача сопутствовала ему, как дар Божий». Спокойствие Мальборо в ожидании было огромным и являлось главным секретом его успеха как полководца. «Терпение преодолеет все», — писал он Годолфину в 1702 году. В разгар чрезвычайной ситуации, будучи сбитым с толку и встречая противодействие со стороны союзников, он сказал: «Сделав все, что возможно, мы должны покориться с терпением».

Последнее и величайшее из благ — Надежда, самое распространенное из достояний; ибо, как сказал философ Фалес: «Даже у тех, у кого нет ничего другого, есть надежда». Надежда — великий помощник бедняков. Ее даже называли «хлебом бедняка». Она также является опорой и вдохновителем великих дел. Записано, что Александр Македонский, вступив на престол Македонии, раздал своим друзьям большую часть владений, оставленных ему отцом; и когда Пердикка спросил его, что же он оставил себе, Александр ответил: «Величайшее из всех достояний — Надежду!»

Радости памяти, как бы велики они ни были, меркнут по сравнению с радостями надежды; ибо надежда — родительница всех усилий и стремлений; и «каждый дар благородного происхождения овеян вечным дыханием Надежды». Можно сказать, что это нравственный двигатель, который движет мир и поддерживает его в действии; и в конце всего перед нами предстает то, что Робертсон из Эллона назвал «Великой Надеждой». «Если бы не Надежда, — сказал Байрон, — где было бы Будущее? — в аду! Бесполезно говорить, где находится Настоящее, ибо большинство из нас это знает; а что касается Прошлого, ЧТО преобладает в памяти? — Надежда, потерпевшая крах. ERGO, во всех человеческих делах это Надежда, Надежда, Надежда!»

ГЛАВА IX. — МАНЕРЫ — ИСКУССТВО.

«Мы должны быть мягки, теперь, когда мы джентльмены». — ШЕКСПИР. «Манеры — не праздность, но плод благородной натуры и верного ума». — ТЕННИСОН. «Прекрасное поведение лучше прекрасной формы; оно доставляет высшее удовольствие, чем статуи и картины; это тончайшее из изящных искусств». — ЭМЕРСОН. «Манерами часто слишком пренебрегают; они в высшей степени важны для мужчин, не менее, чем для женщин... Жизнь слишком коротка, чтобы исправить дурные манеры; к тому же манеры — это тени добродетелей». — ПРЕПОДОБНЫЙ СИДНИ СМИТ.

Манеры — одно из главных внешних украшений характера. Это орнамент действия, который часто делает самые обыденные обязанности прекрасными благодаря тому, как они исполняются. Это счастливый способ делать вещи, украшающий даже мельчайшие детали жизни и способствующий тому, чтобы сделать ее в целом приятной и радостной.

Манеры не так легкомысленны или неважны, как некоторые могут полагать; ибо они в значительной степени способствуют облегчению дел в жизни, а также подслащивают и смягчают общение. «Сама добродетель, — говорит епископ Миддлтон, — оскорбляет, когда сочетается с отталкивающими манерами».

Манеры имеют большое значение для того, как людей оценивает мир; и они часто имеют больше влияния в управлении другими, чем качества гораздо большей глубины и содержания. Манера, одновременно любезная и сердечная, — одно из величайших подспорий для успеха, и многие терпят неудачу из-за ее отсутствия. Ибо многое зависит от первого впечатления; а они обычно благоприятны или нет в зависимости от обходительности и вежливости человека.

В то время как грубость и резкость запирают двери и закрывают сердца, доброта и пристойность поведения, из которых состоят хорошие манеры, действуют как «сезам, откройся» повсюду. Двери отпираются перед ними, и они являются пропуском к сердцам каждого, молодого и старого.

Существует расхожая поговорка, что «манеры делают человека»; но это не так верно, как то, что «человек делает манеры». Человек может быть резким и даже грубым, но при этом добрым в душе и обладать истинным характером; однако он, несомненно, был бы гораздо более приятным и, вероятно, гораздо более полезным человеком, если бы проявлял ту мягкость нрава и любезность манер, которые всегда придают завершенность истинному джентльмену.

Миссис Хатчинсон в благородном портрете своего мужа, к которому мы уже имели случай обратиться, так описывает его мужественную любезность и приветливость нрава: «Не могу сказать, был ли он более истинно великодушен или менее горд; он никогда не презирал самого ничтожного человека и не льстил самому великому; он проявлял любящую и милую обходительность к беднейшим и часто проводил много свободных часов с самыми простыми солдатами и беднейшими рабочими; но при этом так распоряжался своей фамильярностью, что она никогда не вызывала у них презрения, но всегда поддерживала в то же время почтение и любовь к нему».

Манеры человека в определенной степени указывают на его характер. Это внешний показатель его внутренней природы. Они указывают на его вкус, его чувства и его темперамент, а также на общество, к которому он привык. Существует условная манера, которая сравнительно мало важна; но естественная манера, результат природных дарований, улучшенных тщательным самовоспитанием, значит очень много.

Изящество манер вдохновляется чувством, которое является источником немалого наслаждения для культурного ума. В этом свете чувство имеет почти такое же значение, как таланты и знания, в то время как оно даже более влиятельно в придании направления вкусам и характеру человека. Сочувствие — это золотой ключ, который отпирает сердца других. Оно не только учит вежливости и обходительности, но и дает проницательность и раскрывает мудрость, и его почти можно считать венчающим изяществом человечности.

Искусственные правила вежливости приносят очень мало пользы. То, что проходит под названием «этикет», часто является самой сутью невежливости и неискренности. Он в значительной мере состоит из позерства и легко распознается. Даже в лучшем случае этикет — лишь замена хороших манер, хотя часто он является лишь их простым подражанием.

Хорошие манеры состоят, по большей части, в обходительности и доброте. Вежливость была описана как искусство показывать внешними знаками внутреннее уважение, которое мы питаем к другим. Но можно быть совершенно вежливым с другим, не обязательно питая к нему особое уважение. Хорошие манеры — это ни больше ни меньше, чем прекрасное поведение. Хорошо сказано, что «прекрасная форма лучше прекрасного лица, а прекрасное поведение лучше прекрасной формы; оно доставляет высшее удовольствие, чем статуи или картины — это тончайшее из изящных искусств».

Истинная вежливость происходит от искренности. Она должна быть плодом сердца, иначе она не произведет длительного впечатления; ибо никакой лоск не может обойтись без правдивости. Естественному характеру должно быть позволено проявиться, освобожденному от его угловатостей и шероховатостей. Хотя вежливость в своей лучшей форме должна [как говорит святой Франциск Сальский] напоминать воду — «лучшую, когда она чистейшая, самая простая и безвкусная», — все же гений в человеке всегда покроет многие недостатки манер, и многое будет прощено сильным и оригинальным. Без подлинности и индивидуальности человеческая жизнь потеряла бы многое из своего интереса и разнообразия, а также своей мужественности и твердости характера.

Истинная любезность добра. Она проявляется в готовности способствовать счастью других и в воздержании от всего, что может их раздражать. Она благодарна, а также добра, и охотно признает добрые поступки. Как ни странно, капитан Спик обнаружил, что это качество характера признается даже туземцами Уганды на берегах озера Ньянза, в самом сердце Африки, где, по его словам, «неблагодарность или пренебрежение поблагодарить человека за оказанное благодеяние наказуемы».

Истинная вежливость особенно проявляется в уважении к личности других. Человек будет уважать индивидуальность другого, если хочет, чтобы уважали его самого. Он будет проявлять должное уважение к его взглядам и мнениям, даже если они отличаются от его собственных. Воспитанный человек делает комплимент другому, а иногда даже обеспечивает его уважение, терпеливо выслушивая его. Он просто терпим и снисходителен, и воздерживается от резких суждений; а резкие суждения о других почти неизбежно вызовут резкие суждения о нас самих.

Невежливый импульсивный человек, однако, иногда скорее потеряет друга, чем свою шутку. Его, безусловно, можно назвать очень глупым человеком, который обеспечивает себе ненависть другого ценой минутного удовлетворения. Брюнель, инженер — сам один из самых добродушных людей, — говаривал, что «злобность и недоброжелательность — одни из самых дорогих предметов роскоши в жизни». Доктор Джонсон однажды сказал: «Сэр, человек имеет не больше права СКАЗАТЬ невежливую вещь, чем СДЕЛАТЬ ее — не больше права сказать грубость другому, чем сбить его с ног».

Разумный вежливый человек не претендует на то, чтобы быть лучше, мудрее или богаче своего ближнего. Он не хвастается своим рангом, своим происхождением или своей страной; или не смотрит свысока на других, потому что они не родились с такими же привилегиями, как он. Он не хвастается своими достижениями или своим призванием, или не «говорит о работе», как только открывает рот. Напротив, во всем, что он говорит или делает, он будет скромен, непритязателен, несамоуверен; проявляя свой истинный характер в действии, а не в хвастовстве, в делах, а не в разговорах.

Отсутствие уважения к чувствам других обычно проистекает из эгоизма и приводит к черствости и отталкивающим манерам. Это может происходить не столько от злобы, сколько от недостатка сочувствия и недостатка деликатности — недостатка того восприятия и внимания к тем малым и, казалось бы, пустяковым вещам, которыми доставляется удовольствие или причиняется боль другим. Действительно, можно сказать, что в самопожертвовании, так сказать, в обычном общении жизни, главным образом и заключается разница между хорошо и дурно воспитанным человеком.

Без определенной степени самообладания в обществе человек может показаться почти невыносимым. Никто не получает удовольствия от общения с таким человеком, и он является постоянным источником раздражения для окружающих. Из-за недостатка самообладания многие люди всю жизнь заняты борьбой с трудностями собственного создания, делая успех невозможным из-за своей собственной неуживчивой нелюбезности; в то время как другие, возможно, гораздо менее одаренные, пробивают себе путь и достигают успеха простым терпением, невозмутимостью и самоконтролем.

Говорят, что люди преуспевают в жизни не столько благодаря своим талантам, сколько благодаря своему темпераменту. Как бы то ни было, несомненно, что их счастье зависит главным образом от их темперамента, особенно от их склонности быть жизнерадостными; от их любезности, доброты манер и готовности услужить другим — деталях поведения, которые подобны мелкой разменной монете в общении жизни и всегда востребованы.

Люди могут проявлять свое пренебрежение к другим различными невежливыми способами — например, пренебрежением к приличиям в одежде, отсутствием чистоплотности или потаканием отталкивающим привычкам. Неряшливый грязный человек, делая себя физически неприятным, бросает вызов вкусам и чувствам других и является грубым и невоспитанным лишь в иной форме.

Давид Ансийон, гугенотский проповедник исключительной привлекательности, который изучал и составлял свои проповеди с величайшей тщательностью, имел обыкновение говорить, «что проявлять слишком мало уважения к публике — значит не прилагать усилий при подготовке, и что человек, который появился бы в торжественный день в своем ночном колпаке и халате, не мог бы совершить большего нарушения вежливости».

Совершенство манер — это непринужденность, когда они не привлекают ничьего внимания как таковые, но естественны и непритворны. Искусственность несовместима с любезной откровенностью манер. Ларошфуко сказал, что «ничто так не мешает нам быть естественными, как желание казаться таковыми». Таким образом, мы снова возвращаемся к искренности и правдивости, которые находят свое внешнее выражение в любезности, обходительности, доброте и внимании к чувствам других. Откровенный и сердечный человек располагает окружающих к непринужденности. Он согревает и возвышает их своим присутствием и покоряет все сердца. Таким образом, манеры в своей высшей форме, подобно характеру, становятся подлинной движущей силой.

«Любовь и восхищение, — говорит каноник Кингсли, — которые этот поистине храбрый и любящий человек, сэр Сидней Смит, завоевал у всех, богатых и бедных, с кем он вступал в контакт, по-видимому, проистекали из одного факта: что, возможно, не имея такого сознательного намерения, он относился к богатым и бедным, к своим собственным слугам и к знатным гостям одинаково, и одинаково любезно, внимательно, жизнерадостно, ласково — оставляя благословение и пожиная благословение, куда бы он ни шел».

Хорошие манеры обычно считаются особой характеристикой людей благородного происхождения и воспитания, а также людей, вращающихся в высших, а не в низших сферах общества. И это, несомненно, в значительной степени верно из-за более благоприятного окружения первых в ранние годы жизни. Но нет причин, по которым беднейшие классы не могли бы практиковать хорошие манеры по отношению друг к другу так же, как и богатейшие.

Люди, которые трудятся своими руками, наравне с теми, кто этого не делает, могут уважать себя и уважать друг друга; и именно по их поведению по отношению друг к другу — другими словами, по их манерам — обозначаются самоуважение, а также взаимное уважение. В их жизни едва ли найдется момент, наслаждение от которого нельзя было бы усилить такой добротой — в мастерской, на улице или дома. Вежливый рабочий будет пользоваться возросшим авторитетом среди своего класса и постепенно побуждать их подражать ему своей настойчивой стойкостью, вежливостью и добротой. Так, говорят, Бенджамин Франклин, будучи рабочим, реформировал привычки целой мастерской.

Можно быть вежливым и мягким, имея в кошельке совсем немного денег. Вежливость заходит далеко, но ничего не стоит. Это самый дешевый из всех товаров. Это самое скромное из изящных искусств, но оно настолько полезно и доставляет столько удовольствия, что его почти можно было бы причислить к гуманитарным наукам.

Каждый народ может чему-то научиться у других; и если есть одна вещь, которую английский рабочий класс мог бы позволить себе перенять с пользой у своих континентальных соседей, так это их вежливость. Французы и немцы, даже самых скромных классов, любезны в манерах, обходительны, сердечны и хорошо воспитаны. Иностранный рабочий приподнимает кепку и почтительно приветствует своего товарища-рабочего при встрече. В этом нет никакой потери мужественности, но есть изящество и достоинство. Даже самая низкая бедность иностранных рабочих не является нищетой, просто потому, что она жизнерадостна. Хотя они не получают и половины того дохода, который имеют наши рабочие классы, они не опускаются до убожества и не топят свои беды в вине; но умудряются брать от жизни лучшее и наслаждаться ею даже среди бедности.

Хороший вкус — истинный экономист. Его можно практиковать при малых средствах и подсластить участь труда, так же как и досуга. Он, действительно, тем больше доставляет удовольствия, когда связан с трудолюбием и исполнением долга. Даже участь бедности возвышается вкусом. Он проявляется в экономии домашнего хозяйства. Он придает яркость и изящество самому скромному жилищу. Он порождает утонченность, он порождает добрую волю и создает атмосферу жизнерадостности. Таким образом, хороший вкус, связанный с добротой, сочувствием и интеллектом, может возвысить и украсить даже самую скромную участь.

Первая и лучшая школа манер, как и характера, — это всегда Дом, где учительницей является женщина. Манеры общества в целом — лишь отражение манер наших коллективных домов, ни лучше, ни хуже. И все же, со всеми недостатками неблагоприятных домов, люди могут практиковать самовоспитание манер, как и интеллекта, и учиться на хороших примерах культивировать изящное и приятное поведение по отношению к другим. Большинство людей подобны драгоценным камням в необработанном виде, которые нуждаются в полировке при контакте с другими и лучшими натурами, чтобы проявить всю свою красоту и блеск. У некоторых отполирована лишь одна сторона, достаточная только для того, чтобы показать тонкую зернистость внутренней части; но чтобы проявить все качества камня, нужна дисциплина опыта и контакт с лучшими примерами характера в повседневном общении.

Значительная часть успеха манер состоит в такте, и именно потому, что женщины в целом обладают большим тактом, чем мужчины, они оказываются его самыми влиятельными учителями. У них больше самообладания, чем у мужчин, и они от природы более любезны и вежливы. Они обладают интуитивной быстротой и готовностью к действию, имеют более глубокое понимание характера и проявляют большую проницательность и обходительность. В вопросах социальных деталей умение и ловкость приходят к ним как нечто естественное; и поэтому воспитанные мужчины обычно получают свое лучшее воспитание, вращаясь в обществе нежных и ловких женщин.

Такт — это интуитивное искусство манер, которое проводит человека через трудности лучше, чем талант или знание. «Талант, — говорит публицист, — это сила: такт — это умение. Талант — это вес: такт — это импульс. Талант знает, что делать: такт знает, как это делать. Талант делает человека достойным: такт делает его уважаемым. Талант — это богатство: такт — это наличные деньги».

Разница между человеком с быстрым тактом и человеком без всякого такта была продемонстрирована в интервью, которое однажды состоялось между лордом Пальмерстоном и мистером Бенесом, скульптором. На последнем сеансе, который лорд Пальмерстон дал ему, Бенес начал разговор с вопроса: «Есть ли новости, милорд, из Франции? Как мы стоим с Луи Наполеоном?» Министр иностранных дел на мгновение поднял брови и спокойно ответил: «Действительно, мистер Бенес, я не знаю: я не читал газет!» Бедный Бенес, обладавший многими отличными качествами и большим реальным талантом, был одним из многих людей, которые полностью сбились с пути в жизни из-за отсутствия такта.

Такова сила манер в сочетании с тактом, что Уилкс, один из самых уродливых людей, говаривал, что в завоевании расположения дамы у него было не более трех дней разницы с самым красивым мужчиной в Англии.

Но это упоминание Уилкса напоминает нам, что слишком большое значение не следует придавать манерам, ибо они не дают никакого подлинного теста характера. Воспитанный человек может, подобно Уилксу, просто играть роль, причем в аморальных целях. Манеры, как и другие изящные искусства, доставляют удовольствие и чрезвычайно приятны для глаз; но они могут быть приняты как маскировка, подобно тому как люди «принимают добродетель, даже если ее не имеют». Это лишь внешний признак хорошего поведения, но он может быть не более чем поверхностным. Самый отполированный человек может быть совершенно развращенным в сердце; и его сверхтонкие манеры могут, в конце концов, состоять только из приятных жестов и изящных фраз.

С другой стороны, следует признать, что некоторым из самых богатых и щедрых натур не хватало изящества любезности и вежливости. Как грубая кожура иногда покрывает самый сладкий плод, так грубая внешность часто скрывает добрую и сердечную натуру. Прямолинейный человек может казаться даже грубым в манерах, и все же в душе быть честным, добрым и мягким.

Джон Нокс и Мартин Лютер отнюдь не отличались своей обходительностью. У них была работа, которая требовала сильных и решительных, а не воспитанных людей. Действительно, их обоих считали излишне резкими и жестокими в манерах. «И кто ты такой, — сказала Мария Стюарт Ноксу, — что осмеливаешься поучать дворян и суверена этого королевства?» — «Мадам, — ответил Нокс, — подданный, рожденный в том же королевстве». Говорят, что его смелость, или грубость, не раз заставляла королеву Марию плакать. Когда регент Мортон услышал об этом, он сказал: «Что ж, лучше пусть плачут женщины, чем бородатые мужчины».

Когда Нокс однажды удалялся из присутствия королевы, он услышал, как один из королевских слуг сказал другому: «Он не боится!» Обернувшись к ним, он сказал: «А почему приятное лицо джентльмена должно пугать меня? Я смотрел в лица разгневанных людей и все же не боялся сверх меры». Когда реформатор, изнуренный избытком труда и тревог, был наконец предан покою, регент, глядя в открытую могилу, воскликнул словами, которые произвели сильное впечатление своей уместностью и правдивостью: «Там лежит тот, кто никогда не боялся лица человеческого!»

Лютера также некоторые считали просто смесью жестокости и суровости. Но, как и в случае с Ноксом, времена, в которые он жил, были грубыми и жестокими; и работу, которую он должен был сделать, едва ли можно было выполнить с мягкостью и обходительностью. Чтобы разбудить Европу от ее летаргии, он должен был говорить и писать с силой и даже неистовством. И все же неистовство Лютера было только в словах. Его внешне грубая оболочка скрывала теплое сердце. В частной жизни он был мягким, любящим и ласковым. Он был прост и неприхотлив, даже до обыденности. Любя все обычные удовольствия и наслаждения, он был кем угодно, только не суровым человеком или фанатиком; ибо он был сердечным, приветливым и даже «веселым». Лютер был героем простого народа при жизни, и остается таковым в Германии по сей день.

Сэмюэл Джонсон был груб и часто резок в манерах. Но он был воспитан в суровой школе. Бедность в ранние годы познакомила его со странными спутниками. Он ночами напролет бродил по улицам с Сэвиджем, не будучи в состоянии собрать достаточно денег, чтобы заплатить за ночлег. Когда его несгибаемое мужество и трудолюбие наконец обеспечили ему положение в обществе, он все еще носил на себе шрамы своих ранних печалей и борьбы. Он был от природы сильным и крепким, а его опыт сделал его неуступчивым и самоуверенным. Когда его однажды спросили, почему его не приглашают обедать, как Гаррика, он ответил: «Потому что великие лорды и дамы не любят, когда им затыкают рты»; а Джонсон был печально известным «затыкателем ртов», хотя то, что он говорил, всегда стоило того, чтобы послушать.

Спутники Джонсона называли его «Ursa Major» (Большая Медведица); но, как великодушно сказал о нем Голдсмит: «Ни у одного живого человека нет более нежного сердца; у него нет ничего от медведя, кроме шкуры». Доброта натуры Джонсона проявилась однажды в том, как он помог предполагаемой леди перейти Флит-стрит. Он предложил ей руку и перевел ее через дорогу, не заметив, что она в то время была пьяна. Но дух этого поступка от этого не стал менее добрым. С другой стороны, поведение книготорговца, к которому Джонсон однажды обратился с просьбой о работе и который, глядя на его атлетическую, но неуклюжую фигуру, сказал ему, что лучше «пойти купить носильщицкую лямку и таскать сундуки», — какими бы мягкими тонами ни был передан этот совет, — было просто жестоким.

В то время как придирчивость манер и привычка спорить и противоречить всему сказанному холодны и отталкивающи, противоположная привычка соглашаться и сочувствовать каждому высказанному утверждению или выраженной эмоции почти столь же неприятна. Это немужественно и ощущается как нечестность. «Может показаться трудным, — говорит Ричард Шарп, — всегда держаться между прямолинейностью и откровенностью, между возданием заслуженной похвалы и расточением беспорядочной лести; но это очень легко — хорошее настроение, добросердечие и совершенная простота — все, что требуется, чтобы делать то, что правильно, правильным образом».

В то же время многие невежливы — не потому, что они хотят быть такими, а потому, что они неловки и, возможно, не знают лучшего. Так, когда Гиббон опубликовал второй и третий тома своего «Упадка и разрушения», герцог Камберленд встретил его однажды и обратился к нему: «Как поживаете, мистер Гиббон? Я вижу, вы все еще за ЭТИМ по-старому — ПИШИТЕ, ПИШИТЕ, ПИШИТЕ!» Герцог, вероятно, намеревался сделать автору комплимент, но не знал, как лучше это сделать, кроме как в этой прямолинейной и, по-видимому, грубой манере.

Опять же, многих людей считают чопорными, замкнутыми и гордыми, когда они просто застенчивы. Застенчивость характерна для большинства людей тевтонской расы. Ее называли «английской манией», но она в той или иной степени пронизывает все северные народы. Обычный англичанин, когда путешествует за границей, берет свою застенчивость с собой. Он чопорен, неловок, неграциозен, невыразителен и, по-видимому, несимпатичен; и хотя он может принять резкость манер, застенчивость остается, и ее невозможно полностью скрыть. Естественно грациозные и чрезвычайно общительные французы не могут понять такой характер; и англичанин — их постоянная шутка, предмет их самых нелепых карикатур. Жорж Санд приписывает жесткость уроженцев Альбиона запасу FLUIDE BRITANNIQUE, который они носят с собой, что делает их бесстрастными при любых обстоятельствах и «столь же непроницаемыми для атмосферы регионов, которые они пересекают, как мышь в центре откачанного сосуда».

Среднестатистический француз или ирландец превосходит среднестатистического англичанина, немца или американца в любезности и непринужденности манер просто потому, что это его природа. Они более общительны и менее зависимы от себя, чем люди тевтонского происхождения, более демонстративны и менее скрытны; они более коммуникабельны, разговорчивы и свободны в общении друг с другом во всех отношениях; в то время как люди германской расы сравнительно чопорны, замкнуты, застенчивы и неловки. В то же время народ может проявлять непринужденность, веселость и живость характера, но не обладать более глубокими качествами, способными внушить уважение. Они могут обладать всяким изяществом манер, но при этом быть бессердечными, легкомысленными, эгоистичными. Характер может быть только на поверхности и без каких-либо твердых качеств в качестве фундамента.

Не может быть сомнений в том, с какими из двух типов людей — непринужденными и грациозными или чопорными и неловкими — приятнее всего встречаться, будь то в делах, в обществе или в случайном общении жизни. Кто из них становится самыми верными друзьями, самыми надежными людьми слова, самыми добросовестными исполнителями своего долга — это совершенно другой вопрос.

Сухой GAUCHE англичанин — если использовать французскую фразу L'ANGLAIS EMPETRE — безусловно, несколько неприятный человек при первой встрече. Он выглядит так, будто проглотил кочергу. Он сам застенчив и является причиной застенчивости у других. Он чопорен не потому, что горд, а потому, что застенчив; и он не может стряхнуть это, даже если бы захотел. Действительно, мы не должны удивляться, обнаружив, что даже умный писатель, который описывает английского филистера во всей его огромности неловких манер и отсутствии изящества, сам был застенчив, как летучая мышь.

Когда встречаются два застенчивых человека, они похожи на пару сосулек. Они боком уходят и поворачиваются спиной друг к другу в комнате, или во время путешествия забиваются в противоположные углы железнодорожного вагона. Когда застенчивые англичане собираются отправиться в путешествие по железной дороге, они идут вдоль поезда, чтобы обнаружить пустое купе, в котором можно устроиться; и, однажды устроившись, они внутренне ненавидят следующего человека, который входит. Так же, входя в столовую своего клуба, каждый застенчивый человек ищет свободный столик, пока иногда все столики в комнате не оказываются заняты одинокими обедающими. Вся эта кажущаяся необщительность — просто застенчивость, национальная характеристика англичанина.

«Ученики Конфуция, — замечает мистер Артур Хелпс, — говорят, что в присутствии принца его манеры проявляли ПОЧТИТЕЛЬНУЮ НЕЛОВКОСТЬ. Едва ли можно подобрать два слова, которые более точно описывают манеры большинства англичан, когда они находятся в обществе». Возможно, именно из-за этого чувства сэр Генри Тейлор в своем «Государственном деятеле» рекомендует, чтобы при проведении интервью министр был как можно «ближе к двери»; и вместо того, чтобы кланяться посетителю, он должен в конце интервью найти убежище в соседней комнате. «Робкие и смущенные люди, — говорит он, — будут сидеть, как будто они прикованы к месту, когда они осознают, что им нужно пройти всю длину комнаты при отступлении. В любом случае, интервью найдет более легкое и приятное завершение, КОГДА ДВЕРЬ ПОД РУКОЙ, как только произнесены последние слова».

Покойный принц Альберт, один из самых нежных и любезных, был также одним из самых замкнутых людей. Он много боролся со своим чувством застенчивости, но так и не смог ни победить, ни скрыть его. Его биограф, объясняя его причины, говорит: «Это была застенчивость очень деликатной натуры, которая не уверена, что понравится, и лишена уверенности и тщеславия, которые часто формируют характеры, внешне более приветливые».

Но принц разделял этот недостаток с некоторыми из величайших англичан. Сэр Исаак Ньютон был, вероятно, самым застенчивым человеком своего века. Он некоторое время держал в секрете некоторые из своих величайших открытий из страха перед известностью, которую они могли ему принести. Его открытие биномиальной теоремы и ее важнейших применений, а также его еще более великое открытие закона тяготения не публиковались годами после того, как были сделаны; и когда он сообщил Коллинзу свое решение теории вращения Луны вокруг Земли, он запретил ему вставлять свое имя в связи с этим в «Философские труды», говоря: «Это, возможно, увеличило бы круг моих знакомств — то, чего я главным образом стараюсь избегать».

Из всего, что можно узнать о Шекспире, следует сделать вывод, что он был чрезвычайно застенчивым человеком. То, как его пьесы были выпущены в мир — ибо неизвестно, чтобы он редактировал или санкционировал публикацию хотя бы одной из них, — и даты, когда они соответственно появлялись, являются лишь предметом догадок. Его появление в своих собственных пьесах во второстепенных и даже третьестепенных ролях — его безразличие к репутации и даже его явное отвращение к тому, чтобы пользоваться репутацией среди современников — его исчезновение из Лондона [места и центра английского актерского искусства] сразу после того, как он приобрел умеренное состояние, — и его уход около сорока лет на покой, на остаток своих дней, к жизни в безвестности в маленьком городке в центральных графствах — все, кажется, объединяется в доказательстве замкнутой натуры человека и его непреодолимой застенчивости.

Также вероятно, что, помимо застенчивости — а его застенчивость могла, подобно застенчивости Байрона, усиливаться из-за его хромоты, — Шекспир не обладал в высокой степени даром надежды. Примечательно, что в то время как великий драматург в ходе своих произведений обильно иллюстрировал все другие дары, привязанности и добродетели, отрывки, в которых упоминается Надежда, очень редки, и тогда это обычно происходит в унылом и отчаянном тоне, как когда он говорит:

«У несчастного нет другого лекарства, кроме Надежды».

Многие из его сонетов дышат духом отчаяния и безнадежности. Он оплакивает свою хромоту; извиняется за свою профессию актера; выражает свой «страх доверия» к самому себе и свою безнадежную, возможно, неуместную привязанность; предвидит «гробную участь»; и произносит свой глубоко патетический крик «о покойной смерти».

Можно было бы естественно предположить, что профессия актера Шекспира и его неоднократные появления на публике быстро преодолели бы его застенчивость, если бы таковая существовала. Но врожденная застенчивость, когда она сильна, не так легко преодолевается. Кто мог бы поверить, что покойный Чарльз Мэтьюз, который развлекал переполненные залы ночь за ночью, был от природы одним из самых застенчивых людей? Он даже делал длинные круги [хромой, каким он был] по переулкам Лондона, чтобы избежать узнавания. Его жена говорит о нем, что он выглядел «овечьим» и смущенным, если его узнавали; и что его глаза опускались, а краска заливала лицо, если он слышал, как его имя даже шептали, проходя по улицам.

И на первый взгляд нельзя было бы предположить, что лорд Байрон страдал застенчивостью, и все же он был ее жертвой; его биограф рассказывает, что, будучи в гостях у миссис Пигот в Саутуэлле, когда он видел приближающихся незнакомцев, он немедленно выпрыгивал из окна и убегал на лужайку, чтобы избежать их.

Но еще более недавний и яркий пример — покойный архиепископ Уэйтли, который в ранней части своей жизни был мучительно подавлен чувством застенчивости. В Оксфорде его белое грубое пальто и белая шляпа принесли ему прозвище «Белый медведь»; и его манеры, согласно его собственному рассказу о себе, соответствовали этому прозвищу. Ему посоветовали в качестве средства подражать примеру самых воспитанных людей, которых он встречал в обществе; но попытка сделать это только усилила его застенчивость, и он потерпел неудачу. Он обнаружил, что все это время думал о себе, а не о других; тогда как думать о других, а не о себе, — это истинная суть вежливости.

Обнаружив, что не делает никаких успехов, Уэйтли пришел в полное отчаяние; и тогда он сказал себе: «Почему я должен терпеть эту пытку всю свою жизнь без всякой цели? Я бы терпел ее и дальше, если бы можно было надеяться на какой-то успех; но поскольку его нет, я умру спокойно, не принимая больше никаких доз. Я испробовал все, что мог, и обнаружил, что должен быть неловким, как медведь, всю свою жизнь, вопреки всему. Я постараюсь думать об этом так же мало, как медведь, и решусь терпеть то, что нельзя вылечить». С этого времени он боролся, чтобы стряхнуть с себя всякое самосознание относительно манер и как можно меньше обращать внимание на осуждение. Приняв этот курс, он говорит: «Я преуспел сверх моих ожиданий; ибо я не только избавился от личных страданий застенчивости, но и от большинства тех недостатков манер, которые порождает самосознание; и приобрел сразу легкую и естественную манеру — небрежную, правда, в крайности, из-за того, что она проистекает из сурового вызова мнению, которое, как я убедил себя, должно быть всегда против меня; грубую и неловкую, ибо гладкость и изящество совсем не по моей части, и, конечно, по-учительски педантичную; но бессознательную и поэтому выражающую ту добрую волю к людям, которую я действительно чувствую; и это, я полагаю, главные моменты».

Вашингтон, который был англичанином по своему происхождению, был таковым и в своей застенчивости. Он описан мимоходом мистером Джозайей Куинси как «немного чопорный в своей фигуре, не мало формальный в своих манерах и не особенно непринужденный в присутствии незнакомцев. У него был вид сельского джентльмена, не привыкшего много вращаться в обществе, совершенно вежливого, но не легкого в обращении и разговоре, и не грациозного в своих движениях».

Хотя мы не привыкли думать о современных американцах как о застенчивых, самый выдающийся американский писатель нашего времени был, вероятно, самым застенчивым из людей. Натаниэль Готорн был застенчив до болезненности. Мы наблюдали его, когда незнакомец входил в комнату, где он находился, он поворачивался спиной, чтобы избежать узнавания. И все же, когда корка его застенчивости была сломлена, никто не мог быть более сердечным и приветливым, чем Готорн.

Мы отмечаем замечание в одной из недавно опубликованных «Записных книжек» Готорна, что однажды он встретил мистера Хелпса в обществе и нашел его «холодным». И, несомненно, мистер Хелпс думал то же самое о нем. Это был просто случай встречи двух застенчивых людей, каждый из которых считал другого чопорным и замкнутым, и они расстались до того, как их взаимная пленка застенчивости была удалена небольшим дружеским общением. Прежде чем выносить поспешное суждение в таких случаях, было бы хорошо помнить девиз Гельвеция, который, по словам Бентама, оказался для него настоящим сокровищем: «POUR AIMER LES HOMMES, IL FAUT ATTENDRE PEU» (Чтобы любить людей, нужно ожидать от них немногого).

Мы до сих пор говорили о застенчивости как о недостатке. Но есть и другой взгляд на нее; ибо даже застенчивость имеет свою светлую сторону и содержит элемент добра. Застенчивые люди и застенчивые расы неграциозны и невыразительны, потому что, что касается общества в целом, они сравнительно необщительны. Они не обладают теми элегантностями манер, приобретенными свободным общением, которые отличают социальные расы, потому что их склонность — избегать общества, а не искать его. Они застенчивы в присутствии незнакомцев и застенчивы даже в своих собственных семьях. Они скрывают свои привязанности под мантией сдержанности, и когда они все же дают волю своим чувствам, это происходит только в какой-то очень скрытой внутренней комнате. И все же чувства ЕСТЬ, и они не менее здоровы и подлинны от того, что не выставляются напоказ другим.

Было весьма характерно для древних германцев, что более социальные и демонстративные народы, которыми они были окружены, охарактеризовали их как NIEMEC, или Немые люди. И то же обозначение могло бы в равной степени относиться к современным англичанам по сравнению, например, с их более проворными, более коммуникабельными и разговорчивыми, и во всех отношениях более социальными соседями, современными французами и ирландцами.

Но есть одна характеристика, которая отличает английский народ, как и расы, от которых они главным образом произошли, и это их сильная любовь к Дому. Дайте англичанину дом, и он сравнительно безразличен к обществу. Ради владения, которое он может назвать своим, он пересечет моря, поселится в прерии или среди первобытного леса и создаст для себя дом. Одиночество пустыни не пугает его; общества жены и семьи достаточно, и он не заботится ни о чем другом. Вот почему люди германского происхождения, от которых произошли англичане и американцы, являются лучшими колонизаторами и сейчас быстро распространяются как эмигранты и поселенцы во всех частях обитаемого земного шара.

Французы никогда не делали никаких успехов как колонизаторы, главным образом из-за своих сильных социальных инстинктов — секрета их изящества манер — и потому, что они никогда не могут забыть, что они французы. Одно время казалось, что французы займут большую часть североамериканского континента. Из Нижней Канады их линия фортов простиралась вверх по реке Святого Лаврентия, и от Фон-дю-Лак на озере Верхнее, вдоль реки Сент-Круа, вниз по Миссисипи, до ее устья в Новом Орлеане. Но великие, уверенные в себе, трудолюбивые «Niemec», с полосы поселений вдоль морского побережья, молча продвигались на запад, оседая и прочно утверждая себя повсюду на почве; и почти все, что сейчас осталось от первоначальной французской оккупации Америки, — это французская колония Акадия в Нижней Канаде.

И даже здесь мы находим одну из самых ярких иллюстраций той глубокой общительности французов, которая удерживает их вместе и не дает им расселяться и прочно обосновываться в новой стране, как это свойственно инстинкту людей тевтонской расы. В то время как в Верхней Канаде колонисты английского и шотландского происхождения проникают в леса и глушь, и каждый поселенец живет, возможно, в милях от ближайшего соседа, нижнеканадцы французского происхождения продолжают держаться вместе в деревнях, обычно состоящих из ряда домов по обе стороны дороги, за которыми тянутся их длинные полоски фермерской земли, разделенные и переразделенные до крайности. Они охотно мирятся со всеми неудобствами такого метода ведения хозяйства ради общества друг друга, нежели отправляются в уединенную глушь, как это так легко делают англичане, немцы и американцы. Действительно, американский лесоруб не только привыкает к одиночеству, но и предпочитает его. И в западных штатах, когда поселенцы подходят слишком близко к нему и страна кажется «перенаселенной», он отступает перед наступлением общества и, упаковав свои «вещи» в фургон, весело отправляется вместе с женой и семьей основывать для себя новый дом на Дальнем Западе.

Таким образом, тевтонец, именно из-за своей застенчивости, является истинным колонизатором. Англичане, шотландцы, немцы и американцы одинаково готовы принять одиночество, если только они могут основать дом и содержать семью. Таким образом, их относительное безразличие к обществу способствовало распространению этой расы по земле, ее возделыванию и покорению; в то время как сильные социальные инстинкты французов, хотя и проявляющиеся в гораздо большей грациозности манер, стояли у них на пути как колонизаторов; так что в странах, где они обосновались — как в Алжире и других местах, — они оставались немногим более чем гарнизонами. 1816

Существуют и другие качества, помимо этих, которые произрастают из относительной необщительности англичанина. Его застенчивость заставляет его замыкаться в себе и делает его самостоятельным и независимым. Поскольку общество не является необходимым для его счастья, он находит убежище в чтении, в учебе, в изобретательстве; или же он находит удовольствие в промышленном труде и становится лучшим из механиков. Он не боится довериться одиночеству океана и становится рыбаком, моряком, первооткрывателем. С тех пор как древние норманны бороздили северные моря, открыли Америку и направляли свои флоты вдоль берегов Европы и по Средиземному морю, мореходство людей тевтонской расы всегда было на подъеме.

Англичане лишены художественного вкуса по той же причине, по которой они необщительны. Из них могут получиться хорошие колонисты, моряки и механики, но из них не выходят хорошие певцы, танцоры, актеры, артисты или модистки. Они не умеют ни хорошо одеваться, ни хорошо играть, ни хорошо говорить, ни хорошо писать. Им не хватает стиля — им не хватает элегантности. То, что им приходится делать, они делают прямолинейно, но без изящества. Это ярко проявилось на Международной выставке скота, проходившей в Париже несколько лет назад. По окончании выставки участники подошли с призовыми животными, чтобы получить награды. Сначала подошел веселый и галантный испанец, великолепный мужчина, прекрасно одетый, который принял приз низшего класса с таким видом и осанкой, которые подошли бы гранду высшего порядка. Затем подошли французы и итальянцы, полные грации, вежливости и шика — сами элегантно одетые, а их животные украшены до самых рогов цветами и разноцветными лентами, гармонично сочетающимися друг с другом. И последним подошел участник, который должен был получить первый приз, — сутулый человек, просто одетый, в фермерских гетрах и даже без цветка в петлице. «Кто это?» — спросили зрители. «Ну, это англичанин», — последовал ответ. «Англичанин! — и это представитель великой страны!» — воскликнули все. Но это был англичанин во всей красе. Он был послан туда не для того, чтобы показать себя, а чтобы показать «лучшего зверя», и он сделал это, унеся первый приз. И все же цветок в петлице ему бы не помешал.

Чтобы исправить этот признанный недостаток изящества и нехватку художественного вкуса у английского народа, среди нас возникла школа для более широкого распространения изящных искусств. У Прекрасного теперь есть свои учителя и проповедники, и некоторыми оно почти рассматривается в свете религии. «Прекрасное — это Доброе», «Прекрасное — это Истинное», «Прекрасное — это жрец Благожелательного» — вот некоторые из их тезисов. Считается, что через изучение искусства вкусы людей могут быть улучшены; что созерцание объектов красоты очистит их натуру; и что, будучи таким образом отвлеченными от чувственных наслаждений, их характер будет облагорожен и возвышен.

Но хотя такая культура в определенной степени призвана возвышать и очищать, мы не должны ожидать от нее слишком многого. Изящество — это то, что подслащивает и украшает жизнь, и как таковое достойно культивирования. Музыка, живопись, танцы и изящные искусства — все это источники удовольствия; и хотя они могут не быть чувственными, они все же являются сенсуальными, а часто и ничем иным. Культивирование вкуса к красоте формы или цвета, звука или позы не оказывает необходимого влияния на развитие ума или формирование характера. Созерцание прекрасных произведений искусства, несомненно, улучшит вкус и вызовет восхищение; но один благородный поступок, совершенный на глазах у людей, окажет большее влияние на ум и побудит характер к подражанию, чем вид миль статуй или акров картин. Ибо именно ум, душа и сердце — а не вкус или искусство — делают людей великими.

Действительно, сомнительно, что культивирование искусства, которое обычно служит роскоши, сделало для человеческого прогресса так много, как принято считать. Возможно даже, что его слишком исключительное культивирование может скорее изнежить, чем укрепить характер, делая его более открытым для искушений чувств. «Природа темперамента, склонного к воображению, культивируемого искусствами, — говорит сэр Генри Тейлор, — подрывает мужество и, ослабляя силу характера, делает людей более легко подчиняемыми — SEQUACES, CEREOS, ET AD MANDATA DUCTILES». 1817 Дар художника сильно отличается от дара мыслителя; его высшая идея — придать своему предмету — будь то живопись, музыка или литература — ту совершенную грацию формы, в которой мысль [возможно, не самая глубокая] находит свое обожествление и бессмертие.

Искусство обычно процветало больше всего во времена упадка наций, когда его нанимало богатство в качестве служителя роскоши. Изысканное искусство и разлагающая коррупция были современниками как в Греции, так и в Риме. Фидий и Иктин едва закончили Парфенон, как слава Афин угасла; Фидий умер в тюрьме; а спартанцы установили в городе памятники своего собственного триумфа и поражения афинян. То же самое было и в Древнем Риме, где искусство было на своей величайшей высоте, когда народ находился в самом деградировавшем состоянии. Нерон был художником, как и Домициан, два величайших чудовища Империи. Если бы «Прекрасное» было «Добрым», Коммод должен был бы быть одним из лучших людей. Но согласно истории, он был одним из худших.

Опять же, величайший период современного римского искусства был тем, в который процветал Папа Лев X, о чьем правлении было сказано, что «распутство и вседозволенность преобладали среди народа и духовенства, как они делали это почти бесконтрольно со времен понтификата Александра VI». Точно так же период, когда искусство достигло своей высшей точки в Нидерландах, был тем, который непосредственно последовал за разрушением гражданской и религиозной свободы и подавлением национальной жизни под деспотизмом Испании. Если бы искусство могло возвысить нацию, а созерцание Прекрасного было рассчитано на то, чтобы сделать людей Добрыми, то Париж должен был бы содержать население из самых мудрых и лучших человеческих существ. Рим также является великим городом искусства; и все же там VIRTUS, или доблесть древних римлян, характерно выродилась в VERTU, или вкус к безделушкам; в то время как, согласно недавним сообщениям, сам город невыразимо грязен. 1818

Искусство иногда даже кажется тесно связанным с грязью; и говорят о мистере Рёскине, что когда он искал произведения искусства в Венеции, его сопровождающий в исследованиях улавливал дурной запах, и когда он был сильным, говорил: «Теперь мы приближаемся к чему-то очень старому и прекрасному!» — имея в виду искусство. 1819 Немного обычного образования в области чистоты, там, где его не хватает, вероятно, было бы гораздо более полезным, а также здоровым, чем любое количество образования в области изящных искусств. Оборки — это все хорошо, но глупо культивировать их, пренебрегая рубашкой.

Поэтому, хотя изящество манер, вежливость поведения, элегантность облика и все искусства, которые способствуют тому, чтобы сделать жизнь приятной и красивой, достойны культивирования, это не должно происходить за счет более твердых и долговечных качеств честности, искренности и правдивости. Источник красоты должен быть в сердце, больше, чем в глазах, и если искусство не стремится к созданию прекрасной жизни и благородной практики, оно будет сравнительно малополезным. Вежливость манер не стоит многого, если она не сопровождается вежливым действием. Изящество может быть лишь поверхностным — очень приятным и привлекательным, и все же очень бессердечным. Искусство — это источник невинного наслаждения и важное подспорье для высшей культуры; но если оно не ведет к высшей культуре, оно, вероятно, будет лишь чувственным. А когда искусство является лишь чувственным, оно скорее ослабляет и деморализует, чем укрепляет или возвышает. Честное мужество стоит больше, чем любое количество изящества; чистота лучше, чем элегантность; а чистота тела, ума и сердца лучше, чем любое количество изящного искусства.

В конечном счете, хотя культивирование изящества не следует игнорировать, всегда следует помнить, что есть нечто гораздо более высокое и благородное, к чему нужно стремиться — большее, чем удовольствие, большее, чем искусство, большее, чем богатство, большее, чем власть, большее, чем интеллект, большее, чем гений, — и это чистота и совершенство характера. Без твердой, истинной основы индивидуальной доброты вся грация, элегантность и искусство в мире не смогли бы спасти или возвысить народ.

ГЛАВА X — ОБЩЕНИЕ С КНИГАМИ.

«Книги, мы знаем, — это существенный мир, чистый и добрый, вокруг которого, с усиками, крепкими, как плоть и кровь, могут расти наше времяпрепровождение и наше счастье». — ВОРДСВОРТ. «Не только в обычной речи людей, но и во всем искусстве тоже — которое есть или должно быть концентрированной и сохраненной сущностью того, что люди могут говорить и показывать, — биография является почти единственной необходимой вещью». — КАРЛЕЙЛЬ.

«Я читаю все биографии с огромным интересом. Даже о человеке без сердца, таком как Кавендиш, я думаю, читаю, мечтаю и представляю его себе всеми возможными способами, пока он не превращается в живое существо рядом со мной, и я ставлю свои ноги в его ботинки, и становлюсь на время Кавендишем, и думаю, как он думал, и делаю, как он делал». — ДЖОРДЖ УИЛСОН. «Мои мысли с мертвыми; с ними я живу в давно прошедших годах; их добродетели люблю, их недостатки осуждаю; разделяю их надежды и страхи; и из их уроков ищу и нахожу наставление со смиренным умом». — САУТИ.

Человека обычно можно узнать по книгам, которые он читает, так же как и по компании, которую он держит; ибо существует общение с книгами, так же как и с людьми; и всегда следует жить в лучшей компании, будь то книги или люди.

Хорошая книга может быть одним из лучших друзей. Она такая же сегодня, какой была всегда, и она никогда не изменится. Это самый терпеливый и веселый из спутников. Она не поворачивается к нам спиной во времена невзгод или бедствий. Она всегда принимает нас с той же добротой; развлекая и обучая нас в юности, и утешая и поддерживая нас в старости.

Люди часто обнаруживают свою близость друг к другу через взаимную любовь к книге — точно так же, как два человека иногда обнаруживают друга через восхищение, которое оба питают к третьему. Есть старая пословица: «Любишь меня, люби и мою собаку». Но в этом больше мудрости: «Любишь меня, люби и мою книгу». Книга — это более верная и высокая связь союза. Люди могут думать, чувствовать и сопереживать друг другу через своего любимого автора. Они живут в нем вместе, а он в них.

«Книги, — сказал Хэзлитт, — проникают в сердце; стихи поэта вливаются в поток нашей крови. Мы читаем их в молодости, мы помним их в старости. Мы читаем там о том, что случилось с другими; мы чувствуем, что это случилось с нами самими. Их можно достать везде, дешево и хорошо. Мы дышим лишь воздухом книг. Мы всем обязаны их авторам, по эту сторону варварства».

Хорошая книга часто является лучшей урной жизни, хранящей лучшие мысли, на которые была способна эта жизнь; ибо мир жизни человека — это, по большей части, лишь мир его мыслей. Таким образом, лучшие книги — это сокровищницы добрых слов и золотых мыслей, которые, будучи запомненными и лелеемыми, становятся нашими постоянными спутниками и утешителями. «Никогда не одиноки те, — сказал сэр Филипп Сидни, — кого сопровождают благородные мысли». Добрая и истинная мысль может во время искушения стать ангелом милосердия, очищающим и охраняющим душу. Она также хранит в себе зачатки действия, ибо добрые слова почти неизменно вдохновляют на добрые дела.

Так сэр Генри Лоуренс ценил превыше всех других произведений «Характер счастливого воина» Вордсворта, который он стремился воплотить в своей собственной жизни. Он всегда был перед ним как пример. Он постоянно думал о нем и часто цитировал его другим. Его биограф говорит: «Он пытался привести свою собственную жизнь в соответствие с ним и уподобить ему свой собственный характер; и он преуспел, как преуспевают все люди, которые действительно искренни». 191

Книги обладают сущностью бессмертия. Они, безусловно, являются самыми долговечными продуктами человеческих усилий. Храмы рассыпаются в руины; картины и статуи разрушаются; но книги выживают. Время не имеет значения для великих мыслей, которые сегодня так же свежи, как и тогда, когда они впервые прошли через умы их авторов много веков назад. То, что было тогда сказано и подумано, до сих пор говорит с нами так же живо, как и всегда, со страниц печатного текста. Единственным эффектом времени было просеивание и отсеивание плохих продуктов; ибо ничто в литературе не может долго существовать, кроме того, что действительно хорошо. 192

Книги вводят нас в лучшее общество; они приводят нас в присутствие величайших умов, которые когда-либо жили. Мы слышим, что они говорили и делали; мы видим их так, как будто они действительно живы; мы являемся участниками их мыслей; мы сочувствуем им, радуемся вместе с ними, скорбим вместе с ними; их опыт становится нашим, и мы чувствуем, как будто мы в некоторой мере актеры вместе с ними в сценах, которые они описывают.

Великие и добрые не умирают, даже в этом мире. Забальзамированные в книгах, их духи ходят повсюду. Книга — это живой голос. Это интеллект, который все еще слушают. Поэтому мы всегда остаемся под влиянием великих людей прошлого:

«Мертвые, но увенчанные скипетром владыки, которые все еще правят нашими духами из своих урн».

Имперские интеллекты мира так же живы сейчас, как и века назад. Гомер все еще жив; и хотя его личная история скрыта в туманах древности, его поэмы сегодня так же свежи, как если бы они были написаны недавно. Платон все еще преподает свою трансцендентную философию; Гораций, Вергилий и Данте все еще поют, как когда они жили; Шекспир не умер: его тело было похоронено в 1616 году, но его ум так же жив в Англии сейчас, и его мысль так же далеко идущая, как во времена Тюдоров.

Самые скромные и бедные могут войти в общество этих великих духов, не будучи сочтенными навязчивыми. Все, кто умеет читать, получили входной билет. Хотите посмеяться? — Сервантес или Рабле посмеются вместе с вами. Вы скорбите? — есть Фома Кемпийский или Джереми Тейлор, чтобы скорбеть вместе с вами и утешить вас. Мы всегда обращаемся к книгам и духам великих людей, забальзамированным в них, за развлечением, наставлением и утешением — в радости и в печали, как в процветании, так и в невзгодах.

Человек сам по себе является из всех вещей в мире самым интересным для человека. Все, что относится к человеческой жизни — ее опыт, ее радости, ее страдания и ее достижения, — обычно привлекает его больше всего остального. Каждый человек более или менее интересуется всеми другими людьми как своими собратьями — как членами великой семьи человечества; и чем шире культура человека, тем шире круг его симпатий во всем, что касается благополучия его расы.

Интерес людей друг к другу как к личностям проявляется тысячами способов — в портретах, которые они пишут, в бюстах, которые они ваяют, в повествованиях, которые они рассказывают друг о друге. «Человек, — говорит Эмерсон, — не может ни нарисовать, ни сделать, ни подумать ничего, кроме Человека». Больше всего этот интерес проявляется в очаровании, которое личная история имеет для него. «Социальность природы человека, — говорит Карлейль, — проявляется, вопреки всему, что можно сказать, с изобилием доказательств, одним этим фактом, если бы не было других: невыразимым восторгом, который он испытывает от Биографии».

Велик, поистине, человеческий интерес, испытываемый к биографии! Что такое все романы, которые находят такое множество читателей, как не множество вымышленных биографий? Что такое драмы, на которые толпами ходят люди, как не разыгранная биография? Странно, что высший гений должен быть занят вымышленной биографией, а столько посредственных способностей — реальной!

И все же подлинная картина жизни и опыта любого человеческого существа должна обладать интересом, значительно превосходящим вымышленный, поскольку она обладает очарованием реальности. Каждый человек может извлечь что-то из записанной жизни другого; и даже сравнительно тривиальные поступки и высказывания могут быть наполнены интересом, как результат жизни таких же существ, как мы сами.

Записи о жизни добрых людей особенно полезны. Они влияют на наши сердца, вдохновляют нас надеждой и ставят перед нами великие примеры. И когда люди выполняли свой долг на протяжении всей жизни в великом духе, их влияние никогда полностью не исчезнет. «Добрая жизнь, — говорит Джордж Герберт, — никогда не выходит из моды».

Гёте сказал, что нет человека настолько посредственного, чтобы мудрый человек не мог чему-то у него научиться. Сэр Вальтер Скотт не мог путешествовать в карете, не почерпнув какой-то информации или не обнаружив новой черты характера у своих попутчиков. 193 Доктор Джонсон однажды заметил, что нет ни одного человека на улицах, чью биографию он не хотел бы узнать — его жизненный опыт, его испытания, его трудности, его успехи и его неудачи. Насколько более справедливо это можно было бы сказать о людях, которые оставили свой след в мировой истории и создали для нас то великое наследие цивилизации, обладателями которого мы являемся! Все, что относится к таким людям — к их привычкам, их манерам, их образу жизни, их личной истории, их разговорам, их максимам, их добродетелям или их величию, — всегда полно интереса, наставления, ободрения и примера.

Великий урок Биографии состоит в том, чтобы показать, чем человек может быть и что он может делать в своем лучшем проявлении. Благородная жизнь, честно записанная, действует как вдохновение для других. Она показывает, чем может стать жизнь. Она освежает наш дух, поощряет наши надежды, дает нам новую силу, мужество и веру — веру в других, так же как и в самих себя. Она стимулирует наши стремления, побуждает нас к действию и подстрекает нас стать сопартнерами с ними в их работе. Жить с такими людьми в их биографиях и быть вдохновленным их примером — значит жить с лучшими из людей и смешиваться в лучшей компании.

Во главе всех биографий стоит Великая Биография, Книга Книг. И что такое Библия, самая священная и впечатляющая из всех книг — воспитатель юности, путеводитель зрелости и утешитель старости, — как не серия биографий великих героев и патриархов, пророков, царей и судей, кульминацией которой является величайшая биография из всех, Жизнь, воплощенная в Новом Завете? Как много сделали для человечества великие примеры, изложенные там! Как многие черпали из них свою истинную силу, свою высшую мудрость, свое лучшее воспитание и наставление! Поистине, великий римско-католический писатель описывает Библию как книгу, слова которой «живут в ухе, как музыка, которую невозможно забыть, — как звук церковных колоколов, без которого обращенный едва ли знает, как обойтись. Ее удачные выражения часто кажутся почти вещами, а не просто словами. Это часть национального ума и якорь национальной серьезности. Память о мертвых переходит в нее. Мощные традиции детства стереотипно запечатлены в ее стихах. Сила всех скорбей и испытаний человека скрыта под ее словами. Она является представителем его лучших моментов, и все, что было в нем мягкого, нежного, чистого, покаянного и доброго, говорит ему вечно из его английской Библии. Это его священная вещь, которую сомнение никогда не омрачало, а противоречие никогда не пачкало. Во всей стране нет протестанта с хоть одной искрой религиозности, чья духовная биография не была бы в его саксонской Библии». 194

Действительно, было бы трудно переоценить влияние, которое жизни великих и добрых оказали на возвышение человеческого характера. «Лучшая биография, — говорит Исаак Дизраэли, — это воссоединение с человеческим существованием в его самом превосходном состоянии». Действительно, невозможно читать жизни добрых людей, тем более вдохновенных людей, не будучи бессознательно освещенным и поднятым ими и не приближаясь незаметно к тому, что они думали и делали. И даже жизни более скромных людей, людей верного и честного духа, которые хорошо выполняли свой долг в жизни, не лишены возвышающего влияния на характер тех, кто идет после них.

Сама история лучше всего изучается в биографии. Действительно, история — это биография, коллективное человечество, на которое влияют и которым управляют отдельные люди. «Что есть вся история, — говорит Эмерсон, — как не работа идей, запись несравненной энергии, которую его бесконечные стремления вливают в человека?» На ее страницах мы всегда видим скорее людей, чем принципы. Исторические события интересны нам главным образом в связи с чувствами, страданиями и интересами тех, кем они совершаются. В истории нас окружают люди, давно умершие, но чья речь и чьи дела живут. Мы почти улавливаем звук их голосов; и то, что они сделали, составляет интерес истории. Мы никогда не чувствуем личного интереса к массам людей; но мы чувствуем и сочувствуем отдельным актерам, чьи биографии дают самые тонкие и реальные штрихи во всех великих исторических драмах.

Среди великих писателей прошлого, вероятно, двое, которые оказали наибольшее влияние на формирование характеров великих людей действия и великих людей мысли, были Плутарх и Монтень — один путем представления героических моделей для подражания, другой путем исследования вопросов постоянного повторения, к которым человеческий ум во все века проявлял глубочайший интерес. И произведения обоих по большей части отлиты в биографическую форму, их самые яркие иллюстрации состоят в демонстрации характера и опыта, которые они содержат.

«Сравнительные жизнеописания» Плутарха, хотя и написанные почти восемнадцать сотен лет назад, подобно «Илиаде» Гомера, все еще удерживают свои позиции как величайшее произведение в своем роде. Это была любимая книга Монтеня; и для англичан она обладает особым интересом, будучи главным авторитетом Шекспира в его великих классических драмах. Монтень провозгласил Плутарха «величайшим мастером в этом роде письма» — биографическом; и он заявил, что «не успевал бросить на него взгляд, как уже крал либо ногу, либо крыло».

Альфьери впервые был увлечен литературой, прочитав Плутарха. «Я читал, — сказал он, — жизни Тимолеона, Цезаря, Брута, Пелопида, более шести раз, с криками, со слезами и с такими восторгами, что я был почти в ярости... Каждый раз, когда я встречал одну из великих черт этих великих людей, я был охвачен таким сильным волнением, что не мог сидеть на месте». Плутарх был также любимцем людей с такими разными умами, как Шиллер и Бенджамин Франклин, Наполеон и мадам Ролан. Последняя была так очарована книгой, что носила ее с собой в церковь под видом молитвенника и украдкой читала во время службы.

Она также была питательной средой для героических душ, таких как Генрих IV Французский, Тюренн и Напьеры. Это была одна из любимых книг сэра Уильяма Напьера, когда он был мальчиком. Его ум был рано пропитан ею страстным восхищением великими героями древности; и ее влияние, несомненно, имело большое отношение к формированию его характера, а также к направлению его карьеры в жизни. Рассказывают, что во время его последней болезни, когда он был слаб и истощен, его ум блуждал к героям Плутарха; и он часами рассуждал перед своим зятем о великих делах Александра, Ганнибала и Цезаря. Действительно, если бы можно было опросить большую часть читателей всех веков, чьи умы были под влиянием и руководством книг, вероятно, — всегда исключая Библию, — огромное большинство голосов было бы отдано в пользу Плутарха.

И как это Плутарху удалось вызвать интерес, который продолжает привлекать и приковывать внимание читателей всех возрастов и классов по сей день? Во-первых, потому что предметом его работы являются великие люди, которые занимали видное место в мировой истории, и потому что у него был глаз, чтобы видеть, и перо, чтобы описать наиболее заметные события и обстоятельства в их жизни. И не только это, но он обладал силой изображения индивидуального характера своих героев; ибо именно принцип индивидуальности придает очарование и интерес всей биографии. Самая привлекательная сторона великих людей — это не столько то, что они делают, сколько то, чем они являются, и не зависит от их силы интеллекта, а от их личной привлекательности. Таким образом, есть люди, чьи жизни гораздо красноречивее их речей, и чей личный характер гораздо значительнее их дел.

Следует также отметить, что, хотя лучшие и наиболее тщательно прорисованные портреты Плутарха — в натуральную величину, многие из них — немногим больше бюстов. Они хорошо пропорциональны, но компактны и в таких разумных пределах, что лучшие из них — такие как жизни Цезаря и Александра — могут быть прочитаны за полчаса. Сведенные к этой мере, они, однако, гораздо более внушительны, чем безжизненный Колосс или преувеличенный гигант. Они не перегружены рассуждениями и описаниями, но характеры естественно раскрываются сами собой. Монтень, действительно, жаловался на краткость Плутарха. «Нет сомнения, — добавил он, — но его репутация от этого только выигрывает, хотя тем временем мы проигрываем. Плутарх предпочел бы, чтобы мы аплодировали его суждению, чем хвалили его знания, и предпочел бы оставить нас с аппетитом прочитать больше, чем пресыщенными тем, что мы уже прочитали. Он очень хорошо знал, что человек может сказать слишком много даже на лучшие темы... Те, у кого худые и тощие тела, набивают себя одеждой; так и те, кто дефектен в содержании, стараются возместить это словами». 195

Плутарх обладал искусством изображения более тонких черт ума и мелких особенностей поведения, а также слабостей и недостатков своих героев, что необходимо для верного и точного портрета. «Видеть его, — говорит Монтень, — выбирающим легкое действие в жизни человека или слово, которое не кажется имеющим никакого значения, — это само по себе целый дискурс». Он даже снисходит до того, чтобы сообщить нам такие бытовые подробности, как то, что Александр держал голову неестественно набок; что Алкивиад был щеголем и шепелявил, что ему шло, придавая грацию и убедительный поворот его речи; что Катон имел рыжие волосы и серые глаза, был ростовщиком и скрягой, распродающим своих старых рабов, когда они становились непригодными для тяжелой работы; что Цезарь был лыс и любил нарядную одежду; и что Цицерон [как лорд Брум] имел непроизвольные подергивания носа.

Такие мелкие подробности могут кому-то показаться ниже достоинства биографии, но Плутарх считал их необходимыми для должной отделки полного портрета, который он поставил себе целью нарисовать; и именно благодаря мелким деталям характера — личным чертам, особенностям, привычкам и характеристикам — мы можем видеть перед собой людей такими, какими они жили на самом деле. Великая заслуга Плутарха заключается в его внимании к этим мелочам, не придавая им чрезмерного значения и не пренебрегая теми, которые имеют большее значение. Иногда он схватывает индивидуальную черту анекдотом, который проливает больше света на описываемый характер, чем страницы риторического описания. В некоторых случаях он дает нам любимую максиму своего героя; а максимы людей часто раскрывают их сердца.

Затем, что касается слабостей, величайшие из людей не являются визуально симметричными. У каждого есть свой дефект, свой изъян, свое помешательство; и именно своими ошибками великий человек раскрывает свою общую человечность. Мы можем на расстоянии восхищаться им как полубогом; но когда мы подходим ближе к нему, мы обнаруживаем, что он лишь ошибающийся человек и наш брат. 196

Иллюстрации недостатков великих людей также не лишены пользы; ибо, как заметил доктор Джонсон: «Если бы показывалась только светлая сторона характеров, мы бы сидели в унынии и думали, что совершенно невозможно подражать им в чем-либо».

Плутарх сам оправдывает свой метод портретирования, утверждая, что его замысел состоял не в том, чтобы писать истории, а жизни. «Самые славные подвиги, — говорит он, — не всегда дают нам самые ясные открытия добродетели или порока в людях. Иногда дело гораздо меньшего значения, выражение или шутка лучше информируют нас об их характерах и склонностях, чем битвы с убийством десятков тысяч и величайшие построения армий или осады городов. Поэтому, как портретисты более точны в своих линиях и чертах лица и выражении глаз, в которых виден характер, не беспокоясь о других частях тела, так мне должно быть позволено уделять мое более пристальное внимание знакам и указаниям душ людей; и пока я стремлюсь этими средствами изобразить их жизни, я оставляю важные события и великие битвы для описания другими».

Вещи, казалось бы, тривиальные, могут значить многое в биографии, так же как и в истории, и незначительные обстоятельства могут влиять на великие результаты. Паскаль заметил, что если бы нос Клеопатры был короче, весь облик мира, вероятно, изменился бы. Если бы не любовные похождения Пипина Толстого, сарацины могли бы захватить Европу; как это было, его незаконнорожденный сын, Карл Мартелл, который разбил их при Туре и в конечном итоге изгнал их из Франции.

То, что сэр Вальтер Скотт растянул ногу, бегая по комнате в детстве, может показаться недостойным внимания в его биографии; однако «Айвенго», «Старая смертность» и все романы Уэверли зависели от этого. Когда его сын выразил желание поступить на военную службу, Скотт написал Саути: «У меня нет права бороться с выбором, который был бы моим собственным, если бы моя хромота не помешала». Так что, если бы Скотт не был хромым, он мог бы провоевать всю Пиренейскую войну и иметь грудь, покрытую медалями; но у нас, вероятно, не было бы ни одного из тех его произведений, которые сделали его имя бессмертным и пролили столько славы на его страну. Талейран также был удержан от армии, для которой он был предназначен, своей хромотой; но, направив свое внимание на изучение книг, а в конечном итоге и людей, он в конце концов занял место среди величайших дипломатов своего времени.

Косолапость Байрона, вероятно, сыграла немалую роль в определении его судьбы как поэта. Если бы его ум не был ожесточен и не стал болезненным из-за его деформации, он, возможно, никогда не написал бы ни строчки — он мог бы быть самым благородным щеголем своего времени. Но его изуродованная нога стимулировала его ум, пробудила его пыл, бросила его на собственные ресурсы — и мы знаем, с каким результатом.

Так же и со Скарроном, чьему горбу мы, вероятно, обязаны его циничными стихами; и с Поупом, чья сатира была в некоторой мере результатом его деформации — ибо он был, как описал его Джонсон, «выпуклым сзади и спереди». То, что лорд Бэкон сказал о деформации, несомненно, в значительной степени верно. «Кто бы, — сказал он, — ни имел что-либо фиксированное в своей персоне, что вызывает презрение, имеет также постоянную шпору в самом себе, чтобы спасти и избавить себя от презрения; поэтому все деформированные люди чрезвычайно смелы».

Как в портретной живописи, так и в биографии должны быть свет и тень. Портретист не ставит своего натурщика так, чтобы выявить его деформации; биограф также не придает чрезмерного значения недостаткам характера, который он изображает. Немногие люди так откровенны, как Кромвель, когда он позировал Куперу для своей миниатюры: «Пиши меня таким, какой я есть, — сказал он, — с бородавками и всем остальным». И все же, если мы хотим иметь верное сходство лиц и характеров, они должны быть написаны такими, какие они есть. «Биография, — сказал сэр Вальтер Скотт, — самый интересный из всех видов сочинений, теряет для меня весь интерес, когда тени и светы главных персонажей не детализированы точно и верно. Я не могу больше сочувствовать простому панегиристу, чем разглагольствующему герою на сцене». 197

Аддисону нравилось знать как можно больше о личности и характере своих авторов, поскольку это увеличивало удовольствие и удовлетворение, которые он получал от прочтения их книг. Какова была их история, их опыт, их темперамент и характер? Были ли их жизни похожи на их книги? Они мыслили благородно — действовали ли они благородно? «Разве мы не должны радоваться, — говорит сэр Эгертон Бриджес, — иметь откровенную историю жизней и чувств Вордсворта, Саути, Кольриджа, Кэмпбелла, Роджерса, Мура и Уилсона, рассказанную ими самими? — с кем они жили в ранние годы; как их склонность приняла определенный курс; их симпатии и антипатии; их трудности и препятствия; их вкусы, их страсти; скалы, о которые они сознавали, что разбились; их сожаления, их самодовольства и их самооправдания?» 198

Когда Мейсона упрекали за публикацию частных писем Грея, он ответил: «Вы всегда хотите, чтобы мои друзья появлялись в парадном костюме?» Джонсон был того мнения, что для того, чтобы написать жизнь человека правдиво, необходимо, чтобы биограф лично знал его. Но этого условия не хватало у некоторых из лучших существующих авторов биографий. 199 В случае с лордом Кэмпбеллом его личная близость с лордами Линдхерстом и Брумом, по-видимому, была положительным недостатком, заставляя его приуменьшать достоинства и преувеличивать пятна в их характерах. Опять же, Джонсон говорит: «Если человек берется писать жизнь, он должен написать ее действительно такой, какой она была. Особенности человека и даже его пороки должны быть упомянуты, потому что они отмечают его характер». Но всегда есть эта трудность — что, хотя мелкие детали поведения, благоприятные или иные, лучше всего могут быть даны из личного знания, они не всегда могут быть опубликованы из уважения к живым; и когда наступает время, когда их можно наконец рассказать, они уже не помнятся. Сам Джонсон выразил это нежелание рассказывать все, что он знал о тех поэтах, которые были его современниками, сказав, что он чувствует себя так, как будто «идет по пеплу, под которым огонь не был потушен».

По этой причине, среди прочих, мы редко получаем нелакированную картину характера от близких родственников выдающихся людей; и, как ни интересна всякая автобиография, еще меньше мы можем ожидать ее от самих людей. Пишущий свои собственные мемуары человек не расскажет всего, что он знает о себе. Августин был редким исключением, но мало тех, кто, как он в своих «Исповедях», обнажит свою врожденную порочность, лживость и эгоизм. Есть горская пословица, которая гласит, что если бы недостатки лучшего человека были написаны на его лбу, он натянул бы свой чепец на брови. «Нет человека, — сказал Вольтер, — в котором не было бы чего-то ненавистного — нет человека, в котором не было бы чего-то от дикого зверя. Но мало тех, кто честно расскажет нам, как они управляются со своим диким зверем». Руссо притворялся, что открывает душу в своих «Исповедях»; но очевидно, что он скрыл гораздо больше, чем раскрыл. Даже Шамфор, один из последних людей, кто боялся того, что его современники могли подумать или сказать о нем, однажды заметил: — «Мне кажется невозможным, в нынешнем состоянии общества, для любого человека показать свое тайное сердце, детали своего характера, как они известны ему самому, и, прежде всего, свои слабости и свои пороки, даже своему лучшему другу».

Автобиография может быть правдивой настолько, насколько она идет; но, сообщая только часть правды, она может создать впечатление, которое на самом деле ложно. Это может быть маскировка — иногда это оправдание — демонстрирующая не столько то, чем человек был на самом деле, сколько то, чем он хотел бы быть. Портрет в профиль может быть правильным, но кто знает, не изменил ли бы выражение лица какой-нибудь шрам на щеке или косоглазие, которое не видно, если бы они были выставлены напоказ? Скотт, Мур, Саути — все начинали автобиографии, но задача их продолжения, несомненно, ощущалась как слишком трудная, а также деликатная, и они были заброшены.

Французская литература особенно богата классом биографических мемуаров, которым у нас мало аналогов в английском языке. Мы имеем в виду их MEMOIRES POUR SERVIR, такие как мемуары Сюлли, Де Коммина, Лозена, Де Реца, Де Ту, Ларошфуко и т. д., в которых мы имеем записанную огромную массу мелкой и обстоятельной информации, касающейся многих великих личностей истории. Они полны анекдотов, иллюстрирующих жизнь и характер, и деталей, которые можно было бы назвать легкомысленными, если бы они не проливали поток света на социальные привычки и общую цивилизацию периодов, к которым они относятся. MEMOIRES Сен-Симона — это нечто большее: это удивительные вскрытия характера, и они составляют самую необычайную коллекцию анатомической биографии, которая когда-либо была собрана вместе.

Сен-Симона можно было бы почти рассматривать в свете посмертного придворного шпиона Людовика XIV. Он был одержим страстью к чтению характера и попыткам расшифровать мотивы и намерения в лицах, выражениях, разговорах и игре тех, кто был вокруг него. «Я внимательно изучаю всех своих персонажей, — говорил он, — постоянно слежу за их ртом, глазами и ушами». И то, что он слышал и видел, он записывал с необычайной яркостью и напором. Острый, проницательный и наблюдательный, он пронзал маски придворных и обнаруживал их секреты. Ардость, с которой он преследовал свое любимое изучение характера, казалась ненасытной и даже жестокой. «Алчный анатом, — говорит Сент-Бёв, — не был более готов погрузить скальпель в еще пульсирующую грудь в поисках болезни, которая сбила его с толку».

Лабрюйер обладал тем же даром точного и проницательного наблюдения за характером. Он наблюдал и изучал всех вокруг себя. Он стремился прочитать их секреты; и, удаляясь в свою комнату, он намеренно писал их портреты, возвращаясь к ним время от времени, чтобы исправить какую-то заметную черту — склоняясь над ними так же нежно, как художник над любимым этюдом — добавляя черту к черте и штрих к штриху, пока, наконец, картина не была завершена, а сходство не стало идеальным.

Можно сказать, что большая часть интереса биографии, особенно более знакомого сорта, носит характер сплетен; как и интерес MEMOIRES POUR SERVIR носит характер скандала, что, несомненно, верно. Но и сплетни, и скандалы иллюстрируют силу интереса, который мужчины и женщины проявляют к личности друг друга; и который, будучи представленным в форме биографии, способен передать высочайшее удовольствие и дать лучшее наставление. Действительно, биография, потому что она является инстинктом человечности, — это та отрасль литературы, которая — будь то в форме художественной литературы, анекдотических воспоминаний или личного повествования — неизменно рекомендуется гораздо большему классу читателей.

Нет места сомнениям в том, что превосходящий интерес, который художественная литература, будь то в поэзии или прозе, имеет для большинства умов, возникает главным образом из биографического элемента, который она содержит. «Илиада» Гомера обязана своей удивительной популярности гению, который ее автор проявил в изображении героического характера. И все же он не столько описывает своих персонажей в деталях, сколько заставляет их развиваться через их действия. «Есть в Гомере, — сказал доктор Джонсон, — такие характеры героев и сочетания качеств героев, что объединенные силы человечества с тех пор не произвели никаких, кроме тех, которые можно найти там».

Гений Шекспира также проявился в мощном изображении характера и драматической эволюции человеческих страстей. Его персонажи кажутся реальными — живущими и дышащими перед нами. Так же и с Сервантесом, чей Санчо Панса, хотя и простой и вульгарный, интенсивно человечен. Персонажи в «Жиль Бласе» Лесажа, в «Векфильдском священнике» Голдсмита и в удивительном списке Скотта кажутся нам почти такими же реальными, как люди, которых мы знали на самом деле; а величайшие произведения Дефо — это лишь множество биографий, написанных в мельчайших деталях, с реальностью, настолько явно запечатленной на каждой странице, что трудно поверить, что его Робинзон Крузо и Полковник Джек были вымышленными, а не реальными людьми.

Хотя самый богатый роман заключен в самой человеческой жизни, и хотя биография, поскольку она описывает существ, которые действительно чувствовали радости и печали, переживали трудности и триумфы реальной жизни, может быть сделана более привлекательной, чем самые совершенные вымыслы, когда-либо созданные, примечательно, что так мало людей гениальных были привлечены к сочинению произведений такого рода. Великих художественных произведений в изобилии, но великие биографии можно пересчитать по пальцам. Возможно, это происходит по той же причине, по которой покойный Джон Филип, член Королевской академии художеств, великий портретист, объяснял свое предпочтение тематической живописи: «Портретная живопись не приносит дохода», — говорил он. Биографический портрет предполагает кропотливое исследование и тщательный сбор фактов, разумное отсечение лишнего и искусную конденсацию, а также искусство представления изображаемого характера в наиболее привлекательной и жизненной форме; тогда как в художественном произведении воображение писателя свободно создавать и изображать характер, не будучи скованным ссылками или ограниченным фактическими деталями реальной жизни.

Действительно, у нас нет недостатка в тяжеловесных, но безжизненных мемуарах, многие из которых немногим лучше инвентарных описей, составленных с помощью ножниц не меньше, чем пера. То, что Констебл сказал о портретах посредственного художника — «Он вынимает все кости и мозги из своих голов», — применимо к большому классу портретов, как написанных, так и нарисованных. В них не больше жизни, чем в восковой фигуре или манекене у дверей портного. Нам нужна картина человека, каким он был, а вот и нет! Мы получаем выставку самого биографа. Мы ожидаем увидеть забальзамированное сердце, а находим лишь одежду.

Несомненно, в написании портрета словами проявляется столь же высокое искусство, как и в написании его красками. Чтобы хорошо сделать и то, и другое, требуется зоркий глаз и искусное перо или кисть. Обычный художник видит лишь черты лица и копирует их; но великий художник видит живую душу, сияющую сквозь черты, и переносит ее на холст. Джонсона однажды попросили помочь капеллану покойного епископа в написании мемуаров о его светлости; но когда он попытался собрать информацию, капеллан почти ничего не смог ему рассказать. Отсюда Джонсон пришел к выводу, что «мало кто из тех, кто жил с человеком, знает, что о нем можно сказать».

В случае с жизнью самого Джонсона именно зоркий глаз Босуэлла позволил ему заметить и сохранить те мельчайшие детали привычек и разговоров, в которых заключается значительная часть интереса биографии. Босуэлл, благодаря своей простой любви и восхищению своим героем, преуспел там, где, вероятно, потерпели бы неудачу более великие люди. Он опускался до, казалось бы, незначительных, но при этом весьма характерных подробностей. Так, он извиняется за то, что сообщает читателю, что Джонсон во время путешествий «носил в руке большую палку из английского дуба», добавляя: «Я помню, доктор Адам Смит в своих лекциях по риторике в Глазго говорил нам, что он рад знать, что Мильтон носил на туфлях завязки вместо пряжек». Босуэлл дает нам знать, как выглядел Джонсон, какую одежду носил, какова была его речь, каковы были его предрассудки. Он нарисовал его со всеми его шрамами, и это замечательный портрет — возможно, самая полная картина великого человека, когда-либо запечатленная в словах.

Если бы не случайная близость шотландского адвоката с Джонсоном и его преданное восхищение им, последний, вероятно, не занимал бы столь высокого места в литературе, как сейчас. Именно на страницах Босуэлла Джонсон по-настоящему живет; и если бы не Босуэлл, он мог бы остаться немногим больше, чем просто именем. Есть и другие, кто завещал потомкам великие произведения, но об их жизни почти ничего не известно. Чего бы мы не отдали за то, чтобы иметь рассказ Босуэлла о Шекспире? Мы определенно знаем больше о личной истории Сократа, Горация, Цицерона, Августина, чем о жизни Шекспира. Мы не знаем, какова была его религия, каковы были его политические взгляды, каков был его опыт, каковы были его отношения с современниками. Люди его времени, по-видимому, не признавали его величия; и Бен Джонсон, придворный поэт, чьи белые стихи Шекспир был готов заучивать наизусть и декламировать как актер, пользовался большим уважением в глазах публики. Мы знаем лишь, что он был успешным театральным менеджером и что в расцвете сил удалился в родные места, где и скончался, удостоившись почестей деревенских похорон. Большая часть биографии, которая была создана о нем, стала результатом не наблюдений современников или записей, а умозаключений. Лучшую внутреннюю биографию этого человека можно найти в его сонетах.

Люди не всегда точно оценивают своих современников. Государственный деятель, полководец, монарх сегодняшнего дня приковывает все взоры и слух, хотя для следующего поколения он может быть таким, как будто его никогда и не существовало. «А кто сегодня король?» — спрашивал художник Грёз свою дочь во время потрясений первой Французской революции, когда люди, великие для своего времени, внезапно всплывали на поверхность и так же внезапно исчезали из виду, чтобы никогда больше не появиться. «А кто сегодня король? В конце концов, — добавлял Грёз, — гражданин Гомер и гражданин Рафаэль переживут тех наших великих граждан, чьи имена я никогда раньше не слышал». И все же о личной истории Гомера ничего не известно, а о Рафаэле сравнительно мало. Даже Плутарх, который так хорошо написал биографии других, не имеет своей биографии, никто из выдающихся римских писателей, бывших его современниками, даже не упомянул его имени. И так же с Корреджо, который так хорошо изображал черты других, не известно ни одного подлинного портрета.

Были люди, которые сильно влияли на жизнь своего времени, чья репутация у потомков была гораздо выше, чем у современников. О Уиклифе, патриархе Реформации, наши знания крайне малы. Он был лишь как голос, вопиющий в пустыне. Мы на самом деле не знаем, кто был автором «О подражании Христу» — книги, которая имела огромный тираж и оказала огромное религиозное влияние во всех христианских странах. Обычно ее приписывают Фоме Кемпийскому, но есть основания полагать, что он был лишь ее переводчиком, а книга, которая действительно известна как его, во всех отношениях настолько уступает, что трудно поверить, что «О подражании» вышло из-под того же пера. Считается более вероятным, что настоящим автором был Жан Жерсон, канцлер Парижского университета, глубоко ученый и благочестивый человек, умерший в 1429 году.

Некоторые из величайших гениев имели кратчайшие биографии. О Платоне, одном из великих отцов моральной философии, у нас нет личных сведений. Если у него были жена и дети, мы ничего о них не слышим. О жизни Аристотеля существует величайшее разнообразие мнений. Один говорит, что он был евреем; другой, что он получил свои сведения только от еврея: один говорит, что он держал аптекарскую лавку; другой, что он был лишь сыном врача: один утверждает, что он был атеистом; другой, что он был тринитарием, и так далее. Но мы знаем почти так же мало о многих людях сравнительно недавнего времени. Так, как мало мы знаем о жизни Спенсера, автора «Королевы фей», и Батлера, автора «Гудибраса», помимо того факта, что они жили в сравнительной безвестности и умерли в крайней нищете! Как мало, сравнительно, мы знаем о жизни Джереми Тейлора, «золотого проповедника», о котором нам хотелось бы знать так много!

Автор «Филиппа ван Артевельде» сказал, что «мир ничего не знает о своих величайших людях». И, несомненно, забвение окутало своими складками многих великих людей, которые совершили великие дела и были забыты. Августин называет Романиана величайшим гением, который когда-либо жил, и все же мы ничего не знаем о нем, кроме его имени; он так же забыт, как и строители пирамид. Эпитафия Гордиана была написана на пяти языках, но этого не хватило, чтобы спасти его от забвения.

Действительно, многие жизни, достойные записи, остались неписаными. Люди, которые писали книги, были наиболее удачливы в этом отношении, потому что они обладают привлекательностью для литераторов, которой не обладают те, чьи жизни были воплощены в делах. Так, были написаны биографии поэтов-лауреатов, которые были лишь людьми своего времени, и только своего времени. Доктор Джонсон включает некоторых из них в свои «Жизнеописания поэтов», таких как Эдмунд Смит и другие, чьи стихи теперь уже не известны. Жизни некоторых литераторов — таких как Голдсмит, Свифт, Стерн и Стил — были написаны снова и снова, в то время как великие люди действия, люди науки и люди труда остаются без записи.

Мы уже говорили, что человека можно узнать по компании, которую он держит в своих книгах. Упомянем нескольких любимцев самых известных людей. Об admirers Плутарха уже упоминалось. Монтень также был спутником большинства вдумчивых людей. Хотя Шекспир, должно быть, внимательно изучал Плутарха, поскольку он свободно копировал его, вплоть до самих слов, примечательно, что Монтень — единственная книга, о которой мы точно знаем, что она была в библиотеке поэта; один из сохранившихся автографов Шекспира был найден в экземпляре перевода «Опытов» Флорио, который также содержит на форзаце автограф Бена Джонсона.

Любимыми книгами Мильтона были Гомер, Овидий и Еврипид. Последняя книга была также любимой у Чарльза Джеймса Фокса, который считал ее изучение особенно полезным для оратора. С другой стороны, Питт находил особое удовольствие в Мильтоне — которого Фокс не ценил, — с удовольствием декламируя из «Потерянного рая» грандиозную речь Велиала перед собравшимися силами Пандемониума. Еще одной из любимых книг Питта были «Начала» Ньютона. Опять же, любимой книгой графа Чатема были «Проповеди Барроу», которые он читал так часто, что мог повторять их по памяти; в то время как спутниками Берка были Демосфен, Мильтон, Болингброк и «Ночные мысли» Юнга.

Любимой книгой Каррана был Гомер, которого он прочитывал раз в год. Вергилий был еще одним из его любимцев; его биограф Филлипс говорит, что однажды видел, как он читал «Энеиду» в каюте пакетбота Холихеда, в то время как все вокруг него лежали пластом от морской болезни.

Из поэтов любимым у Данте был Вергилий; у Корнеля — Лукан; у Шиллера — Шекспир; у Грея — Спенсер; в то время как Кольридж восхищался Коллинзом и Боулзом. Сам Данте был любимцем большинства великих поэтов, от Чосера до Байрона и Теннисона. Лорд Брум, Маколей и Карлейль одинаково восхищались великим итальянцем и превозносили его. Первый советовал студентам в Глазго, что после Демосфена изучение Данте является лучшей подготовкой к красноречию на кафедре или в суде. Роберт Холл искал в Данте облегчение от мучительных болей при болезни позвоночника; а Сидни Смит обращался к тому же поэту за утешением в старости. Характерно для Гёте, что его любимой книгой была «Этика» Спинозы, в которой, по его словам, он нашел мир и утешение, каких не мог найти ни в одном другом произведении.

Любимым автором Барроу был святой Иоанн Златоуст; Боссюэ — Гомер. Любимой книгой Баньяна была старая легенда о сэре Бевисе из Саутгемптона, которая, по всей вероятности, дала ему первую идею его «Пути паломника». Один из лучших прелатов, когда-либо сидевших на английской скамье, доктор Джон Шарп, говорил: «Шекспир и Библия сделали меня архиепископом Йоркским». Двумя книгами, которые больше всего впечатлили Джона Уэсли в молодости, были «О подражании Христу» и «Святая жизнь и смерть» Джереми Тейлора. Тем не менее Уэсли имел обыкновение предостерегать своих молодых друзей от чрезмерного чтения. «Берегитесь, чтобы вас не поглотили книги, — говорил он им, — унция любви стоит фунта знаний».

«Жизнь» самого Уэсли была большим любимцем многих вдумчивых читателей. Кольридж говорит в своем предисловии к «Жизни Уэсли» Саути, что она была в его руках чаще, чем любая другая в его потрепанном книжном полку. «К этому труду и к «Жизни Ричарда Бакстера», — говорит он, — я привык обращаться всякий раз, когда болезнь и вялость заставляли меня чувствовать потребность в старом друге, чьим обществом я никогда не мог бы пресытиться. Сколько часов самозабвения я обязан этой «Жизни Уэсли»; и как часто я спорил с ней, задавал вопросы, увещевал, бывал раздражительным и просил прощения; затем снова слушал и восклицал: «Верно! Превосходно!» — а в еще более тяжелые часы умолял ее, так сказать, продолжать говорить со мной; ибо я слышал и слушал, и был утешен, хотя не мог дать ответа!»

У Суме в библиотеке было лишь несколько книг, но они были лучшими — Гомер, Вергилий, Данте, Камоэнс, Тассо и Мильтон. Любимыми у Де Квинси были Донн, Чиллингворт, Джереми Тейлор, Мильтон, Саут, Барроу и сэр Томас Браун. Он описывал этих писателей как «плеяду или созвездие из семи золотых звезд, подобных которым в своем классе не может сравниться ни одна литература», и из чьих работ он взялся бы «построить целый свод философии».

Фридрих Великий Прусский проявил свои сильные французские наклонности в выборе книг; его главными любимцами были Бейль, Руссо, Вольтер, Роллен, Флёри, Мальбранш и один английский автор — Локк. Его особым любимцем был «Словарь» Бейля, который был первой книгой, завладевшей его умом; и он был настолько высокого мнения о нем, что сам сделал его сокращение и перевод на немецкий язык, который был опубликован. Фридрих говорил, что «книги составляют немалую часть истинного счастья». В старости он сказал: «Моей последней страстью будет литература».

Кажется странным, что любимой книгой маршала Блюхера был «Мессия» Клопштока, а любимыми книгами Наполеона Бонапарта — «Поэмы Оссиана» и «Страдания юного Вертера». Но круг чтения Наполеона был очень обширным. Он включал Гомера, Вергилия, Тассо; романы всех стран; истории всех времен; математику, законодательство и теологию. Он ненавидел то, что называл «бомбастом и мишурой» Вольтера. Он никогда не уставал восхвалять Гомера и Оссиана. «Читай снова, — сказал он офицеру на борту «Беллерофонта», — читай снова поэта Ахилла; пожирай Оссиана. Это те поэты, которые возвышают душу и придают человеку колоссальное величие».

Герцог Веллингтон был много читающим человеком; его главными любимцами были Кларендон, епископ Батлер, «Богатство народов» Смита, Юм, эрцгерцог Карл, Лесли и Библия. Он также особенно интересовался французскими и английскими мемуарами — особенно французскими «MEMOIRES POUR SERVIR» всех видов. Когда он был в Уолмере, говорит мистер Глиг, Библия, Молитвенник, «Святая жизнь и смерть» Тейлора и «Записки» Цезаря лежали в пределах досягаемости герцога; и, судя по следам использования на них, их, должно быть, много читали и часто к ним обращались.

В то время как книги являются одними из лучших спутников старости, они часто являются лучшими вдохновителями юности. Первая книга, которая производит глубокое впечатление на ум молодого человека, часто составляет эпоху в его жизни. Она может воспламенить сердце, стимулировать энтузиазм и, направляя его усилия в неожиданные русла, навсегда повлиять на его характер. Новая книга, в которой мы завязываем близость с новым другом, чей ум мудрее и зрелее нашего собственного, может таким образом стать важной отправной точкой в истории жизни. Иногда ее можно почти рассматривать в свете нового рождения.

Со дня, когда Джеймсу Эдварду Смиту подарили его первый учебник по ботанике, и сэр Джозеф Бэнкс наткнулся на «Травник» Джерарда — с того времени, когда Альфьери впервые прочитал Плутарха, а Шиллер впервые познакомился с Шекспиром, и Гиббон проглотил первый том «Всемирной истории» — каждый из них датировал вдохновение настолько возвышенное, что они чувствовали, будто их настоящая жизнь началась только тогда.

В ранней юности Лафонтен отличался своей праздностью, но, услышав оду Малерба, он, как говорят, воскликнул: «Я тоже поэт», и его гений пробудился. Ум Шарля Боссюэ был впервые зажжен к учебе чтением в раннем возрасте «Похвал» Фонтенеля людям науки. Другое произведение Фонтенеля — «О множественности миров» — повлияло на ум Лаланда при выборе профессии. «С удовольствием, — говорит сам Лаланд в предисловии к книге, которую он впоследствии редактировал, — я признаю свою обязанность перед ней за ту поглощающую активность, которую ее прочтение впервые возбудило во мне в возрасте шестнадцати лет и которую я с тех пор сохранил».

Подобным образом Ласепед был направлен к изучению естественной истории прочтением «Естественной истории» Бюффона, которую он нашел в библиотеке своего отца и перечитывал снова и снова, пока почти не выучил наизусть. Гёте был сильно впечатлен чтением «Векфильдского священника» Голдсмита как раз в критический момент своего умственного развития; и он приписывал ему многое из своего лучшего образования. Чтение прозаической «Жизни Гёца фон Берлихингена» впоследствии побудило его изобразить его характер в поэтической форме. «Фигура грубого, благонамеренного самопомощника, — сказал он, — в дикое анархическое время вызвала мое глубочайшее сочувствие».

Китс был ненасытным читателем в детстве; но именно прочтение «Королевы фей» в возрасте семнадцати лет впервые зажгло огонь его гения. Говорят, что та же поэма была вдохновителем Коули, который случайно нашел ее экземпляр, лежащий на окне в квартире его матери; и, прочитав и восхитившись ею, он, как он рассказывает, стал безвозвратно поэтом.

Кольридж говорит о большом влиянии, которое стихи Боулза оказали на формирование его собственного ума. Произведения прошлого века, говорит он, кажутся молодому человеку вещами другой расы; но сочинения современника «обладают для него реальностью и вдохновляют на настоящую дружбу, как человека с человеком. Само его восхищение — это ветер, который раздувает и питает его надежду. Сами стихи приобретают свойства плоти и крови».

Но людей не просто стимулировали к занятиям специальными литературными изысканиями путем прочтения определенных книг; они также были стимулированы ими к вступлению на определенные линии действий в серьезных делах жизни. Так, Генри Мартин был сильно вдохновлен на вступление на свой героический путь миссионера прочтением жизнеописаний Генри Брейнерда и доктора Кэри, которые проложили борозды, в которые он отправился сеять семена.

Бентам описал необычайное влияние, которое прочтение «Телемака» оказало на его ум в детстве. «Другая книга, — сказал он, — и гораздо более высокого характера [чем сборник сказок, на который он ссылается], была вложена в мои руки. Это был «Телемак». В своем воображении, в возрасте шести или семи лет, я отождествлял свою личность с героем, который казался мне образцом совершенной добродетели; и в моем жизненном пути, чем бы он ни стал, почему [говорил я себе время от времени] — почему бы мне не быть Телемаком?.... Этот роман можно рассматривать как ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЙ КАМЕНЬ ВСЕГО МОЕГО ХАРАКТЕРА — отправную точку, с которой началась моя карьера жизни. Первое зарождение в моем уме «Принципов полезности» может, я думаю, быть прослежено к нему».

Первым любимцем Коббетта, потому что это была его единственная книга, которую он купил за три пенса, была «Сказка бочки» Свифта, неоднократное прочтение которой, несомненно, имело большое отношение к формированию его хлесткого, прямолинейного и жесткого стиля письма. Восторг, с которым Поуп, будучи школьником, читал «Гомера» Огилби, был, скорее всего, началом английской «Илиады»; так же как «Реликвии Перси» зажгли юношеский ум Скотта и стимулировали его к началу сбора и сочинения своих «Пограничных баллад». Первое чтение Кейтли «Потерянного рая» в детстве привело его к тому, что он впоследствии взялся за свою «Жизнь» поэта. «Чтение, — говорит он, — «Потерянного рая» в первый раз формирует, или должно формировать, эру в жизни каждого, кто обладает вкусом и поэтическим чувством. Для моего ума это время всегда присутствует.... С тех пор поэзия Мильтона стала моим постоянным изучением — источником восторга в процветании, силы и утешения в невзгодах».

Хорошие книги, таким образом, являются одними из лучших спутников; и, возвышая мысли и стремления, они действуют как предохранители против низких ассоциаций. «Естественная склонность к чтению и интеллектуальным занятиям, — говорит Томас Гуд, — вероятно, уберегла меня от морального кораблекрушения, столь свойственного тем, кто лишен в ранней жизни родительского руководства. Мои книги удерживали меня от ринга, собачьих боев, таверны, салона. Близкий соратник Поупа и Аддисона, ум, привыкший к благородному, хотя и безмолвному дискурсу Шекспира и Мильтона, вряд ли будет искать или мириться с низким обществом и рабами».

Было справедливо сказано, что лучшие книги — это те, которые больше всего напоминают хорошие поступки. Они очищают, возвышают и поддерживают; они расширяют и либерализуют ум; они сохраняют его против вульгарного мирского духа; они стремятся породить высокодуховную жизнерадостность и невозмутимость характера; они формируют, придают форму и гуманизируют ум. В северных университетах школы, в которых изучаются древние классики, уместно называются «Классами гуманитарных наук».

Эразм, великий ученый, был даже того мнения, что книги — это предметы первой необходимости, а одежда — роскошь; и он часто откладывал покупку последней, пока не обеспечивал себя первыми. Его величайшими любимцами были произведения Цицерона, которые, по его словам, всегда заставляли его чувствовать себя лучше после прочтения. «Я никогда не могу, — говорит он, — читать произведения Цицерона о «Старости», или «Дружбе», или его «Тускуланские беседы», не прикладывая их с пылом к своим губам, не будучи проникнутым почтением к уму, почти вдохновленному самим Богом». Именно случайное прочтение «Гортензия» Цицерона впервые оторвало святого Августина — до тех пор распутного и заброшенного сенсуалиста — от его аморальной жизни и направило его на путь исследования и изучения, который привел к тому, что он стал величайшим среди отцов ранней церкви. Сэр Уильям Джонс взял за правило прочитывать раз в год сочинения Цицерона, «чья жизнь, действительно, — говорит его биограф, — была великим примером его собственной».

Когда добрый старый пуританин Бакстер перечислял ценные и восхитительные вещи, которых его лишит смерть, его ум возвращался к удовольствиям, которые он получал от книг и учебы. «Когда я умру, — говорил он, — я должен буду уйти не только от чувственных наслаждений, но и от более мужественных удовольствий моих занятий, знаний и общения со многими мудрыми и благочестивыми людьми, и от всего моего удовольствия в чтении, слушании, публичных и частных упражнениях религии и тому подобного. Я должен оставить свою библиотеку и больше не перелистывать эти приятные книги. Я больше не должен приходить среди живых, ни видеть лица моих верных друзей, ни быть видимым человеком; дома, и города, и поля, и страны, сады и прогулки будут для меня ничем. Я больше не буду слышать о делах мира, о человеке, или войнах, или других новостях; ни видеть, что станется с тем любимым интересом мудрости, благочестия и мира, который, я желаю, чтобы процветал».

Нет необходимости говорить об огромном моральном влиянии, которое книги оказали на общую цивилизацию человечества, начиная с Библии. Они содержат накопленные знания человеческого рода. Они являются записью всех трудов, достижений, размышлений, успехов и неудач в науке, философии, религии и морали. Они были величайшими движущими силами во все времена. «От Евангелия до «Общественного договора», — говорит Де Бональд, — именно книги совершали революции». Действительно, великая книга часто является более великой вещью, чем великое сражение. Даже художественные произведения иногда оказывали огромное влияние на общество. Так, Рабле во Франции и Сервантес в Испании опрокинули в одно и то же время господство монашества и рыцарства, не используя никакого другого оружия, кроме насмешки, естественного контраста человеческому ужасу. Люди смеялись и чувствовали себя успокоенными. Так появился «Телемак» и вернул людей к гармонии природы.

«Поэты, — говорит Хэзлитт, — более долгоживущая раса, чем герои: они вдыхают больше воздуха бессмертия. Они выживают более полно в своих мыслях и актах. У нас есть все, что сделал Вергилий или Гомер, так же, как если бы мы жили в одно время с ними. Мы можем держать их произведения в наших руках, или класть их на наши подушки, или прикладывать их к нашим губам. Едва ли след того, что сделали другие, остался на земле, так чтобы быть видимым для обычных глаз. Одни, мертвые авторы, — это живые люди, все еще дышащие и движущиеся в своих писаниях; другие, завоеватели мира, — лишь пепел в урне. Симпатия [так сказать] между мыслью и мыслью более интимна и жизненна, чем между мыслью и действием. Мысль связана с мыслью, как пламя разгорается в пламя; дань восхищения теням ушедшего героизма подобна воскурению благовоний в мраморном памятнике. Слова, идеи, чувства с течением времени затвердевают в субстанции: вещи, тела, действия распадаются или тают в звук — в тонкий воздух.... Не только действия человека стираются и исчезают вместе с ним; его добродетели и щедрые качества умирают вместе с ним также. Только его интеллект бессмертен и завещан потомству в неизменном виде. Слова — единственные вещи, которые длятся вечно».

ГЛАВА XI. — ОБЩЕНИЕ В БРАКЕ.

«Доброта в женщинах, а не их прекрасные лица, завоюет мою любовь». — ШЕКСПИР. «В муже — Мудрость, в жене — Кротость». — ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ. «Если бы Бог предназначил женщину быть госпожой человека, Он взял бы ее из его головы; если как его рабыню, Он взял бы ее из его ног; но так как Он предназначил ее быть его спутницей и равной, Он взял ее из его ребра». — СВЯТОЙ АВГУСТИН. — «О граде Божьем». «Кто найдет добродетельную жену? ибо цена ее выше жемчугов.... Муж ее известен у ворот, и он сидит среди старейшин земли.... Сила и честь — одежда ее, и она будет радоваться в грядущее время. Она открывает уста свои с мудростью, и на языке ее закон доброты. Она смотрит за путями мужа своего и не ест хлеба праздности. Дети ее встают и называют ее блаженной; муж ее также, и он хвалит ее». — ПРИТЧИ СОЛОМОНА.

Характер мужчин, как и женщин, находится под сильным влиянием их общения на всех этапах жизни. Мы уже говорили о влиянии матери на формирование характера ее детей. Она создает моральную атмосферу, в которой они живут и которой питаются их умы и души, как их тела питаются физической атмосферой, которой они дышат. И в то время как женщина является естественной воспитательницей младенчества и наставницей детства, она также является проводником и советчиком юности, и доверенным лицом и спутником зрелости в своих различных отношениях матери, сестры, возлюбленной и жены. Короче говоря, влияние женщины в большей или меньшей степени затрагивает, к добру или к худу, всю судьбу человека.

Соответствующие социальные функции и обязанности мужчин и женщин четко определены природой. Бог создал мужчину И женщину, каждого для выполнения своей надлежащей работы, каждого для заполнения своей надлежащей сферы. Ни один не может занимать положение или выполнять функции другого. Их различные призвания совершенно различны. Женщина существует ради самой себя, как и мужчина ради себя, в то же время каждый имеет интимные отношения с другим. Человечеству нужны оба для целей рода, и при любом рассмотрении социального прогресса оба должны обязательно быть включены.

Хотя они являются спутниками и равными, все же, что касается меры их сил, они неравны. Мужчина сильнее, более мускулист и более грубого волокна; женщина более деликатна, чувствительна и нервна. Один превосходит в силе мозга, другой — в качествах сердца; и хотя голова может править, именно сердце влияет. Оба одинаково приспособлены для соответствующих функций, которые они должны выполнять в жизни; и попытка навязать женскую работу мужчине была бы столь же абсурдной, как попытка навязать мужскую работу женщине. Мужчины иногда бывают женственными, а женщины иногда бывают мужественными; но это лишь исключения, которые подтверждают правило.

Хотя качества мужчины принадлежат больше голове, а женщины — больше сердцу, все же не менее необходимо, чтобы сердце мужчины было развито так же, как и его голова, а голова женщины развита так же, как и ее сердце. Бездушный мужчина так же неуместен в цивилизованном обществе, как глупая и неинтеллектуальная женщина. Развитие всех частей моральной и интеллектуальной природы необходимо для формирования мужчины или женщины со здоровым и хорошо сбалансированным характером. Без сочувствия или внимания к другим мужчина был бы бедным, низкорослым, алчным, эгоистичным существом; а без развитого интеллекта самая красивая женщина была бы немногим лучше хорошо одетой куклы.

Раньше существовало любимое представление о женщине, что ее слабость и зависимость от других составляют ее главное право на восхищение. «Если бы мы должны были сформировать образ достоинства в мужчине, — говорил сэр Ричард Стил, — мы должны были бы наделить его мудростью и доблестью, как существенными для характера мужественности. Подобным образом, если вы описываете правильную женщину в похвальном смысле, она должна обладать нежной мягкостью, робким страхом и всеми теми частями жизни, которые отличают ее от другого пола, с некоторой субординацией к нему, но неполноценностью, которая делает ее прекрасной». Таким образом, ее слабость должна была культивироваться, а не ее сила; ее глупость, а не ее мудрость. Она должна была быть слабым, пугливым, плаксивым, бесхарактерным, неполноценным существом, с достаточным смыслом, чтобы понимать мягкие пустяки, адресованные ей «высшим» полом. Она должна была воспитываться как декоративное приложение к мужчине, скорее как независимый интеллект — или как жена, мать, спутница или друг.

Поуп в одном из своих «Моральных эссе» утверждает, что «большинство женщин вообще не имеют характера»; и снова он говорит:—

«Дамы, как пестрые тюльпаны, показывают: их очарование наполовину обязано их переменам, прекрасны в своем изъяне и деликатно слабы».

Эта сатира характерно встречается в «Послании к Марте Блаунт» поэта, экономке, которая так тиранически правила им; и в тех же стихах он злобно нападает на леди Мэри Уортли Монтегю, к ногам которой он бросался как любовник и был презрительно отвергнут. Но Поуп не был судьей женщин, и он даже не был очень мудрым или терпимым судьей мужчин.

До сих пор слишком часто практикуется культивирование слабости женщины, а не ее силы, и стремление сделать ее привлекательной, а не самостоятельной. Ее чувствительность развивается за счет здоровья тела, а также ума. Она живет, движется и имеет свое бытие в сочувствии других. Она одевается, чтобы привлекать, и обременена достижениями, чтобы ее выбрали. Слабая, дрожащая и зависимая, она рискует стать живым воплощением итальянской пословицы — «настолько хороша, что ни на что не годна».

С другой стороны, воспитание молодых людей слишком часто грешит в сторону эгоизма. В то время как мальчика побуждают полагаться главным образом на свои собственные усилия в прокладывании пути в мире, девочку поощряют полагаться почти полностью на других. Он воспитывается со слишком исключительной ссылкой на себя, а она воспитывается со слишком исключительной ссылкой на него. Его учат быть самостоятельным и независимым, в то время как ее учат быть недоверчивой к себе, зависимой и самопожертвенной во всем. Таким образом, интеллект одного культивируется за счет привязанностей, а привязанности другого — за счет интеллекта.

Несомненно, что высшие качества женщины проявляются в ее отношениях к другим через посредство ее привязанностей. Она — сиделка, которую природа дала всему человечеству. Она берет на себя заботу о беспомощных, питает и лелеет тех, кого мы любим. Она — председательствующий гений очага, где она создает атмосферу безмятежности и удовлетворенности, подходящую для воспитания и роста характера в его лучших формах. Она по самому своему устройству сострадательна, нежна, терпелива и самоотверженна. Любящая, полная надежд, доверчивая, ее глаз излучает яркость повсюду. Он светит на холод и согревает его, на страдание и облегчает его, на печаль и подбадривает ее:—

«Ее серебряный поток тонко размеренного совета в беде, прямо к сердцу и мозгу, хотя и незамеченный, прокладывающий свой путь с крайней нежностью через все внешние укрепления гордости подозрения».

Женщину называли «ангелом несчастных». Она готова помочь слабому, поднять падшего, утешить страдающего. Характерно для женщины, что она была первой, кто построил и наделил больницу. Говорят, что везде, где человек страдает, его вздохи зовут женщину к его стороне. Когда Мунго Парк, одинокий, без друзей и голодный, после того как его выгнали из африканской деревни мужчины, готовился провести ночь под деревом, подвергаясь дождю и диким зверям, которых там было в изобилии, бедная негритянка, возвращаясь с полевых работ, сжалилась над ним, проводила его в свою хижину и там дала ему пищу, помощь и приют.

Но в то время как самые характерные качества женщины проявляются через ее симпатии и привязанности, для ее собственного счастья, как самостоятельного существа, также необходимо развивать и укреплять свой характер путем должного самовоспитания, самостоятельности и самоконтроля. Нежелательно, даже если бы это было возможно, закрывать прекрасные пути сердца. Самостоятельность лучшего рода не предполагает никакого ограничения в диапазоне человеческого сочувствия. Но счастье женщины, как и мужчины, в значительной степени зависит от ее индивидуальной полноты характера. И та самостоятельность, которая проистекает из должного развития интеллектуальных способностей, соединенная с надлежащей дисциплиной сердца и совести, позволит ей быть более полезной в жизни, а также счастливой; распределять благословения разумно, а также наслаждаться ими; и больше всего теми, которые проистекают из взаимной зависимости и социального сочувствия.

Чтобы поддерживать высокий стандарт чистоты в обществе, культура обоих полов должна быть в гармонии и идти в ногу. Чистая женственность должна сопровождаться чистой мужественностью. Тот же моральный закон применяется одинаково к обоим. Это было бы расшатыванием основ добродетели, потворствовать представлению, что из-за различия в поле мужчина волен бросить вызов морали и делать безнаказанно то, что, если бы было сделано женщиной, запятнало бы ее характер на всю жизнь. Чтобы поддерживать чистое и добродетельное состояние общества, поэтому мужчина, как и женщина, должен быть чистым и добродетельным; оба одинаково избегают всех действий, затрагивающих сердце, характер и совесть — избегают их как яда, который, однажды впитанный, никогда не может быть полностью выброшен снова, но ментально отравляет, в большей или меньшей степени, счастье последующей жизни.

И здесь мы рискнули бы коснуться деликатной темы. Хотя это тема всеобщего и захватывающего человеческого интереса, моралист избегает ее, педагог сторонится ее, а родители накладывают на нее табу. Почти считается неприличным упоминать о Любви между полами; и молодые люди предоставлены самим себе, чтобы черпать свои единственные представления о ней из невозможных любовных историй, которые заполняют полки библиотек. Это сильное и поглощающее чувство, этот BESOIN D'AIMER — которое природа для мудрых целей сделала столь сильным у женщины, что оно окрашивает всю ее жизнь и историю, хотя оно может составлять лишь эпизод в жизни мужчины, — обычно оставляется следовать своим собственным наклонностям и расти по большей части без контроля, без какого-либо руководства или направления вообще.

Хотя природа отвергает все формальные правила и указания в делах любви, возможно, было бы во всяком случае возможно внедрить в молодые умы такие взгляды на Характер, которые позволили бы им различать истинное и ложное и приучили бы их ценить те качества моральной чистоты и честности, без которых жизнь — лишь сцена глупости и несчастья. Может быть, невозможно научить молодых людей любить мудро, но они могут, по крайней мере, быть защищены родительским советом от легкомысленных и презренных страстей, которые так часто узурпируют ее имя. «Любовь, — было сказано, — в общепринятом смысле этого термина — глупость; но любовь в своей чистоте, своей возвышенности, своей бескорыстности — это не только следствие, но и доказательство нашего морального превосходства. Чувствительность к моральной красоте, забвение себя в восхищении, порожденном ею, — все это доказывает ее право на высокое моральное влияние. Это триумф бескорыстной части нашей природы над эгоистичной».

Именно посредством этой божественной страсти мир остается всегда свежим и молодым. Это вечная мелодия человечества. Она проливает сияние на юность и бросает ореол вокруг старости. Она прославляет настоящее светом, который она отбрасывает назад, и она освещает будущее лучами, которые она отбрасывает вперед. Любовь, которая является результатом уважения и восхищения, оказывает возвышающее и очищающее влияние на характер. Она стремится освободить человека от рабства самого себя. Она совершенно неалчна; сама по себе она — ее единственная цена. Она вдохновляет на нежность, сочувствие, взаимную веру и доверие. Истинная любовь также в некоторой мере возвышает интеллект. «Всякая любовь делает мудрым в некоторой степени», — говорит поэт Браунинг, и самые одаренные умы были самыми искренними любовниками. Великие души делают все привязанности великими; они возвышают и освящают все истинные наслаждения. Это чувство даже выявляет качества, прежде лежавшие в спящем и не подозреваемом состоянии. Оно возвышает стремления, расширяет душу и стимулирует умственные способности. Одним из самых прекрасных комплиментов, когда-либо сделанных женщине, был комплимент Стила, когда он сказал о леди Элизабет Гастингс, «что любить ее было либеральным образованием». Рассматриваемая в этом свете, женщина является педагогом в высшем смысле, потому что, превыше всех других педагогов, она воспитывает по-человечески и любяще.

Было сказано, что ни один мужчина и ни одна женщина не могут считаться завершенными в своем опыте жизни, пока они не будут покорены в союз с миром через свои привязанности. Поскольку женщина не является женщиной, пока она не познала любовь, так и мужчина не является мужчиной. Оба необходимы для завершенности друг друга. Платон придерживался идеи, что любовники каждый искали подобие в другом и что любовь была лишь отделенной половиной первоначального человеческого существа, вступающей в союз со своей парой. Но философия здесь, по-видимому, ошибается, ибо привязанность столь же часто проистекает из несходства, как и из сходства в своем объекте.

Истинный союз должен быть союзом ума, а также сердца, и основан на взаимном уважении, а также на взаимной привязанности. «Никакая истинная и прочная любовь, — говорит Фихте, — не может существовать без уважения; всякая другая влечет за собой сожаление и недостойна никакой благородной человеческой души». Нельзя по-настоящему любить плохое, но всегда что-то, что мы ценим и уважаем, а также восхищаемся. Короче говоря, истинный союз должен основываться на качествах характера, которые правят в домашней, как и в общественной жизни.

Но в союзе между мужем и женой есть нечто гораздо большее, чем просто уважение и почтение. Чувство, на котором он основывается, гораздо глубже и нежнее — такое, действительно, какого никогда не существует между мужчинами или между женщинами. «В вопросах привязанности, — говорит Натаниэль Готорн, — между человеком и человеком всегда существует непреодолимая пропасть. Они никогда не могут вполне схватить руки друг друга, и поэтому человек никогда не получает никакой интимной помощи, никакой сердечной поддержки от своего брата-человека, но от женщины — своей матери, своей сестры или своей жены».

Человек входит в новый мир радости, сочувствия и человеческого интереса через врата любви. Он входит в новый мир в своем доме — доме своего собственного создания — совершенно отличном от дома своего детства, где каждый день приносит с собой череду новых радостей и переживаний. Он входит также, может быть, в новый мир испытаний и печалей, в котором он часто собирает свою лучшую культуру и дисциплину. «Семейная жизнь, — говорит Сент-Бёв, — может быть полна терний и забот; но они плодотворны: все остальные — сухие тернии». И далее: «Если дом человека в определенный период жизни не содержит детей, он, вероятно, окажется заполненным глупостями или пороками».

Жизнь, всецело занятая деловыми вопросами, незаметно для человека сужает и ожесточает его характер. Она по большей части состоит из постоянного выискивания преимуществ и защиты от недобросовестных приемов со стороны других. Таким образом, характер невольно становится подозрительным и черствым. Лучшим противоядием от такого влияния всегда служит домашняя жизнь: она отвлекает ум от мыслей, направленных исключительно на извлечение выгоды, выводит его из повседневной колеи и возвращает в святилище дома для обновления и отдыха:

«Тот самый редкий, истинный свет радости общения, что озаряет человека, обремененного множеством забот».

«Дела, — говорит сэр Генри Тейлор, — лишь опустошают подступы к сердцу, тогда как брак превращает его в неприступную крепость». И как бы ни был занят разум трудами честолюбия или делами, если сердце не наполнено привязанностью к другим и сочувствием к ним, жизнь, даже если она кажется внешнему миру успешной, скорее всего, не будет успехом вовсе, а обернется неудачей.

Истинный характер человека всегда будет заметнее всего в его домашнем кругу; и его практическая мудрость проявится в том, как он управляет своим домом, лучше, чем в крупных делах или общественной жизни. Весь его разум может быть поглощен работой, но, чтобы быть счастливым, он должен всем сердцем стремиться домой. Именно там его подлинные качества проявляются наиболее верно — там он показывает свою правдивость, любовь, сочувствие, внимание к другим, прямоту, мужественность — одним словом, свой характер. Если привязанность не является руководящим принципом в семье, домашняя жизнь может стать самым невыносимым из деспотизмов. Без справедливости также не может быть ни любви, ни доверия, ни уважения, на которых зиждется всякое истинное семейное управление.

Эразм называет дом сэра Томаса Мора «школой и упражнением в христианской вере». «В нем не было слышно ни споров, ни гневных слов; никто не бездельничал; каждый исполнял свой долг с готовностью и умеренной жизнерадостностью». Сэр Томас покорял всех своей кротостью. Он был человеком, облеченным в домашнее благочестие; он правил так мягко и мудро, что его дом был пронизан атмосферой любви и долга. Он сам говорил, что ежедневный обмен мелкими знаками доброты с членами его семьи требует от него столько же времени, сколько и те общественные обязанности, которые другим казались гораздо более серьезными и важными.

Но человек, чьи чувства оживлены домашней жизнью, не ограничивает свое сочувствие этим сравнительно узким кругом. Его любовь растет в семье и через семью распространяется на весь мир. «Любовь, — говорит Эмерсон, — это огонь, который, разжигая свои первые угли в тесном уголке частного сердца, вспыхнув от блуждающей искры другого сердца, разгорается и ширится, пока не согреет и не озарит множество людей, всеобщее сердце человечества, и тем самым осветит весь мир и природу своими щедрыми пламенами».

Именно благодаря режиму семейной привязанности сердце человека лучше всего успокаивается и упорядочивается. Дом — это царство женщины, ее государство, ее мир, где она правит привязанностью, добротой, силой кротости. Ничто так не усмиряет бурный нрав мужчины, как его союз с благородной женщиной. Там он находит отдых, удовлетворение и счастье — покой для ума и мир для души. Он также часто найдет в ней своего лучшего советчика, ибо ее инстинктивный такт обычно ведет его верно, когда его собственный разум, предоставленный самому себе, мог бы сбиться с пути. Истинная жена — это опора, на которую можно опереться во времена испытаний и трудностей; она никогда не скупится на сочувствие и утешение, когда случается беда или отворачивается удача. В молодости она — утешение и украшение жизни мужчины; она остается верной помощницей и в зрелые годы, когда жизнь перестает быть ожиданием и мы живем в ее реальности.

Каким счастливым человеком должен был быть Эдмунд Берк, если мог сказать о своем доме: «Всякая забота исчезает, как только я переступаю порог своего дома!» А Лютер, человек, полный человеческой привязанности, говоря о своей жене, сказал: «Я бы не променял свою бедность с ней на все богатства Креза без нее». О браке он заметил: «Величайшее благословение, которое Бог может даровать человеку, — это обладание доброй и благочестивой женой, с которой он может жить в мире и спокойствии, которой он может доверить все свое имущество, даже свою жизнь и благополучие». И еще он сказал: «Рано вставать и рано жениться — это то, о чем никто никогда не жалеет».

Чтобы мужчина мог наслаждаться истинным покоем и счастьем в браке, он должен иметь в своей жене родственную душу, а не только помощницу. Но не требуется, чтобы она была лишь бледной копией его самого. Мужчина не больше желает видеть в своей жене мужеподобную женщину, чем женщина желает видеть в своем муже женственного мужчину. Лучшие качества женщины заключаются не в ее интеллекте, а в ее чувствах. Она приносит обновление своими симпатиями, а не своими знаниями. «Женщины-интеллектуалки, — говорит Оливер Уэнделл Холмс, — никогда не интересуют нас так, как женщины, живущие сердцем». Мужчины часто настолько утомлены самими собой, что скорее склонны восхищаться качествами и вкусами других, отличными от их собственных. «Если бы меня внезапно попросили, — говорит мистер Хелпс, — доказать благость Бога к нам, я думаю, я бы сказал, что она наиболее очевидна в изысканном различии, которое Он создал между душами мужчин и женщин, чтобы создать возможность самого утешительного и очаровательного общения, которое только может вообразить человеческий разум». Но хотя мужчина может любить женщину не за ее ум, это не делает менее необходимым для нее развивать его. Может существовать различие в характере, но должна быть гармония ума и чувств — две разумные души, так же как и два любящих сердца:

«Две головы в совете, две у очага, Две в запутанных делах мира, Две в благородных служениях жизни».

Мало кто писал о браке так мудро, как сэр Генри Тейлор. То, что он говорит о влиянии счастливого союза на успешную государственную деятельность, применимо ко всем условиям жизни. Истинная жена, говорит он, должна обладать такими качествами, которые сделают дом, насколько это возможно, местом отдыха. Для этого она должна обладать достаточным здравым смыслом или достоинством, чтобы избавить мужа, насколько возможно, от проблем управления семьей и, особенно, от всякой возможности долгов. «Она должна быть приятна его глазам и его вкусу: вкус глубоко проникает в природу всех людей — любовь едва ли отделима от него; и в жизни, полной забот и волнений, тот дом, который не является обителью любви, не может быть местом отдыха; покой для мозга и мир для духа можно обрести только через смягчение чувств. Ему следует искать ясного понимания, жизнерадостности и живости ума, а не веселости и блеска, и мягкой нежности характера в предпочтение страстной натуре. Живые таланты слишком возбуждают в доме уставшего человека — страсть слишком беспокойна...»

«Ее любовь должна быть любовью, которая не цепляется и не требует, не обременяет активные цели и не истощает их источник; но предлагает с изяществом удовольствие, когда оно желанно, и отказывается от него, когда оно неуместно, омовение ног усталого путника, утоление его жажды, сладкий покой, переменчивый и подготовительный; в рощах, где, сильно любя цветок, который любит тень, и сильно любя тень, которую любит этот цветок, он все же остается не сбитым с толку, не порабощенным, оттуда отправляясь легко и приятно отпущенным, когда зовет серьезная служба».

Некоторые люди разочаровываются в браке, потому что ожидают от него слишком многого; но гораздо больше тех, кто не привносит в партнерство свою справедливую долю жизнерадостности, доброты, терпения и здравого смысла. Их воображение, возможно, нарисовало состояние, никогда не испытанное по эту сторону Небес; и когда приходит реальная жизнь с ее бедами и заботами, происходит внезапное пробуждение, как от сна. Или они ищут чего-то, приближающегося к совершенству в выбранном спутнике, и на опыте обнаруживают, что даже самые прекрасные характеры имеют свои слабости. И все же именно несовершенство человеческой природы, а не ее совершенство, чаще всего предъявляет самые сильные требования к терпению и сочувствию других, и в привязчивых и разумных натурах стремится породить самые тесные союзы.

Золотое правило супружеской жизни — «терпи и будь терпим». Брак, как и управление государством, — это череда компромиссов. Нужно уметь уступать и брать, воздерживаться и сдерживаться, терпеть и быть терпеливым. Нельзя быть слепым к недостаткам другого, но их можно переносить с добродушным терпением. Из всех качеств хороший нрав — это то, что лучше всего служит в супружеской жизни. В сочетании с самоконтролем он дает терпение — терпение терпеть и быть терпимым, слушать без возражений, воздерживаться, пока гневная вспышка не пройдет. Как верно в браке, что «кроткий ответ отвращает гнев!»

Поэт Бернс, говоря о качествах хорошей жены, разделил их на десять частей. Четыре из них он отдал хорошему нраву, две — здравому смыслу, одну — остроумию, одну — красоте, такой как милое лицо, красноречивые глаза, изящная фигура, грациозная осанка; а остальные две части он распределил между другими качествами, принадлежащими или сопутствующими жене, — такими как состояние, связи, образование [то есть более высокого уровня, чем обычное], знатность рода и т. д.; но он сказал: «Делите эти две доли как угодно, только помните, что все эти второстепенные пропорции должны быть выражены дробями, ибо ни одна из них не имеет права на достоинство целого числа».

Говорят, что девушки очень искусны в плетении сетей, но было бы еще лучше, если бы они научились строить клетки. Мужчины часто так же легко попадаются, как птицы, но их так же трудно удержать. Если жена не может сделать свой дом светлым и счастливым, чтобы он стал самым чистым, самым приятным, самым радостным местом, где ее муж может найти убежище — пристанище от трудов и невзгод внешнего мира, — тогда да поможет Бог бедному человеку, ибо он фактически бездомен!

Ни один мудрый человек не женится только ради красоты. Она может оказывать мощное притяжение вначале, но впоследствии оказывается сравнительно малозначимой. Не то чтобы красоту человека следовало недооценивать, ибо при прочих равных условиях статность и красота черт лица являются внешним проявлением здоровья. Но жениться на красивой фигуре без характера, на тонких чертах, не украшенных чувствами или добротой, — это самая прискорбная из ошибок. Как даже самый прекрасный пейзаж, видимый ежедневно, становится монотонным, так и самое красивое лицо, если через него не светит прекрасная натура. Красота сегодняшнего дня завтра становится обыденной; тогда как доброта, проявляющаяся даже в самых обычных чертах, вечно прекрасна. Более того, этот вид красоты улучшается с возрастом, и время скорее созревает, чем разрушает ее. После первого года супруги редко думают о чертах лица друг друга, и являются ли они классически красивыми или нет. Но они никогда не перестают осознавать нрав друг друга. «Когда я вижу человека, — говорит Аддисон, — с кислым, сморщенным лицом, я не могу не пожалеть его жену; а когда я встречаю открытое, искреннее лицо, я думаю о счастье его друзей, его семьи и его родственников».

Мы привели взгляды поэта Бернса на качества, необходимые хорошей жене. Добавим совет, данный лордом Берли своему сыну, воплощающий опыт мудрого государственного деятеля и опытного человека мира. «Когда Богу будет угодно, — сказал он, — привести тебя к мужскому возрасту, прояви великое провидение и осмотрительность в выборе жены; ибо оттуда проистечет все твое будущее добро или зло. И это действие твоей жизни, подобное стратегии войны, в которой человек может ошибиться лишь однажды... Тщательно разузнай о ее характере и о том, к чему были склонны ее родители в молодости. Пусть она не будет бедной, как бы благородна [хорошего происхождения] ни была; ибо человек не может купить ничего на рынке за дворянство. И не выбирай низкую и неприглядную тварь только ради богатства; ибо это вызовет презрение у других и отвращение у тебя. Также не делай выбора в пользу карлицы или дуры; ибо от первой ты породишь расу пигмеев, а вторая будет твоим постоянным позором, и тебе будет противно слышать ее разговоры. Ибо ты обнаружишь к своему великому горю, что нет ничего более отвратительного, чем женщина-дура».

На моральный характер мужчины неизбежно сильно влияет его жена. Низкая натура потянет его вниз, как высокая поднимет его вверх. Первая притупит его симпатии, растратит его энергию и исказит его жизнь; в то время как вторая, удовлетворяя его чувства, укрепит его моральную природу и, давая ему покой, будет способствовать активизации его интеллекта. Мало того, женщина с высокими принципами незаметно возвысит цели и стремления своего мужа, как женщина с низкими принципами бессознательно принизит их. Де Токвиль был глубоко впечатлен этой истиной. Он придерживался мнения, что у человека не может быть такой опоры в жизни, как общение с женой, обладающей хорошим нравом и высокими принципами. Он говорит, что в течение своей жизни он видел, как даже слабые люди проявляли истинную гражданскую доблесть, потому что рядом с ними была женщина благородного характера, которая поддерживала их на их пути и оказывала укрепляющее влияние на их взгляды на общественный долг; в то время как, напротив, он еще чаще видел, как люди с великими и щедрыми инстинктами превращались в вульгарных себялюбцев из-за контакта с женщинами узких взглядов, преданными бессмысленной любви к удовольствиям, из чьих умов великий мотив Долга был полностью изгнан.

Де Токвилю самому посчастливилось быть благословленным замечательной женой: и в своих письмах к близким друзьям он с величайшей благодарностью говорил об утешении и поддержке, которые он черпал в ее поддерживающем мужестве, ее уравновешенности и благородстве характера. Действительно, чем больше Де Токвиль видел мир и практическую жизнь, тем больше убеждался в необходимости здоровых домашних условий для роста человека в добродетели и благости. Особенно он считал брак неоценимо важным для истинного счастья человека; и он привык называть свой собственный брак самым мудрым поступком в своей жизни. «Многие внешние обстоятельства счастья, — говорил он, — были дарованы мне. Но больше всего я должен благодарить Небеса за то, что они даровали мне истинное семейное счастье, первое из человеческих благ. По мере того как я становлюсь старше, та часть моей жизни, на которую я в юности смотрел свысока, с каждым днем становится все важнее в моих глазах и теперь легко утешила бы меня за потерю всего остального». И снова, написав своему закадычному другу Де Кергорле, он сказал: «Из всех благ, которые дал мне Бог, величайшее из всех в моих глазах — это то, что я встретил Мари. Вы не можете себе представить, что она такое в великих испытаниях. Обычно такая кроткая, она тогда становится сильной и энергичной. Она наблюдает за мной, когда я этого не знаю; она смягчает, успокаивает и укрепляет меня в трудностях, которые беспокоят МЕНЯ, но оставляют ее безмятежной». В другом письме он говорит: «Я не могу описать вам счастье, приносимое в конечном итоге привычным обществом женщины, в душе которой все хорошее, что есть в вашей собственной, отражается естественно и даже улучшается. Когда я говорю или делаю вещь, которая кажется мне совершенно правильной, я немедленно читаю на лице Мари выражение гордого удовлетворения, которое возвышает меня. И так же, когда моя совесть упрекает меня, ее лицо мгновенно омрачается. Хотя я имею большую власть над ее умом, я с удовольствием вижу, что она внушает мне благоговение; и пока я люблю ее так, как сейчас, я уверен, что никогда не позволю себе втянуться в то, что неправильно».

В уединенной жизни, которую Де Токвиль вел как литератор — политическая жизнь была закрыта для него из-за непреклонной независимости его характера, — его здоровье пошатнулось, и он стал больным, раздражительным и сварливым. Продолжая работу над своим последним трудом «Старый порядок и революция», он писал: «Просидев за письменным столом пять или шесть часов, я больше не могу писать; машина отказывается работать. Я очень нуждаюсь в отдыхе, и в долгом отдыхе. Если вы добавите все те трудности, которые осаждают автора к концу его работы, вы сможете представить себе очень жалкую жизнь. Я не смог бы продолжать свою задачу, если бы не освежающий покой общества Мари. Невозможно найти характер, образующий более счастливый контраст с моим собственным. В моей постоянной раздражительности тела и ума она — провиденциальный ресурс, который никогда не подводит меня».

М. Гизо был точно так же поддержан и ободрен среди своих многочисленных превратностей и разочарований своей благородной женой. Если с ним сурово обращались его политические враги, его утешением была нежная привязанность, наполнявшая его дом солнечным светом. Хотя его общественная жизнь была бодрящей и стимулирующей, он, тем не менее, чувствовал, что она холодна и расчетлива и не наполняет душу и не возвышает характер. «Человек жаждет счастья, — говорит он в своих «Мемуарах», — более полного и более нежного, чем то, которое могут дать все труды и триумфы активной деятельности и общественной значимости. То, что я знаю сегодня, в конце своего пути, я чувствовал, когда он начинался, и во время его продолжения. Даже посреди великих начинаний семейные привязанности составляют основу жизни; и самая блестящая карьера имеет лишь поверхностные и неполные наслаждения, если она чужда счастливым узам семьи и дружбы».

Обстоятельства, связанные с ухаживанием и браком М. Гизо, любопытны и интересны. Будучи молодым человеком, живущим в Париже своим пером, написанием книг, рецензий и переводов, он случайно познакомился с мадемуазель Полин де Мёлан, женщиной больших способностей, тогдашним редактором «Publiciste». После того как ее постигло тяжелое семейное несчастье, она заболела и некоторое время была не в состоянии выполнять тяжелую литературную работу, связанную с ее журналом. В этот момент однажды пришло письмо без подписи, предлагающее статьи, которые, как надеялся автор, будут достойны репутации «Publiciste». Статьи должным образом прибыли, были приняты и опубликованы. Они касались самого широкого круга тем — искусства, литературы, театра и общей критики. Когда редактор наконец оправилась от болезни, автор статей раскрыл себя: это был М. Гизо. Между ними завязалась близость, которая переросла во взаимную привязанность, и вскоре мадемуазель де Мёлан стала его женой.

С того времени она делила все радости и горести своего мужа, а также многие из его трудов. Прежде чем они соединились, он спросил ее, думает ли она, что когда-нибудь придет в уныние от превратностей его судьбы, которые он тогда видел маячащими перед собой. Она ответила, что он может быть уверен, что она всегда будет страстно наслаждаться его триумфами, но никогда не вздохнет над его поражениями. Когда М. Гизо стал первым министром Луи-Филиппа, она написала другу: «Я теперь вижу своего мужа гораздо реже, чем желаю, но все же я вижу его... Если Бог пощадит нас друг для друга, я всегда буду, посреди всякого испытания и опасения, счастливейшим из существ». Чуть более чем через шесть месяцев после того, как были написаны эти слова, преданная жена была предана земле; и ее скорбящий муж остался с тех пор один идти по жизненному пути.

Берк был особенно счастлив в своем союзе с мисс Ньюджент, красивой, любящей и благородной женщиной. Волнение и тревога его общественной жизни с избытком компенсировались его семейным счастьем, которое, по-видимому, было полным. Было изречение Берка, полностью иллюстрирующее его характер, что «любить тот маленький отряд, к которому мы принадлежим в обществе, — это зародыш всех общественных привязанностей». Его описание своей жены в ее юности, вероятно, является одним из лучших словесных портретов в языке:—

«Она красива; но это красота, проистекающая не из черт лица, не из цвета лица и не из фигуры. У нее есть все три в высокой степени, но не ими она трогает сердце; это вся та сладость нрава, доброжелательность, невинность и чувствительность, которые может выразить лицо, что составляет ее красоту. У нее лицо, которое лишь привлекает ваше внимание с первого взгляда; оно растет в вас с каждым мгновением, и вы удивляетесь, что оно лишь привлекло ваше внимание вначале.

«Ее глаза имеют мягкий свет, но они внушают благоговение, когда она того хочет; они повелевают, как хороший человек не у власти, не авторитетом, а добродетелью.

«Ее рост невысок; она создана не для того, чтобы быть предметом восхищения всех, а счастьем одного.

«Она обладает всей твердостью, которая не исключает деликатности; она обладает всей мягкостью, которая не подразумевает слабости.

«Ее голос — это мягкая тихая музыка — не созданная для того, чтобы править в общественных собраниях, а чтобы очаровывать тех, кто может отличить компанию от толпы; у него есть это преимущество — ВЫ ДОЛЖНЫ ПОДОЙТИ К НЕЙ БЛИЗКО, ЧТОБЫ УСЛЫШАТЬ ЕГО.

«Описать ее тело — значит описать ее ум — одно является отражением другого; ее понимание проявляется не в разнообразии вопросов, на которые она направляет свои усилия, а в доброте выбора, который она делает.

«Она проявляет его не столько в том, чтобы говорить или делать поразительные вещи, сколько в том, чтобы избегать таких, которые она не должна говорить или делать.

«Ни один человек столь малых лет не может знать мир лучше; ни один человек никогда не был менее испорчен знанием о нем.

«Ее вежливость проистекает скорее из естественной склонности угождать, чем из каких-либо правил на этот счет, и поэтому никогда не перестает поражать тех, кто понимает хорошее воспитание, и тех, кто нет.

«У нее устойчивый и твердый ум, который отнимает у женского характера не больше твердости, чем твердость мрамора отнимает у его полировки и блеска. Она обладает такими добродетелями, которые заставляют нас ценить поистине великих нашего собственного пола. Она обладает всеми привлекательными грациями, которые заставляют нас любить даже недостатки, которые мы видим в слабых и красивых, в ее собственных».

Давайте приведем в качестве парной картины не менее прекрасное изображение мужа, полковника Хатчинсона, человека Содружества, сделанное его вдовой. Незадолго до своей смерти он наказал ей «не скорбеть, как принято у безутешных женщин». И, верная его наставлению, вместо того чтобы оплакивать свою потерю, она предалась своей благородной печали, изображая своего мужа таким, каким он жил.

«Те, кто обожает земные совершенства, — говорит она в своем Введении к «Жизни», — когда по неизбежной судьбе всего бренного их обожаемые идолы отнимаются у них, могут дать волю ветрам страсти, чтобы принести поток скорби, чьи отливные приливы уносят дорогую память о том, что они потеряли; и когда таким скорбящим пытаются дать утешение, обычно все предметы удаляются из их поля зрения, которые могут своим напоминанием возобновить горе; и со временем эти средства помогают, и занавес забвения постепенно опускается над мертвым лицом; и вещи менее прекрасные нравятся, пока они не рассматриваются вместе с тем, что было самым превосходным. Но я, находящаяся под приказом не скорбеть, как принято у безутешных женщин, пока я обдумываю, каким образом смягчить свою скорбь, и если бы это было возможно, приумножить свою любовь, я не могу в настоящее время найти ничего более справедливого к вашему дорогому отцу, ни более утешительного для себя, чем сохранение его памяти, которую мне не нужно позолотить такими льстивыми похвалами, какие наемные проповедники одинаково дают истинно и титульно достопочтенным. Обнаженное, не приукрашенное повествование, говорящее простую правду о нем, украсит его более существенной славой, чем все панегирики, которые лучшие перья могли бы когда-либо посвятить добродетелям лучших людей».

Ниже приводится портрет полковника Хатчинсона как мужа, написанный его женой:—

«Что касается супружеской привязанности к своей жене, то она была в нем такова, что всякий, кто хотел бы составить правило чести, доброты и религии, практикуемое в этом состоянии, не нуждается ни в чем ином, кроме как точно следовать его примеру. Никогда человек не имел большей страсти к женщине, ни более почетного уважения к жене: все же он не был подкаблучником, и не ослаблял он того справедливого правила, которому было ее честью подчиняться, но управлял вожжами правления с такой благоразумием и привязанностью, что та, которая не могла наслаждаться таким почетным и выгодным подчинением, должна была бы не иметь разумной души.

«Он правил убеждением, которое он никогда не применял, кроме как к вещам, почетным и выгодным для нее самой; он любил ее душу и ее честь больше, чем ее внешность, и все же он всегда имел к ее особе постоянное снисхождение, превосходящее обычную временную страсть самых подкаблучных дураков. Если он ценил ее выше, чем она сама могла бы того заслужить, он был автором той добродетели, которой он обожал, в то время как она лишь отражала его собственные славы на него. Все, чем она была, было ИМ, пока он был здесь, и все, чем она является сейчас, в лучшем случае, — лишь его бледная тень.

«Он был так щедр к ней и такого великодушного нрава, что ненавидел упоминание о раздельных кошельках, его состояние было настолько в ее распоряжении, что он никогда не хотел получать отчет о чем-либо, что она тратила. Он был так постоянен в своей любви, что когда она перестала быть молодой и прекрасной, он начал проявлять наибольшую нежность. Он любил ее с такой доброй и щедрой силой, что слова не могут выразить. И все же даже это, что было высшей любовью, которую он или любой человек мог иметь, было ограничено высшим: он любил ее в Господе как своего ближнего, а не как своего идола; но таким образом, который показывал, что привязанность, основанная на справедливых правилах долга, во всех отношениях далеко превосходит все нерегулярные страсти в мире. Он любил Бога превыше ее и всех других дорогих залогов своего сердца, и ради Его славы радостно отказался от них».

Леди Рейчел Рассел — еще одна из женщин истории, прославленная своей преданностью и верностью как жена. Она трудилась и умоляла об освобождении своего мужа, пока могла делать это с честью; но когда увидела, что все тщетно, она собрала свое мужество и стремилась своим примером укрепить решимость своего дорогого лорда. И когда его последний час был близок, и его жена и дети ждали, чтобы получить его прощальное объятие, она, храбрая до конца, чтобы не добавлять к его страданиям, скрыла агонию своего горя под кажущимся спокойствием; и они расстались, после нежного прощания, в молчании. После того как она ушла, лорд Уильям сказал: «Теперь горечь смерти прошла!»

Мы говорили о влиянии жены на характер мужчины. Мало мужчин достаточно сильны, чтобы противостоять влиянию более низкого характера в жене. Если она не поддерживает и не возвышает то, что есть самого высокого в его природе, она быстро низведет его до своего уровня. Таким образом, жена может стать причиной успеха или краха лучших из людей. Иллюстрация этой силы представлена в жизни Баньяна. Распутному лудильщику посчастливилось жениться в ранней молодости на достойной молодой женщине из хорошей семьи. «Моя милость, — говорит он сам, — заключалась в том, чтобы встретить жену, чьи отец и мать считались благочестивыми. Эта женщина и я, хотя мы сошлись такими бедными, какими только можно быть [не имея между нами даже блюда или ложки], все же у нее была, со своей стороны, «Путь простого человека на Небеса» и «Практика благочестия», которые ее отец оставил ей, когда умер». И читая эти и другие хорошие книги, помогая добрым влиянием своей жены, Баньян постепенно был исправлен от своих злых путей и мягко приведен на пути мира.

Ричард Бакстер, нонконформистский священник, был уже в преклонном возрасте, когда встретил ту превосходную женщину, которая в конечном итоге стала его женой. Он был слишком занят своим призванием священника, чтобы иметь время для ухаживания; и его брак был, как в случае с Кальвином, в такой же степени делом удобства, как и любви. Мисс Чарльтон, дама его выбора, была владелицей собственности по праву; но чтобы не подумали, что Бакстер женился на ней из «алчности», он потребовал, во-первых, чтобы она передала своим родственникам основную часть своего состояния, и чтобы «он не имел ничего, что до ее брака было ее»; во-вторых, чтобы она устроила свои дела «так, чтобы он не был запутан ни в каких судебных процессах»; и, в-третьих, «чтобы она не ожидала никакого времени, которое могла бы потребовать его священническая работа». Эти несколько условий невеста выполнила, брак состоялся и оказался счастливым. «Мы жили, — сказал Бакстер, — в нерушимой любви и взаимном довольстве, осознавая пользу взаимной помощи, почти девятнадцать лет». И все же жизнь Бакстера была полна великих испытаний и невзгод, возникавших из-за нестабильного состояния времен, в которые он жил. Его преследовали из одной части страны в другую, и в течение нескольких лет у него не было постоянного места жительства. «Женщины, — мягко замечает он в своей «Жизни», — имеют больше всего такого рода неприятностей, но моя жена легко перенесла их все». На шестом году своего брака Бакстер был доставлен перед магистратами в Брентфорде за проведение собрания в Актоне и был приговорен ими к заключению в тюрьме Клеркенвелл. Там к нему присоединилась его жена, которая с любовью ухаживала за ним во время его заключения. «Она никогда не была таким веселым спутником для меня, — говорит он, — как в тюрьме, и была очень против того, чтобы я пытался освободиться». В конце концов он был освобожден судьями Суда общих исков, к которым он обратился против приговора магистратов. После смерти миссис Бакстер, после очень беспокойной, но счастливой и радостной жизни, ее муж оставил трогательный портрет граций, добродетелей и христианского характера этой превосходной женщины — одна из самых очаровательных вещей, которые можно найти в его работах.

Благородный граф Цинцендорф был соединен с не менее благородной женщиной, которая поддерживала его всю жизнь своим великим духом и поддерживала его во всех его трудах своей неизменной храбростью. «Двадцатичетырехлетний опыт показал мне, — сказал он, — что именно та помощница, которая у меня есть, — единственная, которая могла подойти моему призванию. Кто еще мог бы так провести мои семейные дела? — кто жил так безупречно перед миром? Кто так мудро помогал мне в моем отказе от сухой морали?.... Кто бы, как она, без ропота видел, как ее муж сталкивается с такими опасностями на суше и на море? — кто предпринял с ним и выдержал такие удивительные паломничества? Кто, среди таких трудностей, мог держать голову высоко и поддерживать меня?.... И наконец, кто из всех человеческих существ мог так хорошо понять и интерпретировать другим мое внутреннее и внешнее существо, как эта, с таким благородством в образе мыслей, такими большими интеллектуальными способностями и свободная от теологических сложностей, которые так часто окутывали меня?»

Одним из величайших испытаний храброго доктора Ливингстона во время его путешествий по Южной Африке была смерть его любящей жены, которая делила его опасности и сопровождала его во многих его странствиях. Сообщая известие о ее кончине в Шупанге, на реке Замбези, своему другу сэру Родерику Мурчисону, доктор Ливингстон сказал: «Должен признаться, что этот тяжелый удар совсем выбивает из меня сердце. Все остальное, что произошло, только делало меня более решительным преодолеть все трудности; но после этого печального удара я чувствую себя раздавленным и лишенным сил. Всего три коротких месяца ее общества после четырех лет разлуки! Я женился на ней по любви, и чем дольше я жил с ней, тем больше любил ее. Хорошая жена и хорошая, храбрая, добросердечная мать была она, заслуживающая всех похвал, которые вы расточали ей на нашем прощальном обеде, за обучение своих собственных и местных детей тоже в Колобенге. Я пытаюсь склониться перед ударом как от нашего Небесного Отца, который устраивает все для нас.... Я буду исполнять свой долг по-прежнему, но с потемневшим горизонтом я снова приступаю к нему».

Сэр Сэмюэл Ромилли оставил после себя в своей Автобиографии трогательный портрет своей жены, которой он приписывал немалую долю успеха и счастья, сопровождавших его всю жизнь. «Последние пятнадцать лет, — сказал он, — мое счастье было постоянной заботой самой превосходной из жен: женщины, в которой сильное понимание, самые благородные и возвышенные чувства и самая мужественная добродетель соединены с самой теплой привязанностью и с величайшей деликатностью ума и сердца; и все эти интеллектуальные совершенства украшены самой великолепной красотой, которую когда-либо видели человеческие глаза». Привязанность и восхищение Ромилли этой благородной женщиной сохранялись до конца; и когда она умерла, шок оказался сильнее, чем могла вынести его чувствительная натура. Сон покинул его веки, его ум стал неуравновешенным, и через три дня после ее смерти произошло печальное событие, которое положило конец его собственной ценной жизни.

Сэр Фрэнсис Бердетт, которому Ромилли часто политически противостоял, впал в такое состояние глубокой меланхолии после смерти своей жены, что настойчиво отказывался от пищи любого рода и умер до выноса ее останков из дома; и муж и жена были положены бок о бок в одной могиле.

Именно горе от потери жены отправило сэра Томаса Грэма в армию в возрасте сорока трех лет. Все знают картину молодоженов кисти Гейнсборо — одну из самых изысканных работ этого художника. Они прожили счастливо вместе восемнадцать лет, а затем она умерла, оставив его безутешным. Чтобы забыть свое горе — и, как некоторые думали, чтобы избавиться от усталости своей жизни без нее, — Грэм присоединился к лорду Худу в качестве добровольца и отличился безрассудством своей храбрости при осаде Тулона. Он служил всю Пиренейскую войну, сначала под началом сэра Джона Мура, а затем под началом Веллингтона; поднимаясь по различным ступеням службы, пока не дослужился до второго в командовании. Он был широко известен как «герой Бароссы» из-за своей знаменитой победы в том месте; и в конечном итоге он был возведен в звание пэра как лорд Лайндок, закончив свои дни мирно в очень преклонном возрасте. Но до последнего он нежно хранил память о своей умершей жене, любви к которой, можно сказать, он был обязан всей своей славой. «Никогда, — сказал Шеридан о нем, произнося его панегирик в Палате общин, — никогда не было заключено более высокого духа в более храбром сердце».

И так же благородные жены хранили память о своих мужьях. В Вене есть знаменитый памятник, воздвигнутый в память об одном из лучших генералов австрийской армии, на котором есть надпись, излагающая его великие заслуги во время Семилетней войны, заканчивающаяся словами: «NON PATRIA, NEC IMPERATOR, SED CONJUX POSUIT». Когда сэр Альберт Мортон умер, горе его жены было таким, что она вскоре последовала за ним и была положена рядом с ним. Две строки Уоттона об этом событии были прославлены как содержащие том в семнадцати словах:

«Он первым скончался; она немного пыталась жить без него, не понравилось, и умерла».

Так, когда жене Вашингтона сообщили, что ее дорогой лорд перенес свою последнюю агонию — испустил последний вздох и ушел, — она сказала: «Хорошо; теперь все кончено. Я скоро последую за ним; у меня больше нет испытаний, через которые нужно пройти».

Женщины были не только лучшими спутницами, друзьями и утешительницами, но во многих случаях они были самыми эффективными помощницами своих мужей в их специальных областях работы. Гальвани был особенно счастлив в своей жене. Она была дочерью профессора Галеацци; и говорят, что именно благодаря ее быстрому наблюдению за обстоятельством, когда нога лягушки, помещенная рядом с электрической машиной, начала конвульсировать при прикосновении ножом, ее муж был впервые приведен к исследованию науки, которая с тех пор стала отождествляться с его именем. Жена Лавуазье также была женщиной с реальными научными способностями, которая не только делила занятия своего мужа, но даже взяла на себя задачу гравировки пластин, которые сопровождали его «Элементы».

Покойный доктор Бакленд имел еще одну верную помощницу в лице своей жены, которая помогала ему своим пером, готовила и чинила его окаменелости и предоставила многие рисунки и иллюстрации к его опубликованным работам. «Несмотря на свою преданность занятиям мужа, — говорит ее сын Фрэнк Бакленд в предисловии к одной из работ своего отца, — она не пренебрегала образованием своих детей, но занимала свои утра, руководя их обучением здравым и полезным знаниям. Истинную ценность ее трудов они теперь, в дальнейшей жизни, полностью осознают и чувствуют себя очень благодарными за то, что были благословлены такой хорошей матерью».

Еще более замечательный пример полезности жены представлен в случае Юбера, женевского натуралиста. Юбер был слеп с семнадцати лет, и все же он нашел средства изучить и освоить отрасль естественной истории, требующую самого пристального наблюдения и самого острого зрения. Именно глазами своей жены его ум работал так, как если бы они были его собственными. Она поощряла занятия своего мужа как средство облегчения его лишения, которое он со временем стал забывать; и его жизнь была такой же долгой и счастливой, как это обычно бывает у большинства натуралистов. Он даже зашел так далеко, что заявил, что был бы несчастен, если бы восстановил зрение. «Я бы не знал, — сказал он, — в какой степени человек в моей ситуации может быть любим; кроме того, для меня моя жена всегда молода, свежа и хороша собой, что немаловажно». Великая работа Юбера о «Пчелах» до сих пор считается шедевром, воплощающим огромное количество оригинальных наблюдений за их привычками и естественной историей. Действительно, читая его описания, можно было бы предположить, что они являются работой исключительно зоркого человека, а не того, кто был полностью слеп в течение двадцати пяти лет к тому времени, когда он их написал.

Не менее трогательной была преданность леди Гамильтон служению своему мужу, покойному сэру Уильяму Гамильтону, профессору логики и метафизики в Эдинбургском университете. После того как он был поражен параличом из-за переутомления в возрасте пятидесяти шести лет, она стала для него руками, глазами, умом и всем остальным. Она отождествляла себя с его работой, читала и консультировалась с книгами для него, копировала и исправляла его лекции и освобождала его от всех дел, которые, как она чувствовала, была компетентна взять на себя. Действительно, ее поведение как жены было не чем иным, как героическим; и вполне вероятно, что если бы не ее преданная и более чем супружеская помощь и ее редкие практические способности, величайшие работы ее мужа никогда не увидели бы свет. Он был по натуре неметодичным и беспорядочным, а она снабжала его методом и организованностью. Его темперамент был прилежным, но ленивым, в то время как она была активной и энергичной. Она изобиловала качествами, которых ему больше всего не хватало. У него был гений, которому ее энергичная натура придавала силу и импульс.

Когда сэр Уильям Гамильтон был избран на свою профессорскую должность после суровой и даже ожесточенной борьбы, его противники, заявляя, что считают его мечтателем, предсказывали, что он никогда не сможет учить класс студентов и что его назначение окажется полным провалом. Он решил, с помощью своей жены, оправдать выбор своих сторонников и доказать, что его враги — лжепророки. Не имея запаса лекций, каждая лекция первого курса писалась изо дня в день, как она должна была быть прочитана на следующее утро. Его жена сидела с ним ночь за ночью, чтобы написать чистовой вариант лекций с черновиков, которые он составлял в соседней комнате. «В некоторых случаях, — говорит его биограф, — предмет лекций оказывался менее легко управляемым, чем в других; и тогда сэр Уильям оказывался пишущим до девяти часов утра, в то время как его верная, но утомленная помощница засыпала на диване».

Иногда последние штрихи к лекции оставались на то, чтобы быть сделанными прямо перед началом занятий. Так помогли, сэр Уильям завершил свой курс; его репутация как лектора была установлена; и он в конечном итоге стал признан по всей Европе как один из ведущих интеллектуалов своего времени.

Женщина, которая успокаивает тревогу своим присутствием, которая очаровывает и смягчает раздражительность своей сладостью нрава, является утешительницей, а также верной помощницей. Нибур всегда говорил о своей жене как о соратнице с ним в этом смысле. Без мира и утешения, которые он находил в ее обществе, его натура извелась бы в сравнительной бесполезности. «Ее сладость нрава и ее любовь, — говорил он, — возвышают меня над землей и в некотором роде отделяют меня от этой жизни». Но она была помощницей в другом и более прямом смысле. Нибур привык обсуждать со своей женой каждое историческое открытие, каждое политическое событие, каждую новинку в литературе; и именно ради ее удовольствия и одобрения, в первую очередь, он трудился, готовясь к наставлению мира в целом.

Жена Джона Стюарта Милля была еще одной достойной помощницей своего мужа, хотя и в более абстрактной области изучения, как мы узнаем из его трогательного посвящения трактата «О свободе»:— «Возлюбленной и оплакиваемой памяти той, кто была вдохновителем и отчасти автором всего лучшего в моих писаниях — друга и жены, чье возвышенное чувство истины и права было моим сильнейшим побуждением, и чье одобрение было моей главной наградой, я посвящаю этот том». Не менее трогательным является свидетельство, принесенное другим великим живущим писателем характеру своей жены, в надписи на надгробии миссис Карлейль на кладбище церкви Хаддингтон, где начертаны эти слова:— «В своем ярком существовании она имела больше печалей, чем принято, но также мягкую любезность, способность к проницательности и благородную верность сердца, которые редки. В течение сорока лет она была верной и любящей помощницей своего мужа и делом и словом неустанно продвигала его, как никто другой не мог, во всем достойном, что он делал или пытался сделать».

Семейная жизнь Фарадея была исключительно счастливой. В своей жене он обрел одновременно верную спутницу и родственную душу. Она поддерживала, подбадривала и укрепляла его на жизненном пути, даря ему «ясное довольство спокойного сердца». В своем дневнике он называет свой брак «источником чести и счастья, превосходящим все остальное». Спустя двадцать восемь лет он говорил о нем как о «событии, которое более всего остального способствовало его земному счастью и душевному равновесию... Этот союз [говорил он] ничуть не изменился, за исключением глубины и силы его характера». И этот союз продолжался сорок шесть лет, не прерываясь; любовь старика оставалась такой же свежей, искренней и чистосердечной, как в дни его пылкой юности. В этом случае брак был подобен —

«Золотой цепи, спущенной с небес, чьи звенья ярки и ровны; что ложится, как сон, на влюбленных и соединяет мягкие и нежнейшие души в равные узлы».

Помимо того, что женщина — помощница, она, безусловно, утешительница. Ее сочувствие неизменно. Она успокаивает, подбадривает и утешает. Никогда это не было так верно, как в случае с женой Тома Гуда, чья нежная преданность ему в течение жизни, бывшей затяжной болезнью, является одним из самых трогательных примеров в биографии. Обладая здравым смыслом, она ценила гений своего мужа и поощрением и сочувствием подбадривала и вдохновляла его на новые усилия в долгой и утомительной борьбе за жизнь. Она создавала вокруг него атмосферу надежды и бодрости, и нигде свет ее любви не казался таким ярким, как тогда, когда он освещал ложе ее больного мужа.

И он не был неблагодарен за ее достоинства. В одном из писем к ней, когда он был в разлуке, Гуд писал: «Я никогда не был ничем, дорогая, пока не встретил тебя; и с тех пор я стал лучше, счастливее и успешнее. Сохрани эту истину в лаванде, милая, и напоминай мне о ней, когда я оступаюсь. Я пишу тепло и нежно, но не без причины. Во-первых, твое собственное ласковое письмо, недавно полученное; во-вторых, память о наших дорогих детях, залогах — какие же они милые! — нашей старой привычной любви; затем, восхитительный порыв излить переполняющее меня сердце в твое; и последнее, но не менее важное, знание того, что твои дорогие глаза прочтут то, что сейчас пишет моя рука. Возможно, есть и запоздалая мысль о том, что, что бы со мной ни случилось, жена моего сердца получит признание своей нежности, достоинства, превосходства — всего, что есть женственного, — от моего пера». В другом письме, также написанном жене во время короткой разлуки, есть естественная деталь, показывающая его глубокую привязанность к ней: «Я пошел и повторил нашу прогулку в парке, и сел на ту же скамью, и почувствовал себя счастливее и лучше».

Но миссис Гуд была не только утешительницей, она также помогала мужу в его особой работе. Он настолько доверял ее суждениям, что читал, перечитывал и исправлял с ее помощью все, что писал. Многие из его произведений были впервые посвящены ей; а ее живая память часто снабжала его необходимыми ссылками и цитатами. Таким образом, в списке благородных жен великих людей миссис Гуд всегда будет по праву занимать одно из первых мест.

Не менее эффективной литературной помощницей была леди Нейпир, жена сэра Уильяма Нейпира, историка Пиренейской войны. Она побудила его взяться за эту работу, и без ее помощи ему было бы крайне трудно ее завершить. Она переводила и составляла краткие изложения огромного массива оригинальных документов, многие из которых были зашифрованы и на которых в значительной степени основывался труд. Когда герцогу Веллингтону рассказали об искусстве и усердии, которые она проявила при расшифровке портфеля короля Жозефа и огромного массива корреспонденции, захваченной при Витории, он поначалу едва мог в это поверить, добавив: «Я бы отдал 20 000 фунтов любому, кто смог бы сделать это для меня на Пиренейском полуострове». Поскольку почерк сэра Уильяма Нейпира был почти неразборчив, леди Нейпир разбирала его черновую рукопись с вставками, которую он сам едва мог прочитать, и переписывала ее начисто для печатника; и всю эту огромную работу она взяла на себя и выполнила, по свидетельству ее мужа, ни на минуту не пренебрегая заботой о воспитании большой семьи. Когда сэр Уильям лежал на смертном одре, леди Нейпир была в то же время опасно больна; но ее ввезли в его комнату на кушетке, и они в молчании простились друг с другом. Муж умер первым; через несколько недель за ним последовала жена, и они покоятся бок о бок в одной могиле.

Многие другие подобные верные жены приходят на память, чьи похвалы заняли бы больше места, чем у нас осталось — например, жена Флаксмана, Энн Денхэм, которая всю жизнь подбадривала и поддерживала мужа в его искусстве, сопровождая его в Рим, разделяя его труды и тревоги, а в конце — его триумфы, и которой Флаксман на сороковом году их супружеской жизни посвятил свои прекрасные иллюстрации к «Вере, Надежде и Милосердию» в знак своей глубокой и неугасимой любви; — или Кэтрин Бутчер, «черноглазая Кейт», жена Уильяма Блейка, которая верила, что ее муж — величайший гений на земле, сама печатала оттиски его гравюр и прекрасно раскрашивала их своей рукой, терпела все его странности, сочувствовала ему в его печалях и радостях сорок пять лет и утешала его до последнего часа — его последний набросок, сделанный на семьдесят первом году жизни, был его собственным портретом, перед созданием которого, увидев плачущую рядом жену, он сказал: «Постой, Кейт! Оставайся такой, как есть; я нарисую твой портрет, ибо ты всегда была для меня ангелом»; — или леди Франклин, верная и благородная женщина, которая никогда не оставляла попыток раскрыть тайну Полярного моря и продолжить поиски своего давно пропавшего мужа — неустрашимая перед лицом неудач и упорная в своей решимости с преданностью и целеустремленностью, совершенно не имеющими аналогов; — или жена Циммермана, чью глубокую меланхолию она тщетно пыталась смягчить, сочувствуя ему, выслушивая его и стараясь понять его — и которой, лежа на смертном одре, собираясь покинуть его навсегда, она сказала трогательные слова: «Мой бедный Циммерман! Кто теперь поймет тебя?»

Жены активно помогали своим мужьям и другими способами. Перед тем как Вайнсберг сдался осаждавшим, женщины города попросили у победителей разрешения вынести свои ценности. Разрешение было получено, и вскоре после этого женщины вышли из ворот, неся своих мужей на плечах. Лорд Нитсдейл обязан своим побегом из тюрьмы находчивости своей жены, которая обменялась с ним одеждой, отправив его вместо себя, а сама осталась в заключении — пример, который успешно повторила мадам де Лавалетт.

Но самым примечательным примером освобождения мужа благодаря преданности жены был случай со знаменитым Гроцием. Он почти двадцать месяцев пробыл в неприступной крепости Лёвестейн близ Горкума, будучи приговоренным правительством Соединенных провинций к пожизненному заключению. Его жена, которой было позволено делить с ним камеру, значительно облегчала его одиночество. Ей разрешалось дважды в неделю ходить в город и приносить мужу книги, которых ему требовалось много для продолжения занятий. В конце концов, для их хранения потребовался большой сундук. Стражники поначалу осматривали его с большой строгостью, но, обнаружив, что в нем только книги [среди прочих — арминианские книги] и белье, в конце концов перестали его проверять, и он стал свободно проходить туда и обратно. Это навело жену Гроция на мысль освободить его; и она убедила его однажды спрятаться в сундуке вместо книг, которые должны были вынести. Когда двое солдат, назначенных для его выноса, подняли его, они почувствовали, что он значительно тяжелее обычного, и один из них шутливо спросил: «Не арминианина ли мы здесь везем?», на что находчивая жена ответила: «Да, возможно, несколько арминианских книг». Сундук благополучно достиг Горкума; пленник был освобожден, и Гроций бежал через границу в Брабант, а затем во Францию, где к нему присоединилась жена.

Испытания и страдания — это проверка супружеской жизни. Они проявляют истинный характер и часто способствуют созданию самого тесного союза. Они могут даже стать источником чистейшего счастья. Непрерывная радость, как и непрерывный успех, не идет на пользу ни мужчине, ни женщине. Когда умерла жена Гейне, он начал размышлять о понесенной им утрате. Они оба познали бедность и рука об руку боролись с ней; и его величайшим горем было то, что она была отнята у него в тот момент, когда судьба начала улыбаться ему, но слишком поздно, чтобы она могла разделить его процветание. «Увы! — говорил он, — среди моих горестей должен ли я считать даже ее любовь — самую сильную, самую верную, что когда-либо вдохновляла сердце женщины, — которая сделала меня счастливейшим из смертных, и все же была для меня источником тысячи бед, тревог и забот? К полному безмятежию, возможно, она никогда не приходила; но какой невыразимой сладостью, какими возвышенными, восхитительными радостями обязана любовь печали! Среди растущих тревог, с мукой в сердце, я стал, даже благодаря потере, которая вызвала эту муку и эти тревоги, невыразимо счастливым! Когда слезы текли по нашим щекам, не струился ли по моей груди, подавленной в равной степени радостью и печалью, безымянный, редко ощущаемый восторг!»

В немецкой любви есть доля сентиментальности, которая кажется странной английским читателям — такая, какую мы находим в жизнеописаниях Новалиса, Юнга Штиллинга, Фихте, Жана Поля и других, кого можно было бы назвать. Немецкое обручение — это церемония, почти равная по важности самому браку; и в этом состоянии чувствам дают полную свободу, в то время как английские влюбленные сдержанны, застенчивы и как будто стыдятся своих чувств. Возьмем, к примеру, случай Гердера, которого его будущая жена впервые увидела на кафедре. «Я услышала, — говорит она, — голос ангела и слова души, каких никогда не слышала прежде. После обеда я увидела его и пролепетала свои благодарности; с этого времени наши души стали едины». Они были обручены задолго до того, как их средства позволили им пожениться; но в конце концов они соединились. «Мы поженились, — говорит Каролина, жена, — в розовом свете прекрасного вечера. Мы были одним сердцем, одной душой». Гердер был столь же восторжен в своих выражениях. «У меня есть жена, — писал он Якоби, — которая является деревом, утешением и счастьем моей жизни. Даже в мимолетных мыслях [которые часто застают нас врасплох], мы едины!»

Возьмем, опять же, случай Фихте, в чьей истории ухаживание и брак составляют прекрасный эпизод. Он был бедным немецким студентом, жившим в семье в Цюрихе в качестве наставника, когда впервые познакомился с Иоганной Марией Хан, племянницей Клопштока. Ее положение в обществе было выше, чем у Фихте; тем не менее, она относилась к нему с искренним восхищением. Когда Фихте собирался покинуть Цюрих, дав ей слово, она, зная, что он очень беден, предложила ему денежный подарок перед отъездом. Он был невыразимо задет этим предложением и поначалу даже усомнился, может ли она действительно любить его; но, подумав, он написал ей, выражая глубокую благодарность, но в то же время невозможность принять такой подарок от нее. Ему удалось добраться до места назначения, хотя он был совершенно лишен средств. После долгой и тяжелой борьбы с миром, длившейся много лет, Фихте наконец стал зарабатывать достаточно денег, чтобы жениться. В одном из своих очаровательных писем к невесте он писал: «И вот, дорогая, я торжественно посвящаю себя тебе и благодарю тебя за то, что ты сочла меня достойным быть твоим спутником на жизненном пути... Здесь, внизу, нет земли счастья — я теперь это знаю, — но есть земля труда, где каждая радость лишь укрепляет нас для большего труда. Рука об руку мы пройдем ее, поощряя и укрепляя друг друга, пока наши духи — о, пусть это будет вместе! — не вознесутся к вечному источнику всякого мира».

Семейная жизнь Фихте была очень счастливой. Его жена оказалась верной и высокодуховной помощницей. Во время Освободительной войны она усердно ухаживала за ранеными в госпиталях, где заразилась злокачественной лихорадкой, которая едва не свела ее в могилу. Сам Фихте заразился той же болезнью и на время был полностью сломлен; но он прожил еще несколько лет и умер в возрасте пятидесяти двух лет, сгорев в собственном огне.

Какой контраст представляет ухаживание и семейная жизнь прямолинейного и практичного Уильяма Коббетта с эстетической и сентиментальной любовью этих высокообразованных немцев! Не менее честная, не менее верная, но, как некоторые могли бы подумать, сравнительно грубая и вульгарная. Когда он впервые увидел девушку, которой предстояло стать его женой, ей было всего тринадцать лет, а ему двадцать один — он был сержант-майором пехотного полка, расквартированного в Сент-Джоне в Нью-Брансуике. Однажды зимой он проходил мимо дома ее отца и увидел девушку на снегу, чистящую корыто для стирки. Он сразу сказал себе: «Это девушка для меня». Он познакомился с ней и решил, что она станет его женой, как только он сможет уволиться из армии.

Накануне возвращения девушки в Вулвич с отцом, который был сержант-майором артиллерии, Коббетт прислал ей сто пятьдесят гиней, которые он сэкономил, чтобы она могла жить, не работая тяжело, до его возвращения в Англию. Девушка уехала, забрав деньги; и пять лет спустя Коббетт получил увольнение. Приехав в Лондон, он поспешил навестить дочь сержант-майора. «Я нашел, — говорит он, — свою девочку служанкой на побегушках [и работа была тяжелой], за пять фунтов в год, в доме капитана Бризака; и, почти не говоря ни слова об этом, она вложила мне в руки все мои сто пятьдесят гиней, нетронутыми». Восхищение ее поведением теперь добавилось к любви к ее личности, и вскоре после этого Коббетт женился на девушке, которая оказалась превосходной женой. Он, действительно, никогда не уставал петь ей дифирамбы, и его гордостью было приписывать ей весь комфорт и большую часть успеха своей дальнейшей жизни.

Хотя многие при жизни считали Коббетта грубым, жестким, практичным человеком, полным предрассудков, в его натуре было сильное скрытое течение поэзии; и, хотя он выступал против сентиментальности, было мало людей, более глубоко проникнутых сентиментальностью самого лучшего рода. Он питал нежнейшее уважение к характеру женщины. Он уважал ее чистоту и добродетель, и в своем «Совете молодым людям» он изобразил истинно женственную женщину — полезную, жизнерадостную, любящую жену — с такой яркостью и живостью, и в то же время с такой силой здравого смысла, что это никогда не было превзойдено ни одним английским писателем. Коббетт был далек от утонченности в общепринятом смысле этого слова; но он был чист, умерен, сдержан, трудолюбив, энергичен и деятелен в высшей степени. Многие из его взглядов были, несомненно, ошибочными, но они были его собственными, ибо он настаивал на том, чтобы думать обо всем самостоятельно. Хотя немногие люди крепче держались реальности, чем он, пожалуй, еще меньше людей были более подвержены влиянию идеала. В словесных портретах своих собственных эмоций он непревзойден. Действительно, Коббетта почти можно считать одним из величайших поэтов в прозе английской реальной жизни.

ГЛАВА XII — ДИСЦИПЛИНА ОПЫТА.

«Хотел бы я, чтобы великие росли, как ты, кто рос не только в силе и знании, но с каждым годом и часом в почтении и милосердии». — ТЕННИСОН. «Не быть несчастным — это несчастье, и горе — не знать горя; ибо лучший путь к рассудительности — это путь, ведущий нас через невзгоды; и людям лучше показывают, что не так, опытным пальцем бедствия, чем они могут быть с тем, что приносит удача, которая никогда не показывает им истинного лица вещей». — ДЭНИЕЛ. «Ком горя — это страдание, но оттуда я заимствую комья блаженства; хотя немногие могут увидеть в этом благословение, это моя печь и мой монетный двор». — «ЕВАНГЕЛЬСКИЕ СОНЕТЫ» ЭРСКИНА. «Кресты становятся якорями, неси, как должен, свой крест, и этот крест тоже станет якорем». — ДОНН. «Будь день утомительным или длинным, в конце концов он прозвенит к вечерне». — ДРЕВНЕЕ ДВУСТИШИЕ.

Практическая мудрость постигается только в школе опыта. Предписания и наставления полезны постольку, поскольку они применимы, но без дисциплины реальной жизни они остаются лишь теорией. С суровыми фактами существования приходится сталкиваться, чтобы придать характеру тот оттенок истины, который никогда не может быть привит чтением или обучением, а только контактом с широкими инстинктами простых мужчин и женщин.

Чтобы чего-то стоить, характер должен быть способен твердо стоять на ногах в мире повседневной работы, искушений и испытаний; и быть способным выдержать износ реальной жизни. Затворнические добродетели мало что значат. Жизнь, которая радуется одиночеству, может быть лишь радостью эгоизма. Уединение может указывать на презрение к другим; хотя чаще оно означает лень, трусость или потворство своим желаниям. Каждому человеку принадлежит его справедливая доля мужского труда и человеческого долга; и от него нельзя уклониться без потерь для самого индивида, а также для общества, к которому он принадлежит. Только смешиваясь с повседневной жизнью мира и принимая участие в его делах, можно приобрести практические знания и научиться мудрости. Именно там мы находим нашу главную сферу долга, там мы учимся дисциплине труда и воспитываем в себе то терпение, усердие и выносливость, которые формируют и укрепляют характер. Там мы сталкиваемся с трудностями, испытаниями и искушениями, которые, в зависимости от того, как мы с ними справляемся, придают окраску всей нашей дальнейшей жизни; и там же мы становимся подвержены великой дисциплине страдания, из которой мы узнаем гораздо больше, чем из безопасного уединения кабинета или монастыря.

Контакт с другими также необходим, чтобы человек мог познать самого себя. Только свободно смешиваясь с миром, можно составить правильное представление о своих собственных способностях. Без такого опыта человек склонен становиться тщеславным, напыщенным и высокомерным; во всяком случае, он останется невежественным по отношению к самому себе, даже если до сих пор не знал никакой другой компании.

Свифт однажды сказал: «Это неоспоримая истина, что никто никогда не выглядел плохо, если понимал свои таланты, и никто не выглядел хорошо, если ошибался в них». Многие люди, однако, более склонны оценивать способности других, чем свои собственные. «Приведите его ко мне, — сказал некий доктор Троншен из Женевы, говоря о Руссо, — приведите его ко мне, чтобы я мог увидеть, есть ли в нем что-нибудь!» — при том, что вероятность того, что Руссо, который знал себя лучше, был гораздо более склонен оценивать Троншена, чем Троншен — его, была гораздо выше.

Должная степень самопознания, следовательно, необходима тем, кто хочет БЫТЬ кем-то или ДЕЛАТЬ что-то в мире. Это также одно из первых условий формирования четких личных убеждений. Фредерик Пертес однажды сказал молодому другу: «Ты слишком хорошо знаешь, что ты МОЖЕШЬ делать; но пока ты не узнаешь, чего ты НЕ МОЖЕШЬ делать, ты не совершишь ничего значительного и не обретешь внутреннего мира».

Любой, кто хочет извлечь пользу из опыта, никогда не будет выше того, чтобы просить о помощи. Тот, кто считает себя уже слишком мудрым, чтобы учиться у других, никогда не преуспеет в совершении чего-либо хорошего или великого. Мы должны держать наши умы и сердца открытыми и никогда не стыдиться учиться с помощью тех, кто мудрее и опытнее нас.

Человек, ставший мудрым благодаря опыту, стремится правильно судить о вещах, которые попадают в поле его наблюдения и составляют предмет его повседневной жизни. То, что мы называем здравым смыслом, по большей части является лишь результатом общего опыта, мудро улучшенного. И для его приобретения не требуется больших способностей, столько, сколько терпения, точности и бдительности. Хэзлитт считал, что самые разумные люди, которых можно встретить, — это умные деловые люди и люди мира, которые рассуждают исходя из того, что они видят и знают, вместо того чтобы плести паутину различий о том, какими вещи должны быть.

По той же причине женщины часто проявляют больше здравого смысла, чем мужчины, имея меньше претензий и судя о вещах естественно, по непроизвольному впечатлению, которое они производят на ум. Их интуитивные способности быстрее, восприятие острее, симпатии живее, а манеры более приспособлены к конкретным целям. Отсюда их больший такт, проявляющийся в управлении другими, когда женщины с, казалось бы, слабыми интеллектуальными способностями часто умудряются контролировать и регулировать поведение мужчин даже самого неисправимого характера. Поуп сделал высокий комплимент такту и здравому смыслу Марии, королевы Вильгельма III, когда описал ее как обладающую не наукой, а [что стоило всего остального] благоразумием.

Всю жизнь можно рассматривать как великую школу опыта, в которой мужчины и женщины являются учениками. Как и в школе, многие уроки, извлеченные там, должны приниматься на веру. Мы можем не понимать их и, возможно, считать трудным то, что нам приходится их учить, особенно когда учителями являются испытания, печали, искушения и трудности; и все же мы должны не только принимать их уроки, но и признавать их божественно назначенными.

В какой степени ученики извлекли пользу из своего опыта в школе жизни? Каким преимуществом они воспользовались из своих возможностей для обучения? Что они приобрели в дисциплине сердца и ума? — сколько в росте мудрости, мужества, самоконтроля? Сохранили ли они свою честность среди процветания и наслаждались ли жизнью в умеренности и воздержании? Или жизнь была для них лишь пиром эгоизма, без заботы или мысли о других? Чему они научились из испытаний и невзгод? Научились ли они терпению, покорности и доверию к Богу? — или они не научились ничему, кроме нетерпения, ворчливости и недовольства?

Результаты опыта, конечно, достигаются только жизнью; а жизнь — это вопрос времени. Человек опыта учится полагаться на Время как на своего помощника. «Время и я против любых двоих» — было максимой кардинала Мазарини. Время описывали как украшателя и утешителя; но оно также является учителем. Это пища опыта, почва мудрости. Оно может быть другом или врагом юности; и Время будет сидеть рядом со старыми как утешитель или как мучитель, в зависимости от того, как оно было использовано или злоупотреблено, и была ли прошлая жизнь хорошо или плохо прожита.

«Время, — говорит Джордж Герберт, — это всадник, который ломает юность». Для молодых мир выглядит таким ярким! — таким полным новизны, наслаждения, удовольствия! Но с годами мы обнаруживаем, что мир — это место печали, а также радости. По мере того как мы продвигаемся по жизни, перед нами открываются многие темные перспективы — труда, страданий, трудностей, возможно, несчастий и неудач. Счастливы те, кто может пройти через такие испытания с твердым умом и чистым сердцем, встречая испытания с бодростью и стоя прямо даже под самым тяжелым бременем!

Немного юношеского пыла — большая помощь в жизни, и он полезен как энергичная движущая сила. Он постепенно охлаждается Временем, как бы он ни был горяч, в то время как он тренируется и подавляется опытом. Но это здоровый и обнадеживающий признак характера — который нужно поощрять в правильном направлении, а не высмеивать и подавлять. Это признак энергичной бескорыстной натуры, как эготизм — признак узкой и эгоистичной; и начинать жизнь с эготизма и самодостаточности — фатально для всей широты и силы характера. Жизнь в таком случае была бы похожа на год, в котором не было весны. Без щедрого посевного времени не будет цветущего лета и непроизводительного урожая. А юность — это весна жизни, в которой, если не будет справедливой доли энтузиазма, мало что будет предпринято, и еще меньше сделано. Это также значительно помогает рабочим качествам, внушая уверенность и надежду, и проводя через сухие детали бизнеса и долга с бодростью и радостью.

«Именно должное сочетание романтики и реальности, — сказал сэр Генри Лоуренс, — лучше всего проводит человека через жизнь... Качество романтики или энтузиазма следует ценить как энергию, приданную человеческому разуму, чтобы побуждать и поддерживать его самые благородные усилия». Сэр Генри всегда призывал молодых людей не подавлять энтузиазм, а усердно культивировать и направлять это чувство, как внедренное для мудрых и благородных целей. «Когда две способности, романтика и реальность, — сказал он, — должным образом смешаны, реальность следует прямым грубым путем к желаемому и практическому результату; в то время как романтика обманывает дорогу, указывая на ее красоты — даруя глубокое и практическое убеждение, что даже в этом темном и материальном существовании можно найти радость, с которой чужой не вмешивается — свет, который светит все ярче и ярче до совершенного дня».

Было характерно для Джозефа Ланкастера, когда он был мальчиком всего четырнадцати лет, после прочтения «Кларксона о работорговле», принять решение покинуть свой дом и отправиться в Вест-Индию, чтобы научить бедных чернокожих читать Библию. И он действительно отправился в путь с Библией и «Путем паломника» в своем узле и всего с несколькими шиллингами в кошельке. Ему даже удалось добраться до Вест-Индии, несомненно, очень растерянному, как взяться за предложенную работу; но тем временем его огорченные родители, обнаружив, куда он уехал, быстро вернули его обратно, но с его энтузиазмом, который не угас; и с того времени он непрестанно посвящал себя поистине филантропической работе по обучению обездоленных бедняков.

Нужна вся сила, которую может дать энтузиазм, чтобы позволить человеку преуспеть в любом великом предприятии жизни. Без него препятствия и трудности, с которыми он сталкивается со всех сторон, могли бы заставить его уступить; но с мужеством и настойчивостью, вдохновленными энтузиазмом, человек чувствует себя достаточно сильным, чтобы встретить любую опасность, справиться с любой трудностью. Каким энтузиазмом обладал Колумб, который, веря в существование нового мира, бросил вызов опасностям неизвестных морей; и когда те, кто был вокруг него, отчаялись и восстали против него, угрожая бросить его в море, все еще твердо стоял на своей надежде и мужестве, пока великий новый мир наконец не поднялся на горизонте!

Храбрый человек не будет сбит с толку, а пробует и пробует снова, пока не добьется успеха. Дерево не падает от первого удара, а только от повторных ударов и после большого труда. Мы можем видеть видимый успех, которого достиг человек, но забываем о труде, страданиях и опасностях, через которые он был достигнут. Когда друг маршала Лефевра делал ему комплименты по поводу его владений и удачи, маршал сказал: «Ты завидуешь мне, да? Что ж, ты получишь эти вещи по более выгодной цене, чем я. Иди во двор: я буду стрелять в тебя из ружья двадцать раз с тридцати шагов, и если я не убью тебя, все будет твоим. Что! Ты не хочешь! Очень хорошо; вспомни тогда, что в меня стреляли более тысячи раз, и гораздо ближе, прежде чем я пришел к тому состоянию, в котором ты сейчас меня находишь!»

Ученичество трудностей — это то, через что пришлось пройти величайшим людям. Это обычно лучший стимул и дисциплина характера. Оно часто вызывает к жизни силы действия, которые без него остались бы в спящем состоянии. Как кометы иногда обнаруживаются затмениями, так и герои выявляются внезапным бедствием. Кажется, что в определенных случаях гений, подобно железу, ударенному кремнем, нуждается в резком и внезапном ударе невзгод, чтобы извлечь божественную искру. Есть натуры, которые расцветают и созревают среди испытаний, которые только увяли бы и погибли в атмосфере легкости и комфорта.

Таким образом, хорошо для людей быть пробужденными к действию и закаленными в уверенности в себе трудностями, а не прозябать свою жизнь в бесполезной апатии и лени. Именно борьба является условием победы. Если бы не было трудностей, не было бы нужды в усилиях; если бы не было искушений, не было бы тренировки в самоконтроле и мало заслуг в добродетели; если бы не было испытаний и страданий, не было бы воспитания в терпении и смирении. Таким образом, трудности, невзгоды и страдания — это не все зло, а часто лучший источник силы, дисциплины и добродетели.

По той же причине человеку часто выгодно находиться в необходимости бороться с бедностью и побеждать ее. «Тот, кто сражался, — говорит Карлейль, — пусть даже только с бедностью и тяжелым трудом, окажется сильнее и опытнее того, кто мог остаться дома от битвы, скрываясь среди фургонов с провизией, или даже бездумно «оставаться при вещах»».

Ученые находили бедность терпимой по сравнению с лишением интеллектуальной пищи. Богатство давит на ум гораздо сильнее. «Я не могу не сказать Бедности, — сказал Рихтер, — Будь желанна! лишь бы ты не пришла слишком поздно в жизни». Бедность, говорит нам Гораций, подтолкнула его к поэзии, а поэзия познакомила его с Варом, Вергилием и Меценатом. «Препятствия, — говорит Мишле, — великие стимулы. Я жил целыми годами на Вергилии и чувствовал себя хорошо. Случайный том Расина, купленный случайно в лавке на набережной, создал поэта из Тулона».

Говорят даже, что испанцы подло радовались бедности Сервантеса, без которой, как они полагали, создание его великих произведений могло бы быть предотвращено. Когда архиепископ Толедский посетил французского посла в Мадриде, джентльмены из свиты последнего выразили свое высокое восхищение произведениями автора «Дон Кихота» и выразили желание познакомиться с тем, кто доставил им столько удовольствия. Ответ, который они получили, заключался в том, что Сервантес носил оружие на службе своей стране, а теперь стар и беден. «Что! — воскликнул один из французов, — разве сеньор Сервантес не в хорошем положении? Почему же его тогда не содержат из государственной казны?» «Упаси Боже! — был ответ, — чтобы его нужды когда-либо были облегчены, если именно они заставляют его писать; поскольку именно его бедность делает мир богатым!»

Не процветание, а невзгоды, не богатство, а бедность стимулируют настойчивость сильных и здоровых натур, пробуждают их энергию и развивают их характер. Берк говорил о себе: «Меня не качали, не пеленали и не нянчили, чтобы сделать законодателем. 'NITOR IN ADVERSUM' — вот девиз для такого человека, как ты». Некоторым людям требуется лишь большая трудность на их пути, чтобы проявить силу своего характера и гения; и эта трудность, однажды побежденная, становится одним из величайших стимулов для их дальнейшего прогресса.

Ошибочно полагать, что люди преуспевают благодаря успеху; они гораздо чаще преуспевают благодаря неудаче. Безусловно, лучший опыт людей состоит из их запомнившихся неудач в общении с другими в делах жизни. Такие неудачи у разумных людей побуждают к лучшему самоконтролю, большему такту и самообладанию как средству их избегания в будущем. Спросите дипломата, и он скажет вам, что он научился своему искусству благодаря тому, что его сбивали с толку, побеждали, срывали его планы и обходили, гораздо больше, чем благодаря тому, что он преуспевал. Предписание, изучение, совет и пример никогда не могли бы научить их так хорошо, как это сделала неудача. Она дисциплинировала их экспериментально и научила их тому, что делать, а также тому, чего НЕ делать — что часто еще важнее в дипломатии.

Многие должны решиться сталкиваться с неудачей снова и снова, прежде чем они преуспеют; но если у них есть мужество, неудача послужит лишь тому, чтобы пробудить их смелость и стимулировать их к новым усилиям. Тальма, величайший из актеров, был освистан со сцены, когда впервые появился на ней. Лакордер, один из величайших проповедников современности, приобрел известность только после неоднократных неудач. Монталамбер сказал о его первом публичном выступлении в церкви Сен-Рош: «Он полностью провалился, и, выходя, все говорили: 'Хотя он может быть человеком таланта, он никогда не будет проповедником'». Снова и снова он пробовал, пока не преуспел; и всего через два года после своего ДЕБЮТА Лакордер проповедовал в Нотр-Дам перед аудиторией, к которой немногие французские ораторы обращались со времен Боссюэ и Массийона.

Когда мистер Кобден впервые выступил в качестве оратора на публичном собрании в Манчестере, он полностью провалился, и председатель извинился за его неудачу. Сэр Джеймс Грэм и мистер Дизраэли поначалу терпели неудачи и были осмеяны, и преуспели только благодаря большому труду и прилежанию. В одно время сэр Джеймс Грэм почти в отчаянии отказался от публичных выступлений. Он сказал своему другу сэру Фрэнсису Бэрингу: «Я пробовал это всячески — экспромтом, по записям и заучивая все наизусть — и я не могу этого сделать. Я не знаю, почему это так, но я боюсь, что никогда не преуспею». И все же, благодаря настойчивости, Грэм, как и Дизраэли, дожил до того, чтобы стать одним из самых эффективных и впечатляющих парламентских ораторов.

Неудачи в одном направлении иногда имели эффект принуждения дальновидного студента применить себя в другом. Так, неудача Прайда как кандидата на должность приходского клерка в Угборо, в Девоне, привела к тому, что он посвятил себя обучению и в конечном итоге возвысился до епископства Вустера. Когда Буало, получивший образование для адвокатуры, защищал свое первое дело, он провалился среди взрывов смеха. Затем он попробовал кафедру и там тоже потерпел неудачу. А потом он попробовал поэзию и преуспел. Фонтенель и Вольтер оба потерпели неудачу в адвокатуре. Так и Купер, из-за своей неуверенности и застенчивости, провалился, защищая свое первое дело, хотя дожил до того, чтобы возродить поэтическое искусство в Англии. Монтескье и Бентам оба потерпели неудачу как юристы и оставили адвокатуру ради более подходящих занятий — последний оставил после себя сокровищницу законодательной процедуры на все времена. Голдсмит не смог сдать экзамен на хирурга; но он написал «Покинутую деревню» и «Векфильдского священника»; в то время как Аддисон потерпел неудачу как оратор, но преуспел в написании «Сэра Роджера де Коверли» и многих своих знаменитых статей в «Спектаторе».

Даже лишение какого-либо важного телесного чувства, такого как зрение или слух, не было достаточным, чтобы удержать мужественных людей от ревностного продолжения борьбы жизни. Мильтон, когда его поразила слепота, «все еще держался и направлялся прямо вперед». Его величайшие произведения были созданы в тот период его жизни, в который он страдал больше всего — когда он был беден, болен, стар, слеп, оклеветан и преследуем.

Жизни некоторых величайших людей были непрерывной борьбой с трудностями и кажущимся поражением. Данте создал свое величайшее произведение в нищете и изгнании. Изгнанный из родного города местной фракцией, которой он противостоял, его дом был отдан на разграбление, и он был заочно приговорен к сожжению заживо. Когда друг сообщил ему, что он может вернуться во Флоренцию, если согласится просить о прощении и отпущении грехов, он ответил: «Нет! Это не тот путь, который приведет меня обратно в мою страну. Я вернусь поспешными шагами, если вы или кто-либо другой сможете открыть мне путь, который не умалит славы или чести Данте; но если таким путем во Флоренцию войти нельзя, то во Флоренцию я никогда не вернусь». Его враги оставались непримиримыми, и Данте, после двадцатилетнего изгнания, умер в изгнании. Они даже преследовали его после смерти, когда его книга «De Monarchia» была публично сожжена в Болонье по приказу папского легата.

Камоэнс также написал свои великие поэмы в основном в изгнании. Устав от одиночества в Сантареме, он присоединился к экспедиции против мавров, в которой отличился своей храбростью. Он потерял глаз при абордаже вражеского корабля в морском бою. В Гоа, в Ост-Индии, он с негодованием наблюдал жестокость, практикуемую португальцами по отношению к туземцам, и протестовал против этого перед губернатором. В результате он был изгнан из поселения и отправлен в Китай. В ходе своих последующих приключений и несчастий Камоэнс потерпел кораблекрушение, спасаясь только с жизнью и рукописью своей «Лузиады». Преследования и невзгоды, казалось, везде преследовали его. В Макао он был брошен в тюрьму. Сбежав из нее, он отплыл в Лиссабон, куда прибыл после шестнадцатилетнего отсутствия, бедным и без друзей. Его «Лузиада», которая была вскоре опубликована, принесла ему много славы, но не денег. Если бы не его старый индийский раб Антонио, который просил милостыню для своего хозяина на улицах, Камоэнс должен был бы погибнуть. Как бы то ни было, он умер в общественной богадельне, истощенный болезнью и невзгодами. Над его могилой была помещена надпись: — «Здесь лежит Луис де Камоэнс: он превзошел всех поэтов своего времени: он жил бедно и жалко; и так он умер, MDLXXIX». Эта запись, позорная, но правдивая, с тех пор была удалена; и лживая и помпезная эпитафия в честь великого национального поэта Португалии была подставлена вместо нее.

Даже Микеланджело был подвержен большую часть своей жизни преследованиям завистников — вульгарных дворян, вульгарных священников и алчных людей всех степеней, которые не могли ни сочувствовать ему, ни понять его гений. Когда Павел IV осудил некоторые из его работ в «Страшном суде», художник заметил, что «Папе было бы лучше занять себя исправлением беспорядков и непристойностей, которые позорят мир, чем какими-либо подобными гиперкритиками его искусства».

Тассо также был жертвой почти постоянных преследований и клеветы. Пролежав в сумасшедшем доме семь лет, он стал скитальцем по Италии; и когда он был на смертном одре, он написал: «Я не буду жаловаться на злобу судьбы, потому что не хочу говорить о неблагодарности людей, которым удалось затащить меня в могилу нищего».

Но Время приносит странные возмездия. Преследователи и преследуемые часто меняются местами; именно последние велики — первые позорны. Даже имена преследователей, вероятно, давно были бы забыты, если бы не их связь с историей людей, которых они преследовали. Так, кто бы сейчас знал о герцоге Альфонсо Феррарском, если бы не его заключение Тассо? Или кто бы услышал о существовании великого герцога Вюртембергского около девяноста лет назад, если бы не его мелкое преследование Шиллера?

У науки также были свои мученики, которые пробивались к свету через трудности, преследования и страдания. Нам не нужно снова ссылаться на случаи Бруно, Галилея и других, преследуемых из-за предполагаемой еретичности их взглядов. Но были и другие несчастные среди людей науки, чей гений не смог спасти их от ярости их врагов. Так, Байи, знаменитый французский астроном [который был мэром Парижа], и Лавуазье, великий химик, были оба гильотинированы в первой французской революции. Когда последний, будучи приговоренным к смерти Коммуной, попросил о нескольких днях отсрочки, чтобы позволить ему установить результат некоторых экспериментов, которые он сделал во время своего заключения, трибунал отказал в его апелляции и приказал немедленно казнить его — один из судей сказал, что «Республике не нужны философы». В Англии также, примерно в то же время, доктор Пристли, отец современной химии, имел свой дом, сожженный над его головой, и его библиотека была уничтожена среди криков «Нет философам!», и он бежал из своей родной страны, чтобы сложить свои кости в чужой земле.

Работа некоторых величайших первооткрывателей была проделана посреди преследований, трудностей и страданий. Колумб, который открыл Новый Свет и передал его как наследие Старому, был при жизни преследуем, оклеветан и ограблен теми, кого он обогатил. Агония утопления Мунго Парка в африканской реке, которую он открыл, но которую ему не суждено было описать; гибель Клаппертона от лихорадки на берегах великого озера, в сердце того же континента, который впоследствии должен был быть переоткрыт и описан другими исследователями; гибель Франклина в снегах — возможно, после того, как он решил давно искомую проблему Северо-Западного прохода — являются одними из самых печальных событий в истории предпринимательства и гения.

Случай Флиндерса, мореплавателя, который перенес шестилетнее заключение на острове Иль-де-Франс, был случаем особого лишения. В 1801 году он отплыл из Англии на «INVESTIGATOR» в экспедицию по открытию и съемке, снабженный французским пропуском, требующим от всех французских губернаторов [несмотря на то, что Англия и Франция были в состоянии войны] предоставить ему защиту и помощь во священное имя науки. В ходе своего путешествия он обследовал большую часть Австралии, Земли Ван-Димена и соседних островов. «INVESTIGATOR», будучи признанным протекающим и гнилым, был списан, и мореплаватель сел пассажиром на «PORPOISE» в Англию, чтобы представить результаты своих трехлетних трудов Адмиралтейству. По пути домой «PORPOISE» потерпел крушение на рифе в Южных морях, и Флиндерс с частью экипажа в открытой лодке направился в Порт-Джексон, куда они благополучно добрались, хотя и находились от места крушения не менее чем в 750 милях. Там он приобрел небольшую шхуну «CUMBERLAND», не больше парусной лодки из Грейвсенда, и вернулся за остальной частью экипажа, который был оставлен на рифе. Спася их, он отплыл в Англию, направляясь к острову Иль-де-Франс, куда «CUMBERLAND» прибыл в тонущем состоянии, будучи жалким маленьким судном, плохо оснащенным. К своему удивлению, он был взят в плен со всем своим экипажем и брошен в тюрьму, где с ним обращались с жестокой суровостью, а его французский пропуск не стал для него защитой. Что усугубляло ужасы заключения Флиндерса, так это то, что он знал, что Боден, французский мореплаватель, которого он встретил во время проведения съемки австралийских берегов, доберется до Европы первым и заявит о заслугах всех открытий, которые он сделал. Все вышло так, как он ожидал; и пока Флиндерс все еще был заключен на острове Иль-де-Франс, был опубликован французский атлас новых открытий, причем все точки, названные Флиндерсом и его предшественниками, были названы заново. Флиндерс был наконец освобожден после шестилетнего заключения, его здоровье было полностью подорвано; но он продолжал исправлять свои карты и записывать свои описания до самого конца. Он прожил достаточно долго только для того, чтобы исправить свой последний лист для печати, и умер в тот самый день, когда его работа была опубликована!

Мужественные люди часто извлекали пользу из вынужденного одиночества, создавая труды великой глубины и значения. Именно в одиночестве страсть к духовному совершенствованию лучше всего питает сама себя. Душа беседует с собой в уединении, пока ее энергия не становится интенсивной. Но извлечет ли человек пользу из одиночества, будет зависеть главным образом от его собственного темперамента, воспитания и характера. В то время как в человеке с широкой натурой одиночество сделает чистое сердце еще чище, в человеке с мелкой натурой оно лишь послужит тому, чтобы сделать черствое сердце еще черствее: ибо хотя одиночество может быть кормилицей великих душ, оно является мучением для душ мелких.

Именно в тюрьме Боэций написал свое «Утешение философией», а Гроций — свой «Комментарий к Евангелию от Матфея», считающийся его шедевром в области библейской критики. Бьюкенен сочинил свои прекрасные «Парафразы на Псалмы», находясь в заключении в келье португальского монастыря. Кампанелла, итальянский монах-патриот, подозреваемый в государственной измене, был на двадцать семь лет заточен в неаполитанскую темницу, где, лишенный солнечного света, он искал высшего света и создал там свой «Город Солнца», который так часто переиздавался и воспроизводился в переводах на большинство европейских языков. За тринадцать лет своего заключения в Тауэре Рэли написал свою «Историю мира» — проект огромного масштаба, из которого он смог закончить лишь первые пять книг. Лютер занимал свои тюремные часы в замке Вартбург переводом Библии и написанием знаменитых памфлетов и трактатов, которыми он наводнил всю Германию.

Именно тому обстоятельству, что Джон Баньян был брошен в тюрьму, мы, вероятно, обязаны появлением «Пути паломника». Таким образом он был вынужден обратиться к самому себе; не имея возможности для действия, его деятельный ум нашел выход в серьезных размышлениях и медитации; и, действительно, после освобождения его жизнь как писателя фактически прекратилась. Его «Изобилующая благодать» и «Священная война» также были написаны в тюрьме. Баньян провел в Бедфордской тюрьме, с небольшими перерывами на непрочную свободу, не менее двенадцати лет; и именно своему длительному заключению мы, скорее всего, обязаны тем, что Маколей охарактеризовал как лучшую аллегорию в мире.

Все политические партии времен, в которые жил Баньян, заключали своих противников в тюрьму, когда имели такую возможность и власть. Тюремный опыт Баньяна пришелся в основном на время правления Карла II. Но в предшествующее правление Карла I, а также во время Содружества, число прославленных заключенных было очень велико. Среди заключенных первого периода были сэр Джон Элиот, Хэмпден, Селден, Прин [самый плодовитый тюремный писатель] и многие другие. Именно находясь в строгом заключении в Тауэре, Элиот сочинил свой благородный трактат «Монархия человека». Поэт Джордж Уайтер был еще одним узником Карла I, и именно во время заключения в Маршалси он написал свою знаменитую «Сатиру королю». Во время Реставрации он снова был заключен в Ньюгейт, откуда был переведен в Тауэр, и некоторые полагают, что он там и скончался.

У Содружества также были свои узники. Сэр Уильям Давенант из-за своей преданности некоторое время был заключен в замке Каус, где написал большую часть своей поэмы «Гондиберт»: и говорят, что его жизнь была спасена главным образом благодаря великодушному заступничеству Мильтона. Он дожил до того, чтобы отплатить долг и спасти жизнь Мильтона, когда «Карл снова наслаждался своим». Лавлейс, поэт и кавалер, также был заключен в тюрьму «круглоголовыми» и был освобожден из Гейтхауса только под огромный залог. Хотя он страдал и потерял все ради Стюартов, при Реставрации они забыли о нем, и он умер в крайней нищете.

Помимо Уайтера и Баньяна, Карл II заключил в тюрьму Бакстера, Харрингтона [автора «Океании»], Пенна и многих других. Все эти люди утешали свои тюремные часы писательством. Бакстер написал некоторые из самых примечательных отрывков своей «Жизни и времен», находясь в тюрьме Кингс-Бенч; а Пенн написал свою книгу «Нет креста — нет короны», будучи заключенным в Тауэре. В правление королевы Анны Мэтью Прайор два года находился в заключении по сфабрикованному обвинению в государственной измене, в течение которых написал свою «Альму, или Прогресс души».

С тех пор число выдающихся политических заключенных в Англии было сравнительно небольшим. Среди самых прославленных был Дефо, который, помимо того, что трижды стоял у позорного столба, провел много времени в тюрьме, написав там «Робинзона Крузо» и многие из своих лучших политических памфлетов. Там же он написал свой «Гимн позорному столбу» и подготовил к печати сборник своих многочисленных трудов. Смоллетт написал своего «Сэра Ланселота Гривза» в тюрьме, отбывая наказание за клевету. Из недавних тюремных писателей в Англии наиболее известны Джеймс Монтгомери, написавший свой первый сборник стихов, будучи узником Йоркского замка; и Томас Купер, чартист, написавший свое «Чистилище самоубийц» в Стаффордской тюрьме.

Сильвио Пеллико был одним из последних и самых прославленных тюремных писателей Италии. Он провел в австрийских тюрьмах десять лет, восемь из которых — в замке Шпильберг в Моравии. Именно там он сочинил свои очаровательные «Мемуары», единственным материалом для которых послужила его живая привычка к наблюдению; и даже из мимолетных визитов дочери тюремщика и бесцветных событий своей монотонной повседневной жизни он умудрился создать для себя маленький мир мысли и здорового человеческого интереса.

Казинский, великий возродитель венгерской литературы, провел семь лет своей жизни в темницах Буды, Брюнна, Куфштайна и Мункача, в течение которых написал «Дневник своего заключения» и, среди прочего, перевел «Сентиментальное путешествие» Стерна; в то время как Кошут коротал свои два года заключения в Буде за изучением английского языка, чтобы иметь возможность читать Шекспира в оригинале.

Люди, которые, подобно им, несут наказание по закону и, казалось бы, терпят неудачу, по крайней мере на время, на самом деле не терпят поражения. Многие, кто казался полностью потерпевшим неудачу, часто оказывали более мощное и длительное влияние на свой народ, чем те, чья карьера была чередой непрерывных успехов. Характер человека не зависит от того, сопровождаются ли его усилия немедленной неудачей или успехом. Мученик не является неудачником, если истина, за которую он пострадал, приобретает новый блеск благодаря его жертве. Патриот, отдающий жизнь за свое дело, может тем самым ускорить его торжество; и те, кто, кажется, бросает свои жизни в авангарде великого движения, часто открывают путь для тех, кто следует за ними, и проходят по их телам к победе. Торжество правого дела может прийти поздно; но когда оно приходит, оно в равной степени обязано как тем, кто потерпел неудачу в своих первых усилиях, так и тем, кто преуспел в своих последних.

Пример великой смерти может быть вдохновением для других, так же как и пример хорошей жизни. Великий поступок не погибает вместе с жизнью того, кто его совершает, но живет и перерастает в подобные поступки в тех, кто пережил деятеля и хранит память о нем. О некоторых великих людях можно было бы почти сказать, что они не начали жить, пока не умерли.

Имена людей, пострадавших за дело религии, науки и истины, — это те имена, которые человечество чтит и уважает больше всех остальных. Они погибли, но их истина выжила. Они казались потерпевшими неудачу, и все же в конечном итоге преуспели. Тюрьмы могли удерживать их, но их мысли не могли быть ограничены тюремными стенами. Они прорвались сквозь них и бросили вызов власти своих преследователей. Именно Лавлейс, будучи узником, написал:

«Каменные стены не делают тюрьму, А железные прутья — клетку; Невинные и спокойные умы Принимают это за обитель отшельника».

Мильтону принадлежало изречение: «Кто лучше всех умеет страдать, тот лучше всех умеет действовать». Работа многих величайших людей, вдохновленная долгом, совершалась среди страданий, испытаний и трудностей. Они боролись против течения и достигали берега изнуренными, лишь для того, чтобы схватиться за песок и испустить дух. Они исполнили свой долг и были довольны тем, что умерли. Но смерть не имеет власти над такими людьми; их священная память все еще жива, чтобы утешать, очищать и благословлять нас. «Жизнь, — говорил Гёте, — для всех нас есть страдание. Кто, кроме Бога, призовет нас к ответу? Пусть упреки не падают на усопших. Не то, в чем они потерпели неудачу, и не то, что они выстрадали, а то, что они сделали, должно занимать выживших».

Таким образом, не легкость и удобство испытывают людей и выявляют добро, которое есть в них, а испытания и трудности. Невзгоды — это пробный камень характера. Как некоторые травы нужно растереть, чтобы они источали свой самый сладкий аромат, так и некоторые натуры должны быть испытаны страданием, чтобы проявить совершенство, заключенное в них. Отсюда испытания часто срывают маски с добродетелей и выводят на свет скрытые достоинства. Люди, казавшиеся бесполезными и бесцельными, будучи поставленными в условия трудностей и ответственности, проявляли силы характера, ранее не подозреваемые; и там, где мы раньше видели только податливость и потакание своим слабостям, мы теперь видим силу, доблесть и самоотречение.

Как нет благословений, которые нельзя было бы превратить в зло, так нет и испытаний, которые нельзя было бы превратить в благословения. Все зависит от того, как мы извлекаем из них пользу или иначе. Совершенного счастья не следует искать в этом мире. Если бы его можно было обеспечить, оно оказалось бы бесполезным. Самое пустое из всех евангелий — это евангелие легкости и комфорта. Трудности и даже неудачи — гораздо лучшие учителя. Сэр Гемфри Дэви сказал: «Даже в частной жизни слишком большое процветание либо вредит нравственному человеку и вызывает поведение, которое заканчивается страданиями; либо оно сопровождается происками зависти, клеветы и злобы других».

Неудача улучшает нрав и укрепляет натуру. Даже печаль каким-то таинственным образом связана с радостью и ассоциируется с нежностью. Джон Баньян однажды сказал, как «если бы это было законно, он мог бы даже молиться о больших неприятностях ради большего утешения». Когда выразили удивление терпением бедной арабской женщины во время тяжелого горя, она сказала: «Когда мы смотрим на лицо Бога, мы не чувствуем Его руки».

Страдание, несомненно, так же божественно предопределено, как и радость, в то время как оно гораздо более влиятельно как дисциплина характера. Оно укрощает и смягчает натуру, учит терпению и смирению и способствует глубочайшим, а также самым возвышенным размышлениям.

«Лучший из людей, Что когда-либо носил земное, был страдальцем; Мягкий, кроткий, терпеливый, смиренный, спокойный дух, Первый истинный джентльмен, что когда-либо дышал».

Страдание может быть назначенным средством, с помощью которого высшая природа человека должна быть дисциплинирована и развита. Если предположить, что счастье является целью бытия, то печаль может быть тем необходимым условием, через которое оно должно быть достигнуто. Отсюда благородный парадокс святого Павла, описывающий христианскую жизнь: «нас огорчают, но мы всегда радуемся; мы бедны, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем».

Даже боль — это не только мучительно. С одной стороны, она связана со страданием, а с другой — со счастьем. Ибо боль является целительной, так же как и печальной. Страдание — это несчастье, если смотреть с одной стороны, и дисциплина — если смотреть с другой. Если бы не страдание, лучшая часть натуры многих людей спала бы глубоким сном. Действительно, можно было бы почти сказать, что боль и печаль были необходимыми условиями успеха некоторых людей и необходимыми средствами для пробуждения высшего развития их гения. Шелли сказал о поэтах:

«Самые несчастные люди колыбелью поэзии обязаны несправедливости, Они учатся в страдании тому, чему учат в песнях».

Кто-нибудь полагает, что Бернс пел бы так, как он пел, если бы был богат, респектабелен и «имел экипаж»; или Байрон, если бы он был процветающим, счастливо женатым лордом-хранителем печати или генеральным почтмейстером?

Иногда разбитое сердце пробуждает бесстрастную натуру к жизни. «Что он знает, — сказал мудрец, — кто не страдал?» Когда Дюма спросил Ребуля: «Что сделало вас поэтом?», его ответом было: «Страдание!». Именно смерть сначала его жены, а затем ребенка, загнала его в одиночество для потакания своему горю и в конечном итоге привела к тому, что он искал и нашел облегчение в стихах. Именно семейному горю мы обязаны прекрасными произведениями миссис Гаскелл. «Это было как отдых, в высшем смысле этого слова, — говорит недавний писатель, говорящий по личному знанию, — как побег от великой пустоты жизни, из которой было взято заветное присутствие, что она начала ту серию изысканных творений, которая послужила увеличению числа наших знакомых и расширению даже круга наших дружеских отношений».

Многое из лучшей и наиболее полезной работы, проделанной мужчинами и женщинами, было сделано среди страданий — иногда как облегчение от них, иногда из чувства долга, подавляющего личную печаль. «Если бы я не был таким большим инвалидом, — сказал доктор Дарвин другу, — я бы не сделал и половины той работы, которую смог выполнить». Так доктор Донн, говоря о своих болезнях, однажды сказал: «Это преимущество вы и другие мои друзья имеете от моих частых лихорадок в том, что я так часто бываю у врат Небесных; и благодаря одиночеству и тесному заключению, к которым они меня приводят, я так часто бываю в своих молитвах, в которых вы и другие мои дорогие друзья не забыты».

Шиллер создал свои величайшие трагедии посреди физических страданий, почти равных пытке. Гендель никогда не был более велик, чем когда, предупрежденный параличом о приближении смерти и борясь с бедствием и страданиями, он сел сочинять великие произведения, которые сделали его имя бессмертным в музыке. Моцарт сочинил свои великие оперы, и последнюю из всех — свой «Реквием», когда был подавлен долгами и боролся со смертельной болезнью. Бетховен создал свои величайшие произведения посреди мрачной печали, когда был подавлен почти полной глухотой. А бедный Шуберт, после своей короткой, но блестящей жизни, оставил ее в раннем возрасте тридцати двух лет; его единственным имуществом после смерти были его рукописи, одежда, которую он носил, и шестьдесят три флорина деньгами. Некоторые из лучших произведений Лэма были созданы посреди глубокой печали, а кажущаяся веселость Худа часто проистекала из страдающего сердца. Как он сам писал,

«Нет струны, настроенной на веселье, Которая не имела бы своего аккорда в меланхолии».

Опять же, в науке у нас есть благородный пример страдающего Волластона, который даже на последних стадиях смертельной болезни, поразившей его, посвящал свои считанные часы тому, чтобы под диктовку записать различные открытия и улучшения, которые он сделал, чтобы любые знания, которые он приобрел, рассчитанные на пользу его ближним, не были потеряны.

Скорби часто оказываются лишь благословениями в маскировке. «Не бойся тьмы, — сказал персидский мудрец, — она скрывает, возможно, источники вод жизни». Опыт часто бывает горьким, но полезным; только благодаря его учению мы можем научиться страдать и быть сильными. Характер в своих высших формах дисциплинируется испытаниями и «совершается через страдание». Даже из глубочайшей печали терпеливый и вдумчивый ум извлечет более богатую мудрость, чем когда-либо давало удовольствие.

«Темная хижина души, избитая и распадающаяся, Впускает новый свет через щели, которые проделало Время».

«Подумайте, — сказал Джереми Тейлор, — что печальные происшествия и состояние скорбей — это школа добродетели. Это приводит наш дух к трезвости, а наши советы — к умеренности; это исправляет легкомыслие и прерывает уверенность в грехе... Бог, Который в милосердии и мудрости управляет миром, никогда не допустил бы так много печалей и не послал бы их, особенно самым добродетельным и мудрым людям, если бы Он не намеревался, чтобы они были семинарией утешения, питомником добродетели, упражнением мудрости, испытанием терпения, дерзанием ради короны и вратами славы».

И снова: — «Нет человека более несчастного, чем тот, у кого нет невзгод. Этот человек не испытан, хорош он или плох; и Бог никогда не венчает те добродетели, которые являются лишь СПОСОБНОСТЯМИ и СКЛОННОСТЯМИ; но каждый акт добродетели является ингредиентом награды».

Процветание и успех сами по себе не приносят счастья; действительно, нередко случается, что наименее успешные в жизни имеют наибольшую долю истинной радости в ней. Никто не мог быть более успешным, чем Гёте — обладавший блестящим здоровьем, честью, властью и достаточным количеством земных благ — и все же он признавался, что за всю свою жизнь не наслаждался и пятью неделями подлинного удовольствия. Так и халиф Абдальрахман, обозревая свое успешное пятидесятилетнее правление, обнаружил, что наслаждался лишь четырнадцатью днями чистого и подлинного счастья. После этого, не можно ли сказать, что погоня за простым счастьем — это иллюзия?

Жизнь, сплошное солнце без тени, сплошное счастье без печали, сплошное удовольствие без боли, вовсе не была бы жизнью — по крайней мере, не человеческой жизнью. Возьмите судьбу самого счастливого — это запутанная пряжа. Она состоит из печалей и радостей; и радости тем слаще из-за печалей; утраты и благословения, сменяющие друг друга, делают нас то печальными, то благословенными. Даже сама смерть делает жизнь более любящей; она связывает нас теснее, пока мы здесь. Доктор Томас Браун утверждал, что смерть — одно из необходимых условий человеческого счастья; и он подкрепляет свой аргумент большой силой и красноречием. Но когда смерть приходит в дом, мы не философствуем — мы только чувствуем. Глаза, полные слез, не видят; хотя со временем они начинают видеть более ясно и ярко, чем те, что никогда не знали печали.

Мудрый человек постепенно учится не ожидать слишком многого от жизни. Стремясь к успеху достойными методами, он будет готов к неудачам, он сохранит свой ум открытым для наслаждения, но будет терпеливо подчиняться страданию. Стенания и жалобы на жизнь никогда не приносят пользы; только веселая и непрерывная работа на правильных путях приносит реальную пользу.

И мудрый человек не будет ожидать слишком многого от окружающих. Если он хочет жить в мире с другими, он будет терпеть и проявлять снисходительность. И даже у лучших часто есть слабости характера, которые нужно терпеть, сочувствовать им и, возможно, жалеть. Кто совершенен? Кто не страдает от какой-то колючки во плоти? Кто не нуждается в терпимости, в снисходительности, в прощении? То, что бедная заключенная королева Дании Каролина Матильда написала на окне своей часовни, должно быть молитвой всех: — «О! сохрани меня невинной! сделай других великими».

Затем, как много зависит расположение каждого человека от его врожденной конституции и раннего окружения; комфорта или дискомфорта домов, в которых они были воспитаны; их унаследованных характеристик; и примеров, хороших или плохих, которым они подвергались на протяжении всей жизни! Уважение к таким соображениям должно учить милосердию и снисходительности ко всем людям.

В то же время жизнь всегда будет в значительной степени тем, что мы сами из нее делаем. Каждый ум создает свой собственный маленький мир. Веселый ум делает его приятным, а недовольный ум делает его жалким. «Мой ум — мое королевство» применимо как к крестьянину, так и к монарху. Один может быть в своем сердце королем, как другой может быть рабом. Жизнь по большей части лишь зеркало наших собственных индивидуальных «я». Наш ум придает всем ситуациям, всем судьбам, высоким или низким, их реальные характеры. Для доброго мир добр; для злого он плох. Если наши взгляды на жизнь возвышенны — если мы рассматриваем ее как сферу полезных усилий, высокой жизни и высокого мышления, работы для блага других, а также нашего собственного — она будет радостной, обнадеживающей и благословенной. Если, напротив, мы рассматриваем ее лишь как предоставляющую возможности для себялюбия, удовольствия и возвеличивания, она будет полна труда, тревоги и разочарования.

Есть много такого в жизни, что, находясь в этом состоянии, мы никогда не сможем понять. Действительно, в жизни много тайн — много того, что мы видим «как сквозь тусклое стекло». Но хотя мы, возможно, не постигаем полного значения дисциплины испытаний, через которые должны пройти лучшие, мы должны иметь веру в полноту замысла, частью которого являются наши маленькие индивидуальные жизни.

Мы каждый должны исполнить свой долг в той сфере жизни, в которую были помещены. Только долг истинен; нет истинного действия, кроме как в его выполнении. Долг — это цель и стремление высшей жизни; самое истинное удовольствие из всех — то, которое проистекает из сознания его исполнения. Из всех остальных оно является наиболее всесторонне удовлетворяющим и наименее сопровождаемым сожалением и разочарованием. По словам Джорджа Герберта, сознание исполненного долга «дает нам музыку в полночь».

И когда мы закончили свою работу на земле — необходимости, труда, любви или долга — подобно шелкопряду, который прядет свой маленький кокон и умирает, мы тоже уходим. Но, как бы коротким ни было наше пребывание в жизни, это назначенная сфера, в которой каждый должен работать над великой целью и концом своего бытия в меру своих сил; и когда это сделано, случайности плоти мало повлияют на бессмертие, которое мы в конце концов обретем:

«Поэтому мы можем уйти, умереть, как уснуть, и доверить Половину того, что у нас есть, Честной верной могиле; Делая наши подушки либо из пуха, либо из пыли!»

СНОСКИ:

101 (вернуться) [Сэквилл, лорд Бакхерст, лорд-верховный казначей при Елизавете и Якове I.]

102 (вернуться) ['Жизнь Пертеса', ii. 217.]

103 (вернуться) [Локхарт, 'Жизнь Скотта.']

104 (вернуться) [Дебаты о Петиции о праве, 1628 г. н.э.]

105 (вернуться) [Преподобный Ф. У. Фаррер, 'Искатели Бога', стр. 241.]

106 (вернуться) ['Государственный деятель', стр. 30.]

107 (вернуться) ['Королева воздуха', стр. 127]

108 (вернуться) [«Вместо того чтобы говорить, что человек — создание Обстоятельств, было бы ближе к истине сказать, что человек — архитектор Обстоятельств. Именно Характер строит существование из Обстоятельств. Наша сила измеряется нашей пластической способностью. Из одних и тех же материалов один человек строит дворцы, другой — лачуги: один — склады, другой — виллы. Кирпичи и раствор — это раствор и кирпичи, пока архитектор не сможет сделать из них что-то другое. Так получается, что в одной семье, в одних и тех же обстоятельствах один человек возводит величественное здание, в то время как его брат, колеблющийся и некомпетентный, вечно живет среди руин: глыба гранита, которая была препятствием на пути слабого, становится ступенькой на пути сильного». — Г. Х. Льюис, ЖИЗНЬ ГЁТЕ.]

109 (вернуться) [Введение к 'Основные речи и обращения Е.К.В. принца-консорта' (1862, стр. 39-40.)]

1010 (вернуться) [Среди последних из них был Наполеон «Великий», человек изобилующей энергии, но лишенный принципов. Он имел самое низкое мнение о своих ближних. «Люди — это свиньи, которые питаются золотом, — сказал он однажды: — Что ж, я бросаю им золото и веду их, куда хочу». Когда аббат де Прадт, архиепископ Малинский, отправлялся со своим посольством в Польшу в 1812 году, напутствием Наполеона ему было: «Tenez bonne table et soignez les femmes» (Хорошо кормите и ухаживайте за женщинами), — о чем Бенджамен Констан сказал, что такое замечание, адресованное слабому священнику шестидесяти лет, показывает глубокое презрение Бонапарта к человеческому роду, без различия нации или пола.]

1011 (вернуться) [Сокращено из 'Характеров' сэра Томаса Овербери [1614].]

1012 (вернуться) ['История войны на полуострове', v. 319. — Нейпир упоминает еще один поразительный пример влияния личных качеств на примере юного Эдварда Фрира из того же полка [43-го], который, когда он пал в возрасте девятнадцати лет в битве при Нивеле, уже видел больше сражений и осад, чем мог насчитать лет. «Такой хрупкий в теле и такой поразительной красоты, что испанцы часто принимали его за девушку, переодетую в мужскую одежду, он был, однако, таким энергичным, таким активным, таким храбрым, что самые дерзкие и опытные ветераны следили за его взглядом на поле битвы и, безоговорочно следуя туда, куда он вел, как дети, подчинялись его малейшему знаку в самых трудных ситуациях».]

1013 (вернуться) [Когда распад Союза в одно время казался неизбежным, и Вашингтон хотел уйти в частную жизнь, Джефферсон написал ему, настаивая на продолжении службы. «Доверие всего Союза, — сказал он, — сосредоточено в вас. Ваше пребывание у руля будет больше, чем ответом на любой аргумент, который может быть использован, чтобы встревожить и привести людей в любой части к насилию и сецессии... Существует иногда возвышенность характера, на которую общество имеет такие особые притязания, что контролирует склонность индивида к определенному пути счастья и ограничивает его только тем, что проистекает из настоящих и будущих благословений человечества. Это, кажется, ваше состояние и закон, наложенный на вас Провидением при формировании вашего характера и создании событий, на которые он должен был воздействовать; и именно к таким мотивам, а не к личным тревогам моим или других, у которых нет права призывать вас к жертвам, я апеллирую от вашего прежнего решения и призываю к его пересмотру на основании изменения аспекта вещей». — Спаркс, 'Жизнь Вашингтона', i. 480.]

1014 (вернуться) [Нейпир, 'История войны на полуострове', v. 226.]

1015 (вернуться) [Сэр В. Скотт, 'История Шотландии', том i, гл. xvi.]

1016 (вернуться) [Мишле, 'История Рима', стр. 374.]

1017 (вернуться) [Эразм настолько почитал характер Сократа, что сказал: когда он рассматривал его жизнь и учения, он был склонен включить его в календарь святых и воскликнуть: «SANCTE SOCRATES, ORA PRO NOBIS». (Святой Сократ, молись о нас!)]

1018 (вернуться) [«Честь всем храбрым и истинным; вечная честь Джону Ноксу, одному из самых истинных из истинных! То, что в момент, когда он и его дело, среди гражданских распрей, в судорогах и путанице, все еще боролись за жизнь, он послал школьного учителя во все углы и сказал: 'Пусть людей учат': это лишь один, и, действительно, неизбежный и сравнительно незначительный пункт в его великом послании людям. Это послание в своем истинном охвате было: 'Пусть люди знают, что они люди, созданные Богом, ответственные перед Богом, которые делают в любой самый ничтожный момент времени то, что продлится вечность...' Это великое послание Нокс действительно доставил, голосом и силой человека; и нашел народ, который поверил ему. От такого достижения, если бы оно было сделано только один раз, результаты огромны. Мысль в такой стране может изменить свою форму, но не может погаснуть; страна достигла СОВЕРШЕННОЛЕТИЯ мысли, и определенная мужественность, готовая ко всей работе, которую может сделать человек, сохраняется там... Шотландский национальный характер возник из многих обстоятельств: прежде всего, из саксонского материала, с которым нужно было работать; но затем, и превыше всего остального, кроме этого, — это Пресвитерианское Евангелие Джона Нокса». — (Карлейль, РАЗНОЕ, iv. 118.)]

1019 (вернуться) [Мур, 'Жизнь Байрона', 8-е изд., стр. 484. — Данте был религиозным, а также политическим реформатором. Он был реформатором за триста лет до Реформации, выступая за отделение духовной власти от гражданской и объявляя светское правление Папы узурпацией. Следующие памятные слова были написаны более пятисот шестидесяти лет назад, когда Данте был еще членом Римско-католической церкви: — «Весь Божественный закон находится в том или ином из двух Заветов; но ни в одном из них я не могу найти, что забота о светских делах была дана священству. Напротив, я нахожу, что первые священники были удалены от них по закону, а более поздние священники, по повелению Христа, — к Его ученикам». — DE MONARCHIA, lib. iii. cap. xi.

Данте также, все еще цепляясь за 'Церковь, которую он хотел реформировать', таким образом предвосхитил фундаментальную доктрину Реформации: — «Перед Церковью — Ветхий и Новый Завет; после Церкви — традиции. Отсюда следует, что авторитет Церкви зависит не от традиций, а традиции — от Церкви».

1020 (вернуться) ['Журнал Блэквуда', июнь 1863 г., ст. 'Джироламо Савонарола.']

1021 (вернуться) [Один из последних отрывков в Дневнике доктора Арнольда, написанный за год до его смерти, был следующим: — «Несчастье Франции в том, что ее 'прошлое' нельзя любить или уважать — ее будущее и ее настоящее нельзя соединить с ним; но как может настоящее принести плоды, или будущее иметь обещание, если их корни не закреплены в прошлом? Зло бесконечно, но вина лежит на тех, кто сделал прошлое мертвой вещью, из которой нельзя было произвести никакой здоровой жизни». — ЖИЗНЬ, ii. 387-8, изд. 1858 г.]

1022 (вернуться) [Публичный оратор недавно говорил с презрением о битве при Марафоне, потому что только 192 человека погибли со стороны афинян, тогда как благодаря улучшенным механизмам и разрушительным химикатам около 50 000 человек или более могут быть уничтожены в течение нескольких часов. И все же битва при Марафоне и героизм, проявленный в ней, вероятно, будут продолжать помнить, когда гигантские бойни современности будут забыты.]

111 (вернуться) [Гражданские добродетели, если они не имеют своего происхождения и освящения в частных и семейных добродетелях, — это лишь добродетели театра. Тот, у кого нет любящего сердца для своего ребенка, не может претендовать на какую-либо истинную любовь к человечеству. — Жюль Симон, ДОЛГ.]

112 (вернуться) ['Левана; или Доктрина образования.']

113 (вернуться) [Говоря о силе привычки, святой Августин говорит в своих 'Исповедях': «Мою волю враг удерживал, и оттуда сделал для меня цепь и связал меня. Ибо из строптивой воли возникла похоть; и похоть, которой служили, стала обычаем; и обычай, которому не сопротивлялись, стал необходимостью. Которыми звеньями, как бы соединенными вместе [откуда я назвал это цепью], тяжкое рабство держало меня в плену».]

114 (вернуться) [Мистер Тафнелл, в 'Отчетах инспекторов приходских школьных союзов в Англии и Уэльсе', 1850 г.]

115 (вернуться) [См. письма [13, 16, 18, 20 и 23 января 1759 г.], написанные Джонсоном своей матери, когда ей было девяносто, а ему самому — пятидесятый год. — Крокер, БОСУЭЛЛ, 8-е изд., стр. 113, 114.]

116 (вернуться) [Джаред Спаркс, 'Жизнь Вашингтона.']

117 (вернуться) [Форстер, 'Выдающиеся британские государственные деятели' [Кабинетная циклопедия], vi. 8.]

118 (вернуться) [Граф Морнингтон, композитор 'Здесь в прохладном гроте' и др.]

119 (вернуться) [Роберт Белл, 'Жизнь Каннинга', стр. 37.]

1110 (вернуться) ['Жизнь Каррана', его сына, стр. 4.]

1111 (вернуться) [Отец Уэсли даже решил однажды оставить свою жену, потому что ее совесть запрещала ей согласиться с его молитвами за тогдашнего правящего монарха, и он был спасен от последствий своего опрометчивого решения только случайной смертью Вильгельма III. Он проявлял такое же властное расположение в обращении со своими детьми; заставляя свою дочь Мехетабель выйти замуж против ее воли за человека, которого она не любила и который оказался совершенно недостойным ее.]

1112 (вернуться) [Сам Гёте говорит: — «От отца у меня статура, серьезный образ жизни; от матушки — веселый нрав и охота к выдумкам».]

1113 (вернуться) [Миссис Грот, 'Жизнь Ари Шеффера', стр. 154.]

1114 (вернуться) [Мишле, 'О священниках, женщинах и семьях.']

1115 (вернуться) [Говорят, что миссис Байрон умерла в припадке гнева, вызванном чтением счетов своего обойщика.]

1116 (вернуться) [Сент-Бёв, 'Понедельничные беседы', i. 23.]

1117 (вернуться) [Там же, i. 22.]

1118 (вернуться) [Там же, i. 23.]

1119 (вернуться) [То, что около трети всех детей, рожденных в этой стране, умирают в возрасте до пяти лет, может быть объяснено только невежеством в отношении естественных законов, невежеством в отношении человеческой конституции и невежеством в отношении использования чистого воздуха, чистой воды и искусства приготовления и подачи здоровой пищи. Среди низших животных такой смертности нет.]

1120 (вернуться) ['Фигаро' Бомарше, который был встречен с таким энтузиазмом во Франции незадолго до начала Революции, можно рассматривать как типичную пьесу; она представляла среднюю мораль как высших, так и низших классов в отношении отношений между полами. «Как бы вы ни называли людей, — говорит Герберт Спенсер, — титулами 'высший', 'средний' и 'низший', вы не можете помешать им быть единицами одного и того же общества, на которых действует один и тот же дух времени, вылепленными по одному и тому же типу характера. Механический закон, что действие и противодействие равны, имеет свой моральный аналог. Поступок одного человека по отношению к другому в конечном итоге стремится произвести подобный эффект на обоих, будь поступок хорошим или плохим. Только поставьте их в отношения, и никакое деление на касты, никакие различия в богатстве не могут помешать людям ассимилироваться... Те же влияния, которые быстро адаптируют индивида к его обществу, обеспечивают, хотя и более медленным процессом, общую единообразие национального характера... И пока ассимилирующие влияния, производящие его, продолжают работать, глупо полагать, что какой-либо класс общества может быть морально отличным от остальных. В каком бы ранге вы ни видели коррупцию, будьте уверены, она в равной степени пронизывает все ранги — будьте уверены, это симптом плохого социального диатеза. Пока вирус разврата существует в одной части политического тела, никакая другая часть не может оставаться здоровой». — СОЦИАЛЬНАЯ СТАТИКА, гл. xx. 7.]

1121 (вернуться) [Около двадцати восьми лет назад автор написал и опубликовал следующий отрывок, не без практического знания предмета; и, несмотря на значительное улучшение доли фабричных рабочих, достигнутое главным образом благодаря благородным усилиям лорда Шефтсбери, описание все еще в значительной степени верно: — «Фабричная система, как бы она ни увеличила богатство страны, оказала самое пагубное влияние на домашнее состояние людей. Она вторглась в святилище дома и разрушила семейные и социальные связи. Она забрала жену у мужа, а детей у родителей. Особенно ее тенденция заключалась в том, чтобы понизить характер женщины. Выполнение домашних обязанностей — ее надлежащая должность — ведение домашнего хозяйства, воспитание семьи, экономия семейных средств, удовлетворение семейных нужд. Но фабрика забирает ее от всех этих обязанностей. Дома перестают быть домами. Дети растут необразованными и заброшенными. Более тонкие привязанности притупляются. Женщина больше не является нежной женой, спутницей и другом мужчины, но его соработником и сотоварищем по каторге. Она подвергается влияниям, которые слишком часто стирают ту скромность мысли и поведения, которая является одной из лучших гарантий добродетели. Не имея суждения или здравых принципов, чтобы направлять их, фабричные девушки рано приобретают чувство независимости. Готовые сбросить ограничения, наложенные на них родителями, они покидают свои дома и быстро приобщаются к порокам своих товарищей. Атмосфера, физическая, а также моральная, в которой они живут, стимулирует их животные аппетиты; влияние плохого примера становится заразительным среди них, и зло распространяется повсюду». — СОЮЗ, январь 1843 г.]

1122 (вернуться) [Французский сатирик, указывая на повторяющиеся ПЛЕБИСЦИТЫ и постоянное голосование последних лет, а также на растущее отсутствие веры во что-либо, кроме голосов, сказал в 1870 году, что мы, по-видимому, быстро приближаемся к периоду, когда единственной молитвой мужчины и женщины будет: «Дай нам днесь наш ежедневный голос!»]

1123 (вернуться) [«Из первобытного, необходимого и абсолютного превосходства, отношение матери к ребенку гораздо более полное, хотя и реже цитируемое как пример, чем отношение отца к сыну... Сэром Робертом Филмером предполагаемая необходимая, а также абсолютная власть отца над своими детьми была взята как основа и происхождение, а отсюда и оправдывающая причина власти монарха в каждом политическом государстве. С большей уместностью он мог бы заявить об абсолютном господстве женщины как о единственной законной форме правления». — ДЕОНТОЛОГИЯ, ii. 181.]

121 (вернуться) ['Письма сэра Чарльза Белла', стр. 10. [122: 'Автобиография Мэри Энн Шиммельпеннинк', стр. 179.]

123 (вернуться) [Дин Стэнли, 'Жизнь доктора Арнольда', i. 151 [изд. 1858 г.].]

124 (вернуться) [Лорд Кокберн, 'Мемориалы', стр. 25-6.]

125 (вернуться) [Из письма каноника Мозли, зачитанного на Мемориальном собрании, состоявшемся вскоре после смерти покойного лорда Герберта из Ли.]

126 (вернуться) [Айзек Уолтон, 'Жизнь Джорджа Герберта.']

127 (вернуться) [Стэнли, 'Жизнь и письма доктора Арнольда', i. 33.]

128 (вернуться) [Филипп де Коммин приводит любопытный пример подобострастного, хотя и вынужденного подражания Филиппу, герцогу Бургундскому, его придворными. Когда этот принц заболел и побрил голову, он приказал, чтобы все его дворяне, числом пятьсот, подобным же образом побрили свои головы; и один из них, Пьер де Хагенбах, чтобы доказать свою преданность, как только увидел небритого дворянина, немедленно приказал схватить его и унести к цирюльнику! — Филипп де Коммин [изд. Бон], стр. 243.]

129 (вернуться) ['Жизнь', i. 344.]

1210 (вернуться) [Введение к 'Основные речи и обращения Е.К.В. принца-консорта', стр. 33.]

1211 (вернуться) [Речь в Ливерпуле, 1812 г.]

131 (вернуться) [В третьей главе своей Естественной истории Плиний рассказывает, в каком высоком почете было сельское хозяйство в ранние дни Рима; как разделы земли измерялись количеством, которое могло быть вспахано парой волов за определенное время [ЮГЕР, за один день; АКТ, за один раз]; как величайшим вознаграждением генералу или доблестному гражданину был ЮГЕР; как самые ранние фамилии происходили от сельского хозяйства (Пилумнус, от PILUM, пестик для толчения зерна; Пизон, от PISO, молоть зерно; Фабий, от FABA, боб; Лентул, от LENS, чечевица; Цицерон, от CICER, нут; Бабульк, от BOS и т.д.); как высшим комплиментом было назвать человека хорошим земледельцем или хорошим хозяином (LOCUPLES, богатый, LOCI PLENUS, PECUNIA, от PECUS и т.д.); как тайный выпас скота ночью на незрелых посевах был тяжким преступлением, наказуемым повешением; как сельские племена занимали передовое место, в то время как городские племена были дискредитированы как праздная раса; и как «GLORIAM DENIQUE IPSAM, A FARRIS HONORE, 'ADOREAM' APPELLABANT»; ADOREA, или Слава, награда за доблесть, происходящая от Ador, или полбы, вида зерна.]

132 (возврат) [«Эссе о правительстве» в «Британской энциклопедии»]

133 (возврат) [Бертон, «Анатомия меланхолии», часть I, раздел 2, подраздел 6]

134 (возврат) [Там же. Конец заключительной главы]

135 (возврат) [Для индусов характерно считать полное бездействие самым совершенным состоянием и описывать Верховное Существо как «Неподвижное»]

136 (возврат) [Лессинг был настолько убежден в том, что застойное удовлетворение губительно для человека, что дошел до того, что сказал: «Если бы Всемогущее Существо, держа в одной руке Истину, а в другой — поиск Истины, сказало мне: «Выбирай», я бы ответил Ему: «О Всемогущий, оставь Себе Истину; но оставь мне поиск ее, ибо это лучше для меня»». С другой стороны, Боссюэ сказал: «Если бы я представлял себе природу чисто разумную, мне кажется, я бы вложил в нее только постижение и любовь к истине, и что одно это сделало бы ее счастливой»]

137 (возврат) [Покойный сэр Джон Паттисон, будучи на семидесятом году жизни, посетил ежегодный обед по случаю соревнований по пахоте в Фенитоне, Девон, где счел нужным опровергнуть все еще слишком распространенное мнение о том, что, поскольку человек не работает исключительно костями и мышцами, он не имеет права называться рабочим. «Вспоминая подобные встречи, — сказал он, — я помню, как мой друг Джон Пайл упрекал меня в том, что я не работал даром; но я сказал ему: «Мистер Пайл, вы не знаете, о чем говорите. Мы все — работники. Человек, который пашет поле и копает изгородь, — работник; но есть и другие работники на других жизненных постах. Что касается меня, я могу сказать, что был работником с самого детства»... Затем я сказал ему, что должность судьи отнюдь не синекура, ибо судья работает так же тяжело, как любой человек в стране. Ему приходится работать над очень сложными вопросами права, которые постоянно возникают перед ним, вызывая у него большое беспокойство; и иногда жизни его ближних оказываются в его руках и во многом зависят от того, как он представит факты присяжным. Это дело немалого беспокойства, уверяю вас. Пусть кто угодно думает что хочет, но нет человека, который прошел бы через это испытание в течение такого долгого времени, как я, и не осознавал бы важности и серьезности долга, возложенного на судью»]

138 (возврат) [Речь лорда Стэнли перед студентами Университета Глазго при вступлении в должность лорда-ректора, 1869 г.]

139 (возврат) [Пиша аббату в Нюрнберг, который прислал ему набор токарных инструментов, Лютер сказал: «Я добился значительных успехов в часовом деле, и я очень доволен этим, ибо этим пьяным саксонцам нужно постоянно напоминать, который сейчас час; не то чтобы их самих это сильно заботило, ибо пока их стаканы наполнены, они мало беспокоятся о том, идут ли правильно часы, часовщики или само время». — Мишле, «ЛЮТЕР» (изд. Bogue), стр. 200]

1310 (возврат) [«Жизнь Пертеса», II, 20]

1311 (возврат) [Локхарт, «Жизнь Скотта» (изд. 8vo), стр. 442]

1312 (возврат) [Саути высказывает мнение в «Докторе», что характер человека можно лучше узнать по письмам, которые другие люди пишут ему, чем по тому, что он пишет сам]

1313 (возврат) [«Диссертация о науке метода»]

1314 (возврат) [Следующий отрывок из недавней статьи в PALL MALL GAZETTE заслуживает всеобщего одобрения: «В наши дни не может быть сомнений в том, что прилежание к работе, поглощенность делами, общение с людьми и все то напряжение, которое налагает на нас бизнес, дают благородную тренировку интеллекту и блестящую возможность для дисциплины характера. Совершенно низкий взгляд на бизнес — считать его лишь средством к существованию. Дело человека — это его часть мировой работы, его доля в великой деятельности, которая делает общество возможным. Ему это может нравиться или не нравиться, но это работа, и как таковая она требует прилежания, самоотречения, дисциплины. Это его муштра, и он не может быть добросовестным в своем занятии, не вкладывая себя в него, сдерживая свои фантазии, обуздывая свои импульсы и удерживая себя в вечном круговороте мелких деталей — не подчиняясь, по сути, своей муштре. Но постоянный призыв к готовности, самоконтролю и бодрости, который предъявляет бизнес, постоянное обращение к интеллекту, нагрузка на волю, необходимость быстрого и ответственного суждения — все это составляет высокую культуру, хотя и не самую высокую. Это культура, которая укрепляет и бодрит, если не облагораживает, которая дает силу, если не лоск — FORTITER IN RE (твердость в деле), если не SUAVITER IN MODO (мягкость в обращении). Она делает людей сильными и готовыми к действию, людьми с огромными способностями к делам, хотя она не обязательно делает их утонченными людьми или джентльменами»]

1315 (возврат) [При первой публикации его «Депеш» один из его друзей сказал ему, прочитав записи о его индийских кампаниях: «Мне кажется, герцог, что вашим главным делом в Индии было добывать рис и волов». «Так оно и было, — ответил Веллингтон, — ибо если у меня были рис и волы, у меня были люди; а если у меня были люди, я знал, что смогу победить врага»]

1316 (возврат) [Мария Эджуорт, «Мемуары Р. Л. Эджуорта», II, 94]

1317 (возврат) [Друг лорда Палмерстона сообщил нам следующий анекдот. Когда его однажды спросили, когда, по его мнению, человек находится в расцвете сил, он немедленно ответил: «В семьдесят девять!» «Но, — добавил он с блеском в глазах, — поскольку я только что вступил в свой восьмидесятый год, возможно, я сам уже немного перешагнул этот рубеж»]

1318 (возврат) [«О церковном управлении», книга II]

1319 (возврат) [Совет Кольриджа своим молодым друзьям был примерно в том же духе. «За исключением одного необыкновенного человека, — говорит он, — я никогда не знал индивидуума, и уж тем более индивидуума гениального, здорового или счастливого без профессии: т.е. какой-то регулярной занятости, которая не зависит от воли момента и которая может выполняться настолько механически, что для ее добросовестного выполнения требуется лишь средний квантум здоровья, бодрости и интеллектуальных усилий. Трех часов досуга, не омраченных никакой посторонней тревогой и ожидаемых с восторгом как перемена и отдых, будет достаточно, чтобы реализовать в литературе больший продукт того, что является поистине гениальным, чем недели принуждения... Если требуются факты, чтобы доказать возможность сочетания весомых достижений в литературе с полной и независимой занятостью, то работы Цицерона и Ксенофонта среди древних — сэра Томаса Мора, Бэкона, Бакстера или (упоминая сразу более поздние и современные примеры) Дарвина и Роско — сразу решают этот вопрос». — BIOGRAPHIA LITERARIA, гл. XI]

1320 (возврат) [Мистер Рикардо опубликовал свою знаменитую «Теорию ренты» по настоятельной рекомендации Джеймса Милля (как и его сын, главный клерк в Ост-Индской компании), автора «Истории Британской Индии». Когда «Теория ренты» была написана, Рикардо был настолько недоволен ею, что хотел сжечь ее; но мистер Милль убедил его опубликовать ее, и книга имела большой успех]

1321 (возврат) [Покойный сэр Джон Лаббок, его отец, также был выдающимся математиком и астрономом]

1322 (возврат) [Фалес, однажды рассуждая против усилий и забот, которые люди берут на себя, чтобы разбогатеть, получил ответ от одного из присутствующих, что он похож на лису, которая порицала то, чего не могла получить. Тогда Фалес, ради шутки, решил показать им обратное; и, воспользовавшись этим случаем, чтобы собрать все свое остроумие и полностью направить его на службу прибыли, он начал торговлю, которая за один год принесла ему такие богатства, что самые опытные в этом деле едва ли могли бы собрать столько за всю свою жизнь. — Монтень, «ОПЫТЫ», книга I, гл. 24]

1323 (возврат) [«Рассудок, — говорит мистер Бэйли, — привыкший следовать регулярному и связному ряду идей, становится в некоторой степени неспособным к тем быстрым и гибким движениям, которые усваиваются в торговле мира и необходимы тем, кто играет в ней роль. Глубокое мышление и практические таланты требуют, по сути, настолько несхожих привычек ума, что, пока человек стремится к одному, он неизбежно рискует потерять другое». «Отсюда, — добавляет он, — мы так часто обнаруживаем, что люди, которые являются «гигантами в кабинете», оказываются лишь «детьми в мире»». — «Очерки о формировании и публикации мнений», стр. 251-3]

1324 (возврат) [Мистер Гладстон такой же энтузиаст литературы, каким был Каннинг. Рассказывают, что, когда он ждал в своем комитете в Ливерпуле результатов голосования в день выборов в Южном Ланкашире, он занимался переводом работы, которую тогда готовил к печати]

141 (возврат) [Джеймс Рассел Лоуэлл]

142 (возврат) [Тем не менее сам Бэкон писал: «Я скорее поверю во все веры в «Легенде», Талмуде и Коране, чем в то, что это мироздание лишено разума»]

143 (возврат) [Обри в своей «Естественной истории Уилтшира», упоминая Гарвея, говорит: «Он сам сказал мне, что после публикации этой книги его практика чрезвычайно упала»]

144 (возврат) [Первая жена сэра Томаса Мора, Джейн Кольт, была изначально молодой деревенской девушкой, которую он сам обучал грамоте и формировал по своему вкусу и манерам. Она умерла молодой, оставив сына и трех дочерей, из которых благородная Маргарет Ропер больше всего напоминала самого Мора. Его второй женой была Элис Миддлтон, вдова, лет на семь старше Мора, не красавица — ибо он характеризовал ее как «NEC BELLA, NEC PUELLA» (ни красива, ни молода), — но проницательная светская женщина, отнюдь не склонная жертвовать комфортом и хорошим угощением ради соображений, подобных тем, что так сильно влияли на ум ее мужа]

145 (возврат) [Перед тем как быть обезглавленным, Элиот сказал: «Смерть — это лишь маленькое слово; но «великое дело — умереть»». В своих «Тюремных размышлениях» перед казнью он писал: «Тот, кто не боится умереть, не боится ничего... Есть время жить и время умирать. Хорошая смерть гораздо лучше и предпочтительнее дурной жизни. Мудрый человек живет лишь до тех пор, пока его жизнь стоит больше, чем его смерть. Более долгая жизнь не всегда лучше»]

146 (возврат) [Мистер Дж. С. Милль в своей книге «О свободе» описывает «массы» как «коллективную посредственность». «Инициатива всех мудрых или благородных вещей, — говорит он, — исходит и должна исходить от индивидуумов — обычно сначала от какого-то одного индивидуума. Честь и слава среднего человека в том, что он способен следовать этой инициативе; что он может внутренне откликаться на мудрые и благородные вещи и быть ведомым к ним с открытыми глазами... В наш век один лишь пример нонконформизма, один лишь отказ преклонить колено перед обычаем, сам по себе является услугой. Именно потому, что тирания мнения такова, что делает эксцентричность упреком, желательно, чтобы сломить эту тиранию, чтобы люди были эксцентричными. Эксцентричность всегда процветала там, где процветала сила характера; и количество эксцентричности в обществе обычно было пропорционально количеству гениальности, умственной бодрости и морального мужества, которые оно содержало. То, что так мало людей сейчас осмеливаются быть эксцентричными, знаменует главную опасность времени». — Стр. 120-1]

147 (возврат) [Мистер Артур Хелпс в одной из своих вдумчивых книг, опубликованной в 1845 году, сделал несколько наблюдений по этому поводу, которые не менее применимы и сейчас. Он там сказал: «Тяжело видеть, как литература становится средством поощрения вражды между классами. И все же это, к несчастью, не редкость сейчас. Какой-то великий человек подытожил природу французских романов, назвав их Литературой Отчаяния; род писательства, который я осуждаю, можно назвать Литературой Зависти... Таким писателям нравится бросать свое влияние, как они могли бы сказать, на более слабую чашу весов. Но это не правильный способ смотреть на дело. Я думаю, если бы они увидели неблагородный характер своих действий, одно это остановило бы их. Им следует помнить, что литература может заискивать перед массами так же, как и перед аристократией; и в наши дни искушение направлено в сторону первых. Но что наиболее прискорбно в такого рода писательстве, так это вред, который оно может причинить самим рабочим людям. Если вы искренне заботитесь об их благополучии, вы будете не только заботиться о том, чтобы они были сыты и одеты, но вы будете беспокоиться о том, чтобы не поощрять в них необоснованные ожидания — не делать их неблагодарными или алчными. Прежде всего, вы будете стремиться сохранить в них некоторую уверенность в своих силах. Вы будете осторожны, чтобы не дать им думать, что их положение может быть полностью изменено без их собственных усилий. Вы бы не желали, чтобы это было так. Как только вы возвысите свой идеал того, что вы хотите видеть среди трудящегося населения, вы не легко допустите в своих писаниях что-либо, что может повредить их моральному или умственному характеру, даже если вы думали, что это может ускорить какую-то физическую выгоду для них. Вот как сделать ваш гений наиболее полезным для человечества. Поверьте, честные и смелые вещи требуют того, чтобы их говорили как низшим, так и высшим классам; и первым в наши времена гораздо менее вероятно, что такие вещи будут адресованы». — «Требования труда», стр. 253-4]

148 (возврат) [«Мемуары полковника Хатчинсона» (изд. Bohn), стр. 32]

149 (возврат) [На публичном собрании, состоявшемся в Вустере в 1867 году в знак признания заслуг сэра Дж. Пакингтона в качестве председателя сессионного суда в течение двадцати четырех лет, следующие замечания, сделанные сэром Джоном по этому случаю, столь же справедливы и ценны, сколь и скромны: «Я обязан всем тем успехом, которого я достиг в своей общественной жизни, сочетанию умеренных способностей с честностью намерений, твердостью цели и постоянством поведения. Если бы я предложил совет любому молодому человеку, стремящемуся стать полезным в общественной жизни, я бы подытожил результаты своего опыта в трех коротких правилах — правилах настолько простых, что любой человек может понять их, и настолько легких, что любой человек может действовать согласно им. Моим первым правилом было бы — предоставьте другим судить о том, к каким обязанностям вы способны и для какой должности вы подходите; но никогда не отказывайтесь от предоставления своих услуг в любом качестве, в котором, по мнению других, компетентных судить, вы можете принести пользу своим соседям или своей стране. Мое второе правило — когда вы соглашаетесь взять на себя общественные обязанности, сосредоточьте каждую энергию и способность, которыми вы обладаете, с решимостью выполнять эти обязанности в меру своих способностей. Наконец, я бы посоветовал вам, чтобы при принятии решения о линии, которую вы займете в общественных делах, вы руководствовались в своем решении тем, что после зрелого размышления вы считаете правильным, а не тем, что в данный момент может оказаться модным или популярным»]

1410 (возврат) [Следующая иллюстрация одного из его мелких актов доброты приведена в его биографии: «Однажды он совершал долгую прогулку по сельской местности недалеко от Фрешфорда, когда встретил маленькую девочку лет пяти, рыдающую над разбитой миской; она уронила и разбила ее, неся обратно с поля, куда носила в ней обед отцу, и сказала, что ее побьют по возвращении домой за то, что она разбила ее; когда, с внезапным проблеском надежды, она невинно посмотрела ему в лицо и сказала: «А вы можете починить ее, можете ведь?»

«Мой отец объяснил, что не может починить миску, но может облегчить беду, подарив шесть пенсов на покупку другой. Однако, открыв кошелек, он обнаружил, что в нем нет серебра, и ему пришлось загладить вину, пообещав встретить свою маленькую подругу на том же месте в тот же час на следующий день и принести с собой шесть пенсов, велев ей тем временем сказать матери, что она видела джентльмена, который принесет ей деньги за миску завтра. Ребенок, полностью доверяя ему, пошел своей дорогой утешенным. По возвращении домой он обнаружил приглашение на обед в Бате на следующий вечер, чтобы встретиться с кем-то, кого он особенно хотел видеть. Он некоторое время колебался, пытаясь рассчитать возможность встречи со своей маленькой подругой с разбитой миской и при этом успеть на обед в Бат; но, обнаружив, что это невозможно, он написал, что отклоняет приглашение под предлогом «предварительной договоренности», сказав нам: «Я не могу разочаровать ее, она так безоговорочно доверилась мне»»]

1411 (возврат) [Мисс Флоренс Найтингейл рассказала следующий случай, произошедший под Севастополем: «Я помню сержанта, который, будучи в дозоре, когда остальные члены дозора были убиты, а сам он был избит по голове, спотыкаясь, вернулся в лагерь и по пути подобрал раненого человека и принес его на плечах к линиям, где упал без чувств. Когда спустя много часов он пришел в себя, я полагаю, после трепанации, его первыми словами был вопрос о товарище: «Он жив?» «Товарищ, конечно; да, он жив — это генерал». В тот момент генерал, хотя и тяжело раненый, появился у постели. «О, генерал, это вы, кого я принес? Я так рад; я не знал, ваша честь. Но, ——, если бы я знал, что это вы, я бы спас вас точно так же». Это истинный дух солдата»

В том же письме мисс Найтингейл говорит: «Англию, из-за ее великих торговых и коммерческих успехов, называли продажной; Бог знает, это не так. Простое мужество, стойкое терпение, здравый смысл, сила страдать в молчании — какая нация показывает больше этого на войне, чем ее самый простой солдат? Я видела людей, умирающих от дизентерии, но презирающих сообщать о болезни, чтобы тем самым не возложить больше труда на своих товарищей, спускающихся в траншеи и делающих траншеи своим смертным одром. В истории нет ничего, что можно было бы с этим сравнить...»

«Что бы ни говорили люди, есть что-то более истинно христианское в человеке, который отдает свое время, свою силу, свою жизнь, если нужно, за что-то не свое — называет ли он это своей Королевой, своей страной или своим знаменем — чем во всем аскетизме, постах, унижениях и исповедях, которые когда-либо были: и этот дух отдачи своей жизни, не называя это жертвой, нигде не встречается так истинно, как в Англии»]

1412 (возврат) [Миссис Грот, «Жизнь Ари Шеффера», стр. 154-5]

1413 (возврат) [Страдания этой благородной женщины, вместе со страданиями ее несчастного мужа, были трогательно описаны в письме, впоследствии адресованном ею подруге, которое было опубликовано несколько лет назад в Харлеме под названием «Гертруда фон дер Варт; или Верность до смерти». Миссис Хеманс написала стихотворение большой патетики и красоты, увековечившее печальную историю в ее «Записях о женщинах»]

151 (возврат) [«Социальная статика», стр. 185]

152 (возврат) [«Во всех случаях, — говорит Иеремия Бентам, — когда сила воли может быть проявлена над мыслями, пусть эти мысли будут направлены к счастью. Ищите светлую, самую светлую сторону вещей и держите свое лицо постоянно повернутым к ней... Большая часть существования неизбежно проходит в бездействии. Днем (взять пример из тысячи постоянно повторяющихся), когда находишься в ожидании других и время теряется из-за того, что приходится ждать; ночью, когда сон не хочет закрывать веки, экономика счастья рекомендует занятие приятными мыслями. Прогуливаясь или отдыхая дома, ум не может быть праздным; его мысли могут быть полезными, бесполезными или пагубными для счастья. Направляйте их правильно; привычка к счастливым мыслям возникнет, как и любая другая привычка». — DEONTOLOGY, II, 105-6]

153 (возврат) [Следующий отрывок из письма М. Бойда, эсквайра, приведен графом Стэнхоупом в его «Разном»: «Был случай, рассказанный мне покойным мистером Кристмасом, который много лет занимал важную официальную должность в Банке Англии. Он был, я полагаю, в ранней молодости клерком в Казначействе или одном из правительственных учреждений и некоторое время действовал для мистера Питта как его доверенный клерк или временный личный секретарь. Кристмас был одним из самых любезных людей, которых я когда-либо знал; и, из-за занимаемого им положения, постоянно подвергался прерываниям, однако я никогда не видел, чтобы его темперамент был хоть сколько-нибудь нарушен. Однажды я застал его более занятым, чем обычно, имея массу счетов для подготовки для одного из судов — все то же спокойствие, и я не смог устоять перед возможностью спросить старого джентльмена о секрете. «Ну, мистер Бойд, вы узнаете его. Мистер Питт дал его мне: — НЕ ТЕРЯТЬ ТЕМПЕРАМЕНТА, ПО ВОЗМОЖНОСТИ, НИ В КАКОЕ ВРЕМЯ, И НИКОГДА В ЧАСЫ РАБОТЫ. Мои труды здесь (Банк Англии) начинаются в девять и заканчиваются в три; и, действуя по совету прославленного государственного деятеля, Я НИКОГДА НЕ ТЕРЯЮ ТЕМПЕРАМЕНТА В ЭТИ ЧАСЫ»»]

154 (возврат) [«Бумаги Страффорда», I, 87]

155 (возврат) [Джаред Спаркс, «Жизнь Вашингтона», стр. 7, 534]

156 (возврат) [Бриальмон, «Жизнь Веллингтона»]

157 (возврат) [Профессор Тиндаль, «Фарадей как первооткрыватель», стр. 156]

158 (возврат) [«Жизнь Пертеса», II, 216]

159 (возврат) [Леди Элизабет Кэрью]

1510 (возврат) [Фрэнсис Хорнер в одном из своих писем говорит: «Именно среди самых искренних и ревностных друзей свободы вы найдете самые совершенные образцы упрямства; людей диссидентского, провинциального склада добродетели — которые (согласно одной из любимых фраз Шарпа) БУДУТ забивать клин широким концом вперед — совершенно чуждых всякой умеренности в политических делах». — Фрэнсис Хорнер, «ЖИЗНЬ И ПЕРЕПИСКА» (1843, II, 133)]

1511 (возврат) [Профессор Тиндаль, «Фарадей как первооткрыватель», стр. 40-1]

1512 (возврат) [Тем не менее сам Берк, хотя и был способен дать Барри такой отличный совет, отнюдь не был безупречен в отношении собственного темперамента. Когда он лежал больной в Биконсфилде, Фокс, от которого он отделился из-за политических разногласий, возникших вследствие Французской революции, приехал навестить своего старого друга. Но Берк не хотел давать ему аудиенцию; он категорически отказался видеть его. По возвращении в город Фокс рассказал своему другу Коуку о результате своей поездки; и когда Коук сокрушался об упрямстве Берка, Фокс лишь добродушно ответил: «А! не бери в голову, Том; я всегда нахожу, что у каждого ирландца в голове кусок картофеля». Тем не менее Фокс, со своей обычной щедростью, когда услышал о приближающейся смерти Берка, написал очень доброе и сердечное письмо миссис Берк, выражающее его скорбь и сочувствие; и когда Берка не стало, Фокс первым предложил похоронить его с государственными почестями в Вестминстерском аббатстве — чему помешало лишь прямое желание самого Берка быть похороненным в Биконсфилде]

1513 (возврат) [Когда Карран, ирландский адвокат, посетил хижину Бернса в 1810 году, он обнаружил, что она превращена в трактир, а хозяин, который показывал ее, был пьян. «Там, — сказал он, указывая на угол с одной стороны очага, с самым НЕУМЕСТНЫМ смехом, — там то самое место, где родился Роберт Бернс». «Гений и судьба этого человека, — говорит Карран, — уже давили на мое сердце; но пьяный смех хозяина дал мне такой взгляд на скалу, о которую он разбился, что я не смог выдержать и разрыдался»]

1514 (возврат) [Капеллан тюрьмы Хорсемонгер-лейн в своем ежегодном отчете судьям Суррея так излагает результат своего тщательного изучения причин нечестности: «Из моего опыта хищнической преступности, основанного на тщательном изучении характера большого разнообразия заключенных, я заключаю, что привычная нечестность относится ни к невежеству, ни к пьянству, ни к бедности, ни к перенаселенности в городах, ни к искушению со стороны окружающего богатства — ни, по сути, к какой-либо одной из многих косвенных причин, к которым ее иногда относят — а главным образом К СКЛОННОСТИ ПРИОБРЕТАТЬ СОБСТВЕННОСТЬ С МЕНЬШЕЙ СТЕПЕНЬЮ ТРУДА, ЧЕМ ОБЫЧНОЕ ПРИЛЕЖАНИЕ». Курсив автора]

1515 (возврат) [С. К. Холл, «Воспоминания»]

1516 (возврат) [Мур, «Жизнь Байрона» (изд. 8vo), стр. 182]

1517 (возврат) [Капитан Бэзил Холл записывает следующий разговор со Скоттом: — «Мне приходит в голову, — заметил я, — что люди склонны поднимать слишком много шума из-за потери состояния, которое является одним из самых малых великих зол жизни и должно быть одним из самых терпимых». — «Вы называете это малым несчастьем — быть разоренным в денежных делах?» — спросил он. — «Это не так болезненно, во всяком случае, как потеря друзей». — «Я согласен с этим», — сказал он. — «Как потеря характера?» — «Снова верно». — «Как потеря здоровья?» — «Ай, тут вы меня поймали», — пробормотал он про себя тоном, настолько меланхоличным, что я пожалел, что заговорил. — «Что такое потеря состояния по сравнению с потерей душевного спокойствия?» — продолжал я. — «Короче говоря, — сказал он игриво, — вы докажете, что нет никакого вреда в том, что человек погружен по уши в долги, которые он не может погасить». — «Многое зависит, я думаю, от того, как они были нажиты и какие усилия предпринимаются, чтобы их погасить — по крайней мере, если пострадавший — здравомыслящий человек». — «Надеюсь, что так», — сказал он весело и твердо. — «ФРАГМЕНТЫ ПУТЕШЕСТВИЙ И СТРАНСТВИЙ», 3-я серия, стр. 308-9]

1518 (возврат) [«Эти битвы, — писал он в своем Дневнике, — были смертью многих людей, я думаю, они будут моей»]

1519 (возврат) [Дневник Скотта, 17 декабря 1827 г.]

161 (возврат) [Из строк Лавлейса к Люкасте (Люси Сашеверелл), «Уходя на войну»]

162 (возврат) [Среди других великих гениев Ариосто и Микеланджело посвятили ей свое служение и свою музу]

163 (возврат) [См. замечательную книгу преподобного Ф. У. Фаррара под названием «Искатели Бога» (Воскресная библиотека). Автор там говорит: «Эпиктет не был христианином. Он лишь однажды упомянул христиан в своих работах, и тогда это было под позорным титулом «галилеян», которые практиковали своего рода нечувствительность в болезненных обстоятельствах и безразличие к мирским интересам, что Эпиктет несправедливо приписывает «простой привычке». К несчастью, этим языческим философам не было дано в каком-либо истинном смысле узнать, что такое христианство. Они думали, что это попытка имитировать результаты философии, не пройдя через необходимую дисциплину. Они смотрели на него с подозрением, они относились к нему с несправедливостью. И все же в христианстве, и только в христианстве, они нашли бы идеал, который превзошел бы их самые высокие ожидания»]

164 (возврат) [Спаркс, «Жизнь Вашингтона», стр. 141-2]

165 (возврат) [Веллингтон, как и Вашингтон, должен был заплатить цену за свою приверженность делу, которое он считал правильным, потерей «популярности». Его закидывали камнями на улицах Лондона, и толпа разбивала окна в его доме, пока его жена лежала мертвой внутри. Сэр Вальтер Скотт также был освистан и закидан камнями в Хоике «народом» среди криков «Берк сэра Вальтера!»]

166 (возврат) [Робертсон, «Жизнь и письма», II, 157]

167 (возврат) [Мы выбираем следующие отрывки из этого замечательного отчета барона Стоффеля как имеющие более чем временный интерес: — Кто из живших здесь (Берлин) будет отрицать, что пруссаки энергичны, патриотичны и полны юношеской бодрости; что они не развращены чувственными удовольствиями, а мужественны, имеют серьезные убеждения, не считают ниже своего достоинства искренне почитать то, что благородно и возвышенно? Какой печальный контраст предлагает Франция во всем этом? Насмехаясь над всем, она утратила способность уважать что-либо. Добродетель, семейная жизнь, патриотизм, честь, религия представлены легкомысленному поколению как подходящие предметы для насмешек. Театры стали школами бесстыдства и непристойности. Капля за каплей яд вливается в самое ядро невежественного и изнеженного общества, у которого не осталось ни проницательности, ни энергии, чтобы исправить свои институты, ни — что было бы самым необходимым шагом — стать более информированным или более моральным. Одно за другим прекрасные качества нации вымирают. Где великодушие, верность, очарование нашего ОСТРОУМИЯ и наше прежнее возвышение души? Если так пойдет и дальше, придет время, когда эта благородная раса Франции будет известна только по своим недостаткам. И Франция не подозревает, что пока она тонет, более серьезные нации крадутся вперед, опережают ее на пути к прогрессу и готовят ей второстепенное положение в мире]

«Боюсь, что эти мнения не будут по вкусу во Франции. Как бы они ни были верны, они слишком сильно отличаются от того, что обычно говорят и утверждают дома. Я хотел бы, чтобы некоторые просвещенные и непредвзятые французы приехали в Пруссию и сделали эту страну своим предметом изучения. Они вскоре обнаружили бы, что живут среди сильной, серьезной и умной нации, совершенно лишенной, правда, благородных и тонких чувств, всех очаровательных прелестей, но наделенной каждой твердой добродетелью и одинаково отличающейся неутомимым трудолюбием, порядком и экономией, а также патриотизмом, сильным чувством долга и тем сознанием личного достоинства, которое в их случае так счастливо сочетается с уважением к власти и подчинением закону. Они увидели бы страну с твердыми, здоровыми и моральными институтами, чьи высшие классы достойны своего ранга и, обладая высочайшей степенью культуры, посвящают себя служению Государству, подавая пример патриотизма и зная, как сохранить влияние, законно принадлежащее им. Они нашли бы Государство с отличной администрацией, где все на своем месте и где самый восхитительный порядок царит в каждой отрасли социальной и политической системы. Пруссию вполне можно сравнить с массивным сооружением возвышенных пропорций и поразительной прочности, которое, хотя в нем нет ничего, что могло бы радовать глаз или говорить сердцу, не может не впечатлить нас своей грандиозной симметрией, одинаково заметной как в его широких фундаментах, так и в его сильной и укрывающей крыше»

«А что такое Франция? Что такое французское общество в эти последние дни? Суматоха беспорядочных элементов, все смешанные и перемешанные вместе; страна, в которой каждый претендует на право занимать высшие посты, но немногие помнят, что человек, чтобы быть занятым на ответственной должности, должен иметь уравновешенный ум, должен быть строго моральным, знать что-то о мире и обладать определенными интеллектуальными способностями; страна, в которой высшие должности часто занимают невежественные и необразованные люди, которые либо хвастаются каким-то особым талантом, либо чья единственная претензия — социальное положение и некоторая гибкость и обходительность. Какое пагубное и унизительное положение вещей! И как естественно, что, пока оно длится, Франция должна быть полна людей без положения, без призвания, которые не знают, что с собой делать, но тем не менее жаждут завидовать и клеветать на каждого, кто знает...»

«Французы не обладают в какой-либо очень заметной степени качествами, необходимыми для того, чтобы сделать всеобщую воинскую повинность приемлемой или извлечь из нее пользу. Тщеславные и эгоистичные, какими они являются, люди возражали бы против новшества, чью бодрящую силу они не в состоянии понять и которое не может быть осуществлено без добродетелей, которыми они не обладают — самоотречения, добросовестного признания долга и готовности жертвовать личными интересами ради более высоких требований страны. Поскольку характер индивидуумов улучшается только опытом, большинству наций требуется наказание, прежде чем они приступят к реорганизации своих политических институтов. Так Пруссии потребовалась Йена, чтобы сделать ее сильной и здоровой страной»]

168 (возврат) [Тем не менее даже в доброжелательной натуре Де Токвиля присутствовал всепроникающий элемент нетерпения. В том самом письме, в котором встречается вышеприведенный отрывок, он говорит: «Некоторые люди пытаются быть полезными людям, презирая их, а другие — потому что любят их. В услугах, оказываемых первыми, всегда есть что-то неполное, грубое и презрительное, что не внушает ни доверия, ни благодарности. Я хотел бы принадлежать ко второму классу, но часто не могу. Я люблю человечество в целом, но постоянно встречаю индивидуумов, чья низость вызывает у меня отвращение. Я ежедневно борюсь против всеобщего презрения к моим ближним». — МЕМУАРЫ И НАСЛЕДИЕ ДЕ ТОКВИЛЯ, том I, стр. 813. (Письмо к Кергорле, 13 ноября 1833 г.)]

169 (возврат) [Глиг, «Жизнь Веллингтона», стр. 314, 315]

1610 (возврат) [«Жизнь Арнольда», I, 94]

1611 (возврат) [См. «Мемуары Джорджа Уилсона, доктора медицины, члена Королевского общества Эдинбурга». Его сестрой (Эдинбург, 1860)]

1612 (возврат) [Такие случаи не редкость. Мы лично знали молодую леди, соотечественницу профессора Уилсона, страдавшую от рака груди, которая скрывала болезнь от родителей, чтобы это не причинило им страданий. Потребовалась операция; и когда хирурги пришли с целью ее проведения, она сама открыла дверь, встретила их с веселым лицом, проводила наверх в свою комнату и легла под нож; и ее родители ничего не знали об операции, пока все не закончилось. Но болезнь зашла слишком глубоко для выздоровления, и благородная самоотверженная девушка умерла, веселая и не жалующаяся до конца]

1613 (возврат) [«Однажды ночью, около одиннадцати часов, Китс вернулся домой в состоянии странного физического возбуждения — оно могло показаться тем, кто его не знал, состоянием яростного опьянения. Он сказал своему другу, что был снаружи дилижанса, сильно простудился, немного лихорадил, но добавил: «Я не чувствую этого сейчас». Его легко убедили лечь в постель, и когда он прыгнул в холодные простыни, прежде чем его голова коснулась подушки, он слегка кашлянул и сказал: «Это кровь из моего рта; принеси мне свечу; дай мне увидеть эту кровь». Он несколько мгновений пристально смотрел на алое пятно, а затем, глядя в лицо своего друга с выражением внезапного спокойствия, которое никогда не забыть, сказал: «Я знаю цвет этой крови — это артериальная кровь. Я не могу ошибиться в этом цвете; эта капля — мой смертный приговор. Я должен умереть!»». — Хоутон, «ЖИЗНЬ КИТСА», изд. 1867, стр. 289]

В случае с Джорджем Уилсоном кровотечение в первом случае было из желудка, хотя позже он страдал от легочного кровоизлияния, как Китс. Уилсон позже, говоря о «Жизнях» Лэма и Китса, которые только что появились, сказал, что читал их с большой грустью. «Есть, — сказал он, — что-то в благородной братской любви Чарльза, чтобы скрасить, освятить и облегчить эту грусть; но смертный одр Китса — это чернота полночи, не смягченная ни одним лучом света!»]

1614 (возврат) [О врачах, которые лечили его во время первого приступа, приняв кровоизлияние из желудка за кровоизлияние из легких, он писал: «Было бы слабым утешением иметь в качестве эпитафии: —

«Здесь лежит Джордж Уилсон, Застигнутый Немезидой; Он умер не от кровохарканья, А от кровавой рвоты»]

1615 (возврат) [«Мемуары», стр. 427]

171 (возврат) [Джереми Тейлор, «Святая жизнь»]

172 (возврат) [Мишле, «Жизнь Лютера», стр. 411-12]

173 (возврат) [Сэр Джон Кей, «Жизни индийских офицеров»]

174 (возврат) [«Деонтология», стр. 130-1, 144]

175 (возврат) [«Письма и эссе», стр. 67]

176 (возврат) [«Красоты святого Франциска Сальского»]

177 (возврат) [Там же]

178 (возврат) [«Жизнь Пертеса», II, 449]

179 (возврат) [Мур, «Жизнь Байрона» (изд. 8vo), стр. 483]

181 (возврат) [Локк считал более важным, чтобы воспитатель молодежи был хорошо воспитан и уравновешен, чем чтобы он был либо глубоким классиком, либо человеком науки. Пиша лорду Питерборо об образовании его сына, Локк сказал: «Ваша светлость хотела бы, чтобы наставник вашего сына был глубоким ученым, а я думаю, не имеет большого значения, будет ли он ученым или нет: если он только хорошо понимает латынь и имеет общее представление о науках, я думаю, этого достаточно. Но я хотел бы, чтобы он был ХОРОШО ВОСПИТАН и УРАВНОВЕШЕН»]

182 (возврат) [Миссис Хатчинсон, «Мемуары о жизни подполковника Хатчинсона», стр. 32]

183 (возврат) [«Письма и эссе», стр. 59]

184 (возврат) [«Письма путешественника»]

185 (возврат) [Сэр Генри Тейлор, «Государственный деятель», стр. 59]

186 (возврат) [Введение к «Основные речи и обращения Его Королевского Высочества принца-консорта», 1862]

187 (возврат) [

«Когда в немилости у фортуны и людских глаз, Я один между своим отверженным состоянием, И тревожил глухое небо своими тщетными криками, И смотрю на себя и проклинаю свою судьбу; ЖЕЛАЯ БЫТЬ ПОХОЖИМ НА ТОГО, КТО БОГАЧЕ НАДЕЖДОЙ, С чертами, как у него, с друзьями, как у него, Желая искусства этого человека, и размаха того человека, С тем, чем я больше всего наслаждаюсь, доволен меньше всего; И все же в этих мыслях, ПРЕЗИРАЯ ПОЧТИ САМОГО СЕБЯ, Случайно я думаю о тебе» и т.д. — СОНЕТ XXIX. «Так и я, СДЕЛАВШИЙСЯ ХРОМЫМ из-за самого дорогого злорадства печали» и т.д. — СОНЕТ XXXVI]

188 (возврат) [«И сила, что хромотой скована», и т. д. — СОНЕТ LXVI.

«Скажи о МОЕЙ ХРОМОТЕ, и я тут же прихрамывать стану». — СОНЕТ LXXXIX.]

189 (возврат) [

«Увы! Это правда, я бродил здесь и там, И СДЕЛАЛ СЕБЯ ШУТОМ НА ПОКАЗ, Терзал свои мысли, продавал дешево то, что всего дороже, Делал старые проступки из новых привязанностей», и т. д. — СОНЕТ CX. «О, ради меня ты с судьбой поспорь! Виновная богиня моих пагубных дел, Что не позаботилась лучше о моей жизни, ЧЕМ ОБЩЕСТВЕННЫЕ СРЕДСТВА, КОТОРЫЕ ПОРОЖДАЮТ ОБЩЕСТВЕННЫЕ НРАВЫ; Отсюда и происходит, что мое имя получает клеймо, И почти отсюда моя природа подчиняется Тому, в чем она работает, подобно руке красильщика», и т. д. — СОНЕТ CXI.]

1810 (возврат) [

«В наших двух любовях есть лишь одно уважение, Хотя в наших любовях есть разделительная злоба, Которая, хоть и не меняет единственного эффекта любви; Все же крадет сладкие часы у наслаждения любовью, Я не могу вечно признавать тебя, Чтобы МОЯ ОПЛАКИВАЕМАЯ ВИНА НЕ ПРИЧИНИЛА ТЕБЕ СТЫДА». — СОНЕТ XXXVI.]

1811 (возврат) [Рассказывают о Гаррике, что когда его вызвали в суд по делу Баретти и потребовали дать показания — хотя он тридцать лет привык держаться с величайшим самообладанием в присутствии тысяч людей, — он стал настолько растерянным и смущенным, что судья фактически удалил его из свидетельской ложи как человека, от которого невозможно получить никаких показаний.]

1812 (возврат) [Миссис Мэтьюз, «Жизнь и переписка Чарльза Мэтьюза», [18Изд. 1860: стр. 232.]]

1813 (возврат) [«Общая тетрадь» архиепископа Уэйтли.]

1814 (возврат) [Говорят, что Эмерсон имел в виду Натаниэля Готорна, когда писал следующий отрывок в своем труде «Общество и одиночество»: — «Самый приятный комплимент, который вы могли бы ему сделать, — это дать понять, что вы не заметили его в доме или на улице, где встретили. В то время как он страдал от того, что его видели там, где он находился, он утешал себя восхитительной мыслью о невообразимом количестве мест, где его не было. Все, чего он хотел от своего портного, — это обеспечить тот трезвый средний цвет и покрой, который никогда не задержит взгляд ни на мгновение... У него было раскаяние, доходящее до отчаяния, из-за своих социальных НЕУКЛЮЖЕСТВ, и он проходил мили и мили, чтобы избавиться от подергиваний лица, а также вздрагиваний и пожиманий плечами. «Бог может простить грехи, — говорил он, — но неловкость не имеет прощения ни на небесах, ни на земле».»]

1815 (возврат) [В серии умных статей в REVUE DES DEUX MONDES под названием «Шесть тысяч лье на всех парах», описывающих его путешествия по Северной Америке, Морис Санд остро подметил сравнительно антисоциальные наклонности американца по сравнению с французом. Один, говорит он, вдохновлен духом индивидуальности, другой — духом общества. В Америке он видит, как индивид поглощает общество; так же как во Франции он видит, как общество поглощает индивида. «Этот англосаксонский народ, — говорит он, — который нашел перед собой землю, инструмент труда, если не неисчерпаемый, то во всяком случае неисчерпанный, принялся эксплуатировать его под влиянием эгоизма; а мы, французы, ничего не смогли с этим поделать, потому что МЫ НЕ МОЖЕМ НИЧЕГО В ОДИНОЧЕСТВЕ... Американец переносит одиночество со стоицизмом, достойным восхищения, но пугающим; он не любит его, он думает только о том, чтобы уничтожить его... Француз совсем другой. Он любит своего родственника, своего друга, своего товарища и даже своего соседа по омнибусу или театру, если его лицо ему симпатично. Почему? Потому что он смотрит на него и ищет его душу, потому что он живет в своем ближнем так же, как и в самом себе. Когда он долго один, он чахнет, а когда он всегда один, он умирает.»]

Все это совершенно верно, и это объясняет, почему сравнительно необщительные немцы, англичане и американцы распространяются по всему земному шару, в то время как крайне общительные французы, неспособные наслаждаться жизнью без общества друг друга, предпочитают оставаться дома, и Франция не может расшириться за пределы Франции.

1816 (возврат) [Ирландцы во многих отношениях обладают теми же сильными социальными инстинктами, что и французы. В Соединенных Штатах они естественным образом группируются в городах, где у них есть свои «ирландские кварталы», как и в Англии. Там они еще большие ирландцы, чем у себя на родине, и не могут забыть, что они ирландцы, так же как французы не могут забыть, что они французы. «Я сознательно утверждаю, — говорит г-н Магуайр в своей недавней работе «Ирландцы в Америке», — что у языка нет сил адекватно описать, а тем более преувеличить, зло, вытекающее из несчастной склонности ирландцев собираться в больших городах Америки». Именно этот крайний социализм ирландцев удерживает их в сравнительно бедственном положении во всех штатах Союза.]

1817 (возврат) [«Государственный деятель», стр. 35.]

1818 (возврат) [Натаниэль Готорн в своих «Первых впечатлениях о Франции и Италии» говорит, что его мнение о нечистоплотности современных римлян настолько неблагоприятно, что он едва знает, как его выразить: «Но факт в том, что через Форум и везде вне самых обычных тропинок и дорог вы должны внимательно смотреть под ноги... Возможно, в умах людей этих стран есть что-то, что позволяет им отделять мелкое уродство от великого величия и красоты. Они плюют на великолепную мостовую собора Святого Петра и везде, где им заблагорассудится; они помещают жалкие на вид деревянные исповедальни под его величественными сводами и украшают их дешевыми маленькими цветными гравюрами Распятия; они вешают оловянные сердца и другую мишуру и безделушки у великолепных святынь святых, в часовнях, инкрустированных драгоценными камнями или мрамором, почти столь же ценным; они ставят картонные статуи святых под куполом Пантеона; — короче говоря, они позволяют возвышенному и смешному находиться в непосредственной близости и нисколько не беспокоятся из-за этого соседства.»]

1819 (возврат) [«Обращение Эдвина Чедвика к секции экономической науки и статистики», Британская ассоциация [18Собрание, 1862].]

191 (возврат) [Кей, «Жизни индийских офицеров».]

192 (возврат) [Эмерсон в своем труде «Общество и одиночество» говорит: «Среди современников не так легко отличить известность от славы. Будьте уверены, поэтому, не читайте пустых книг. Избегайте порождений прессы или сплетен часа... Три практических правила, которые я могу предложить, таковы: — 1. Никогда не читайте книгу, которой нет года; 2. Никогда не читайте ничего, кроме прославленных книг; 3. Никогда не читайте ничего, кроме того, что вам нравится». Максим лорда Литтона гласит: «В науке читайте предпочтительно новейшие книги; в литературе — старейшие».]

193 (возврат) [Друг сэра Вальтера Скотта, который имел ту же привычку и гордился своими способностями к беседе, однажды попытался «разговорить» попутчика, сидевшего рядом с ним на крыше дилижанса, но с переменным успехом. Наконец, собеседник перешел к увещеваниям. «Я говорил с вами, мой друг, — сказал он, — на все обычные темы — литературу, сельское хозяйство, торговлю, азартные игры, законы об охоте, скачки, судебные процессы, политику, мошенничество, богохульство и философию: есть ли хоть одна тема, на которую вы окажете мне любезность поговорить?» Бедняга скривил лицо в ухмылке: «Сэр, — сказал он, — можете ли вы сказать что-нибудь умное о ПОДОШВЕННОЙ КОЖЕ?» Как и следовало ожидать, собеседник был полностью сбит с толку.]

194 (возврат) [Кольридж в своей «Светской проповеди» указывает как на исторический факт, сколь большая часть наших нынешних знаний и цивилизации обязана, прямо или косвенно, Библии; что Библия была главным рычагом, с помощью которого нравственный и интеллектуальный характер Европы был поднят до нынешней сравнительной высоты; и он указывает на заметное и выдающееся отличие этой книги от произведений, которые принято цитировать в качестве руководств и авторитетов в морали, политике и истории. «В Библии, — говорит он, — каждый агент появляется и действует как самозамещающийся индивид: каждый имеет свою собственную жизнь, и все же все они в жизни. Элементы необходимости и свободы воли примиряются в высшей силе вездесущего Провидения, которое предопределяет целое в моральной свободе составных частей. Об этом Библия никогда не позволяет нам забыть. Корень никогда не отделяется от земли, это Бог везде; и все творения соответствуют Его указам — праведные через исполнение закона, непокорные через страдание наказания».]

195 (возврат) [Эссе Монтеня [19Книга I. гл. xxv.] — «Об образовании детей».]

196 (возврат) [«Насколько это правда, — говорит Вольтер, — что люди, которые превосходят других своими талантами, ПОЧТИ ВСЕГДА СБЛИЖАЮТСЯ С НИМИ ИЗ-ЗА СВОИХ СЛАБОСТЕЙ; ибо почему таланты должны ставить нас ниже человечности». — ЖИЗНЬ МОЛЬЕРА.]

197 (возврат) [«Жизнь», изд. в 8-ю долю листа, стр. 102.]

198 (возврат) [«Автобиография сэра Эгертона Бриджеса, баронета», том I, стр. 91.]

199 (возврат) [Этого не хватало Плутарху, Саути [19«Жизнь Нельсона»] и Форстеру [19«Жизнь Голдсмита»]; однако следует признать, что личное знание придает главный шарм «Агриколе» Тацита, «Жизни Мора» Ропера, «Жизням Сэвиджа и Поупа» Джонсона, «Джонсону» Босуэлла, «Скотту» Локхарта, «Стерлингу» Карлейля и «Байрону» Мура.]

1910 (возврат) [«Диалог новичков о презрении к миру».]

1911 (возврат) [Жизнь сэра Чарльза Белла, одного из наших величайших физиологов, осталась ждать своего описания Амеде Пишо, французом; и хотя письма сэра Чарльза Белла к брату с тех пор были опубликованы, его Жизнь все еще ждет своего написания. Можно также добавить, что лучшая Жизнь Гёте была написана англичанином, а лучшая Жизнь Фридриха Великого — шотландцем.]

1912 (возврат) [Немаловажно, что благочестивый Шлейермахер был солидарен с Гёте в оценке заслуг Спинозы, хотя тот был человеком, отлученным евреями, к которым принадлежал, и осужденным христианами как человек, немногим лучший, чем атеист. «Великий Дух мира, — говорит Шлейермахер в своей РЕЧИ О РЕЛИГИИ, — проник в святого, но отверженного Спинозу; Бесконечное было его началом и его концом; вселенная — его единственной и вечной любовью. Он был полон религии и религиозного чувства: и поэтому он стоит один, недосягаемый, мастер в своем искусстве, но возвышенный над профанным миром, без последователей и даже без гражданства».]

Кузен также говорит о Спинозе: — «Автор, на которого этот мнимый атеист больше всего похож, — это неизвестный автор «Подражания Иисусу Христу»».

1913 (возврат) [Предисловие к «Жизни Уэсли» Саути [191864].]

1914 (возврат) [Наполеон также внимательно читал Мильтона, и сэр Колин Кэмпбелл, который жил с Наполеоном на Эльбе, рассказывал, что, говоря о битве при Аустерлице, он сказал, что особое расположение его артиллерии, которое по своим результатам имело решающее значение в победе в битве, было подсказано его уму воспоминанием о четырех строках из Мильтона. Эти строки встречаются в шестой книге и описывают хитрость Сатаны во время войны с Небесами.

«В полом кубе Обучая свою дьявольскую технику, окруженную Со всех сторон ТЕНЕВЫМИ ЭСКАДРОНАМИ ГЛУБОКО, ЧТОБЫ СКРЫТЬ ОБМАН».

«Несомненный факт, — говорит г-н Эдвардс в своей книге «О библиотеках», — что эти строки имеют определенную уместность по отношению к важному маневру при Аустерлице, придает истории независимый интерес; но крайне воображаемо приписывать победу этому маневру. А что касается других прелюдий к этой истории, то досадно, что Наполеон узнал много нового о войне задолго до того, как узнал что-либо о Мильтоне».]

1915 (возврат) [«Биографическая литература», гл. i.]

1916 (возврат) [«Мемуары Бентама» сэра Джона Боуринга, стр. 10.]

1917 (возврат) [Несмотря на недавнюю критику классических исследований как бесполезной траты времени, нет сомнений, что они придают высшую законченность интеллектуальной культуре. Древняя классика содержит самые совершенные образцы литературного искусства; и величайшие писатели были их самыми прилежными учениками. Классическая культура была инструментом, с помощью которого Эразм и реформаторы очистили Европу. Она отличала великих патриотов семнадцатого века; и с тех пор она характеризует наших величайших государственных деятелей. «Не знаю, как это происходит, — говорит один английский писатель, — но их общение с древними кажется мне производящим у тех, кто постоянно практикует его, стабилизирующий и успокаивающий эффект на их суждения, не только о литературных произведениях, но и о людях и событиях в целом. Они подобны людям, которые имели весомый и впечатляющий опыт; они более, чем другие, находятся под властью фактов и более независимы от языка, принятого среди тех, с кем они живут».]

1918 (возврат) [«Застольные беседы» Хэзлитта: «О мысли и действии».]

201 (возврат) [Мунго Парк заявил, что этот случай произвел на него большее впечатление, чем любой другой, случившийся с ним во время его путешествий. Когда он лег спать на циновку, расстеленную для него на полу хижины, его благодетельница позвала женскую часть семьи возобновить работу по прядению хлопка, которой они продолжали заниматься до глубокой ночи. «Они облегчали свой труд песнями, — говорит путешественник, — одна из которых была сочинена экспромтом, ибо я сам был ее предметом; ее пела одна из молодых женщин, остальные подпевали в хоре. Мелодия была сладкой и жалобной, а слова в буквальном переводе были такими: «Ветры ревели, и дожди лили. Бедный белый человек, слабый и усталый, пришел и сел под нашим деревом. У него нет матери, чтобы принести ему молока, нет жены, чтобы смолоть его зерно». Хор — «Давайте пожалеем белого человека, у него нет матери!» Как бы ни казался этот рассказ пустяковым, для человека в моем положении это обстоятельство было в высшей степени трогательным. Я был настолько подавлен такой неожиданной добротой, что сон бежал от моих глаз».]

202 (возврат) [«Трансформация, или Монте-Бени».]

203 (возврат) [«Современные портреты», iii. 519.]

204 (возврат) [Г-н Артур Хелпс в одном из своих эссе мудро сказал: «Вы наблюдаете, как человек изо дня в день становится богаче, или продвигается по службе, или увеличивает свою профессиональную репутацию, и вы считаете его успешным человеком в жизни. Но если его дом — плохо устроенный, где никакие узы привязанности не распространяются на всю семью — чьи бывшие слуги [20а у него их было больше, чем он может припомнить] оглядываются на свое пребывание у него как на неблагословленное добрыми словами или делами — я утверждаю, что этот человек не был успешным. Какая бы удача ни сопутствовала ему в мире, следует помнить, что он всегда оставлял одну важную крепость невзятой позади себя. Жизнь того человека, чья доброжелательность не нашла центрального дома, конечно, не читается хорошо. Она могла излучать лучи в разных направлениях, но должен был быть теплый фокус любви — то домашнее гнездо, которое формируется вокруг сердца доброго человека». — «ПРЕТЕНЗИИ ТРУДА».]

205 (возврат) [«Красное сердце посылает все свои инстинкты в белый мозг, чтобы быть проанализированными, охлажденными, обесцвеченными и таким образом стать чистым разумом — что как раз именно то, чего мы НЕ хотим от женщин как женщин. Поток должен течь в другую сторону. Хорошая, спокойная, холодная мысль, которая у женщин формируется так быстро, что они едва осознают ее как мысль, всегда должна доходить до губ ЧЕРЕЗ сердце. Так происходит у тех женщин, которых все любят и которыми восхищаются... Мозговые женщины никогда не интересуют нас так, как сердечные женщины; белые розы нравятся меньше, чем красные». — «ПРОФЕССОР ЗА ЗАВТРАКОМ», Оливер Уэнделл Холмс.]

206 (возврат) [«Война и общая культура», 1871.]

207 (возврат) [«Поверьте, мужчины больше ценят образованные умы, чем женские таланты, которые они редко способны оценить. Это распространенная ошибка, но это ошибка, что литература делает женщин непригодными для повседневных дел жизни. Это не так с мужчинами. Вы видите, что люди с самыми образованными умами постоянно посвящают свое время и внимание самым обыденным объектам. Литература дает женщинам реальный и надлежащий вес в обществе, но тогда они должны использовать его с осмотрительностью». — ПРЕПОДОБНЫЙ СИДНИ СМИТ.]

208 (возврат) [«Государственный деятель», стр. 73-75.]

209 (возврат) [Фуллер, церковный историк, со своим обычным простодушным здравым смыслом, говоря о выборе жены, кратко сказал: «Бери дочь хорошей матери».]

2010 (возврат) [Она была англичанкой — мисс Мотли. Можно упомянуть, что среди других выдающихся французов, женившихся на англичанках, были Сисмонди, Альфред де Виньи и Ламартин.]

2011 (возврат) [«Чем больше я вращаюсь в этом мире, тем больше прихожу к мысли, что только домашнее счастье что-то значит». — СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕПИСКА.]

2012 (возврат) [«Мемуары и остатки» де Токвиля, том I, стр. 408.]

2013 (возврат) [«Мемуары и остатки» де Токвиля, том II, стр. 48.]

2014 (возврат) [Полковник Хатчинсон был бескомпромиссным республиканцем, совершенно храбрым, благородным и благочестивым. При Реставрации он был уволен из парламента и со всех государственных должностей навсегда. Он удалился в свое поместье в Оуторпе, недалеко от Ноттингема, но вскоре после этого был арестован и заключен в Тауэр. Оттуда его перевели в замок Сандаун, недалеко от Дила, где он пролежал одиннадцать месяцев и умер 11 сентября 1664 года. Жена просила разрешения разделить его тюремное заключение, но ей было отказано. Когда он почувствовал, что умирает, зная, какую глубокую скорбь его смерть причинит жене, он оставил это послание, которое было передано ей: «Пусть она, как она выше других женщин, проявит себя в этом случае доброй христианкой и выше уровня обычных женщин». Отсюда и намек жены на «приказ» мужа в приведенном выше отрывке.]

2015 (возврат) [Миссис Люси Хатчинсон своим детям об их отце: «Мемуары из жизни полковника Хатчинсона» [20изд. Бона], стр. 29-30.]

2016 (возврат) [После Декларации независимости Америки первый Джон Адамс, впоследствии президент Соединенных Штатов, купил экземпляр «Жизни и писем леди Рассел» и подарил его своей жене «с выраженным намерением и желанием» [20как он сам заявил], «чтобы она рассматривала его как зеркало, в котором можно созерцать себя; ибо в то время я считал крайне вероятным, учитывая дерзкую и опасную карьеру, которую я решил вести, что однажды она окажется в положении леди Рассел, ее муж без головы». Говоря о своей жене в связи с этим фактом, г-н Адамс добавил: «Подобно леди Рассел, она никогда ни словом, ни взглядом не отговаривала меня от того, чтобы идти на все риски ради спасения свобод моей страны. Она была готова разделить со мной, и чтобы ее дети разделили с нами обоими, все опасные последствия, на которые мы должны были пойти».]

2017 (возврат) [«Мемуары из жизни сэра Сэмюэля Ромили», том I, стр. 41.]

2018 (возврат) [Удивительное обстоятельство: в приходской церкви Сент-Брайд на Флит-стрит на стене есть табличка с надписью в память об Исааке Ромили, члене Королевского общества, который умер в 1759 году от разбитого сердца через семь дней после кончины любимой жены. — «КНИГА ДНЕЙ» ЧЕМБЕРСА, том II, стр. 539.]

2019 (возврат) [Г-н Фрэнк Бакленд говорит: «В течение долгого периода, когда доктор Бакленд был занят написанием книги, которую я сейчас имею честь редактировать, моя мать сидела ночь за ночью, неделями и месяцами подряд, записывая под диктовку моего отца; и это часто до тех пор, пока солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ставни ранним утром, не предупреждали мужа прекратить размышления, а жену — дать отдых своей усталой руке. Она не только оказала существенную помощь своим пером, но и ее природный талант в использовании карандаша позволил ей сделать точные иллюстрации и законченные рисунки, многие из которых увековечены в работах доктора Бакленда. Она также была особенно искусна и аккуратна в починке сломанных окаменелостей; и в Оксфордском музее есть много образцов, демонстрирующих сейчас свои естественные формы и красоту, которые были восстановлены ее упорством из массы сломанных и почти измельченных фрагментов».]

2020 (возврат) [«Мемуары сэра Уильяма Гамильтона» Вейча.]

2021 (возврат) [Следующий отрывок из биографии г-на Вейча даст представление о необычайных трудах леди Гамильтон, чьей неизменной преданности служению своему мужу мир интеллекта так многим обязан: «Количество страниц, написанных ее рукой, — говорит г-н Вейч, — заполненных глубоким метафизическим материалом, оригинальным и цитируемым, изобилующим пропорциональными и силлогистическими формулами, — которые до сих пор сохранились, просто поразительно. Все, что отправлялось в печать, и все курсы лекций были написаны ею либо под диктовку, либо с копии. Эту работу она делала в истинном духе любви и преданности. У нее, кроме того, была способность поддерживать мужа в том, что он должен был делать. Она мудро боролась с своего рода энергичной ленью, которая характеризовала его и которая, хотя он всегда трудился, делала его склонным откладывать задачу, стоящую перед ним, — иногда отвлекаясь на темы исследования, предложенные в ходе изучения рассматриваемого вопроса, иногда обескураженный трудностью приведения в порядок огромной массы материалов, которые он накопил в связи с этим. Тогда ее решимость и жизнерадостный нрав поддерживали и освежали его, и никогда больше, чем когда в течение последних двенадцати лет его жизни его телесные силы были сломлены, а дух, хотя и вялый, не прекращал умственного труда. Истина заключается в том, что женитьба сэра Уильяма, его сравнительно ограниченные обстоятельства и характер его жены дали натуре, которая довольствовалась бы тем, чтобы тратить свои могучие силы на работу, не приносящую награды, кроме самого процесса, и которая, возможно, никогда не стала бы публично известной или доступной, практическую силу и импульс, которые позволили ему совершить то, что он действительно совершил в литературе и философии. Именно это влияние, без сомнения, спасло его от полного поглощения его миром редких, благородных и возвышенных, но все более недостижимых идей. Если бы не оно, безмятежное море абстрактной мысли могло бы держать его в штиле всю жизнь; и в отсутствие какого-либо выражения определенных знаний о его выводах мир мог бы остаться в невежественном и таинственном удивлении по поводу нерентабельного ученого».]

211 (возврат) [«Калькуттское обозрение», статья о «Романтике и реальности индийской жизни».]

212 (возврат) [Джозефу Ланкастеру было всего двадцать лет, когда [21в 1798 г.: он открыл свою первую школу в свободной комнате в доме своего отца, которая вскоре была заполнена обездоленными детьми из окрестностей. Вскоре комната оказалась слишком мала для количества желающих поступить, и одно место за другим нанималось, пока, наконец, Ланкастер не построил специальное здание, способное вместить тысячу учеников; снаружи которого было размещено следующее объявление: — «Все, кто хочет, могут присылать сюда своих детей и дать им образование бесплатно; а те, кто не желает получать образование даром, могут платить за него, если хотят». Таким образом, Джозеф Ланкастер был предшественником нашей нынешней системы народного образования.]

213 (возврат) [Великий музыкант однажды сказал о многообещающей, но бесстрастной певице: — «Она поет хорошо, но ей чего-то не хватает, и в этом «чем-то» — все. Если бы я был холост, я бы ухаживал за ней; я бы женился на ней; я бы плохо обращался с ней; я бы разбил ей сердце; и через шесть месяцев она стала бы величайшей певицей в Европе!» — «ЖУРНАЛ БЛЭКВУДА».]

214 (возврат) [«Эссе» Прескотта, ст. Сервантес.]

215 (возврат) [Кавалер по имени Руй де Камера, попросивший Камоэнса предоставить поэтическую версию семи покаянных псалмов, поэт, подняв голову со своего жалкого тюфяка и указывая на своего верного раба, воскликнул: «Увы! Когда я был поэтом, я был молод, счастлив и благословлен любовью дам; но теперь я несчастный, покинутый бедняк! Смотри — там стоит мой бедный Антонио, тщетно умоляющий ЧЕТЫРЕ ПЕНСА, чтобы купить немного угля. У меня нет их, чтобы дать ему!» Кавалер, как причудливо рассказывает Соуза в своей «Жизни Камоэнса», закрыл свое сердце и свой кошелек и покинул комнату. Таковы были гранды Португалии! — ЗАМЕЧАНИЯ ЛОРДА СТРЭНГФОРДА О ЖИЗНИ И СОЧИНЕНИЯХ КАМОЭНСА, 1824.]

216 (возврат) [См. главу v. стр. 125.]

217 (возврат) [Квакер однажды зашел к Баньяну с «посланием от Господа», сказав, что он был в половине тюрем Англии и рад, наконец, найти его. На что Баньян ответил: «Если бы Господь послал тебя, тебе не нужно было бы тратить столько труда, чтобы найти меня, ибо Он знал, что я сижу в Бедфордской тюрьме последние семь лет».]

218 (возврат) [Принн, помимо стояния у позорного столба и отрезания ушей, по очереди был заключен в Тауэр, Мон-Оргёй [21Джерси], замок Данстер, замок Тонтон и замок Пенденнис. Впоследствии он ревностно выступал за Реставрацию и был назначен хранителем записей Карлом II. Было подсчитано, что Принн написал, составил и напечатал около восьми страниц формата кварто за каждый рабочий день своей жизни, с момента достижения совершеннолетия до дня своей смерти. Хотя его книги по большей части были присвоены мастерами сундуков, сейчас они стоят баснословных денег, главным образом из-за своей редкости.]

219 (возврат) [Он также спроектировал свой «Обзор» в тюрьме — первое периодическое издание такого рода, которое указало путь множеству «Болтунов», «Опекунов» и «Зрителей», последовавших за ним. «Обзор» состоял из 102 номеров, составляющих девять томов формата кварто, все из которых были написаны самим Дефо, пока он был занят другими и различными трудами.]

2110 (возврат) [Отрывок из лекции графа Карлайла о Поупе — «Небеса были созданы для тех, кто потерпел неудачу в этом мире» — поразил меня очень сильно несколько лет назад, когда я прочитал его в газете, и стал богатой жилой мысли, в которой я часто копался, особенно когда фраза интерпретировалась Крестом, который был неудачей, по-видимому». — «ЖИЗНЬ И ПИСЬМА РОБЕРТСОНА [21из Брайтона], ii. 94.]

2111 (возврат) [

«Не все, кто кажется, что потерпел неудачу, действительно потерпели неудачу; Не все, кто потерпел неудачу, поэтому работали напрасно: Ибо все наши действия ведут ко многим исходам; И из искренней цели, чистой и ясной, Подкрепленной честным трудом рук или мозга, Господь создаст, в Свое доброе время, [21Пусть это будет гордо-смиренным кредо труженика,] Такие цели, которые, по Его мудрости, наиболее подходят К вечным гармониям Его огромной любви. Нет неудачи для добрых и мудрых: Что с того, если твое семя упадет у дороги И птицы схватят его; — все же птицы накормлены; Или они могут унести его далеко через прилив, Чтобы дать богатый урожай после того, как ты умрешь». ПОЛИТИКА ДЛЯ НАРОДА, 1848.]

2112 (возврат) [«Что это, — говорит г-н Хелпс, — что способствует наибольшему и глубочайшему мышлению в человеческом роде? Это не обучение; это не ведение бизнеса; это даже не импульс привязанностей. Это страдание; и, возможно, именно поэтому в мире так много страданий. Ангел, который спустился, чтобы возмутить воды и сделать их исцеляющими, возможно, не был наделен таким великим даром, как ангел, который благожелательно нанес страдальцам болезнь, от которой они страдали». — «BREVIA».]

2113 (возврат) [Эти строки были написаны Декаром в духе смелости, равном его благочестию. Хэзлитт сказал о них, что они «должны бальзамировать его память для каждого, у кого есть чувство религии, или философии, или человечности, или истинного гения».]

2114 (возврат) [Ребуль, первоначально пекарь из Нима, был автором многих прекрасных стихотворений — среди прочих, изысканного произведения, известного в этой стране по его английскому переводу под названием «Ангел и ребенок».]

2115 (возврат) [«Корнхиллский журнал», том xvi. стр. 322.]

2116 (возврат) [«Святая жизнь и смерть», гл. ii. разд. 6.]

2117 (возврат) [Там же, гл. iii. разд. 6.]

2118 (возврат) [«Упадок и падение Римской империи» Гиббона, том x. стр. 40.]