CHAMBERS'S JOURNAL OF POPULAR LITERATURE, SCIENCE, AND ART.

CONTENTS

ИСТОРИЯ ФЭРБЕРНОВ. ПОСЛЕДНИЕ ИЗ ХЭДДОНОВ. ИСТОРИЯ КВИГРИЧА, ИЛИ ПОСОХА СВЯТОГО ФИЛЛАНА. КУЗЕН ДИК. ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОЗЕРУ НЬЯСА. ЛЮБОПЫТНЫЕ НАХОДКИ. РЖАВОЕ ЖЕЛЕЗО. О РУЧНОМ ГОЛУБЕ, УБИТОМ СОБАКОЙ.

No. 706.SATURDAY, JULY 7, 1877.Price 1½d.

ИСТОРИЯ ФЭРБЕРНОВ.

К концу прошлого века семья Эндрю Фэрберна проживала в нижней части Вудмаркета, в Келсо. Эндрю был человеком скромного достатка, но умным, трудолюбивым и любившим читать. Свою юность он провел в качестве помощника пахаря, а затем садовника, благодаря чему, наряду с чтением книг, приобрел хорошие знания в сельском хозяйстве. Пытаясь поправить свое положение, он переехал жить недалеко от морского порта в Англии, где во время трудностей Американской войны был насильно завербован на фрегат, с которого его перевели на линейный корабль, и он служил под началом лорда Хау при уничтожении испанского флота у Гибралтара. По окончании войны он оказался в Спитхеде, когда 29 августа 1782 года затонул «Ройал Джордж», и помогал спасать выживших. Получив увольнение, он вернулся в Шотландию, обосновался в Келсо, женился на мисс Хендерсон, дочери ремесленника из Джедборо, и со временем у них родились сыновья и дочери. Это можно назвать началом истории Фэрбернов.

Эндрю не вернулся к морской жизни. С него было достаточно морских приключений. Келсо, где он разбил свой лагерь, — это красивый внутренний город на северном берегу Твида, некогда знаменитый своим аббатством, руины которого сохранились до сих пор, и имеющий в непосредственной близости дворцовый особняк Флерс, резиденцию герцогов Роксбургских. Вокруг простирается прекрасная плодородная местность, где есть широкие возможности для занятий сельским хозяйством. Этому он и посвятил себя, хотя работа отнимала у него шесть дней в неделю, вынуждая возложить воспитание детей в значительной мере на жену, которая была исключительно приспособлена для этой важной обязанности. Она была далеко не крепкого здоровья, и ее плохое самочувствие могло бы послужить хорошим оправданием для праздности, но, обладая духом неутомимого трудолюбия, она трудилась так, что напоминает нам о необычайно достойной жене, упомянутой в Писании: «Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками... Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности... Встают дети и ублажают ее». Картина точна в каждой детали. Согласно укладу того времени, когда еще работала домашняя прялка, миссис Фэрберн покупала шерсть и лен, которые пряла в нити, сматывала в мотки и отдавала ткачу для изготовления ткани. Из разнообразных материалов, полученных таким образом, она обеспечивала семью рубашками, простынями и одеялами. И не только это, но в течение нескольких лет она шила все пальто, брюки и другую одежду для мужа и сыновей, помимо всех платьев, необходимых для ее маленьких дочерей.

Уильям Фэрберн, старший и самый выдающийся из ее сыновей, родился в Келсо 19 февраля 1789 года. Там он получил начальное образование в приходской школе, плескался, как и другие мальчишки, в Твиде и научился ловко лазать по высоким живописным руинам аббатства. В 1799 году семья была вынуждена переехать в Мой, на ферму в нескольких милях от Дингуолла в Россшире. Здесь началась отчаянная борьба за то, чтобы добыть средства к существованию на участке земли, густо усеянном утесником, камнями, скалами и другими препятствиями. Эндрю, отец, получил возможность применить все свои сельскохозяйственные знания. Как и многие шотландцы в подобных обстоятельствах, он не отчаивался. Чтобы устранить различные помехи для плуга, он применил остроумный метод. Сумев собрать большие камни и скалы в кучи, он обложил их сухим утесником, который поджег. Камни и скалы раскалялись докрасна, и от поливания их холодной водой из бутылки трескались и разлетались вдребезги. Удивленные соседи сочли этот дешевый и быстрый способ очистки земли от утесника и камней необычайным достижением. Затем была внедрена система дренажа, и через два-три года на земле, которая до этого была немногим лучше пустыни, выросли великолепные урожаи репы и ячменя.

Пока семья жила в Мой, Уильям не получил дополнительного образования и должен был большую часть времени проводить в качестве няньки для своего младшего брата Питера, которому тогда было пятнадцать месяцев. Чтобы избавить себя от хлопот носить ребенка на спине, он придумал сделать маленькую тележку на четырех колесах. Это было довольно сложное предприятие, так как его единственными инструментами были нож, бурав и старая пила. С их помощью и раскаленной кочергой, чтобы прожечь в колесах отверстия для осей, он смог сколотить небольшую тележку, которая оказалась вполне успешной. Он возил Питера по ферме, к восторгу младенца и удовлетворению матери. Воодушевленный успехом конструкции, он начал делать ножом маленькие лодки и мельницы, которые вызывали восхищение у соседских мальчишек; такие занятия, как полагают, придали его уму склонность к механическому конструированию. Некоторые неблагоприятные обстоятельства заставили Эндрю Фэрберна покинуть Мой и стать управляющим у горного лэрда в Маллочи. В этой должности он пробыл всего два года, и теперь, разочаровавшись в Хайленде, в 1803 году он вернулся с семьей в Келсо. Там он оставил их, а сам занял должность управляющего фермой в Йоркшире. Это был мрачный период в истории Фэрбернов. Отец делал все возможное, чтобы обеспечить семью, пересылая часть своего жалованья, но платили нерегулярно, и иногда семья была на грани нужды. Будучи уже высоким четырнадцатилетним подростком, Уильям попытался найти работу, которая приносила бы несколько шиллингов в неделю. Он счел себя удачливым, получив работу чернорабочего каменщика на строительстве нового моста через Твид в Келсо — одного из красивых сооружений Ренни. Проработав всего несколько дней на этой изнурительной работе, Уильям потерпел тяжелое несчастье. Из-за неуклюжего обращения товарища с ручной тачкой тяжелый камень упал ему на ногу, нанеся глубокую рану и выведя его из строя почти на три месяца. Когда семья находилась в глубокой нищете, отцу удалось получить место на угольной шахте Перси-Мейн, недалеко от Саут-Шилдса, в качестве управляющего фермой, принадлежащей владельцам шахты. По-прежнему оставалось неудобство разлуки с семьей, но регулярно выплачиваемое жалованье обеспечило ему комфорт, и у него появилась возможность найти какую-то работу для своего старшего сына.

Полученная работа была невелика: всего лишь управление угольной тележкой, но ничего лучшего не нашлось, и он добросовестно терпел это среди распутного и сварливого населения, пока по настоянию владельцев шахты Уильям в 1804 году не был отдан в семилетнее ученичество к мистеру Джону Робинсону, механику-строителю предприятия. Таким было начало жизненного пути Уильяма Фэрберна как инженера. Сначала его жалованье составляло пять, а затем поднялось до двенадцати шиллингов в неделю, но была и дополнительная работа, оплачиваемая отдельно, благодаря чему его небольшое жалованье часто удваивалось, и он мог помогать родителям, которые боролись с очень ограниченным доходом.

Как мы все знаем, есть два способа заниматься промышленным трудом в юности. Один — делать не больше того, что требуется немедленно, мало заботясь о будущем; другой — стремиться всеми доступными средствами проложить путь к самосовершенствованию, не только ради удовольствия от этого, но, возможно, в надежде получить какую-то будущую выгоду. Уильям Фэрберн выбрал последний метод прохождения своего ученичества. Он составил для себя программу самообразования, в то время как большинство других парней вокруг него тратили все свое свободное время на грубые и бесполезные развлечения. Его еженедельная программа заслуживает внимания молодых людей, находящихся в подобных обстоятельствах. У каждого дня была своя задача: вечера понедельника — изучение арифметики и геометрии. Вторник — чтение истории и поэзии. Среда — отдых, чтение романов и повестей. Четверг — математика. Пятница — Евклид, тригонометрия. Суббота — отдых и разное. Воскресенье — церковь, чтение Мильтона и т. д. Эти занятия облегчались книгами, полученными в абонементной библиотеке Норт-Шилдса, билет в которую купил ему отец. Помимо прохождения курса чтения лучших исторических и других произведений, которые расширили его знания и развили чувства, он за три года прошел полную систему геометрии и столько алгебры, сколько позволило ему решать уравнения, а также курс тригонометрии, навигации и некоторые другие отрасли науки. Временами он придумывал детали машин, что научило его необходимости систематизировать и концентрировать свои идеи в вопросах механической изобретательности. Имея вкус к музыке, он сделал скрипку, на которой учился играть знакомые шотландские мелодии, хотя и без особого блеска. Его ум тяготел к более солидным достижениям. В качестве своего рода повышения его перевели из мастерской заведовать паровой машиной и насосами. Теперь он был более свободен и имел в своем распоряжении свободные промежутки времени. Однако никакое количество досуга не отвлекало его от курса самообразования. Его товарищи тратили немало времени и денег на распитие пива, что держало их в бедности и эффективно препятствовало их продвижению. Один из его ранних современников был, к счастью, выше этих низменных занятий. Это был Джордж Стефенсон, с которым он познакомился. Джордж заведовал машиной на балластном холме Уиллингтон, всего в миле или двух отсюда, и, будучи недавно женатым, был несколько стеснен в средствах к существованию. Чтобы дать ему возможность заработать несколько шиллингов, Фэрберн часто брал на себя управление его машиной, пока тот подрабатывал на выгрузке балласта из угольных судов. Интересно слышать о таких фактах, как этот, о двух людях, которые поднялись до высот благодаря самообразованию и неустанному упорству.

По окончании ученичества, в возрасте двадцати двух лет, Уильям Фэрберн отправился в Лондон в поисках работы в качестве механика-строителя или инженера-практика. В это время Ренни был занят строительством моста Ватерлоо и предложил работу Уильяму Фэрберну. Но — и это было печальное «но» — Общество механиков-строителей, которое присвоило себе право определять, кто должен быть нанят, не позволило дать ему работу, и некоторое время вместе с товарищем, оказавшимся в подобном положении, он терпел серьезные лишения. Если бы не помощь некоторых гостеприимных родственников, которые давали ему обед по воскресеньям, он был бы почти голоден. Наконец настал более светлый день. Ряд рабочих проявил стойкость, чтобы противостоять монополии Общества механиков-строителей, и, объединившись, создали Общество свободных и независимых рабочих, под эгидой которого Фэрберн получил работу на патентной канатной фабрике в Шедуэлле. Здесь и в других местах он два года работал подмастерьем в столице, все это время получая хорошее жалованье от двух до трех фунтов в неделю и, как и прежде, занимая свои досужие часы в основном чтением. Поскольку он жил умеренно, он скопил немного денег, с помощью которых надеялся проложить себе путь вперед. К несчастью, он столкнулся с безумным прожектером, который разработал план вспашки земли с помощью машин. Вещь была остроумная, но непрактичная. Убежденный сделать машину для изобретателя, Фэрберн лишился своих небольших сбережений. В следующем заказе ему повезло больше. Нужно было сделать машину для рубки мяса на колбасы, за которую свиноторговец обещал тридцать три фунта. Машина, сконструированная с маховиком и двойным кривошипом, с дюжиной перекрещивающихся ножей, выполняла свою работу превосходно. Свиноторговец был в восторге и щедро заплатил за машину.

Положив в карман деньги от этого дела, Фэрберн отправился в Дублин в поисках работы и получил место по конструированию машин для изготовления гвоздей. Это продолжалось в течение лета, и он вернулся в Англию, причем путешествие на пакетботе до Ливерпуля заняло два дня. Счастливая мысль направила его попробовать Манчестер в качестве поля деятельности. Здесь он получил работу у мистера Адама Паркинсона, у которого проработал два года и из своего заработка смог отложить двадцать фунтов — сумму, которую он предназначал для начала семейной жизни. В течение нескольких лет он переписывался с Дороти Мар, дочерью фермера из Морпета, к которой питал пылкую привязанность. Удача, как он полагал, теперь была благосклонна, брак с мисс Мар можно было благоразумно планировать, и свадьба состоялась 16 июня 1816 года. Молодая пара начала вести хозяйство в очень маленьком и скромном жилище в Манчестере. Уильяму Фэрберну еще предстояло пробиться в мире, и, благословленный этой хорошей женой, он энергично взялся за дело. Для определенных сфер деятельности Манчестер предлагает лучшие возможности, чем даже Лондон. В партнерстве сначала с мистером Джеймсом Лилли он начал независимую карьеру в качестве механика-строителя, или, по сути, подрядчика для любого крупного предприятия, от моста до прядильной фабрики. У них двоих при открытии бизнеса почти не было денег, но у них были мозги, которые были довольно хорошо натренированы, и люди были склонны давать работу тем, кто казался двумя энергичными и умными молодыми людьми. Крупный заказ, выполненный для мистера Мюррея, хлопкопрядильщика, поставил их на ноги. Успешному делу нужно только начало. Почти сразу последовала работа над новой хлопчатобумажной фабрикой для мистера Джона Кеннеди, партнера фирмы Messrs M'Connel and Kennedy, тогда крупнейших прядильщиков в королевстве. Умелый способ, которым были внедрены улучшения на новой фабрике, вызвал наплыв заказов. Бизнес процветал настолько сильно, что через пять лет два молодых человека обнаружили, что обладают запасами и инструментами на сумму пять тысяч фунтов. Были построены большие и удобные помещения, и были приняты контракты на гигантские работы в Англии, Шотландии и Швейцарии.

Фэрберн жил в то время, когда мир был поражен чудесами паровой тяги на железных дорогах, и он вообразил, что подобные средства передвижения могут быть приняты на каналах. В этом, после нескольких дорогостоящих экспериментов, он обнаружил, что ошибся, и утечка денег была настолько велика, что привела к расторжению его партнерства с мистером Лилли. Теперь (1832 г.) он полагался исключительно на свои собственные силы и ресурсы, но, будучи сильным в своей уверенности в себе, он не боялся результата. Он обратил свое внимание на новую отрасль инженерного производства — строительство железных судов. Некоторое время у него было два предприятия, одно в Лондоне, другое в Манчестере, и в общей сложности он нанимал две тысячи рабочих. В 1835 году начались его знаменитые исследования прочности железа в отношении балок, перекрытий, опор и так далее; его эксперименты имели большое научное и механическое значение. Это, действительно, можно было бы описать как великую работу жизни Фэрберна, ибо из его открытий выросло то замечательное приспособление чугуна в различных формах — для строительства домов, возведения мостов и других работ. Примерно в то же время, из-за забастовки котельщиков в Манчестере, он изобрел метод клепки листов котлов с помощью машин, который сразу же вытеснил ручной труд. Больше людей не донимал шум сотни молотков, клепающих железные листы; машина изобретения Фэрберна заменила быстрый, бесшумный и сравнительно дешевый метод строительства.

До своего пятидесятилетия мистер Фэрберн написал автобиографический отчет о своей карьере и проектах, в которых он участвовал, который был включен в недавно изданную работу «Жизнь сэра Уильяма Фэрберна, баронета», написанную У. Поулом (Longmans, 1877). Мистер Поул продолжает повествование, но в такой фрагментарной и скудной форме, что дает нам мало представления о частной жизни человека, о котором он говорит, или о семье, к которой он принадлежал. К счастью, мы были удостоены дружбы не только с сэром Уильямом, но и с его братом, сэром Питером Фэрберном из Лидса — братом, которого он, будучи ребенком, возил в маленькой тележке собственного изготовления давным-давно в Хайленде. Наше последнее интервью с сэром Уильямом состоялось незадолго до его кончины, когда он был, как мы полагаем, с прощальным визитом в Шотландии. От обоих братьев мы узнали множество деталей, касающихся их соответствующих профессиональных занятий, и во всех случаях были поражены сильным практическим здравым смыслом и тактом, которые вели их по жизни. Из самых скромных обстоятельств каждый по-своему достиг признания благодаря проявлению здравого суждения и упорного трудолюбия, связанных с производством машин. Урок, который преподала их жизнь, заключался в следующем: успех в жизни реже объясняется гениальностью, чем неукротимым усердием в сочетании с честностью характера.

Сэр Уильям Фэрберн никогда, насколько мы знаем, не стремился быть великим человеком. Он хотел только быть полезным в свое время и для своего поколения. Его привычки к трудолюбию были необычайными. Помимо того, что он специально посвящал себя новым механическим приспособлениям и научным исследованиям, он проводил много времени в свои последние годы, написав статьи для Британской ассоциации и других общественных организаций. На одном предмете он сосредоточился особенно остро. Это было предотвращение дыма из фабричных труб, что, как он показал, может быть эффективно сделано путем более совершенного сгорания топлива. Статья появилась в «Трудах Британской ассоциации» за 1844 год. Сомнительно, чтобы она привлекла много сторонников. Похоже, среди производителей существует решимость игнорировать любые советы или протесты по этому поводу. Более тридцати лет мы использовали план по поглощению дыма с полным успехом и значительной экономией топлива, но наши соседи по большей части упрямо продолжают загрязнять атмосферу, как обычно.

Как хорошо известно, сэр Уильям Фэрберн отличился своим изобретением трубчатого железного моста, поддерживаемого без растяжек, который, будучи принят Стефенсоном, был использован при строительстве знаменитого трубчатого железного моста через пролив Менай, который имеет право называться механическим чудом Англии. Мы никогда не проносились в железнодорожном поезде через эту железную трубу, образованную последовательностью квадратных ячеек, расположенных одна за другой, не думая о смелой изобретательности Фэрберна. Репутация, которую он приобрел благодаря этому и другим изобретениям полезного рода, принесла ему почести из многочисленных источников. Он отказался принять рыцарское звание и был прибережен для более высокого достоинства баронета, которое было присвоено во время пребывания мистера Гладстона в должности в 1869 году. Двумя годами ранее его постигло несчастье потерять старшего сына Джона, удар, который он тяжело пережил. Происходя из долгоживущей семьи — его отец умер в 1844 году в возрасте восьмидесяти шести лет — и будучи высоким, крепким и активным, он наслаждался здоровьем почти до конца своих дней. Он мирно скончался 18 августа 1874 года, оставив трех сыновей и дочь, а также вдову, оплакивающих его потерю. В титуле баронета его сменил сын Томас. Хотя семья хотела, чтобы похороны были частными, в качестве добровольного знака уважения на них присутствовало свыше пятидесяти тысяч человек. Таков был конец одного из величайших инженеров нашего времени. Вся его жизнь указывала на ценную мораль, которую нет необходимости повторять. Его брат, сэр Питер Фэрберн из Лидса, скончался раньше него, также оставив потомков, чтобы увековечить репутацию Фэрбернов.

У. К.

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ ХЭДДОНОВ.

ГЛАВА XXXI. — У СТИЛЯ.

Когда я впервые осознала это? Когда первая слабая тень этого была замечена другими? Трудно было бы сказать точно когда; но по мере того, как шли дни, происходила какая-то тонкая перемена, которая давала о себе знать среди нас. Постепенно что-то неопределимое извлекало солнечный свет из наших жизней. Никто из нас не признавался в этом друг другу; на самом деле, я думаю, мы все одинаково стремились к тому, чтобы думали, что все идет точно так же, как и раньше. И все же — где была та откровенная уверенность и легкость, которые еще совсем недавно так отличали наше общение? Она уступила место скованности и беспокойному стремлению казаться непринужденными.

Мне казалось, что я могу объяснить нервозность и скованность Лилиан; но веселость Филипа, казалось, становилась все менее и менее спонтанной; а дорогая старая миссис Типпер выглядела подавленной, если не сказать несчастной; в то время как я сама чувствовала себя неловко, не будучи в состоянии найти причину, если только она не возникала из сочувствия к остальным. Тщетно я пыталась объяснить эту перемену. Между нами, безусловно, не было недобрых чувств; на самом деле, я думаю, мы все и каждый были более внимательны к чувствам друг друга, чем до сих пор, проявляя гораздо больше беспокойства, чтобы доказать, что сила нашей привязанности друг к другу осталась такой же нетронутой, как и всегда.

Я не чувствовала ни тени разницы в своих собственных чувствах; я знала, что отношусь к ним точно так же, как и раньше, хотя постепенно перенимала их тон. Что больше всего меня беспокоило, так это отчужденность, растущая между Лилиан и мной. Я не раз пыталась прорваться сквозь нее; но ее настоящее горе — ее слезы, когда она цеплялась за меня, умоляя поверить в ее любовь, причиняли мне боль, не проясняя ситуации. И когда я немного нетерпеливо отвечала, что скорее кажется, будто она не верит в мою любовь, это вызывало лишь новые слезы и страдания.

Теперь она часто извинялась, отказываясь сопровождать Филипа и меня в наших прогулках и поездках; и запиралась в своей комнате на многие часы в течение дня. Объяснение, что она увлеклась изучением французской истории, не было для меня удовлетворительным. Правда, были доказательства того, что она усердно корпит над определенным объемом работы; но почему это должно нас разделять? Занятия, которыми она до сих пор занималась, не закрывали меня от ее доверия. Она часто заявляла, что большая часть удовольствия от такой работы заключается в том, чтобы сравнивать заметки со мной по темам, которые мы читаем; и почему французская история должна быть исключением?

Я начала терять терпение — тайна всегда была и всегда будет для меня провокационной — и однажды вечером, когда Роберт Вентворт задал мне несколько вопросов о нашей работе, я раздраженно ответила, что он должен спросить Лилиан; я теперь могу отвечать только за себя.

— Я только немного занимаюсь французской историей, — пробормотала она, очень побледнев и вскоре найдя предлог, чтобы выйти из комнаты.

— Что это? Что так изменило ее? — спросила я, повернувшись к нему.

— Я не замечаю никакой особой перемены, — ответил он, опуская глаза перед моими.

— Умоляю, не становитесь таким же загадочным, как остальные, — сказала я сердито.

Но он был загадочным. Даже Роберт Вентворт, который всегда был таким откровенным и беспощадным, становился внимательным, вплоть до вежливости. Он не ответил, стоя перед открытым окном, по-видимому, погруженный в мысли. Я собиралась добавить какое-то небольшое замечание о том, что до сих пор доверяла его дружбе, тоном, который должен был быть язвительным, когда увидела его лицо и снова спряталась в свою раковину. Что заставило его выглядеть так? Что это значило? И почему он так поспешно ушел, как только старая миссис Типпер вошла в комнату, так непохоже на Роберта Вентворта прошлого, насколько это было возможно?

Но не следует полагать, что я собиралась поддаться такому положению вещей. Прежде чем поддаться, я должна знать причину. Потребовалось бы еще многое, чтобы заставить меня потерять надежду. Я слишком уважала их и верила в силу своей собственной любви, чтобы остаться без надежды на успех в рассеивании туч, которые собрались вокруг нас. Единственное, что нужно было сделать, — это выяснить, что же встало между нами. Если бы я могла однажды это выяснить, я бы не отчаялась в остальном. После некоторых тревожных размышлений я вообразила, что обнаружила причину перемены в поведении Лилиан, и посвятила Филипа в свои мысли.

Он слушал серьезно, я думала, даже тревожно, и все же он не казался считающим необходимым для меня делать какие-либо попытки изменить положение вещей.

— Если... она предпочитает быть больше одна, я думаю... Не лучше ли не вмешиваться, Мэри? — нерешительно.

— Если бы я не заботилась о ней, возможно, было бы лучше не вмешиваться, как ты выражаешься, — горячо возразила я. — Но так как это случилось, я забочусь о ней, и поэтому не могу видеть ее такой изменившейся, не предприняв каких-то усилий, чтобы помочь ей.

— Никто не мог бы усомниться в твоей любви к ней, Мэри, — ответил он тихим голосом, мягко положив свою руку на мою.

— Тогда как я могу не беспокоиться, особенно когда вижу, что ей не идет на пользу хандрить в одиночестве? Любой мог бы увидеть, что это вредит ей. Разве ты не видишь разницы в ней в последнее время? — Он не ответил; и, приняв его согласие как должное, я продолжила: — Знаешь, я очень боюсь, что она тоскует... — Я не хотела прямо говорить об Артуре Трэффорде, но добавила: — Она начинает выглядеть точно так же, как в первый момент потрясения, когда обнаружила, что потеряла Артура Трэффорда! — Ах, пощади мои розы!

Он безжалостно, хотя, я думаю, бессознательно, разрывал на части красивый букет светлых и темных роз, которые мне подарил один из сельских жителей, разбрасывая лепестки во все стороны.

— Я... прошу прощения.

— Я действительно думаю, что вам следует, сэр! — был мой игривый ответ. — Если мой путь должен быть усыпан розами, нам не нужно быть такими расточительными в этом. Я больше не доверю вам нести цветы.

Он так долго молчал, стоя в том же положении, что я собиралась спросить его, о чем он думает, когда он порывисто повернулся ко мне и поспешно сказал: — Почему должна быть еще какая-то задержка, Мэри? Почему наша свадьба не может состояться немедленно — на следующей неделе? Ради Бога, не давай нам продолжать в том же духе!

— Продолжать в том же духе! — повторила я, глядя ему в лицо. — Продолжать в том же духе, Филип?

— Скажи, что это будет скоро — скажи когда? — схватив мои руки в свои с такой хваткой, что я поморщилась, когда он поспешно продолжил: — Почему ты хочешь всей этой задержки?

Если бы это было сказано другим тоном — если бы он только выглядел иначе! Я пыталась поверить, что это было нетерпение счастья на его лице; но увы! это выглядело ужасно похоже на страдание! На мгновение мое сердце замерло в агонии страха; затем я отбросила нелояльное сомнение, говоря себе, что это мои слишком возвышенные представления привели к разочарованию. Я ожидала гораздо большего, чем любая женщина имеет право ожидать; и так далее. Затем, через мгновение или два, я честно ответила: — Я не хочу этого, Филип. Конечно, я скажу на следующей неделе, если ты хочешь; и... — со слабой попыткой пошутить — ...если ты не возражаешь, что у меня будет меньше оборок для упаковки?

— Я хочу этого; и... и... до тех пор я должен просить тебя извинить меня за то, что я не прихожу так регулярно. Так много нужно устроить, знаешь ли, — поспешно продолжил он, — на случай, если нам взбредет в голову остаться за границей на некоторое время.

— Да; очень хорошо, — пробормотала я, как во сне. Все было так иначе — так ужасно иначе, чем я ожидала.

Но вскоре я убедила себя, что вина, если она и была, должна быть моей. Как он мог измениться — или если он изменился, почему он так настойчиво призывает меня больше не откладывать нашу свадьбу?

Как будто в упрек моему сомнению, он повернулся ко мне и мягко сказал: — Дай Бог, чтобы я был достоин тебя, Мэри! Ты хорошая женщина. Я должен надеяться со временем стать более достойным тебя.

Я осознавала, что именно тогда я могла бы лучше вынести любящую шутку над моими несовершенствами, чем эту маленькую заготовленную речь с похвалой. Я никогда раньше не заботилась так мало о том, чтобы быть «хорошей женщиной», как в тот момент. Но я сказала себе, что не буду критичной — как ужасно критичной я, казалось, становилась! Поэтому я посмотрела ему в лицо с улыбкой, когда сказала что-то о том, что он достаточно идеален для меня.

— Ты хорошая.

— О, пожалуйста, не говори больше ничего о моей доброте!

Наступила еще одна пауза; а затем он сказал: — Я думаю, ты упоминала, что хочешь, чтобы это было тихое событие, Мэри, и в маленькой церкви в долине — Сент-Джонс, кажется, она называется?

— Да, Филип.

— И ты должна дать мне знать, что я должен сделать, помимо приобретения кольца и лицензии. Я уверен, ты отдашь мне должное за желание не быть нерадивым в чем-либо и не будешь возражать дать мне подсказку, если я буду выглядеть склонным к тому, чтобы не выполнить какие-то... надлежащие обряды.

Надлежащие обряды! Как холодно эти слова отозвались во мне!

— Разве ты не придешь хотя бы раз, Филип? — пробормотала я.

— Раз? О да, конечно; и... ты можешь дать мне любое небольшое поручение письмом, знаешь.

Затем, посмотрев на свои часы, он обнаружил, что может успеть на восьмичасовой поезд, и поспешно попрощался со мной; попросив меня извинить его в коттедже и рассказать им о наших планах.

— Eh bien, Philippe, — ответила я, более разочарованная, чем хотела бы признать, тем, что он не попросил меня сопровождать его остаток пути до стиля, до которого я всегда ходила с ним, когда Роберта Вентворта не было с нами. Более того, я думала, что прощальный поцелуй будет забыт. Я верю, что он был забыт на мгновение. Но он повернулся назад и на мгновение прижал свои губы к моему лбу.

— Спокойной ночи, Мэри. Дай Бог, чтобы я был достоин тебя!

— Спокойной ночи, Филип, — пробормотала я.

Как во сне я пошла по переулку, вошла в коттедж и повернула в маленькую гостиную, почувствовав немалое облегчение, не обнаружив там никого.

Жара была почти удушающей, ласточки летали низко под опускающимся небом, и стояла тяжелая тишина — так сказать, пауза в атмосфере, которая предвещает приближающуюся бурю. Окна и двери были распахнуты настежь; и я могла слышать, как миссис Типпер и Бекки разговаривают друг с другом в своей доверительной манере, суетясь в заднем саду и обратно, забирая белье, которое первая всегда вывешивала, чтобы «освежить», как она выражалась, после того, как оно возвращалось из стирки. Лилиан была, я полагаю, в своей комнате, как это было у нее в последнее время.

Сбросив шляпу, я села и, крепко сцепив руки на коленях, попыталась думать — понять свои собственные ощущения, спрашивая себя снова и снова, что не так — что заставило меня чувствовать себя так? наполовину осознавая все это время дискуссию о дыре в скатерти, которую не следовало допускать до такой стадии, не заштопав.

— Своевременный стежок экономит девять, знаешь ли, Бекки; никогда не оставляй тонкое место, и тебе никогда не придется чинить дыру; и так далее.

Внезапно, когда мои глаза бесцельно блуждали по комнате, они упали на какие-то документы на столе, относящиеся к продаже Хилл-Сайда, которые Филип принес, чтобы показать нам, и которые, как я знала, он намеревался забрать. Размышляя о том, что он очень хотел завершить покупку, что задержка почты может иметь значение, и что я, возможно, еще смогу догнать его, если буду быстрой, я поспешно схватила бумаги в руку и побежала по переулку к стилю. Упоминала ли я, что в переулке был крутой поворот перед тем, как он достигал стиля, так что вы оказывались вплотную к последнему, прежде чем он появлялся в поле зрения? Я только что подошла к повороту, когда до меня донеслись звуки голосов; и, вспомнив, что я не дождалась, чтобы надеть шляпу, и не желая быть узнанной кем-либо, я на мгновение остановилась, чтобы натянуть капюшон плаща на голову.

Роберт Вентворт и Филип! У меня было время на мгновение удивиться, что первый оказался там, когда мы не видели его в коттедже, прежде чем слова Филипа достигли меня: — И ты ждал здесь, чтобы сказать мне это. Но я не настолько низок, Вентворт! Я только что умолял ее стать моей женой немедленно, и она согласилась. Она ничего не подозревает.

— Слава Богу за это! — воскликнул Роберт Вентворт.

Я не могла бы пошевелиться сейчас, даже если бы от этого зависела моя жизнь — хотя моя жизнь, казалось, действительно зависела от этого. — Подозревать что? Что было подозревать? — спросила я себя в каком-то недоумении.

— Дай Бог, чтобы она всегда была избавлена от этого знания!

— Она будет, Вентворт, если в моих силах избавить ее.

— Великие небеса! что возможно любить другую женщину после того, как узнал ее! Человек, ты никогда не мог знать ее такой, какая она есть, или было бы невозможно, чтобы другая женщина встала между вами. Другая не идет ни в какое сравнение...

— Уважай ее, Вентворт; вини меня, как хочешь, но уважай Лилиан.

— Лилиан! — пробормотала я. — Лилиан!

— Она, я думаю... я верю, совершенно не подозревает о моем... безумии. Но если бы она знала, и если бы она... заботилась обо мне, она была бы верна правде. Ты должен быть уверен в этом, зная, какова ее любовь к Мэри, Вентворт.

— Да; она верна; она будет стараться быть верной. Но уже самое время, чтобы...

Я знала, что голоса звучат все тише и тише, и что смысл слов ускользает от меня, потому что они уходили; я знала, что это крупные капли дождя, а не слезы, барабанят по мне, где я лежала ничком на земле; и я могла вспомнить, что бумаги не должны быть потеряны; так что я сохранила свои чувства.

ИСТОРИЯ КВИГРИЧА, ИЛИ ПОСОХА СВЯТОГО ФИЛЛАНА.

Недавнее приобретение того любопытного средневекового произведения искусства, называемого Квигрич, или посох Святого Филлана, Обществом антикваров Шотландии и его окончательное размещение в их Национальном музее в Эдинбурге само по себе является событием более чем обычного интереса. Помимо своих исторических ассоциаций, «Когерах», «Койгерах» или «Квигрич», как его по-разному называют в писаниях XIV и XV веков, не имеет себе равных по интересу как произведение искусства класса и периода, от которого, как известно, не сохранилось ни одного другого шотландского образца. Кратко описанный, это просто массивное серебряное навершие пастырского посоха формы, характерной для Кельтской церкви в очень ранние времена. Его форма напоминает изогнутую головку трости с наклонным продолжением внешнего конца. Нижняя часть крюка расширяется в большое луковичное гнездо, красиво украшенное переплетенным узловым узором. Гребень или хохолок, пронзенный квадрифолиями, поднимается из гнезда и продолжается по задней части крюка, заканчиваясь бюстом священнослужителя, вероятно, предназначенным для Святого Филлана. Наклонная передняя часть навершия посоха украшена большой овальной оправой из кернгорма, а на концевой пластине есть гравированное изображение Распятия. Тело крюка покрыто ромбовидными пластинами филигранной работы в виде цветочных завитков.

То, что можно назвать частной историей посоха, начинается в начале VIII века, когда в качестве «bacul», или прогулочного посоха, Святого Филлана он сопровождал его в его миссионерском путешествии в дикие земли Глендочарта. Святой происходил из королевского рода. Его мать, Кентигерна, была дочерью короля Лейнстера; и она, и ее брат Святой Комган внесены в списки святых кельтской Альбы. Часто помещаемые в самые темные и дикие районы страны, исключительно с целью обращения людей из язычества и распространения преимуществ христианской цивилизации, эти монастырские церкви были поистине центрами света и прогресса. Такой была знаменитая церковь Колумкилле в Хай. Таким же был монастырь Святого Мунда на Святом озере, где Святой Филлан провел часть своих дней и в котором он сменил основателя в качестве аббата. Устав от сравнительно мирной жизни, он искал пустыню для себя в диких землях Глендочарта, где мог бы возделать новый сад для церкви и закончить свои дни среди церковной семьи собственного воспитания. Как основатель и первый аббат Глендочарта, его память нежно лелеялась общиной клириков, над которыми он председательствовал. Их почитание возрастало со временем, по мере того как традиции его святой жизни закреплялись постоянным повторением; и не было объекта, вокруг которого это почитание и эти легенды могли бы более уместно сгруппироваться, чем вокруг посоха, который был символом его аббатской должности и вечным памятником его присутствия среди них.

Не последней из многих живописных ассоциаций, которые собираются вокруг посоха Святого Филлана, является та, которая связывает его с королем-воином Шотландии Робертом Брюсом и отводит ему видную роль в великой борьбе за независимость Шотландии, которая завершилась славной победой при Бэннокберне. Нет никаких доказательств в записях, с помощью которых мы могли бы положительно доказать присутствие посоха на знаменательном поле; но это традиция Деваров, его наследственных хранителей, что он был там; и есть доказательства того, что некоторые другие реликвии Святого Филлана были принесены на поле битвы аббатом Инчафрея, церковным начальником церкви Стратфиллана, который был духовником короля; и что это было сделано, если не по прямому желанию короля, то, по крайней мере, в знании того, что это будет соответствовать его личным чувствам и вере в их эффективность. Если повествование, написанное Боэсом, вообще должно быть принято, оно должно быть принято в той мере, в какой оно устанавливает, что на Бэннокберне была реликвия Святого Филлана. Он называет ее костью руки святого и рассказывает в своей живописной манере, что когда король, будучи сильно обеспокоенным в душе вечером перед битвой, удалился в свою палатку и молился Богу и Святому Филлану, внезапно серебряный футляр, содержащий кость руки святого, открылся сам по себе, показал ему реликвию, а затем «clakkit to again» (захлопнулся). Священник, который отвечал за него, немедленно провозгласил чудо, заявив, что принес на поле только «tume cais» (пустой футляр), опасаясь, что драгоценная реликвия попадет в руки англичан.

Если мы примем утверждение Боэса в той мере, чтобы поверить на основании его, что какие-либо из реликвий Святого Филлана были принесены на поле, мы можем поверить, что они все были там, и что их носили вокруг армии утром в день битвы, когда аббат Инчафрея шел босиком перед рядами, неся высоко «the croce in quhilk the crucifix wes hingin» (крест, на котором висело распятие). Что такие практики не были редкостью, можно узнать из других примеров, таких как посох Святого Колумбы — «Cath Bhuaidh», или «Победа в битве», — названный так потому, что он имел обыкновение давать победу людям Альбы, когда его носили в их битвы. Если тогда посох Святого Филлана присутствовал в битве при Бэннокберне, и победа была приписана вмешательству святого, это могло быть поводом для его прославления такой великолепной серебряной святыней.

Но если бы у него не было публичной истории и живописных ассоциаций, история его передачи из века в век, связанная, как она была, с переменчивыми судьбами религиозного фонда, к которому он был прикреплен, и странными и разнообразными обстоятельствами, в которых он сохранялся чередой наследственных хранителей, через терпящие крах состояния и смены веры, в бедности и изгнании, достаточна, чтобы наделить его превосходящим интересом.

С момента его прибытия в Эдинбург было сделано удивительное открытие, что позолоченный серебряный футляр посоха был сконструирован с целью заключения в него более старого навершия посоха из литой бронзы. Оно было извлечено из своего укрытия и теперь выставлено рядом с серебряным. Поверхность этого более старого посоха разделена на панели приподнятыми гребнями, украшенными чернью. Эти панели соответствуют по количеству, форме и размеру серебряным пластинам, находящимся сейчас на внешнем футляре, и они пронзены заклепочными отверстиями, которые также соответствуют положению штифтов, которыми крепятся пластины. Таким образом, ясно, что когда старый посох был заключен в футляр, он был сначала очищен от своих декоративных пластин филигранной работы, которые снова были использованы при создании внешнего покрытия, насколько они были доступны. Те из них, которые либо полностью отсутствовали, либо были настолько изношены, что требовали переделки, были обновлены в стиле, настолько отличающемся от оригинального мастерства, что демонстрирует, что это просто имитация искусства, с которым мастер был незнаком. Это устанавливает две различные фазы в истории посоха и предполагает, что в какой-то конкретный период возник особый случай для такого прославления старой реликвии дорогостоящим обрамлением. Каким был этот случай, можно предположить из некоторых соображений, связанных с его публичной историей.

Мы ничего не знаем об истории фонда Святого Филлана в течение первых пяти веков, в которые посох основателя переходил из рук в руки его различных преемников как символ должности аббата Глендочарта. Но во времена короля Вильгельма Льва мы обнаруживаем, что должность стала секуляризированной, и аббат появляется как великий светский лорд, рангом после графа Атолла, и назначается попеременно с ним в качестве держателя ассизы во всех случаях кражи скота в том районе Шотландии. Держал ли он посох в силу своей должности, мы не можем сказать; но вероятность заключается в том, что именно тогда, когда должность была впервые узурпирована мирянином, посох был помещен последним из истинных преемников Святого Филлана на хранение «девару», или наследственному хранителю, с пошлинами и привилегиями, которые мы впоследствии находим прикрепленными к этой должности. Такое устройство не было редкостью в связи с подобными реликвиями древней Кельтской церкви. Таким образом, мы находим девара Когераха Святого Филлана во владении землями Эйич в Глендочарте в 1336 году. Со временем официальный титул девара стал фамилией Девар; и у нас есть любопытный пример кельтской формы патронима в грамоте, дарованной в 1575 году Дунканом Кэмпбеллом из Гленорчи Дональду Маку в Деора вик Когерах.

Естественным образом возникает вопрос, почему реликвии с такими ассоциациями, по сути своей столь ценной и всегда столь высоко почитаемой, было позволено оставаться во владении мирян и храниться в их частных жилищах, зачастую не лучших, чем дерновые хижины в долине. Посох был достаточно великолепен, чтобы украсить собой процессии высшего церковного сановника, и, таким образом, стать желанным приобретением для богатейшего монастыря в стране. О том, что он был столь желанным, можно справедливо судить по тому факту, что 22 апреля 1428 года Джон де Спенс из Перта, бейли Глендочарта, созвал следственную комиссию из жителей Глендочарта для проведения дознания относительно полномочий и привилегий «некой реликвии Святого Филлана, называемой Квигрич». Из пятнадцати вызванных трое были Макнабами, происходившими от сына бывшего аббата; трое были из клана Грегор; и один был назван Филланом в честь святого. В их вердикте изложено, что Квигрич находился в законном владении девара, поскольку должность его хранителя была наследственно передана преемником Святого Филлана некоему предку Финлея, девара во время проведения дознания; что привилегии, относящиеся к этой должности, соблюдались и использовались со времен короля Роберта Брюса; и что, когда скот или имущество были украдены или захвачены силой у любого жителя долины, а они не могли преследовать их из-за страха или вражды, девар был обязан следовать за скотом или имуществом, где бы они ни были найдены по всему королевству.

Мы больше не слышим о правах на Квигрич до 1487 года, когда девар обратился за санкцией королевской прерогативы, чтобы помочь ему удерживать свою должность со всеми ее древними правами. В том году король Яков III издал грамоты об утверждении под Тайной печатью в пользу Малиса Дуара, который, как гласит документ, «имел реликвию Святого Филлана, называемую Квигрич, на хранении у нас и наших предков со времен короля Роберта Брюса и ранее, и не оказывал повиновения и не давал ответа ни одному лицу, духовному или светскому, в чем-либо касающемся ее, иным образом, нежели содержится в старом феодальном пожаловании, дарованном нашими предками». Цель состояла в том, чтобы установить права Короны на реликвию, в отличие от прав Церкви; и мы можем предположить, что королевское пожалование, на которое он ссылается, могло быть даровано Брюсом по случаю, когда старый посох был прославлен заключением в серебряный ковчег в знак смиренной благодарности короля Богу и Святому Филлану за победу при Бэннокберне.

Мы находим следы деваров и их земель в хартиях вплоть до времен королевы Марии. Реформация лишила их средств к существованию и превратила реликвию, хранителями которой они были, в «памятник идолопоклонства», годный лишь для того, чтобы быть отправленным в тигель. Тем не менее они оставались верны своему долгу, хотя вместо вознаграждения это могло принести им лишь неприятности. В последующие столетия их состояние действительно пришло в упадок. В 1782 году проезжий турист увидел Квигрич в доме Малиса Дуара, поденщика в Киллине. Его сын, девятнадцатилетний юноша, лежал в дальней комнате, умирая от чахотки; и путешественник был настолько тронут беспокойством о вероятной судьбе Квигрича ввиду скорой смерти наследника этого бесценного владения, что написал отчет об обстоятельствах и передал его вместе с рисунком посоха в Общество антиквариев Шотландии. В то время Общество не могло приобрести его; но, к счастью, их вмешательство не потребовалось для его сохранения. После пресечения старшей линии со смертью этого юноши реликвия перешла в руки младшего брата Малиса Дуара. Его сын переехал в Гленартни, где Квигрич снова был увиден доктором Джеймисоном и описан им в его издании «Брюса» Барбура. Арчибальд Дуар переехал из Гленартни в Балкуиддер, где арендовал овцеводческую ферму; но, понеся тяжелые убытки в конце Французских войн в 1815 году, он эмигрировал в Канаду, где и скончался в возрасте семидесяти пяти лет.

Его сын, Александр Дуар, последний из наследственных деваров посоха, — крепкий старик восьмидесяти восьми лет, обеспеченный человек, патриарх нового поколения Дуаров, радующийся более чем тридцати внукам, а также бесчисленным племянникам и племянницам. Именно вследствие его желания увидеть древнюю реликвию возвращенной в Шотландию до его смерти и помещенной в Национальный музей в Эдинбурге, «чтобы оставаться там во все времена для использования, пользы и наслаждения шотландской нации», Общество антиквариев смогло, частично путем покупки, а частично благодаря его дару, приобрести Квигрич — самую примечательную из всех существующих реликвий, связанных с ранней историей шотландской нации.

Ей было пять веков, прежде чем свет достоверных записей открыл ее в 1336 году во владении девара Квигрича, и с тех пор ее можно проследить непрерывно в роду Дуаров на протяжении пятисот сорока лет. «Ее связи с шотландской монархией, — говорит доктор Дэниел Уилсон, — древнее, чем королевские регалии, так свято охраняемые в Эдинбургском замке; а ее более священные воспоминания уносят воображение к первым миссионерам христианской веры, когда сын Святой Кентигерны из королевского рода Ленстера удалился в пустыню Глендочарт и там положил начало благому делу, которое с тех пор сделало Стратфиллан знаменитым в легендарной истории Шотландской церкви».

КУЗЕН ДИК.

Мистер и миссис Вудфорд наслаждались доверительной супружеской беседой за десертом тет-а-тет и довольно долго обсуждали прошлое и вероятное будущее своего кузена, мистера Ричарда Бротона, который недавно свалился на них не с неба, а с ливерпульского экспресса. В молодости этот джентльмен был «неудачлив в любви». Будучи всегда музыкальным энтузиастом, он привязался к милой девушке, молодой концертной певице, которая была главной опорой своей матери — вдовы армейского капитана — и нескольких младших сестер; и поскольку он сам еще не успел твердо встать на ноги, старшие члены обеих семей восстали против этого союза.

Миссис Вудфорд, почти одного возраста со своим кузеном Диком, была его доверенным лицом в их мальчишеские и девичьи годы, горячо сочувствовала его разочарованию, не совсем точно понимая, как это произошло, и теперь уверяла мужа, что эта привязанность была гораздо более серьезным делом, чем обычно бывают очень юношеские увлечения. Правда, джентльмен утешился настолько, что женился на другой даме; хотя поговаривали, что он взял в жены мегеру, которая не сделала его безмерно счастливым. Но он потерял жену за некоторое время до отъезда из Австралии; и теперь, после почти двадцатилетнего пребывания в колониях, вернулся в Англию с состоянием, превышающим просто достаток.

— А что стало с мисс Клифтон? — спросил мистер Вудфорд.

— Этого я не знаю, — ответила дама. — Клифтон было лишь ее сценическим именем; настоящее я совершенно забыла; поэтому, если в силу каких-либо обстоятельств она перешла к частной жизни, отследить ее было бы нелегко. Дик называл ее при мне только Элис.

— Вероятно, она тоже вышла замуж, — сказал мистер Вудфорд.

— Возможно, — ответила его жена; — хотя женщины более постоянны, чем мужчины; и хотя она перестала отвечать на письма Дика и действительно довела его до состояния отчаяния, которое выгнало его из Англии, я никогда не думала, что вина была полностью ее.

В то время как миссис Вудфорд еще говорила, раздался стук в дверь, и был объявлен мистер Бротон.

— Почему вы не пришли к обеду? — воскликнул мистер Вудфорд, вставая, чтобы поприветствовать гостя. — Но мы можем попросить вернуть ягненка, — добавил он.

— Спасибо, спасибо, — сказал мистер Бротон; — но я обедал в отеле. Я уверен, что должен извиниться за визит в такое время и за то, что привел с собой Дэнди.

Дэнди был терьером и почти неразлучным спутником своего хозяина.

— Ну, Дэнди, веди себя прилично! — продолжал его хозяин; — и иди попроси прощения за нас обоих. Скажи, что мы знаем, что мы два невоспитанных колониальных мужлана, в настоящее время непригодных для хорошего общества.

Как будто смышленое животное поняло каждое слово этого обращения, он подошел к миссис Вудфорд и сел на задние лапы в просящей позе.

— Он хочет печенья, — сказала дама со смехом, подкрепляя действие словом, давая ему одно и в придачу погладив его.

— А если серьезно, — сказал мистер Бротон, — я бы не пришел в такой час, но мне очень хотелось сказать вам, что я наконец нашел жилье, которое, как мне кажется, мне как раз подойдет. Или, вернее, я должен сказать, что Дэнди нашел его для меня.

— Дэнди! Ну, он умная собака! Скоро он заговорит, я полагаю. Но, — продолжала миссис Вудфорд, — сейчас его хозяин должен объясниться.

— Звучит, возможно, нелепо рассказывать о таких мелочах, — ответил ее кузен; — но последние три или четыре дня — с тех пор как установилась жаркая погода, я чувствовал себя довольно заинтересованным магазином по соседству с вами — главным образом, я думаю, из-за человечности, проявленной владельцем, который поставил у двери большую чашу с прозрачной водой для удобства бедных задыхающихся собак, за что Дэнди был благодарен не раз. Это музыкальный магазин в небольшом масштабе; но там также продают украшения для каминов, дамское рукоделие в стиле «Берлин» и так далее...

— Я знаю этот магазин, — прервала миссис Вудфорд: — его держат вдова и ее незамужняя сестра, которые кажутся очень достойными людьми.

— О, я рад, что вы знаете это место, — продолжал мистер Бротон. — Что ж, сегодня днем, как обычно, я ждал, заглядывая в витрину магазина, пока Дэнди утолял жажду, и желая, чтобы я мог решить, что купить, чтобы погасить долг моей собаки, когда заметил карточку, которая гласила, что сдаются комнаты. Там были указания постучать в частную дверь; но, видя, что я задержался на месте дольше обычного, Дэнди вошел в магазин, и когда я последовал за ним, чтобы присмотреть за ним, я увидел, что он твердо стоит у внутренней двери и принимает ласки маленькой девочки лет семи, как будто знал ее всю свою жизнь. Я навел справки о комнатах и обнаружил, что они состоят из второго этажа, хорошей спальни и приятной гостиной; гарантируется обслуживание с хорошей кухней, и других жильцов не берут. Конечно, я поднялся наверх, чтобы посмотреть комнаты, Дэнди шел впереди с той собачьей важностью, которую вы заметили в нем на днях. Он запрыгнул на стул, чтобы выглянуть в окно, а затем на диван, как будто проверяя мягкость подушек, и наконец издал небольшой визг, который был лишь наполовину лаем и который, казалось, говорил: «Хозяин, это подойдет; здесь мы чувствуем себя как дома». Даже хозяйка дома, миссис Грей, рассмеялась, видя явную удовлетворенность собаки. Но что меня очаровало, так это то, что не было никакого упрека за то, что мой бедный Дэнди запрыгнул на мебель; и, вспоминая, кроме того, чашу с водой, я был склонен полагать, что Дэнди будут не просто терпеть в доме. Соответственно, с хорошей надеждой я намекнул, что моя собака — мой постоянный спутник, и что я надеюсь, что его присутствие не будет нежелательным.

— О, сэр, — сказала вдова, — мы только потеряли дорогую старую собаку в течение этих трех месяцев; и ради нашего собственного бедного питомца — если не ради чего другого — мы должны быть добры к собаке. Что касается моих детей, я верю, что они пошли в свою тетю; а моя сестра души не чает в собаках.

— Ах, это была незамужняя сестра, я полагаю, которая была хозяйкой оплакиваемой собаки, — воскликнула миссис Вудфорд. — У меня есть некоторое воспоминание о том, что я видела очень старого черного ретривера в магазине.

— Без сомнения, это был он. Я понимаю, что сестра дает уроки музыки; хотя в настоящее время она в небольшом отпуске, гостит у друзей на морском побережье. Есть еще одно преимущество в этом жилье, — продолжал мистер Бротон; — поскольку дом является музыкальным магазином, и кто-то из семьи явно музыкален, я надеюсь, что они не будут возражать против моих упражнений на скрипке, так же как и против Дэнди в качестве жильца. Что мне нужно сейчас, так это комфорт, чтобы наслаждаться жизнью на свой манер и иметь возможность сделать немного добра в мире, когда представляется то, что мне кажется подходящим случаем. Еще пять лет на Антиподах, и я мог бы вернуться домой более богатым человеком; но, возможно, за это время здоровье было бы подорвано чрезмерным трудом, и я был бы менее способен, чем сейчас, свернуть на новые пути жизни и возобновить привычки культуры. Как бы то ни было, моих средств достаточно для всего, что мне может понадобиться. С книгами, музыкой и Дэнди я рассчитываю отлично устроиться. К тому же я намерен приходить и навещать вас довольно часто.

— Действительно, я надеюсь, что вы будете, — воскликнули муж и жена вместе.

— Если мы будем приходить слишком часто, они должны нас выгнать — не так ли, Дэнди? — сказал мистер Бротон, разговаривая со своей собакой и поглаживая ее; а затем он добавил, обращаясь к своей кузине: — Кстати, я рискнул дать вас в качестве рекомендации относительно моей респектабельности, ответственности и т. д.

— И я дам вам хорошую характеристику, Дик, обещаю, — ответила миссис Вудфорд; — и, что более важно, я порекомендую Дэнди особому вниманию миссис Грей. Он, безусловно, самая умная собака, которую я когда-либо видела. Посмотрите на него сейчас, он виляет хвостом, глядя на меня, как будто понимает каждое слово, которое я говорю!

— Сказано в точности как кузина Мэгги ранних дней, — сказал мистер Бротон с некоторой дрожью в голосе, которая доказывала, что его чувства были затронуты. — Всегда полна сочувствия и вдумчивой доброты. И все же даже вы вряд ли можете сказать, каким другом был Дэнди для меня на протяжении лет одиночества.

— Да, могу, Дик, — сказала миссис Вудфорд; — если бы у меня не было кучи детей, о которых нужно думать, я совершенно уверена, что мне захотелось бы иметь собак или четвероногих питомцев какого-нибудь рода.

Прошло всего две недели, но «кузен Дик» кажется настолько полностью обосновавшимся в своем новом жилье, как будто он занимал его месяцами. Все его самые заветные личные вещи были распакованы и расставлены по комнатам по его собственному вкусу и прихоти. Несколько потрепанных книг, которые он увез из Англии в юности, все еще занимали почетное место, хотя теперь они были окружены множеством более свежих на вид томов; а старая и заветная скрипка покоилась в одном углу и помогала придать гостиной обжитой вид, хотя письменные принадлежности у окна и разбросанные газеты способствовали этому эффекту.

Над каминной полкой в своей спальне он расположил свой запас воинского оружия — меч, который Ричард Бротон, конечно, никогда не использовал, но который он ценил как подарок умершего друга; пистолеты и револьвер, на которые он смотрел как на защитников в не одном опасном путешествии, и бумеранг, привезенный в Англию как диковинка.

Мистер Бротон закончил завтрак и наслаждался утренней газетой; но накануне вечером он был в опере, и мелодия арии, которая восхитила его, все еще преследовала его слух и даже нарушала ритм весьма дидактической передовицы, которую он читал. Он не был сильно обеспокоен стуком миссис Грей в дверь; она пришла, как обычно делала каждое утро, чтобы получить его распоряжения на обед.

— Вы так мило устраиваете мои обеды, — сказал мистер Бротон в ответ на какое-то предложение своей хозяйки, — что я думаю, я не могу сделать ничего лучше, чем оставить все приготовления вам. Но присядьте; я хочу поблагодарить вас за то, что вы присмотрели за моей собакой прошлой ночью. Надеюсь, он не был для вас обременителен?

— Ни в малейшей степени, — ответила миссис Грей: — как только он убедился, что вас действительно нет в доме, он спокойно устроился и играл с детьми, пока они не легли спать.

— Я так рад, что ваши дети его не боятся, — заметил мистер Бротон.

— О, они слишком привыкли к собаке и к питомцам в целом, чтобы бояться такого кроткого существа, как ваш Дэнди. На самом деле моя трудность заключается в том, чтобы удержать их от ваших комнат. Элли — вы помните, как Дэнди привязался к ней с самого начала — Элли хотела зайти и увидеть собаку прямо сейчас. Я полагаю, она все еще возле двери.

— О, пожалуйста, впустите ее, — сказал мистер Бротон, сам вставая, чтобы открыть дверь. — Я не буду ревновать из-за того, что это мою собаку она хочет видеть, а не меня; — и раздался небольшой смех при мысли о том, что Дэнди такой любимец.

Когда дверь комнаты открылась, действительно, маленькая Элли была найдена ожидающей, но не одна; ее брат, кудрявый сорванец на два года моложе ее, держал ее за руку; и оба явно были в ожидании того, что им позволят немного порезвиться с собакой.

— Входите, мои дорогие, входите, — воскликнул мистер Бротон; — Дэнди будет очень рад видеть вас и покажет вам некоторые из своих талантов, если хотите.

Хотя поначалу они немного стеснялись «странного джентльмена», которого их учили в некотором роде почитать и ради комфорта которого им велели воздерживаться от шума, застенчивость вскоре прошла, когда они обнаружили, что хозяин Дэнди так же готов быть их товарищем по играм, как и сам Дэнди. Для их удовольствия собака проделывала свои самые восхитительные трюки: она прыгала через палку, позволяла имитировать стрельбу и разыгрывала мертвую собаку, просила кусочек хлеба, но ее нельзя было заставить съесть его, пока не убеждали, что он оплачен. Более того, она выла ноту в унисон с той, которую ее хозяин играл на скрипке; но, вероятно, не имея в виду выразить восхищение последним исполнением.

Менее проницательный наблюдатель, чем любящая и овдовевшая мать, мог бы, созерцая эту маленькую сцену, почувствовать себя вполне уверенным, что, как бы Ричард Бротон ни любил свою собаку, это не исчерпало всей его способности любить. Люди, чьи сердца никогда не трепетали от тайны собачьей привязанности, часто высмеивали его за интенсивность его привязанности к Дэнди, и когда он говорил о «собачьей любви» как об единственном идеале своей жизни, который когда-либо был полностью реализован, немногие понимали его. Но миссис Грей с первого взгляда увидела, что он обладает естественной любовью к детям и, вероятно, ко всем беспомощным существам, и, учитывая все обстоятельства ее домашнего хозяйства, она сочла себя очень удачливой в своем жильце.

Удивительно, как быстро могут сформироваться приятные привычки. Не прошло и следующей недели, как стало обычаем для детей приходить в комнаты мистера Бротона по крайней мере раз в день, якобы чтобы поиграть с Дэнди; но они также приносили свои игрушки, чтобы показать их хозяину Дэнди, и болтали, как яркие, нетерпеливые, свежие душой дети, которые наверняка делают это с теми, кого по какому-то тонкому инстинкту они сразу признают друзьями. Собачья предшественница Дэнди в доме, многооплакиваемая Топси, была частой темой разговоров. Ее таланты описывались, хотя и признавались меньшими, чем у Дэнди, а ее смерть и погребение обсуждались с некоторым пафосом. И однажды маленькая Элли вошла в комнату, прижимая к груди толстый фотоальбом. Она принесла его с единственной целью — показать сходство бедной Топси.

Топси фотографировали много раз: однажды уютно свернувшейся на коврике; однажды занимающей кресло с некоторым достоинством судьи; в другой раз как заметного члена группы; и наконец рядом с дамой, которая держала руку на ее голове.

— А кто эта дама? — поинтересовался мистер Бротон, пытаясь говорить со спокойствием, которого он не совсем чувствовал. — Она не похожа на вашу мать.

— О нет! Ну, это же тетя! — воскликнула маленькая Элли тоном, который подразумевал удивление тем, что он мог хоть на мгновение принять ее за миссис Грей.

— Значит, Топси любила тетю, а тетя любила Топси, я полагаю? — сказал мистер Бротон, желая узнать все, что мог, об этой тете.

Маленькая девочка кивнула головой в ответ, а затем сказала: — Тетя так сильно плакала, когда Топси умерла. Она была собственной собачкой тети.

— А ты плакала? — спросил мистер Бротон.

Еще один кивок головы; но ребенок воскликнул: — Не так сильно, как тетя — тетя плакала, пока ее глаза не стали совсем красными.

— А этот портрет очень похож на тетю? — спросил мистер Бротон.

— Да; но она никогда не носит такие рукава, как те, теперь. Я покажу вам ее новую фотографию; — и маленькие пальчики быстро перевернули страницы и нашли сходство, сделанное только на днях. Мистер Бротон узнал то же милое лицо, хотя оно показывало, что семь или восемь лет, вероятно, прошли между временем, когда была сделана одна фотография, и другой.

— А как зовут тетю? — поинтересовался мистер Бротон с напускным спокойствием.

— Тетя! — сказала маленькая девочка, как будто этого слова было вполне достаточно; но добавила через мгновение, как будто мысль о том, что требуется больше информации, только что пришла к ней: — Она Элис, и я Элис; только меня зовут Элли. Тетя такая добрая, — продолжала ребенок; — мама говорит, что она лучшая тетя, которая когда-либо жила. И я должна стараться быть доброй тоже, потому что у меня ее имя.

— Совершенно верно, моя дорогая, — сказал мистер Бротон, давая ребенку отеческий поцелуй. — Но беги сейчас, потому что у меня есть письма, которые нужно написать. Оставишь мне альбом; я хотел бы снова посмотреть на Топси — хотя я не думаю, что она была очень похожа на Дэнди. Как ты думаешь?

— Ни капельки! — воскликнула девочка, весело убегая и оставляя мистера Бротона с сердцем, взволнованным так, как оно не было много лет.

Это было правдой, что у него были письма, которые нужно написать, но прошло полчаса, прежде чем он взял перо в руки. Первое, что он сделал, это вытащил мощную увеличительную лупу и с ее помощью стал внимательнейшим образом изучать лицо дамы с собакой. Да; у него не было ни тени сомнения, что эта дорогая «тетя», незамужняя сестра миссис Грей, о которой он слышал, была любовью его юности, Элис Клифтон из концертного зала, Элис Крофт в частной жизни. Фотография выявила некоторые линии заботы и страдания, которые не принадлежали прекрасному юному лицу, которое он так хорошо помнил; но таких следов времени следует ожидать в течение двадцати лет, даже при более счастливых обстоятельствах, чем те, что, вероятно, выпали на долю женщины, о которой идет речь. То, что она отказалась от своей профессиональной карьеры, не выйдя замуж, озадачило его. Но он случайно услышал от детей, что «тетя» возвращается домой завтра; и прежде чем пройдет много дней, он, безусловно, узнает кое-что, что должно сильно повлиять на его будущее.

Как будто чтобы подтвердить свою уже сильную веру вне власти даже мгновенного придирки, в следующий раз, когда он спустился вниз, он заметил письмо на столе в холле, которое, посмотрев, предназначено ли оно ему, он увидел, что адресовано «Мисс Крофт».

На следующий день Элис Крофт вернулась домой; и пока Бротон пил кофе, он мог слышать радостные крики приветствия детей, на которые, кстати, Дэнди издал короткий лай, как будто он думал, что он тоже имеет право присоединиться к демонстрации.

— Я не буду делать ничего поспешно, — подумал мистер Бротон про себя; — после двадцати лет разлуки я могу подождать несколько дней, конечно. В конце концов, если мы встретимся на лестнице, она не узнает во мне того стройного гладколицего мальчика, которого, я верю, она помнит. И думая так, он взглянул на себя в зеркало над камином, отмечая загорелое, обветренное лицо и длинную густую бороду с проседью, которую оно отражало. — Интересно, однако, поразит ли ее мое имя? — продолжал он, размышляя. — Возможно, нет; и все же может.

Теперь факт был в том, что Элис Крофт еще не слышала имени нового жильца; ибо ее сестра поначалу неправильно поняла его и написала его «Ротон», сообщая новость о том, что комнаты сданы. Три или четыре дня прошли, прежде чем у Элис появилось хоть какое-то подозрение об ошибке. Тем временем Ричард Бротон видел ее — сам оставаясь невидимым — не раз; и даже слышал ее голос, ласково разговаривающий с детьми. Как он трепетал в его ушах и подтверждал его решимость!

Это были ранние сумерки летнего вечера. Магазин был закрыт, и миссис Грей ушла, уложив детей спать. Бротон почувствовал, что час настал, и, позвонив в свой колокольчик, спросил служанку, которая ответила на него, дома ли мисс Крофт и свободна ли она.

— Да, сэр, — сказала служанка; — она совсем одна в гостиной.

— Тогда будьте так добры, передайте ей мою карточку и спросите, могу ли я ожидать ее.

Но мистер Бротон последовал за служанкой вниз и был готов воспользоваться данным разрешением через минуту.

Служанка, считая своим долгом, зажгла газ, прежде чем покинуть комнату; но она оставила его горящим слабо, так что затянувшийся дневной свет преобладал над ним. Хотя приемная была лишь маленькой гостиной за магазином, в ее обстановке было ощущение утонченности, а вид на простой двор был замаскирован балконом, полным цветущих и ароматных растений. Дверь, которая вела в магазин, оставалась открытой, вероятно, ради воздуха; но для такого страстного любителя музыки, каким был посетитель, вид двух или трех пианино, арфы и гитары скорее наводил на восхитительные мысли, чем на что-либо другое.

Элис встала со своего стула и шагнула с протянутой рукой навстречу своему гостю; но она, казалось, не могла найти ни слова приветствия.

— Элис! — воскликнул мистер Бротон, — если я все еще могу называть вас так, кажусь ли я похожим на того, кто восстал из мертвых?

— О нет, — ответила она; — я никогда не думала, что вы мертвы. Но когда она говорила, в ее голосе была дрожь, которая показывала, что она взволнована.

К этому времени оба сидели, хотя и на некотором расстоянии друг от друга. Мистер Бротон пододвинул свой стул ближе и сказал мягко: — Элис, я пришел спросить вас, не слишком ли поздно исправить нашу разорванную цепь?

«Но вы же замужем; я слышал об этом давным-давно», — с достоинством воскликнула Элис. — «У вас нет права упоминать о прошлом».

«Я вдовец уже два года», — последовал ответ.

Последовавшие за этим объяснения нет нужды описывать в подробностях.

Letters kept back, false messages,

The tale so old and dark,

разлучили влюбленных; и когда Элис Крофт поверила, что ее бросили, за этим последовала тяжелая болезнь; после выздоровления выяснилось, что ее голос серьезно пострадал. Вместо того чтобы дать ему отдохнуть, она, поддавшись требованиям своей профессии, перенапрягла его; результатом стало такое ухудшение качества голоса, что он перестал быть достаточно сильным и надежным для концертных залов. Затем последовали долгие годы изнурительного труда в качестве учителя музыки; за это время смерть матери и других членов семьи сократила их маленький круг, пока, наконец, не осталась лишь ее младшая овдовевшая сестра, миссис Грей.

Через шесть недель после описанного воссоединения состоялась тихая, но многообещающая свадьба, главными действующими лицами которой стали Ричард Бротон и Элис Крофт. Тем временем жених и невеста, живя под одной крышей, имели массу возможностей заново сковать «разорванную цепь», о которой упоминалось ранее; а Дэнди, больше не ограниченный одной комнатой, теперь бегал по дому, словно постоянно был занят передачей сообщений от одного человека к другому. Мистер и миссис Вудфорд, заранее извещенные обо всем происходящем, познакомились с мисс Крофт и ее сестрой и, будучи любителями детей, часто принимали маленьких Греев у себя. Мистер Вудфорд даже согласился выдать невесту замуж, а его две юные дочери были подружками невесты. Но, как говорил Бротон, его кузина Мэгги всегда была «золотом», и ее муж казался достойным ее.

Это был вечер накануне свадьбы. Вся семья гостила у Вудфордов, и было заметно, что маленькой Элли нужно что-то сообщить. Юные Вудфорды, как и их мать, постоянно называли мистера Бротона «кузеном Диком», и это обращение явно сильно впечатлило ребенка.

«Что такое, Элли?» — спросил мистер Бротон, сажая девочку к себе на колени. — «Что ты хочешь сказать?»

«Я бы хотела называть вас "кузеном Диком", как те барышни. Можно? Ведь я вас так люблю». И, говоря это, Элли подняла лицо для поцелуя и обняла его за шею.

«А "дядя Дик" не подойдет?» — воскликнул Бротон, крепко обнимая ребенка. — «Разве ты не понимаешь, что завтра я стану для тебя настоящим дядей Диком?»

«О, как здорово! Дядя Дик, дорогой дядя Дик — да, так мне нравится больше».

Примечание. — Мы уполномочены добавить, что Дэнди сопровождал молодоженов в их свадебном путешествии. Они посчитали, что так многим обязаны ему, что было бы несправедливо причинять ему боль даже временной разлукой с его хозяином — и хозяйкой.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ОЗЕРУ НЬЯСА.

Как, несомненно, помнят многие наши читатели, мистер Э. Д. Янг, офицер Королевского флота, покинул эту страну в мае 1875 года с небольшой группой с целью основания миссии Ливингстония и доставки небольшого парохода на озеро Ньяса, в глубине Африки; он и его друзья были движимы искренним стремлением исполнить одно из самых заветных желаний покойного доктора Ливингстона. Мистер Янг недавно вернулся домой; и 26 февраля он представил Королевскому географическому обществу интересный отчет о том, что он сделал и что увидел на Озере Бурь, из которого мы приводим следующие краткие сведения.

Мы присоединяемся к мистеру Янгу и его группе в устье реки Замбези Конгоне, где секции небольшого парохода «Илала» были свинчены вместе; и хотя необычайный паводок в начале 1875 года изменил русла рек со времени предыдущего визита капитана, ничто существенно не препятствовало его проходу к подножию водопадов Шире. Эти водопады простираются на семьдесят пять миль и являются весьма грозным препятствием для судоходства. На указанном расстоянии воды озера Ньяса низвергаются по каменной лестнице из скал и валунов на высоту около тысячи восьмисот футов; и прежде чем путешественник сможет достичь возвышенности, ему приходится преодолеть крайне пересеченную дорогу. Нехватка носильщиков, как правило, является самым серьезным препятствием, которое необходимо преодолеть; но благодаря доброй памяти, сохранившейся у туземцев о предыдущих миссионерах, мистер Янг не испытал трудностей в этом отношении; и за десять дней «Илала» была разобрана, а ее секции, котлы, механизмы и припасы были перевезены к верхней части водопадов. Однако то, что здесь рассказано в нескольких словах, потребовало огромного труда; и сам мистер Янг говорит, что перевозка стальных листов и прочего потребовала нечеловеческих усилий, каких он никогда не видел, что было значительно усугублено сильной жарой, местами достигавшей ста двадцати градусов в тени. Мы, безусловно, можем согласиться с ним в том, что люди, которые выполняли эту четырехдневную работу за шесть ярдов ситца каждый (скажем, полтора шиллинга), при этом сами обеспечивая себя едой, без единой жалобы или ворчания, заслуживают уважения. Работы по сборке были вскоре завершены, и через две недели был поднят пар.

Небольшой пароход вошел в озеро Ньяса в 7 часов утра 12 октября 1875 года. Осмотрев несколько красивых бухт и заливов, которые не обеспечивали необходимого укрытия для судна, группа мистера Янга решила обосноваться, по крайней мере временно, на мысе Маклир, куда они и перевезли все свои припасы. 19 ноября мистер Янг отправился в плавание вокруг озера, в ходе которого обнаружил обширное расширение его вод, доселе неизвестное. Продвигаясь на север, он увидел величественный хребет, возвышающийся над Чиловеелой; местами горы обрываются прямо в озеро, и на глубине ста саженей дна обнаружить не удалось. Переждав яростный шторм, бушевавший тринадцать часов, «Илала» продолжила свое северное плавание, миновав острова Ликома и Чусамуло. Справа, как сообщает мистер Янг, повсюду тянулось скалистое побережье, за исключением тех мест, где к берегу спускались овраги. В одном месте были явные следы ужасной резни — результат набега работорговцев. Рассказ мистера Янга о том, что он там увидел, любопытен и интересен. По его словам, древесину было почти невозможно достать, так как леса были вырублены, и единственные остатки большого населения теперь можно было найти только на скалистых участках, выступающих из воды озера, и в необычных «свайных деревнях». Выяснилось, что бедные люди привозили землю в своих каноэ на эти скалы, и везде, где в расщелине можно было закрепиться, появлялся маленький клочок маниока или кукурузы, выращенный с бесконечным трудом.

Платформенные деревни, до которых добрался мистер Янг, были чрезвычайно интересны; по большей части они построены в трех-четырехстах ярдах от берега, на глубине от восьми до двенадцати футов воды. Столбы вбиваются рядами, и поверх них сооружается деревянная платформа, образующая фундамент или пол деревни. Чтобы дать представление об их масштабах, можно упомянуть, что одна из них состояла примерно из ста хижин. Имея вокруг себя обилие рыбы, островитяне спасаются от голода. Вскоре после того, как он покинул эти странные деревни, мистер Янг встретил пейзаж, описание которого стоит процитировать. «Мы были теперь напротив», — говорит он, — «некоторых гор, которые среди параллельных хребтов, фактически превращающих озеро Ньяса в горный бассейн, превосходят все остальные своим ошеломляющим величием. Ни в одной части мира я не видел ничего, что могло бы сравниться с их своеобразным великолепием. С пиками, достигающими, по-видимому, от десяти до двенадцати тысяч футов, они перпендикулярно уходят в озеро. На них лил дождь, и бесчисленные водопады свисали, словно нити белого шелка, из расщелин, которые выходили на их склоны высоко среди облаков. Сбитый с толку набегами ма-вити в 1866 году, Ливингстон не смог убедить своих людей отправиться с ним к северной оконечности Ньясы и поэтому упустил возможность увидеть то, что поразило бы его как самая красивая черта "его старого дома", как он называл это озеро. Было только одно название, которое можно было дать этим горам. На северном конце они стоят, словно порталы озера, обращенные к противоположным горам; и когда будущие путешественники будут смотреть на "хребет Ливингстона", это может помочь им вспомнить человека, который при жизни, больше чем кто-либо другой, расширил наши знания о доселе неизвестных красотах земли».

Сильный шторм, больше похожий на тот, что можно ожидать в Атлантике, чем на внутреннем море, помешал мистеру Янгу сделать многое в плане исследования неизвестного региона на конце озера; но он увидел там то, что, по его мнению, было устьем широкой реки; и это мнение подтвердилось тем, что он узнал от туземцев, когда в следующий раз высадился на берег после упомянутого шторма. Они утверждали, что река Ровума или Роома вытекает на крайнем севере; и он склонен полагать, что это так, по следующим причинам: во-первых, доктор Ливингстон слышал ту же историю двадцать лет назад, когда открыл озеро, причем совсем в другом месте. Многие помнят, насколько он был уверен, что река Ровума, впадающая в восточное побережье, идентична реке Ньяса и что она окажется вторым выходом. Возможно, так оно и есть; но это открытие вряд ли принесет пользу, так как Ровума перестает быть судоходной на небольшом расстоянии от побережья. Вторая причина верить сообщению туземцев заключается в том, что в штормовое время, когда там был мистер Янг, было очень легко увидеть, куда реки впадают в озеро. Длинный поток мутной воды тянулся бы по темно-синей поверхности; в данном случае, однако, ничего подобного не было; и, следовательно, довольно ясно, что притока не существует.

Круизируя на юг вдоль западного берега озера, мистер Янг наблюдал, вместо скалистого побережья на противоположной стороне, изысканные парковые поляны между горами и кромкой воды; стада дичи лишь поднимали головы, когда пароход проходил мимо, точно так же, как овцы поднимают головы, чтобы посмотреть на поезд, а затем продолжали пастись. В одном месте примечательная отдельно стоящая перпендикулярная скала возвышается на четыре тысячи футов. Вершина плоская, а бока придают ей вид пирамиды, с которой срезали большой кусок верхушки, чтобы установить на место идеально квадратный блок зеленоватого цвета. Под этой необычной вершиной находится глубокая горизонтальная полоса белого камня или кварца, за которой следует другая, по-видимому, из глины; а затем идет полоса интенсивно черного цвета, возможно, угля, так как этот минерал известен всем туземцам.

Рассказ мистера Янга о своем круизе дает неоспоримое доказательство справедливости названия, которое доктор Ливингстон дал Ньясе, а именно Озеро Бурь, ибо ему постоянно приходится записывать встречи с ними — одна ужаснее другой. Последний шторм, который он упоминает, должно быть, был пугающе и устрашающе величественен в своей дикости. «В одно время», — говорит он, — «посреди грозы великой ярости появилось не менее двенадцати смерчей вокруг нас, и нам буквально приходилось метаться из стороны в сторону, чтобы избежать их, ибо если бы один из них настиг нас, он, без сомнения, отправил бы нас на дно».

Таковы основные черты краткого отчета мистера Янга о первой поездке парохода по штормовому лону озера Ньяса. В рамки его доклада не входило описание повседневной жизни миссионерской группы на мысе Маклир, их знакомство с жизнью туземцев, интриги работорговцев или поразительный эффект, который присутствие европейцев произвело со всех сторон, особенно в привлечении к ним со всех концов света разрозненных остатков деревень, сметенных набегами работорговцев; но нашим читателям будет интересно узнать в заключение, что он надеется сохранить эти детали для публики в другой форме, которая, мы уверены, встретит тот прием, которого она не может не заслужить, как запись об основании первой британской колонии на озере Ньяса.

ЛЮБОПЫТНЫЕ НАХОДКИ.

Находки, сделанные под землей, под водой или в скрытых местах на поверхности, представляют собой странную смесь необычного и ценного, привлекающую вкусы или кошельки людей, занимающих самые разные положения в обществе.

Водостоки и канализация, например: можно ли найти более низменную и неприятную сокровищницу, чем эта? Травля крыс собаками в замкнутом пространстве, окруженном самыми отъявленными грубиянами, — это дикое зрелище, которое, к сожалению, еще не совсем исчезло среди нас. Организаторы покупают живых крыс по столько-то за дюжину у людей, которые шарят по грязным сточным канавам в их поисках; и особенно в Париже мертвых крыс достают из тех же неприглядных мест и передают в руки скорняков и кожевников, которым удается получить из них прочные и красивые куски кожи, пригодные для изготовления перчаток. Большие изменения, произошедшие в последние годы в Лондоне благодаря обширным работам по главной канализации, лишили «мусорщиков» канализации многих шансов; но в старых стоках находки часто были довольно странными. Мертвые младенцы, мертвый тюлень, кошки и собаки, как живые, так и мертвые, ложки, табакерки, детские игрушки, фальшивые полкроны и шиллинги, наборы вставных челюстей, тазы для стирки, швабры, человеческие головы и конечности, которые были таким образом выброшены похитителями трупов или анатомическими и медицинскими студентами — все это встречалось чистильщикам канализации. Одна группа этих странно занятых людей однажды наткнулась на место, где кирпичная кладка между канализацией и пивным погребом была проломлена. Что они сделали? Они воспользовались этим.

Ранее мы представили несколько иллюстраций любопытного действия закона о кладах, прав и неправ собственности, связанных с имуществом, найденным на земле или на небольшой глубине под поверхностью. Среди приведенных примеров был один, касающийся находки сокровищ возле Стэнмора в Мидлсексе, и другой, связанный с местностью Маунтфилд в Сассексе. Давайте представим несколько заметок о подобных находках за последние годы.

Рабочий, копавший дренажную канаву на ферме в поместье покойного лорда Палмерстона, нашел золотой торк, древнее британское ожерелье. Было установлено, что первоначальный дар поместья давал получателю, как лорду поместья, право на все клады, найденные в нем; ветеран-государственный деятель подтвердил свои права, но позаботился о том, чтобы нашедший не остался без вознаграждения. Пахарь, работавший недалеко от Хорндина в Гэмпшире, нашел более сотни старых серебряных монет в глиняном горшке под поверхностью земли; лорд поместья выплатил нашедшему внутреннюю стоимость монет как простого серебра, а затем ему пришлось вести борьбу с Короной за то, кто должен владеть самими монетами. Одна находка возле Хайгейта была весьма примечательной из-за странного способа, которым объявился истинный владелец. Рабочие, выкорчевывавшие дерево в поле, нашли два горшка, содержащих почти четыреста соверенов; они разделили деньги между собой, а затем были ошеломлены тем, что лорд поместья предъявил на них права. Прежде чем это требование могло быть расследовано, объявился торговец и заявил, что однажды ночью, находясь во временном помрачении, он вышел и закопал деньги; когда он проснулся и некоторое время спустя, он тщетно пытался вспомнить выбранное им место и получил подсказку только тогда, когда услышал слух о находке четырех сотен соверенов. Он смог представить достаточные доказательства в поддержку своей необычной истории; и его требование было удовлетворено.

В 1864 году Корона в разное время предъявляла права на клады — золотую монету, найденную в Лонг-Крендоне в Бакингемшире; шестьдесят две золотые монеты, найденные в глиняном горшке в поле в Стокерстоне, Лестершир; не менее шести тысяч серебряных пенни времен Генриха III, найденных в Экклсе возле Манчестера; и семьсот шестьдесят серебряных монет, выкопанных возле Ньюарка. В следующем году Корона предъявила права на сто восемьдесят серебряных монет времен правления Марии, Елизаветы, Якова I и Карла I, найденных в Грэнтэме; и на золотой крест с цепочкой, обнаруженные в Касл-Бейли, Клэр, в Саффолке. 1866 и 1867 годы были отмечены, среди прочих случаев, находкой почти семи тысяч мелких золотых и серебряных монет в Хайбери, недалеко от Лондона; восьмидесяти гиней, спрятанных в стене старого дома в Ист-Парли, недалеко от Крайстчерча, Гэмпшир; и двухсот шестидесяти старых серебряных монет в доме в Личфилде. В другие годы было найдено девятьсот серебряных монет в Камберфорде в Стаффордшире; и одиннадцать розовых ноблей, найденных в монастыре Вестминстерского аббатства. Эти отдельные случаи кладов были урегулированы по-разному. Некоторые находки были возвращены Короной нашедшим; некоторые были проданы Британскому музею таким образом, чтобы положить гонорар в карман нашедшего; некоторые были подарены музеям, а денежная стоимость выплачена нашедшим; некоторые удерживаются Короной как антикварные диковинки; в то время как одна была передана потомкам бывшего владельца.

Семь или восемь лет назад двое рабочих нашли очень древнюю золотую цепочку, которую они продали дилеру, знавшему цену лучше, чем они; неудачливым счастливчикам в этом случае пришлось плохо, поскольку их наказали за продажу «находки» без уведомления властей — довольно суровые меры для деревенских жителей, которые вряд ли много знают о законе о кладах. В другом случае бедняк нашел пару древних ирландских серебряных браслетов; он продал их как старое серебро ювелиру, который тут же переплавил их — к большому сожалению антиквара, который дал бы гораздо больше их внутренней стоимости за такие реликвии прошлых дней. Во время многообразных раскопок, которые велись в течение нескольких лет в Кэннон-стрит и ее окрестностях для формирования новых улиц и строительства крупных коммерческих зданий, рабочие наткнулись на двадцать девять гиней и двадцать шиллингов почти двухсотлетней давности; у людей возникли неприятности, потому что они не сдали их добровольно. Однажды, когда перебирали заплесневелое и затхлое содержимое кучи тряпичника где-то в районе Хаундсдитч, было замечено кольцо с бриллиантом. Возник спор, кому оно должно принадлежать: женщина, занимавшаяся сортировкой тряпья, заявила на него права, потому что нашла его; тряпичник оспорил ее притязания; ломбардщик, который сказал, что выдал деньги под залог кольца, настаивал на своем преимущественном праве; торговец старой одеждой, который продал предмет одежды за эти деньги, и один или два других лица с несколько сомнительным прошлым — все они выступили, чтобы показать, что по той или иной причине кольцо с бриллиантом должно считаться их собственностью. Отказалась ли Корона от своих притязаний, мы не уверены; но мировой судья в конечном итоге вынес решение в пользу сортировщицы тряпья.

Банкноты, так же как монеты, ювелирные изделия и изделия из драгоценных металлов, иногда появляются среди находок. Пачка банкнот была однажды подобрана у прилавка розничного магазина: нашедший заявил на них права, потому что он был нашедшим; в то время как владелец магазина заявил на них права, потому что именно в его помещении были обронены банкноты. Настоящий владелец, кем бы он ни был, не объявился, и закон решил дело в пользу нашедшего. Но гораздо более примечательный случай произошел два или три года назад. Пакет, содержащий не менее десяти тысяч фунтов стерлингов банкнотами, был подобран с тротуара на одной из оживленных улиц возле Банка Англии; десять банкнот по тысяче фунтов каждая. Молодой клерк из Сити подобрал и присвоил сокровище. Друг посоветовал ему после консультации придержать банкноты до следующего дня, когда, возможно, будет предложено щедрое вознаграждение несчастным человеком, который нечаянно обронил банкноты. Фирма солиситоров от имени настоящих владельцев быстро предложила сто фунтов нашедшему. Рассудительный друг здесь перегнул палку; он потребовал, чтобы он получил почти половину суммы в сто фунтов в качестве вознаграждения за данный совет; и в то же время выманил шестьдесят фунтов у владельцев с помощью сфабрикованной истории о себе, нашедшем и самой находке. Шерифскому суду пришлось решать это дело, и он приказал «другу» вернуть часть, по крайней мере, полученных им денег.

Странная история недавно попала в газеты, не совсем касающаяся обнаружения сокровищ, но касающаяся сокрытия, которое могло бы привести к обнаружению, если бы произошло то или это. Некий Адольфо де Гарсилано (так гласит история), заключенный в Мадриде и недавно полковник в карлистской армии, получил указание от дона Карлоса доставить шесть миллионов песет (около одного франка каждая) в английских ценных бумагах и испанских банкнотах в Лондон, вложенных в железный ящик. Это сокровище он должен был закопать в землю в определенном месте, сделать эскиз точного места и вернуться в Испанию. Затем он был захвачен альфонсистами, брошен в тюрьму, и ему сказали, что он не будет освобожден, кроме как при уплате большой суммы денег в качестве выкупа. После этого он написал кому-то в Англии или Шотландии, прося о передаче достаточной суммы денег; после этого секрет зарытого сокровища был бы сообщен щедрому выкупщику, который должен был оставить себе одну треть его в качестве благодарного вознаграждения. Если бы было только одно такое письмо, кто-то, возможно, мог бы стать жертвой; но их было больше одного, в разные стороны, каждое с просьбой отправить деньги третьему лицу по указанному адресу. Мы можем таким образом составить довольно верное представление о доне Адольфо де Гарсилано.

Несомненно, самые интересные недавние открытия небольших, но ценных изделий из драгоценных металлов принадлежат доктору Шлиману. Археологи давно признали вероятность того, что под некоторыми древними городами мира погребены не только архитектурные и скульптурные фрагменты, имеющие большое историческое значение, которые еще предстоит обнаружить, но также драгоценности и другие сокровища, которые не видели света десятилетиями веков. Ниневия, Вавилон, Иерусалим, более древние части Рима, Помпеи, Геркуланум, Египет, Кипр, место знаменитой Трои и места некогда важных городов Малой Азии — все они, возможно, могут иметь что-то, что нынешний век был бы готов приветствовать и оценить. Относительно Иерусалима было выдвинуто предположение примечательного рода. После восстановления второго Храма было пять случаев, когда драгоценные металлы, сокровища и художественные украшения могли быть спрятаны священниками или служителями священного здания — а именно, во время изъятия и продажи храмовой утвари отступником-первосвященником Менелаем; во время разграбления и осквернения Храма Антиохом Эпифаном; во время разграбления Крассом; во время разграбления Сабином; и при полном разрушении римлянами. В одном или нескольких из этих случаев, если предположить, что еврейские священники и служители поместили ценности в Храм, место сокрытия могло не быть доведено до сведения других, и тайна могла быть унесена священниками в могилу. Различные факты были приведены в поддержку этого предположения, достаточные, чтобы разжечь любопытство людей, которые ценили бы такие сокровища не за их внутреннюю стоимость как драгоценных металлов или драгоценных камней, а за их историческую и церковную связь с важными событиями почти две тысячи лет назад.

Доктор Шлиман, чье имя мы только что упомянули, проводя исследования среди курганов и груд мусора на предполагаемом месте Трои в Малой Азии или рядом с ним, наткнулся на фундаменты городов, которые, как он полагает, были даже более древними, чем «Илиада».

Но открытия, более непосредственно связанные с нашей нынешней темой, — это те, которые доктор Шлиман сделал с тех пор в Греции. С разрешения короля он провел раскопки возле Микен, на месте того, что считается одним из самых древних городов в этой классической стране — гораздо более древним, чем знаменитые Афины. В сокровищницах и гробницах, которые не видели света несметное количество веков, он выкопал прекрасно расписанные вазы, целые или в фрагментах; терракотовые статуэтки и бюсты Юноны, головы лошадей, львов, баранов, слонов; ножи и ключи из железа и бронзы; фрагменты лир, флейт и хрустальных ваз. Но самое поразительное — это большое количество золотых сосудов и украшений, несомненно, из драгоценного металла, и во многих случаях художественно выполненных. Скипетры, браслеты, пояса, ожерелья, кольца, вазы, шапки и т. д. в изобилии. Одним из величайших триумфов доктора было обнаружение двух ваз из чистого золота высотой четырнадцать сантиметров (около шести дюймов), богато украшенных. Многие из этих реликвий, а также многие надписи и барельефы на чрезвычайно древних каменных блоках в высокой степени возбудили любопытство классических археологов. Их мысли возвращаются к эпосам и драмам, которые повествуют об Агамемноне, царе Микен; об экспедиции в Трою; о Клитемнестре, Электре, Эгисфе, Оресте; о сюжетах некоторых греческих пьес Еврипида, Софокла и Эсхила. Они думают об этих персонажах и этих событиях; и они сильно склоняются к убеждению, что выкопанный древний город возле Микен и некоторые из сокровищ, обнаруженных доктором Шлиманом, могут быть подлинными свидетельствами времен Агамемнона. Некоторые из найденных предметов находились в треугольных ячейках, которые, как он думает, могли быть сокровищницами или хранилищами для сокровищ и ценностей. Но его главные «находки» кованого золота были в камерах, которые, вероятно, были гробницами Агамемнона, Кассандры и Эвримедона. Вазы, чаши, диадемы, перстни с печатями были в основном найдены в этих гробницах (если это были гробницы); как и кости мужчины и женщины, покрытые украшениями из чистого золота. Короче говоря, открытия были самого необычного, интересного и ценного рода, вполне способные привлечь внимание ученых в Европе, будь то ученые в классической истории или в художественной археологии.

Об обнаружении или извлечении сокровищ, лежащих под волнами океана, мы здесь не намерены рассказывать. Читатель найдет некоторые любопытные заметки по этому вопросу в уже упомянутой статье; также в «Подводных предприятиях по поиску сокровищ» (1 мая 1869 г.); и в «Истории "Ла Лютин"» (8 июля 1876 г.).

РЖАВОЕ ЖЕЛЕЗО.

Если никакие непредвиденные трудности не преградят путь, план мистера Барффа по приданию железу непроницаемости для ржавчины обещает иметь высочайшее практическое значение. Железо — безусловно, самый полезный из металлов, но оно имеет досадную склонность при воздействии воды или влажного воздуха притягивать кислород, и этот кислород разъедает его субстанцию и образует знакомое соединение, известное как ржавчина. Следствием этого является то, что железо при воздействии воздуха, особенно в таком влажном климате, как наш, приходится покрывать краской, лаком или оловом. Но даже это покрытие не обеспечивает полной защиты; малейшая трещина в броне впускает врага — кислород, который часто делает свою работу тем вернее, что скрыт от глаз. Сосуд, сделанный из железа и покрытый каким-то другим веществом, может выглядеть целым на вид, а на самом деле быть лишь массой крошащейся ржавчины. Средство мистера Барффа от этого положения дел, по-видимому, следует доктрине гомеопатов, что подобное лечится подобным. Если небольшая степень влажности воздействует на железо двумя различными видами оксида или ржавчины, что сделает воздействие очень чрезмерной степени влажности? Что ж, оказывается, что если железо поместить в горячую камеру и подвергнуть воздействию перегретого пара, на его поверхности образуется новый вид оксида, называемый магнитным или черным оксидом. Этот благотворный вид черной ржавчины не только отказывается проникать дальше в металл, но и образует непроницаемое покрытие против всех других воздействий; и изделия, подготовленные таким образом, находились на открытом воздухе неделями этой зимой, и на них не появилось ни частицы ржавчины. Если тщательные эксперименты покажут, что железо не теряет ни в прочности, ни в долговечности от этого процесса, его использование значительно возрастет, так как для многих целей оно заменит другие и более дорогостоящие металлы. — The Graphic.

О РУЧНОМ ГОЛУБЕ, УБИТОМ СОБАКОЙ.

ГЭЛЬСКАЯ ЭЛЕГИЯ.

Следующие трогательные стихи (насколько это возможно, буквальный перевод с гэльского) появились в Scotsman 17 мая и сопровождались примечанием, которое мы сократили, от переводчика мистера Александра Стюарта из Нетер-Лохейбера. Он говорит: «Я прошу позволения прислать вам перевод гэльской элегии Аластера Макдональда, знаменитого арднамурханского барда, о его ручном голубе, который был убит терьером. На мой взгляд, это произведение исключительной нежности, пафоса и красоты. Его причудливые образы и резкие переходы, которые читатель не может не заметить, хотя они могут показаться странными и неуместными на первый взгляд, составляют, по моей оценке, немалую часть его достоинств. Мой перевод настолько буквален, насколько я мог его сделать, и я постарался подражать, с каким успехом — судить другим, манере и размеру, рифме и ритму оригинала. Ручной голубь был самкой, и во время своей смерти она имела под своей опекой, как не преминул заметить поэт с изысканным оттенком нежности в четвертой строке, обычный выводок пушистых близнецов голубя. Упоминание в стихотворении о среде обитания птицы в диком состоянии показывает, что это был вид, известный как сизый или скалистый голубь, тысячи которых населяют огромные пещеры и отвесные скалы Арднамурхана и Мойдарта».

Mournful my tale to tell,

Though others heed not my sigh;

My gentle, my beautiful pet dove dead—

Must the callow twins too die?

Alas, for the death of the gentlest dove

That ever in woodland coo'd,

Killed by a dog whose properer foe

Were the otter that fights, and dies so slow

In his cairny solitude.

Of all the birds that cleave the air,

Buoyant on rapid wing,

I mourn thee most, my pet dove fair,

Dear, darling thing!

Noah loved thee, dove, full well,

When a guilty world was drowned;

With thy message of peace thou cam'st to tell

Of solid ground;

He knew thy truth as the waters fell

Slowly around.

The raven and dove good Noah sent

Far over the heaving flood;

The raven wist not the way he went,

Nor back returned, for his strength was spent

In the watery solitude;

But cleaving the air with rapid wing,

The dove returned, and back did bring

His tale of the flood subdued.

At first she found no spot whereon

To rest her from weary flight;

And onward she flew, and on, and on,

Till now at length she gazed upon

The mountain tops in sight;

And the dove returned with her letter—a leaf

(Of mickle meaning, I trow, though brief),

Which Noah read with delight.

Not easy to rob thy nest, thou dove,

By cunning or strength of men;

On a shelf of the beetling crag above

Was thy castle of strength, thy home of love,

Who dare come near thee then?

Harmless and gentle ever wert thou,

Dear, darling dove!

In the ear of thy mate with a coo and a bow

Still whispering love!

Not in silver or gold didst thou delight,

Nor of luxuries ever didst dream;

Pulse and corn was thy sober bite—

Thy drink was the purling stream!

Never, dear dove, didst need to buy

Linen or silk attire;

Nor braided cloth, nor raiment fine

Didst thou require.

Thy coat, dressed neat with thy own sweet bill,

Was of feathers bright green and blue,

And closely fitting, impervious still

To rain or dew!

No creed or paternoster thou

Didst sing or say;

And yet thy soul is in bliss, I trow,

Be 't where it may!

That now withouten coffin or shroud

In thy little grave thou dost lie,

Makes me not sad; but oh, I am wae

At the sad death thou didst die.

Printed and Published by W. & R. Chambers, 47 Paternoster
Row, London, and 339 High Street, Edinburgh.

Все права защищены.

Примечание транскрибера — в этот текст были внесены следующие изменения:

Страница 418: subsistance на subsistence.