КАПЕРСОВЫЙ СОУС:

ТОМ БОЛТОВНИ О МУЖЧИНАХ, ЖЕНЩИНАХ И РАЗНЫХ ВЕЩАХ.

АВТОР:

ФАННИ ФЕРН,

АВТОР КНИГ «ГЛУПОСТЬ КАК ОНА ЕСТЬ», «ИМБИРНЫЕ ПРЯНИКИ», «ЛИСТЬЯ ПАПОРОТНИКА» И ДР.

НЬЮ-ЙОРК: ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. У. КАРЛТОНА И КО. ЛОНДОН: С. ЛОУ, СЫН И КО. 1872. ЗАРЕГИСТРИРОВАНО В СООТВЕТСТВИИ С АКТАМИ КОНГРЕССА В 1872 ГОДУ ДЖ. У. КАРЛТОНОМ И КО. В БИБЛИОТЕКЕ КОНГРЕССА, В ВАШИНГТОНЕ. СТЕРЕОТИПИРОВАНО В ЖЕНСКОЙ ТИПОГРАФИИ, ПАРК-СТРИТ, 56, 58 И 60, НЬЮ-ЙОРК.

НОВЫЕ КНИГИ

АВТОРА

ФАННИ ФЕРН.

I.—FOLLY AS IT FLIESPrice $1.50
II.—GINGER-SNAPS$1.50
III.—CAPER-SAUCE$1.50

Все эти тома элегантно отпечатаны и переплетены в ткань; продаются повсюду и будут высланы по почте бесплатно при получении оплаты,

ИЗДАТЕЛЬСТВОМ

Карлтона, Нью-Йорк.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Прошу прощения. В этот раз его не будет. Слишком уж много развелось больших портиков перед маленькими зданиями.

Фанни Ферн. Нью-Йорк, 1872.

CONTENTS

СОДЕРЖАНИЕ: Редакторы 9; Мое представление о музыке 16; «Весенние почки» — в городе 20; Взгляд на Бостон 23; Остров Блэкуэлл 29; Нужны ли нам клерки-мужчины или женщины? 37; Незнакомые знакомые 40; Жизнь и ее тайны 44; Вечное вязание миссис Вашингтон 47; Женский вопрос 50; Два типа жен 55; Вывески гробовщиков на церквях 58; Голос с катка 61; Грех быть больным 64; Являются ли священники крепостными? 69; Винить Провидение в собственных ошибках 72; Глава о сиделках 74; Любят ли американские женщины природу? 78; Удовольствия дождливого дня 82; Болтовня с некоторыми из моих корреспондентов 84; Моя любовь к красивым вещам 92; Нежданное счастье 95; Достоинство человеческой природы 100; Все о докторах 104; Письмо Генри Уорду Бичеру 108; Прелести стола 111; Много людей — много мнений 115; Мое представление о спутнике для прогулок 118; Учителя-мужчины в женских школах 121; Мой визит к «Декстеру» 125; Поэзия труда 128; Не могу содержать отель 132; Новая одежда 136; Как я читаю утренние газеты 139; Монолог Бетти 143; Моя ужасная тяга к порядку 146; «Каждая семья должна это иметь» 153; Наведение порядка 157; Современные мученики 163; Написание «сочинений» 168; Милые чаепития 173; Бессонная ночь 176; Потребность женщин в отдыхе 180; Старые добрые гимны 185; Незнакомец в Готэме 189; Мое путешествие в Квебек и обратно 191; Праздные часы на нашем собственном Изумрудном острове, жемчужине моря 215; Некоторые городские достопримечательности 223; Собачьи дни в горах 229; Весна в городе 235; Беспризорники 238; Тактичность 240; Немощи гения 242; Поездка в Катскильские горы 245; Поездка в Бромптон 258; Повторное посещение озера Джордж 264; Кулинария и портняжное дело 269; Вверх по Гудзону 273; «Почему я не читаю лекций» 278; В вагоне 281; Нежности 284; Моя обида 287; Размышления на кладбище 290; Мания уборки 292; Соус для гуся 295; Мой первый новообращенный 298; Сельские хозяйки 300; Первое утро в деревне 303; Убийство совести 306; Крик жертвы 308; Камни вместо хлеба 311

КАПЕРСОВЫЙ СОУС.

РЕДАКТОРЫ.

Я не склонна жалеть редакторов. В целом, я думаю, они очень неплохо проводят время. Эту национальную «конфетку» для американских мальчиков: «Может быть, сынок, однажды ты станешь президентом», — стоило бы с выгодой заменить на: «Сынок, может быть, однажды ты станешь редактором». Что касается нынешнего президента, то если он может спать по ночам, он может пережить что угодно! Повторяю: редакторы живут хорошо, что бы они ни говорили в свое оправдание. Во-первых, я знаю, что положение редактора, если он занимает его достойно, не уступает никакому другому в этой стране. Ему не нужно завидовать чьей-то влиятельности; хотелось бы, чтобы во многих случаях она использовалась более добросовестно. Если редактор — человек невежественный, то это его собственная вина, независимо от того, с каких низов он поднялся. Постоянно сталкиваясь с информацией по всем злободневным темам, он почти не может не быть хорошо осведомленным. Читать он обязан, хочет того или нет. Он обязан думать над тем, что прочел; обязан излагать подписчикам свои мысли об этом, а также обдумывать и решать, что из присланного другими стоит поместить в его колонки. Следовательно, ум редактора есть или может быть совершенной энциклопедией знаний.

Конечно, у него есть свои специфические досады; было бы благословением, если бы список его подписчиков был достаточно велик, чтобы он мог говорить все, что ему вздумается, направо и налево, не боясь никого и не ища ничьей милости. Было бы благословением, если бы подписчики всегда платили вовремя, без напоминаний. Было бы благословением, если бы они, когда он прилагает сверхчеловеческие усилия, чтобы им угодить, никогда не придирались и не ворчали просто ради того, чтобы поворчать. Было бы благословением, если бы они не засиживались так долго, когда приходят к нему «всего на минутку», а он в неистовой спешке хочет сказать «уходите», но не может. Было бы благословением (для тех, кто обращается), если бы он мог публиковать и оплачивать по оценке авторов весь тот бессмертный мусор, который ему предлагают. Было бы благословением, если бы другие редакторы, «которые ничего не видят в его газете», не крали бы постоянно его статьи — как редакционные, так и присланные — без указания авторства.

Но, с другой стороны, откуда на его столе этот прекрасный букет? Откуда эта изящная гравюра на стене кабинета? Как там оказались эта красивая картина и удобная чернильница? Хочу, чтобы вы знали: у дарителей не всегда есть какой-то свой интерес, который они хотят продвинуть в этом кабинете. Осмелюсь предположить, вы попытаетесь убедить меня, что редакторы — тоже люди. Но я это отрицаю, ибо сама в прошлом имела доказательства обратного. Впрочем, неважно. Вы можете сказать мне, что редакторы не чужды слабости публично и исподтишка замолвить словечко за хорошего друга, когда ему это нужно, и что они не прочь дать плохому «другу» хороший, ощутимый пинок, когда он того заслуживает, — и вы поступили бы так же. Если человека нужно за это отчитывать, то придется устроить чудовищный переворот не только в редакциях. Признаюсь, иногда я завидую тому количеству книг, которые он получает бесплатно для своей библиотеки, и мне хотелось бы, чтобы мне позволили рецензировать некоторые из них на мой собственный манер, если бы никто не знал, кто это сделал; и мне хотелось бы время от времени протирать пыль с их ужасных столов для этих бедняг, открывать эти герметично закрытые окна и советовать им не становиться преждевременно лысыми, нося шляпы в своих кабинетах неделями, как будто их идеи нужно держать в тепле, как цыплят, чтобы они вылупились.

Только я убеждена, что каждый должен работать по-своему, и что если бы редакторам пришлось работать в чистом месте, они бы вообще не смогли работать. А если бы они открыли окна в жаркий день, им, возможно, стало бы прохладнее, но прохладный редактор в такие времена, когда весь огонь и ярость, на которые мы способны, не смогли бы выразить наши национальные чувства, — вы сами видите, это было бы невыносимо. К тому же, некоторым из них пора привыкать к жаркому месту, так что они могли бы начать уже сейчас.

Интересно, осознают ли редакторы, какое значение имеет их «Уголок поэзии»! Интересно, знают ли они, что самая заядлая любительница метел и сковородок, которая когда-либо содержала дом в порядке, любит немного сентиментальности в таком виде в семейной газете. Интересно, знают ли редакторы, как она, когда дневная работа закончена, любит достать эту газету из какой-нибудь старой чайницы или разбитого цветочного горшка — которые давно вышли из употребления — и, усевшись с глубоким вздохом облегчения в старомодное кресло, где укачивала всех своих Томми и Мэри, предается тихому наслаждению ее страницами. Вскоре, по мере чтения, слеза наворачивается ей на глаза; она быстро смахивает ее с «ах, мне», откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза, которые когда-то были гораздо синее, чем сейчас, и она уже далеко-далеко от тихого дома, где ее бег по кругу повседневных обязанностей много лет исполнялся так верно и, увы, так неблагодарно принимался. Кошка мурлычет у ее ног, Трей скребется в дверь, но она не шевелится, пока в прихожей не послышатся тяжелые и знакомые шаги; тогда, вскочив и достав ножницы из глубокого кармана, она вырезает драгоценные стихи из газеты и прячет их на груди. Возможно, вы поморщились бы от этих стихов; неважно, они тронули ее сердце; и много раз, когда она будет одна, она будет перечитывать их; и пока они не истреплются, она будет хранить их в маленькой игольнице в своей шкатулке, чтобы читать, когда «все идет не так», и хороший, безопасный плач облегчит сердце.

Ее муж подбирает изуродованную газету, и она говорит: «Это было всего лишь стихотворение, Джон». Что ж, в мире много Джонов, но он не думает об этом, переходя к какой-нибудь политической статье и говоря: «О, можешь забирать себе весь этот вздор»; и он не знает, какое отношение тот другой Джон имел к ее слезам над этими стихами, которые, безусловно, написал кто-то, кто, как и она, вышла замуж не за того Джона.

Итак, господа редакторы, вытесняйте из своих газет что угодно, но не вытесняйте поэзию и не считайте ее чем-то маловажным. Примите клятвенное заверение того, кто видел вырезанные стихи из ваших газет, спрятанные в кошельках, засунутые в игольницы, наколотые на подушечки для булавок, приколотые к зеркалам и прошептанные в мистический час сумерек, как раз перед тем, как «Джон придет домой к чаю»; и всегда имейте немного поэзии в своих колонках для той, у кого такой веский голос при выборе семейной газеты. Я публично провозглашаю эту крупицу мудрости, хотя прекрасно осознаю, что вы выдадите ее за свою собственную и не припишете ее ни мне, ни моей книге!

Пара слов о практике, слишком распространенной в некоторых газетах. Я имею в виду легкомысленный тон, в котором несчастья и проступки определенных слоев общества, доведенные до сведения наших судов, описываются ради развлечения широкой публики. Поистине, достаточно печально, что пьяную мать могут подобрать в канаве с ее бессознательным младенцем, или что юная девушка, едва достигшая подросткового возраста, может быть признана виновной в краже, или что муж и отец может избить или убить ту, которую клялся беречь, чтобы еще и рассказывать об этом в такой бессердечной манере. Например:

Джон Флаэрти, после того как мастерски нарисовал синяк вокруг глаз своей жены, был доставлен сегодня утром в суд, чтобы ответить на вопрос, почему он предпочел именно этот цвет; и, не сумев дать удовлетворительного объяснения, он был удостоен приятной поездки в каменное здание, где ему предоставили отдельную комнату, включая стол и ночлег.

Или так:

Мэри Онория, с алыми губами, пухленькая, шестнадцати лет от роду, будучи неравнодушной к украшениям на своей хорошенькой персоне и украв часы своей хозяйки, была дождана галантным полицейским, который препроводил ее светлость в суд в присутствии восхищенной толпы, перед которой ее черные глаза сверкали яростью, лишь придавшей новый блеск их красоте.

Я протестую против этого отвратительного, деморализующего и бессердечного упоминания грехов и глупостей бедных несчастных, чьи искушения многочисленны, как песок морской; которые, плохо оплачиваемые, плохо накормленные, еще хуже размещенные, павшие духом, разочарованные, становятся жертвами сетей в виде дешевых кабаков, расставленных для них теми самыми людьми, которые смеются за своими обильно накрытыми столами над этим жалким и отталкивающим рассказом об их падении. О, напишите напротив имени бедняги, как это делает Бог, почему он или она оступились! Или, по крайней мере, перестаньте делать это предметом насмешек. Представьте, что это ваш сын, ваша дочь, и тогда пишите этот легкомысленный, бессердечный абзац, если сможете. И все же это был чей-то сын, или дочь, или сестра, или муж — возможно, недостойный (а кто достоин?), но, увы, часто прощаемый и все еще горячо любимый, — в чей дом этот абзац может прилететь, как отравленная стрела, раня невинных, парализуя руку, которая и без того была слишком слаба, чтобы бороться со своей несчастной судьбой; ибо не на виновных падает такой удар тяжелее всего. Мальчик, трудящаяся беззащитная дочь, престарелая мать — ах, что, если бы они были вашими?

О докторах. — Хотелось бы, чтобы доктора хоть в чем-то соглашались. Голова идет кругом, когда читаешь их книги о здоровье, из-за противоречивых мнений по одному и тому же предмету, исходящих из авторитетных источников. Опыт — отличный доктор, хотя у него никогда не было диплома. Вы знаете, что полезно для вас, даже если это может быть не полезно для другого. Есть один пункт, в котором все доктора согласны: они очень редко дают лекарства своим собственным семьям. Почему? Друг предполагает, что это из чистого человеколюбия, чтобы им больше досталось для других людей.

МОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О МУЗЫКЕ.

Я защищалась от обвинения в том, что «не знаю, что такое музыка». Возможно, и не знаю. Но когда я иду на модный концерт, и леди-«артистка» — кажется, это уставное слово — выходит в своем лучшем наряде, с позолоченным топориком в прическе и подсолнухом на груди, ведомая за кончики белых перчаток светом сверкающего браслета, и стоит там, теребя ноты в подготовке к вступительному визгу, мне хочется визжать самой. Если бы она просто вышла в утреннем платье, штопая чулки, естественно села в свое старое кресло-качалку и спела мне «Старого Робина Грея», вместо того чтобы час гонять голос вверх и вниз по гаммам, показывая мне, как высоко и как низко она может брать, не упав в обморок, мне бы это понравилось. Одной пробы ее голоса таким образом, чтобы проверить его возможности, мне достаточно. Это так же хорошо, как дюжина, и гораздо лучше. Я не хочу слушать это весь вечер. Я буду настаивать, что беготня вверх и вниз по гаммам таким образом — это не «музыка». А если бы вы только знали, в какой я агонии, когда, приближаясь к концу одной из ее музыкальных гимнастик, она пытается закончить одним из тех быстрых, оглушительных финалов «не-останавливайся-чтобы-вздохнуть», вы бы меня пожалели. У меня начинается истерика. Я хочу, чтобы она либо сорвала голос, либо остановилась. Я хочу, чтобы меня выпустили. Я хочу, чтобы крыша поднялась; я чувствую, как холодный пот выступает на лбу. Я знаю, что сейчас она подхватит эту юбку из голубой марли и выпорхнет в ту боковую дверь, только чтобы прийти и проделать все это снова, подчиняясь этому бесплатному вызову на бис. Видите ли, вся эта машинерия лишает меня очарования. Она отбивает у меня аппетит, как если бы мне за обедом рассказывали, сколько стоит фунт говядины. Я предпочла бы, чтобы веревки и блоки музыки оставались за кулисами.

Конечно, мой «вкус не развит», и, более того, чем дольше я живу, тем меньше шансов, что это произойдет. В этом вопросе я, как говорят деревенские жители, «упертая». Иногда, проходя мимо одного из таких концертных залов вечером, я ловила ноту, которую уносила с собой. Ловила ее с помощью темноты, мерцающих звезд, свежего ветра на лбу и благословенного неведения об искаженном рте и вздымающихся шляпках, которые ее издавали. Но затащите меня внутрь, и вы получите истеричную маньячку. Торжественные уставные лица, смотрящие на эту «музыку», заставляют меня смеяться и возмущаться этой выдрессированной и напудренной аудиторией. Благослови вас Бог, я ничего не могу с собой поделать. Я бы предпочла услышать, как Дина поет «Старого Джона Брауна» над своей стиральной доской. Я бы предпочла пойти в церковь мистера Бичера в какое-нибудь воскресенье вечером и услышать, как эта огромная паства изливает «Старый сотый псалом», с душой каждого мужчины и женщины настолько погруженной в него, что земные заботы и тревоги больше не вспоминаются, как старая одежда, которую мы выбрасываем.

Когда слова любимого гимна читаются с кафедры, и я ожидаю старую добрую мелодию, которая была связана с ним с моих самых ранних воспоминаний, а вместо этого меня угощают серией выкрутасов и трелей профессионального квартета, я не могу не пожелать оказаться там, где вся паства поет сердцем и разумением, на старомодный манер. Я могу иметь «оперу» в будние дни, с декорациями и красивыми платьями в придачу. В воскресенье я хочу воскресенья, а не оперы в неглиже.

Конечно, для меня это государственная измена — делать такое признание; так что, раз уж я ввязалась, я могу так же хорошо еще раз затянуть петлю, которая у меня на шее. На днях я ходила слушать «Мессию». Слова прекрасны и так же знакомы моим пуританским ушам, как «Катехизис Ассамблеи»; но когда они продолжали повторять: «Господь во свя... Господь во... во свя... во... Господь во свя...», а дирижер, стройный и одетый в черное, как чернила, продолжал размахивать руками, как чертик из табакерки, я стала совсем не благочестивой. Комическая сторона взяла верх; и когда мой спутник, который притворяется, что вообще не христианин, повернулся ко мне, которая считается таковой, в состоянии восторга и сказал: «Разве это не грандиозно, Фанни?», он мог бы пожелать, чтобы слезы на моих глазах не были истерическими, от долго сдерживаемого смеха. Он говорит, что больше никогда не возьмет меня туда, и я только надеюсь, что он сдержит свое слово. Вся «музыка», которую я получила от этого, была в одном или двух прекрасных «соло».

Теперь я хочу знать, у кого больше любви к подлинной музыке — у него или у меня?

Дело в том, что я люблю находить музыку в неожиданных, простых вещах, где машинерия не видна, как, например, гальванические вращения того «дирижера». Такие вещи слишком живо напоминают мою старую школу пения «фа-соль-ля», где мальчишки дергали меня за кудри, давали мне конфеты и неправильно произносили ноты.

Очевидно, в моем устройстве чего-то не хватает в отношении «музыки», если я могу плакать при пении следующих простых стихов всей паствой в церкви и делать обратное при научном исполнении «Мессии». Послушайте эти стихи:

"Pass me not, O gentle Saviour,

Hear my humble cry;

While on others Thou art smiling,

Do not pass me by.

Saviour, Saviour,

Hear my humble cry.

"If I ask Him to receive me,

Will he say me Nay?

Not till earth and not till heaven

Shall have passed away."

«ВЕСЕННИЕ ПОЧКИ» — В ГОРОДЕ.

Мы, городские жители, не ценим благословение закрытых окон и тишины, пока не наступает весна. Ужасающий боевой клич молочника возвещает о рождении нового дня задолго до того, как мы иначе распознали бы его. Вслед за ним идет старьевщик со своей ручной тележкой, к которой привязаны шесть огромных звенящих, ужасных коровьих колокольчиков в качестве аккомпанемента к еще более громкому воплю «тря-я-я-пки». Затем идет продавец клубники с кожаными легкими, раскалывающими вашу голову, пока вы пытаетесь спокойно потягивать кофе. По пятам за ним, едва успев повернуть за угол, идет продавец ананасов, который пытается перекричать его. Затем продавец рыбы, который дует в отвратительную жестяную трубу, достаточно громкую, чтобы разбудить Семь спящих, и достаточно диссонирующую, чтобы заставить все ваши нервы звенеть, если бы они еще не были напряжены до предела. Вы вскакиваете в неистовстве, чтобы закрыть окно, только чтобы увидеть, что продавец рыбы остановил свою омерзительную тележку у двери соседа, который держит карету и ливрею, а потому любит дешевую, несвежую рыбу; где он не спеша чистит и потрошит ее, выбрасывая отходы на улицу в качестве букета для ваших ноздрей в течение теплого дня. Затем идет процессия тяжелых телег, возницы которых хлещут своих кляч-скелетов до ярости громкими щелчками кнутов, чтобы посмотреть, кто победит в гонке, в то время как каждое ваше оконное стекло дрожит, как будто происходит землетрясение, когда они грохочут по камням. К этому времени появляется огромная толпа мальчишек с энергичными легкими, подбрасывающих кепки друг друга в воздух и визжащих с силой, совершенно необъяснимой при всего лишь шести, десяти или двенадцати годах практики. Действительно, чем меньше мальчик, тем громче его боевой клич, как правило. Затем идет хриплый шарманщик, который, воодушевленный роковым видом растений в ваших окнах, воображает, что вы романтически любите «Утреннюю звезду», и немедленно начинает в стихах описывать, как он «себя чувствует». Ничто меньшее, чем пятьдесят центов, не купит его отсутствие, за которым следует несколько жалких маленьких крысенышей-мальчишек, стремящихся сменить его со скрипкой и арфой.

К этому времени ваши волосы встают дыбом, а капли пота выступают на носу. Вы бежите за спасением в заднюю часть дома. Увы! Там юное создание «шестнадцати лет от роду» и никакой зимы бегает вверх и вниз по гамме на пианино, похожем на жестяную кастрюлю. В соседнем доме маленькая собачка лает так, будто настал ее последний час; в то время как на сарае сидят две кошки в самом воспаленном состоянии шерсти, сверкая, как демоны, и «мяукая» самым адским образом на усы друг друга. Вы спускаетесь в гостиную и садитесь там. Ваш сосед, Том Снукс, курит у своего окна и пускает дым прямо через ваше окно на ваши прекрасные розы, аромат которых он полностью заглушает своим мерзким запахом.

Небеса! И это «Весна»! «Весенние почки»! Поэты не упоминают об этих мелочах в своих «Одах»!

Ну что ж — по крайней мере, говорите вы себе, будет мир и небесная тишина со звездами в полночь у открытого окна. Я буду терпелива до тех пор.

Будет ли?

Что это? Громкий стук полицейской дубинки по тротуару в поисках помощи, чтобы поймать грабителя. Затем женский крик; скотина, которая только что пристала к бедняжке, нанесла ей тяжелый удар по виску. А теперь мимо шатается пьяный мужчина, зигзагами идя по улице, с маленьким всхлипывающим мальчиком за руку, достаточно взрослым, чтобы знать, что значит «полицейский участок», и дрожащим от страха, что «отца» могут туда забрать.

Вы бросаетесь на кровать, утомленная и с тяжелым сердцем. Даже звезды, кажется, светят красным, неестественным светом, как будто они тоже устали наблюдать за несправедливостями и тревогами, на которые они смотрят каждую ночь.

«Благодатная ночь». Какими лжецами могут быть поэты!

ВЗГЛЯД НА БОСТОН.

Бостон — прекрасное место, чтобы быть крещенным и чтобы вернуться. Моя старая любовь, «Бостон-Коммон» — это доброе, старомодное, неиспорченное, немодернизированное название — выглядит этим летом более прекрасным, чем я когда-либо помню. Нью-Йорку стоило бы поучиться у него порядку и опрятности в отношении наших плохо содержащихся городских парков. Я сидела там, под теми прекрасными деревьями, которые когда-то шумели над моей головой школьницы; и если бы не маленькая внучка с яркими глазами рядом со мной, срывающая лютики, я могла бы вообразить, что это суббота после обеда, школы нет, и что я должна вернуться к материнскому фартуку «до заката, без промаха». Я знаю, что не могла бы наслаждаться даже тогда пением птиц, или сверкающим прудом, или большими деревьями больше, чем в тот момент. Из моей страны грез, куда они меня привели, я была разбужена прыжком к себе на колени и вопросом: «А ты правда играла здесь с лютиками, когда была маленькой девочкой?» Это был длинный мост, через который меня привел этот вопрос, такой длинный, что я забыла ответить, пока вопрос не был повторен. Мне пришлось остановиться, перерасти лютики и снова держать своей материнской рукой маленькое существо, двойника моей собеседницы, которая давно закрыла свои глаза навсегда, в этом мире, для нас обеих! Потребовалось время, видите ли, прежде чем я смогла сказать: «Да, дорогая; именно в этом самом прекрасном месте и твоя мама, и я срывали лютики в детстве, в яркие субботние дни давних лет; и шесть с половиной лет твоей маленькой жизни я ждала, чтобы увидеть, как ты бежишь по этим наклонным дорожкам, и показать тебе «Лягушачий пруд», и сказать тебе посмотреть вверх, в ветви, которые почти касаются неба; и вот мы здесь! Но на этом Коммоне не было «оленей», когда я была маленькой девочкой, а вместо них были коровы, которым я давала много места, чтобы пройти, когда шла мимо; и вместо той веселой маленькой шляпки с имитацией трав и маргариток, такую как я надела на твою голову, моя мама завязывала мне под подбородком маленький чепчик от солнца. И она не бежала ко мне, если я чихала, как я к тебе, потому что у меня была куча братьев и сестер, и мы должны были сами заботиться о своем чихании; но я знаю, что у меня было двадцать пять центов, чтобы потратить на Четвертое июля; и я знаю, что если чей-то пояс маленькой девочки в Бостоне когда-либо был затянут жареной индейкой и пирогом больше, чем мой был в «День благодарения», я жалею ее! Интересно, что стало со всеми маленькими детьми, с которыми я здесь играла? Мы ходили на самый верх того Капитолия, я знаю; но я не хочу пробовать это сейчас. Не то чтобы это утомило меня — конечно, нет; но я видела все, что можно увидеть с того купола, и даже немного дальше».

О, мир и прелесть милого «Маунт-Оберн»! Новые могилы с тех пор, как я была там, и старые могилы, теперь поросшие мхом, которые я так хорошо помню! Я тоже буду спать там сладко однажды; но самая тяжелая боль, которую я узнаю между сейчас и тогда, будет отпускание маленькой руки, которая сжимала мою сегодня, когда я гуляла там. И все же вокруг нас были маленькие могилы. Он знает лучше!

В Бостоне я видела остатки «Юбилея». Меня спросили: «Слышала ли и видела ли я Юбилей?» Я должна была, как приехавшая из Нью-Йорка, скорбеть об успехе «Юбилея»; и, будучи приемной нью-йорккой, чувствовать желание прокрасться по задворкам в Бостоне, покрытая смущением, что на Манхэттене не было «Юбилея». Господь благослови вас! Я люблю каждую фасолину, которая когда-либо была запечена в Бостоне; каждый рыбный шарик, когда-либо пожаренный; и каждую буханку коричневого хлеба, когда-либо испеченную там. Я знаю также, как и любой бостонец, что —

"Zaccheus he

Did climb the tree,

His Lord and Master

For to see;"

и я сделала реверанс до земли, когда увидела шпиль «Парк-стрит» и «Фэнейл-холл»! Так что не набрасывайтесь на меня. Ударьте какого-нибудь другого парня, который не «в курсе» катехизиса Ассамблеи, и «полной порочности», и коричневого хлеба. «Юбилейте» сколько хотите; мир — большое место. «Орите» на здоровье!

Новая Англия, слава твоей несравненной бережливости! Ты капризна и причудлива; ты «упертая», необычайно «упертая» в своих путях, что, несомненно, объясняется приятным осадком английской крови в твоих жилах. Ты не позволишь обмануть себя в сделке даже своему лучшему другу; но, тем временем, это позволяет твоему большому сердцу щедро давать, когда благотворительность стучится в твою дверь. Твое произношение может быть своеобразным, но, тем временем, то, чего ты не знаешь и не можешь сделать, редко стоит того, чтобы знать или делать. У тебя никогда нет мрамора, серебра, зеркальных стекол и статуй в твоих парадных гостиных и дрянных вещей там, куда не проникает мир. У тебя нет оштукатуренных стен с большими трещинами в них или чего-либо в твоих жилищах, висящего, так сказать, на честном слове. Каждый гвоздь забит так, что он будет держаться; каждая петля навешена так, что она будет работать тщательно. Каждый засов, ключ и замок выполняют свой долг, как педант, до тех пор, пока хоть кусок их существует. Если у тебя есть сад, пусть даже в квадратный фут, из него извлекается максимум с его «длинным соусом» и «коротким соусом» и «женскими штучками» в виде цветов и семян тмина, чтобы жевать в воскресенье, когда священник доходит до «семнадцатого пункта», а плотская натура будет с любовью возвращаться к ожидающему горшку печеной фасоли в кухонной печи. О! Новая Англия, здесь я могла бы пролить соленые слезы при мысли о твоей печеной фасоли, ибо Готэм не знает ее. Упоминая это съедобное, я встречаю жалостливую усмешку, сопровождаемую этим страшным для снобов словом — «провинциально!» Так всегда, моя несравненная, с завистью, которая не может достичь совершенства, которое она высмеивает. Ибо тебе следовало бы увидеть, моя бережливая Новая Англия, водянистую, бледнолицую, безвкусную, плавающую, липкую припарку, которую Готэм окрестил «печеной фасолью». Моя душа восстает против этого. Это бесчувственная, жалкая пародия на богатое, коричневое, хрустящее, сочное содержимое того «блюда» — да, блюда — я скажу это! — которое когда-то радовало мои глаза в дни, когда я проглатывала Катехизис без вопросов о его непогрешимости. Вкус фасоли «все еще преследует память»; но что касается Катехизиса, мир прогрессирует, и я не из тех, кто ставит палки в колеса, веря, что

Truth is sure

And will endure,

и лучше позволить «натуре» скакать, тем более что вы не можете этому помочь; и после того, как пыль, которую она подняла, рассеется, мы увидим, что увидим, будь то пшеница или плевелы. Кроме того, самый консервативный должен признать, что хотя Ноев ковчег был превосходен для потопа, «Грейт Истерн» — это улучшение по сравнению с ним; и «некрасиво», так говорят те, кто чаще всего практикует это! — стоять с Библией в руке в 1862 году и требовать личный ключ от небес.

Но я отвлеклась от своей печеной фасоли. Я хочу немного. Немного печеной фасоли из Новой Англии. Немного «маминой фасоли». Но, увы, мамина печь быстро исчезает. Мамина печь, где фасоль оставалась на всю ночь, вместе с коричневым хлебом. Увы! Она уступила место новомодным «плитам», которые «не знают фасоли». Простите за вульгарность выражения, но в таком деле я не буду останавливаться на мелочах. Если вы хотите розово-сентиментальной утонченности вместе со сливочным патриотизмом, вы можете заглянуть в колонки «Семейного вестника взбитых сливок». Это отступление.

Когда я отправилась в тур по Новой Англии, в мои намерения входило получить немного той фасоли; но отели там становятся такими «благородными» с их бумажными панталончиками на ножках жареного цыпленка и бумажными рюшами на хвостиках жареных поросят, что я была убеждена: только на подлинной, бесхитростной ферме, где я могла бы внезапно нагрянуть к Саре-Джейн, можно найти это съедобное в его родной и сочной красоте.

Следующим летом, если «стратегия» и мятежники не сжуют нас, я отправлюсь в тур за этой фасолью; и я не позволю навязать себе какие-либо «благородные» суррогаты или аборты под этим названием!

Совет родителям. — Когда родители рассматривают вопрос о часах занятий для растущих детей в наших школах, пусть они делают это без всякой связи с побочным вопросом: как они могут «выносить этих шумных детей в течение вычтенных часов дома». Возможно, они могут вынести это лучше, чем оплачивать счета доктора. Вот как на это нужно смотреть, рассматривается ли это с эгоистической или гуманитарной точки зрения.

ОСТРОВ БЛЭКУЭЛЛ.

До посещения острова Блэкуэлл мои представления об этом месте были очень унылыми и оспенными. Конечно, человеку, запертому в камере восемь на четыре фута, нет никакой разницы, насколько прекрасны внешние окрестности; насколько синя река, плещущаяся о садовую стену внизу, усеянная белыми парусами и оживленная веселыми искателями удовольствий, чей радостный смех не имеет монотонности печали, что заключенный носит знак деградации; и все же, в конце концов, невольно говоришь себе, так инстинктивно мы поворачиваемся к веселой стороне, я рада, что они расположены на этом прекрасном острове. Вы пожимаете плечами, сэр Циник, и перечисляете преступления, которые они совершили? Ваши преступления против общества меньше, потому что они записаны только в Божьей книге памяти? Вы менее виновны, что были достаточно политичны, чтобы совершать только те, которые санкционирует близорукий, неравный человеческий закон? Должна ли я меньше жалеть этих бедных обломков человечества, потому что они так безрассудно сами себя погубили? потому что они отворачиваются от моей жалости? Прежде чем я приду к этому, я должна знать, как знает их Создатель, какие злые влияния окружали их колыбели. Сколько раз, когда их желудки были пусты, какой-нибудь сытый, ноющий последователь преподносил им Библию или брошюру, говоря: «Будьте согреты и сыты». Я должна знать, как часто, когда их ноги пытались подняться по узкой, крутой тропе праведности, глаза, которые наблюдали, наблюдали только за их спотыканием; никогда не замечая, как замечает Бог, шаги, которые не поскользнулись — никогда не протягивая сильную правую руку помощи, когда дьявол с полной кладовой яростно дергал их за юбки, чтобы потянуть назад; но только говоря «Я же говорил», когда он, смеясь над вашей фарисейской глупостью, преуспевал.

Я должна уйти далеко назад от этих жестких, вызывающих лиц, где ненависть к своему роду кажется неизгладимо выжженной; назад — назад — к мягкому голубому небу младенчества, затянутому тучами, прежде чем малыш набрался сил, чтобы бороться с ослепляющей молнией и грохочущим громом несчастья и бедности, которые оглушили и ослепили его моральное восприятие. Я не могу видеть эту скорбную процессию людей, выстраивающихся в те темные камеры, ничуть не слишком темные, ничуть не слишком узкие, увы! чтобы впустить толпы дьяволов, не желая, чтобы какой-нибудь белокрылый ангел тоже вошел; и когда их сияющие глазные яблоки вглядываются в мою отступающую фигуру сквозь решетки, мое сердце кричит от боли — о! поверьте, что здесь есть жалость — только жалость; и я ненавижу болты и решетки, и я говорю, что это не способ сделать плохих людей хорошими; или, по крайней мере, если это так, эти заключенные не должны, после освобождения, быть выброшены на волю в мир с пустыми карманами и дурной славой, чтобы заработать быстрый «сквозной билет» обратно. Я говорю, если это так, пусть человечество не останавливается здесь, а сделает один благородный шаг вперед, и когда она сбивает кандалы с заключенного и высаживает его на противоположном берегу, пусть она не поворачивается спиной и не оставляет его там, как будто ее долг выполнен; но пусть она там воздвигнет благородное учреждение, где он может найти добрый прием и немедленное трудоустройство; прежде чем искушение, взявшись за руки с его нуждами, снова бросит его головой в бездну греха.

И здесь мне кажется слабым звеном в этих учреждениях; как бы замечательно ни управлялись многие из них, согласно преобладающим идеям по этому вопросу. Вы можете сказать мне, что я женщина и ничего об этом не знаю; а я говорю вам, что я хочу знать. Я говорю вам, что я не верю, что способ восстановить потерянное самоуважение человека — это унизить его перед ближними; заклеймить его, и заковать в цепи, и тыкать в него, чтобы показать его особенности, как гиену в зверинце. Неудивительно, что он рычит на вас и становится порочным; неудивительно, что он ест пищу, которую вы просовываете между прутьями его клетки, с лязгающими зубами и клятвой как-нибудь отыграться на мире, когда выйдет; неудивительно, что он считает Библию, которую вы кладете в его камеру, обманом, а Бога — мифом. Я бы хотела, чтобы вы всколыхнули его самоуважение, поставив его в положение, показывающее, что вы доверяете ему; я бы хотела, чтобы вы дали ему что-то под присмотр, за что он несет ответственность по чести; взывайте к его лучшим чувствам, или, если они тлеют почти до исчезновения, раздуйте их в пламя для него из того остатка Божьего образа, который самый подлый никогда не может полностью уничтожить. Что угодно, только не запирать человека с адом в сердце, чтобы сделать его хорошим. Дьяволы могут посмеиваться над этим. И прежде всего, сорвите ту насмешливую надпись над дверью тюремного зала на острове Блэкуэлл — «Путь преступивших труден» — и поместите вместо нее: «И Я не осуждаю тебя; иди и больше не греши».

Теперь вы можете отойти в сторону, миссис Гранди; то, что я собираюсь написать, не для ваших чрезмерно привередливых ушей. Вы, кто берет за руку отполированного распутника и приветствует его сладкой улыбкой в гостиной, где сидят ваши юные, доверчивые дочери; вы, у кого «нет дела до его частной жизни, пока его манеры джентльменские»; вы, кто, говоря это, отворачиваетесь с горькими, неженственными словами от его раскаявшейся, корчащейся жертвы. Я не прошу у вас разрешения говорить о несчастных девушках, подобранных в канавах улиц Нью-Йорка, чтобы населять те камеры на острове Блэкуэлл. Я говорю не вам о том, что дергало за струны моего сердца, когда я видела их, в тот прекрасный летний день, входящими, по двое, к своим трапезам, сопровождаемыми человеком, несущим в руке сыромятный кнут в качестве напоминания; все это не заинтересовало бы вас; но когда вы говорите мне, что этих женщин нельзя называть в приличном обществе, что наши сыновья и дочери должны расти в неведении об их существовании, я затыкаю уши. Как будто они могли или делали это! Как будто они могут сделать шаг по общественным улицам, не будучи толкнутыми или адресованными ими, или огорченными их проходящей сквернословием; как будто они могли вернуться с вечеринки или концерта ночью, не встречая их толп; как будто они могли, даже средь бела дня, сесть за мороженое, не имея одну из них в качестве визави. Как будто они могли ехать в вагоне или омнибусе, или переправляться на пароме, или ехать на курорт, не будучи безошибочно встреченными ими. Нет, миссис Гранди; вы знаете все это так же хорошо, как и я. Вы бы вытолкнули их «куда угодно из мира», как непригодных для жизни, как непригодных для смерти; их, более слабую сторону, в то время как их партнеров по греху, для которых вы требуете большего умственного превосходства и которые, по вашему собственному мнению, должны быть гораздо лучше способны учиться и учить уроку самоконтроля — им вы предоставляете полное отпущение грехов. Самая последовательная миссис Гранди, уйдите с моего пути, пока я скажу то, что собиралась, без страха и без вашего одобрения.

Если бы я верила, как законодатели и другие, с которыми я говорила на эту тему, притворяются, что верят — они лучше знают почему, — что Бог когда-либо создал одну из этих девушек для той жизни, которую они ведут, ибо это на простом саксонском языке то, к чему сводятся их разговоры, я бы прокляла Его. Если бы я могла приспосабливаться, как они, к этому как к «неизбежному злу», и «всегда было и всегда будет», и (затем добавить эту прекрасную дань мужественности) «что чистые женщины не были бы в безопасности, если бы это было не так» — и весь остальной бюджет оправданий, которые этот грех придумывает, чтобы скрыть свое уродство, — я бы отреклась от своей мужественности.

Вы говорите, что их интеллект мал, они просто животные, естественно грубые и пресмыкающиеся. Ответьте мне на это — являются ли они бессмертными или нет? Решите вопрос, должна ли эта жизнь быть всем для них. Решите, прежде чем взвалить на себя ответственность за будущее такой девушки. Допустим, у нее есть только эта жизнь. Бог знает, сколько страданий может быть втиснуто в нее. Но вы говорите: «Благослови вашу душу, почему вы говорите мне? Я не имею к этому никакого отношения; я так же добродетелен, как святой Павел». Святой Павел был холостяком и, конечно, не мой любимый апостол; но, отложив это в сторону, я отвечаю: вы имеете к этому отношение, когда говорите так и бросаете свое влияние на неправильную сторону. Неважно, насколько внешне правильной была ваша прошлая жизнь, если вы действительно верите в то, что говорите, я бы не дала и фиги за вашу добродетель, если бы искушение и возможность благоприятствовали; и если вы говорите так ради разговора и не верите в это, вам лучше «оставаться в Иерихоне, пока ваша борода не вырастет».

Но вы говорите мне: «О, вы ничего об этом не знаете; мужчины устроены иначе, чем женщины; сфера женщины — дом». Это не приостанавливает законы ее бытия. Это не делает так, что она не нуждается в сочувствии и признательности. Это не делает так, что она никогда не устает и нуждается в развлечении, чтобы восстановиться. Чепуха. Я не верю ни в какую разницу, которая делает это различие. Женщины ведут, большинство из них, жизни непрерывной монотонности; и имеют гораздо большую потребность в бодрящих влияниях, чем мужчины, чья жизнь проходит вне дома, в дышащем, активном мире. Не рассказывайте мне о сапожниках за их колодками и портных за их иглами. Должен ли кто-либо из них откладывать пальто и туфли своих клиентов пятьдесят раз в день и задаваться вопросом, когда день закончится, почему их работа не сделана, хотя они боролись сквозь огонь и воду, чтобы закончить ее? Разве и портной, и сапожник не имеют по крайней мере разнообразия прогулки до или от магазина к своим трапезам? Разве их клиенты не говорят с ними об их любимой политике, пока они шьют, и разве их «собратья» не бегают за бутылкой эля и не отпускают веселые шутки с ними по мере продвижения работы? Господа! если монотонности следует избегать в жизни мужчины как вредной, если «разнообразие» и бодрость всегда должны быть приправой к его занятиям, насколько более это должно быть необходимо для чувствительно организованной женщины? Если дома недостаточно (и я буду настаивать, что любой трудолюбивый, добродетельный, неамбициозный мужчина может иметь дом, если захочет); если дома недостаточно для него, почему это должно быть достаточно для нее? чья работа никогда не закончена — кто может буквально не иметь такой вещи, как система (и вот здесь приходит разочарование матери), пока ее дети в младенчестве; кто часто говорит себе ночью, хотя она ни за что на свете не рассталась бы с одним из них: «Я не могу сказать, что я сделала сегодня, и все же я не бездельничала ни минуты»; и день за днем проходит таким образом, и, возможно, неделями она не переступает порог ради глотка воздуха, и все же мужчины говорят о «монотонности»! и о том, что они «иначе устроены» и нуждаются в развлечении и бодрости; и «бизнес» — это широкая мантия, которую не всегда безопасно поднимать жене. У меня нет веры в то, чтобы запирать женщин в загон, чтобы мужчины могли топтать клевер на сорокаакровом участке. Но достаточно этого прозрачного оправдания.

Великий Законодатель не делал различий по половому признаку, насколько я могу судить, когда провозглашал седьмую заповедь, и нам не следует. Вы говорите мне: «общество проводит различие»; тем хуже для него — и тем хуже для женщин, которые помогают это поддерживать. Вы говорите мне, что неверность со стороны жены влечет за собой несправедливые притязания к мужу и кормильцу; а я спрошу вас, в свою очередь, разве у хорошей и добродетельной жены нет права ожидать здоровых детей?

Пусть оба будут одинаково чисты; пусть каждый мужчина смотрит на каждую женщину, независимо от ее ранга или положения, как на сестру, которую его мужское достоинство обязано защищать, если потребуется, даже от нее самой, и пусть каждая женщина поворачивается спиной к любому знакомому мужчине, каким бы обходительным он ни был, если он пытается унизить ее пол. Тогда этот спорный вопрос был бы решен; не было бы таких пасквилей на женственность, какие я видела на острове Блэкуэлл, когда их гнали толпами в камеры. Больше никакой торговли людьми в тех позолоченных дворцах, о которых, право слово, нашим детям не следует даже слышать! Хотя их собственные отцы могут помогать содержать их, и на которые наши сердобольные законодатели «не могут найти управы». Тогда наши прекрасные реки больше не выбрасывали бы на берега нашего острова «трупы несчастных молодых женщин».

ДОЛЖНЫ ЛИ У НАС БЫТЬ ПРОДАВЦЫ-МУЖЧИНЫ ИЛИ ПРОДАВЦЫ-ЖЕНЩИНЫ?

Вопрос о том, предпочитают ли дамы, делающие покупки, продавцов-мужчин или продавцов-женщин, в последнее время активно обсуждается. Я без колебаний скажу, что большинство дам предпочли бы первых.

Для этого есть причины, помимо естественного и очевидного предпочтения, которое женщины питают к мужскому пиджаку и жилету перед шиньоном и панье. Продавцы-мужчины, как правило, ограничивают свое внимание делом; иными словами, «занимаются тем, что должны». Продавцы-женщины слишком часто проводят инвентаризацию того, как вы уложили волосы; фасона, отделки и вероятной стоимости вашей кофточки и платья. Ни одна дама, которая часто ходит по магазинам, не может не знать о коронерском дознании — благоприятном или ином, — которое таким образом проводится над мануфактурой на ее спине. Когда к этому добавляются важные вычисления, бижутерия на ней или настоящие драгоценности и где она взяла этот прелестный чепчик, возникает серьезное опасение, как бы она по ошибке не завернула вам два ярда ленты вместо трех, что повлечет за собой поездку обратно, к отвращению вашему и вашей портнихи; или, что еще хуже, если день ненастный, заставит вас уговаривать вашего дорогого Чарльза приколоть образец к лацкану его пальто и умолять его просто остановиться на минутку — ну будь же душкой — по пути в город и принести его вам. Конечно, он заговорит с Томом Джонсом о политике, забудет обо всем на свете и только воскликнет: «Тьфу!», когда ваша пришедшая в ужас портниха спросит его об этом.

Вот как оно бывает, хотя мне и надерут уши за эти слова.

Заметьте, я не говорю, что так бывает всегда, как и неправда, что все продавцы-мужчины строго заняты делом. И все же это правда: это действительно ложка дегтя в бочке меда. Как поется в маленьком гимне,

"It is their nature to."

Женщины всегда препарируют друг друга, как только встречаются, и не оставят без внимания даже шпильку. Итак, поскольку вы не можете изменить их натуру, а случаи, когда мужчина или женщина могут делать два дела правильно в один и тот же момент, редки, что вы собираетесь с этим делать?

Сказав это, я с радостью добавлю, что у меня есть любимые магазины для покупок, где меня обслуживают продавцы-женщины с такой оперативностью, вежливостью, точностью и расторопностью, которые не превзойдет самый обученный продавец-мужчина на свете.

Что касается глупых девиц и женщин, которые ходят по магазинам «ради забавы», чтобы строить глазки и болтать с продавцами, то нет сомнений, каковы их предпочтения в этом вопросе. Мы не учитываем их голоса.

Что касается меня, поскольку мое время всегда ограничено, я желаю прежде всего расторопности, с точностью, не требующей постскриптума к моим покупкам; и я также предпочла бы продавцов-женщин, если бы могла это включить. На самом деле я готова в любом случае отдать свой голос за продавцов-женщин, настолько я хочу, чтобы мой собственный пол получил помощь в том, чтобы помогать самим себе.

Модная болезнь. — Прошли те времена, когда считалось интересным и подобающим для леди быть вечно нездоровой. Хорошее здоровье, к счастью, вошло в моду. Румяная щека больше не считается «вульгарной», а изрядная, статная полнота считается «стилем». Возможно, великий секрет того, что хорошая внешность не может существовать без хорошего здоровья, сыграл свою роль в заботе, которую теперь проявляют, чтобы его обрести; так это или нет, будущие поколения все равно в выигрыше. Вялый взгляд и восковой, бескровный цвет лица теперь могут выпрашивать восхищение. «Элегантная сутулость» в плечах, ранее считавшаяся такой аристократичной, также чудесным образом исчезла. Женщины больше ходят пешком и меньше ездят; у них также есть костюмы для дождливой погоды, о существовании которых прежде и не слыхивали, поскольку солнечный свет был единственной атмосферой, в которой, как предполагалось, должен порхать человеческий мотылек. Короче говоря, «хрупкие женщины Америки» скоро будут существовать только в язвительном дневнике какого-нибудь английского путешественника, который, конечно, будет цепляться за ушедший факт как за все еще существующую реальность с упрямым упорством, присущим только этой любезной нации.

НЕЗНАКОМЫЕ ЗНАКОМЫЕ.

У вас таких нет? Тогда мне вас жаль. Большая часть моего удовольствия от ежедневных прогулок обязана им. Возможно, вы проходите этот путь механически, думая только об обеде или делах, когда достигнете конца своего пути. Возможно, вы «не видите ни души», как вы выражаетесь. Возможно, у вас самих нет «души»; только тело, о котором вы очень заботитесь и чьи требования к вам перевешивают все остальные соображения. Это жаль. Я бы не стала ходить по этому кругу ради всех рудников Голконды. Это всегда заставляет меня думать о той меланхоличной старой лошади, которую видишь, топчущейся по кругу на железнодорожных станциях; и поскольку этот вид заставляет каждую косточку во мне ныть, мое место у окна в вагоне всегда непременно дает мне вид на нее. Ну уж нет, что бы ни случилось, я не буду этой лошадью. Вы можете, если хотите, а я буду цепляться за свои мечты. Я не буду жить в этом мире вечно и не стану спешить по земле, никогда не видя милого лица, промелькнувшего мимо меня, или величественного, или печального. Я не буду глуха к звенящему смеху маленького ребенка или музыкальному голосу утонченной женщины. Может быть, она скажет всего два слова, но они будут иметь для меня приятное значение. Затем есть странные лица, которые я встречаю каждый день и которые надеюсь продолжать встречать до самой смерти. Кто был таким идиотом, чтобы сказать, что «ни одна женщина никогда не видит красоты в другой»? Я каждый день встречаю лицо, которым ни один живущий мужчина не мог бы восхищаться больше, чем я; одухотворенное, а также красивое. Прекрасные голубые, задумчивые глаза; золотые волосы, волнами спадающие на чистый белый лоб; щеки как сердцевина «чайной розы»; и скорбный маленький розовый ротик, как у младенца, которому вы впервые в чем-то отказываете, боясь, как бы он не вырос слишком своенравным. Я считаю потерянным тот день, в который я не встречаю это милое лицо, обрамленное в строгий траурный чепчик. Будь я мужчиной, именно этому лицу я бы немедленно «объяснилась в любви».

Объясниться в любви? Увы! Я не подумала, насколько ужасно значим этот современный термин, когда использовала его. Пусть никакой мужчина не объясняется в любви этому лицу. Но если есть кто-то, кто может быть по-настоящему искренним и оставаться таким, я даю свое согласие, при условии, что он не попытается изменить выражение этого рта.

У меня есть еще один знакомый. Я не хочу спрашивать: «Кто этот человек?» Я знаю, что он прожил свою жизнь, а не проспал ее. Я знаю, что она была чистой и хорошей. Это написано в его ярком, ясном, безоблачном взгляде; в его пружинистой походке; в улыбке довольства на его губах; в том, как он держит плечи; в посадке головы; в свободном, радостном взгляде, с которым он вдыхает свою долю теплого солнечного света. Если бы его привели к постели больного, мне кажется, один вид его был бы исцелением.

Раньше у меня было много незнакомых знакомых среди маленьких детей в парках; но из-за французских нянь и шелковых бархатных пальто я научилась направлять свои стопы в другое место. У меня сердце болит, когда я вижу, как ребенка шлепают за то, что он поднял яркий осенний лист, хотя он может оказаться «грязным»; или отказывают ему в гладком круглом камешке из-за изящной маленькой перчатки, которая должна оставаться безупречной. Я выхожу из себя и хочу вызвать всех их матерей на бой и вести донкихотские битвы за бедных маленьких созданий, как будто это принесет хоть какую-то пользу; как будто матери, которые одевают своих детей таким образом для игры, заботятся о чем-то, кроме их внешнего вида.

Затем у меня есть несколько незнакомых знакомых во дворе большого дома в верхней части Бродвея. Я никогда не спрашивала, кто живет в этом доме; но я благодарю его за редких птиц с ярким оперением, которые ходят взад-вперед по нему или садятся на подоконники или ступеньки, так же гордо осознавая свои яркие перья, как красавицы, которые шелестят мимо. Я люблю представлять прекрасные страны, откуда они прибыли, и цветы, которые цвели там, и мягкие небеса, которые простирались над ними. Я люблю видеть, как они так изящно подбирают свой корм и, склонив голову набок, разглядывают своих многочисленных поклонников, смотрящих через забор, как бы говоря: «попробуйте превзойти это в Америке!» Ах, мои птички, перестаньте хвастаться; подождите немного и посмотрите, как «Американский орел» собирается выйти из этого, и как каждый раз те, кто пытался подрезать ему крылья, только обнаруживали, что от этого они становились шире и сильнее. Мягкие небеса и сладкие цветы — очень приятные вещи, птички; но суровые ветры и свобода лучше для души.

Я ничего не сказала о незнакомых знакомых среди моих любимых авторов. Сколько раз — если бы я так не ненавидела вид ручки, когда «школа закончена» — я мечтала выразить им свою любовь и благодарность. И, судя по себе, я никогда не могла бы сказать: «они в этом не нуждаются»; поскольку есть или должны быть моменты в опыте всех писателей, когда они смотрят с неудовлетворенным взглядом на то, что они уже дали миру, когда сочувственные, признательные слова, идущие от самого сердца, являются надеждой и вдохновением для получателя.

Связующее звено между мужьями и женами. — Благословенны маленькие дети, которые так бессознательно восполняют наши жизненные разочарования. Сколько пар, взаимно неспособных терпеть недостатки друг друга или сдерживать причины раздражения, находят утешение своей боли в этих золотых звеньях, которые продолжают их объединять. В этом они едины. Там они действительно могут отдохнуть. Эти хрупкие опоры не дают им окончательно пасть духом у обочины жизни. Как часто маленькая ручка дружелюбно сближала двух иначе не желающих того людей и заставляла их увидеть, насколько яркой и благословенной может стать земля, если произнести это маленькое слово — «прости».

ЖИЗНЬ И ЕЕ ТАЙНЫ.

Был ли когда-нибудь роман в жизни того мужчины или той женщины? — спрашивала я себя, глядя на суровое лицо, которое стоицизм, казалось, заморозил на долгие годы. Был ли когда-нибудь момент, когда для этого мужчины или женщины любовь преображала все, или ее отсутствие набрасывало на широкий мир покров беспокойства? Плакали ли они когда-нибудь, или смеялись, или вздыхали, или сжимали руки в страстной радости или горе? Была ли у них какая-то жизнь? Или они просто прозябали, как животные? Видели ли они какую-то красоту в скале, горе, небе или реке, или эта зеленая земля была местом для выпаса, и ничего больше?

Я больше не задаю этих вопросов; ибо я знаю, сколько огня может быть скрыто под покрытой лавой оболочкой. Я знаю, что хотя сундук с сокровищами иногда может быть заперт, когда он пуст, чаще под замком лежит богатство, которое правильное прикосновение может в любой момент высвободить. В этом нашем мире-арлекине носят разные маски. Много лет назад я встретила в путешествии даму, которая казалась мне самим воплощением веселья и озорства. Подобно колибри, она никогда не сидела на месте; присаживаясь то здесь, то там, где только были солнечный свет, сладость и аромат. Однажды, когда мы бродили по лесу, мы сели отдохнуть под деревом после нашего веселья. Какое-то мое маленькое слово, когда я положила ее голову к себе на колени и погладила волосы на ее висках, преобразило ее. С резким, быстрым криком агонии она обняла меня за шею, рыдая так, как я никогда не видела, чтобы плакала женщина. Когда она успокоилась, последовала печальная история. Беда, с которой боролись и которую мужественно переносили. Короткие, радостные годы — затем долгие дни, и ночи, и недели, и месяцы, такие полные запустения и горечи, а жизнь еще в самом зените. Как ей встретить долгие, медленно тянущиеся годы? Это был вопрос, который она задала мне. «Скажи мне как! ты, которая знаешь — скажи мне как!»

И это была та женщина, которую я считала легкомысленной и ищущей удовольствий. Нося под этим платьем покаянный крест, напоминающий ей в каждый момент своим резким уколом боли, что, как бы она ни старалась, она никогда не сможет убежать от самой себя.

Как часто, когда я была склонна судить сурово, я думала об этом крике Гефсимании. Печально, как мы превратно судим друг друга в этом суетном мире. Как близко мы можем быть к теплому сердцу и все же оставаться замороженными! Как небрежно мы проходим мимо купальни Вифезда с ее ожидающей толпой, не думая о том, что мы могли бы быть ангелом, чтобы возмутить воды? Эта мысль часто гнетет меня в толпе города, спешащей домой с наступлением темноты. Какое бремя несет этот мужчина или та женщина, известное только их Создателю? Сколько среди них могут находиться как раз на разделительной линии между надеждой и отчаянием! И как некоторые лица напоминают вам бессловесное животное, которое несет свою боль кротко и скорбно, но съеживаясь, как бы какая-нибудь неосторожная нога в любой момент не сделала ее невыносимой; преследуя вас, когда вы идете домой, как будто вы действительно виновны в том, что игнорируете ее.

Вы никогда не чувствовали этого? И хотя вас могли обманывать и навязываться вам семьдесят раз по семь, можете ли вы полностью подавить это? И должны ли вы пытаться, даже если знаете, как хорошо дьявол умеет носить ливрею небес?

Я думаю, именно это для размышляющих и наблюдательных заставляет душу и тело так быстро изнашиваться в городе. Эти постоянно повторяющиеся, неразрешимые проблемы, которые омрачают веру и делают жизнь ужасной, вместо того чтобы быть мирной и сладкой; которые заставляют нас иногда смотреть на маленького ребенка, такого дорогого нам, с таким трусливым страхом, что было бы облегчением положить его, здесь и сейчас, в руки Доброго Пастыря, как бы он тоже не сбился с пути из стада.

Ругатели и ругань. — Сквернословие — такое дешевое достижение! «Черт возьми!» «Проклятье!» Идея о том, что «джентльмены», так называемые, должны использовать эти восклицания, в которых самый обычный рабочий, который едва может «поставить свой знак» на документе, может превзойти его! Как вопрос вкуса, оставляя в стороне любой вопрос морали, практика этого «культурными людьми» — наше ежедневное удивление.

ВЕЧНОЕ ВЯЗАНИЕ МИССИС ВАШИНГТОН.

Есть многогранные мужчины и женщины, и есть мужчины и женщины, которые односторонни, как в мозгах, так и в теле. Есть деловые люди, у которых не остается излишка после того, как они занимаются своими делами. Есть женщины, у которых не остается излишка после того, как они занимаются своими кастрюлями и сковородками и своей корзиной для штопки. С другой стороны, есть мужчины, которых бизнес не поглощает полностью; которые интересуются разумно и активно, к тому же, каждым великим вопросом дня и часа. Есть женщины, которые ведут свои дома осмотрительно, со вкусом и экономно, и все же могут беседовать элегантно и со знанием дела с самыми культурными людьми обоих полов.

Это предисловие к некоторым моим небольшим замечаниям по поводу статьи, недавно написанной джентльменом в одном из наших журналов, о жене генерала (Вишневое Дерево) Вашингтона.

Этот писатель говорит, что вязание миссис Вашингтон «никогда не выпускалось из ее рук; что когда приходили посетители, стук ее спиц всегда был аккомпанементом к ее разговору. Что она считала привилегией заниматься деталями домашнего хозяйства и считала дни, когда ее официальное положение требовало ее присутствия в гостиной, потерянными».

Теперь она — образец того, что я назвала бы односторонней женщиной. Я рада, что она была искусной хозяйкой, и, что еще лучше, не считала ниже своего достоинства заниматься там своими обязанностями. Было великолепно, что в своем высоком положении она подавала такой хороший пример в этом отношении. Но было нехорошо продолжать стучать спицами, когда приходили посетители, как бы говоря: «Вы — незваный гость, и я с трудом выношу ваше присутствие». Это, я утверждаю, было ни необходимо, ни вежливо. Было нехорошо, что она могла считать свои «дни приема в гостиной» потерянными и не осознавать, что их можно использовать с пользой для возвышения, как может сделать умная женщина, тона общества, в котором она вращалась. То, что она придерживалась противоположного взгляда на это, показывает, по моему мнению, что она не была по-настоящему умной женщиной. Я верю, что ее долг, как жены американского президента, заключался в этом не меньше, чем в присмотре за своим домашним хозяйством. Но то было «Тогда», а это — «Сейчас»! В те дни односторонних мужчин и женщин было много, а многогранных мужчин и женщин — мало. Мы можем сегодня указать на многие славные примеры последних, слава Богу.

Когда-то считалось позором для женщины знать достаточно, чтобы писать правильно; и если, в дополнение к совершению этой нескромности, она случайно опозорила себя знанием французского или латыни, пусть она никогда не говорит об этом, чтобы это не «разрушило ее шансы на замужество». Идея о том, что женская ментальность угрожает пудингам и пуговицам на рубашках, теряет почву. Было слишком много сияющих, со вкусом обставленных домов и хорошо накрытых столов, которыми руководили культурные женщины, чтобы какой-либо мужчина в наши дни мог вытащить этот старый консерватизм, не вызвав смеха над самим собой.

Когда я прочитала эту статью о миссис Вашингтон, которая, признаю, была превосходна, насколько это было возможно, я призвала писателя к ответу. Он ответил: «О, я знал, что ты набросишься на меня, Фанни»; и, не желая разочаровывать его, я это сделала.

Религиозная терпимость. — Не было бы вреда, если бы христиане, склонные судить друг друга сурово, читали время от времени дошедшие до нас отчеты о злодеяниях, совершенных несколько веков назад, и даже в более поздние годы, во имя религии, над людьми иных вероисповеданий; виновники искренне верили в то время, что они служат Богу. Когда нас искушает закрыть врата небес перед лицом любого ближнего, давайте вспомним эти вещи, от которых человечество и христианство должны одинаково содрогаться. Сказал добрый старик, умирая, о сыне, который принял иную веру, чем та, которой его учили: «Ну, неважно, по какой дороге Джон попадет на небеса, если он только достигнет их в конце концов». Нам кажется, что это, если правильно понять, и есть истинный дух.

ЖЕНСКИЙ ВОПРОС.

Я сидела здесь, наслаждаясь тихим смехом в одиночестве над стопкой газет и журналов, в которых «Женский вопрос» обсуждался в соответствии с различными взглядами редакторов и писателей. Один джентльмен считает, что причина, по которой мужчины дремлют на диване по вечерам дома или уходят в неподобающие места, заключается в том, что среди нас нет мадам де Сталь, чтобы сделать дом привлекательным. Он, вероятно, был холостяком, иначе он бы понял, что когда мужчина, который был озадачен и раздражен весь день, наконец добирается до дома, последний объект, который он желает встретить, — это бодрствующая женщина по образцу мадам де Сталь, излагающая свои теории о политике, теологии и литературе. Самый последний идиот, который развлекал бы его часами трагическими рассказами о разбитых чайных чашках и кастрюлях, был бы благословением по сравнению с ней; не то чтобы ему понравилось и это; не то чтобы он сам точно знал, что бы ему понравилось в таком случае, кроме того, что это должно быть нечто диаметрально противоположное тому, о чем много лет назад он вставал на колени, чтобы просить.

Другой писатель утверждает, что женские мозги в наши дни слишком высоко развиты; и что они потеряли интерес к увеличению переписи населения; и что их мужья, не разделяя их апатии, отсюда и катастрофический результат. Я могла бы предположить в ответ, что эта апатия может иметь свое основание в идее, которая так быстро набирает силу — спасибо клубной жизни и тому, что соответствует ей в менее модных слоях общества, — что это унижение ожидать, что отцы семейств будут дома, кроме как изредка поспать, или поесть, или сменить одежду; и что при таких обстоятельствах женщины естественно предпочитают быть матерью четверых детей, или ни одного, чем направлять семнадцать или двадцать через опасности детства и юности без помощи, сотрудничества или сочувствия.

Другой писатель считает, что женщины недостаточно «улыбаются», когда их мужья приходят в дом; и что многим мужчинам не хватает того, чтобы их рубашки или кальсоны были вынуты из комода и положены на стул, готовые к тому, чтобы в них прыгнуть в какой-то определенный день или час, как он привык, когда жил с какой-нибудь образцовой сестрой или безупречной тетей дома. Это гнетет его мужской интеллект и делает жизнь тем проклятием, которым она для него является.

Другой утверждает, что у многих женщин есть подруга, которая очень неприятна мужу, оказывая пугающее воздействие на ее ум, и что он бежит из дома вследствие этого нечестивого влияния; не то чтобы этот самый муж не ощетинился бы весь при мысли о том, что его жена устраивает военный суд над холостяком или другом-женатиком по той же причине; но ведь это имеет значение, вы знаете, мужчина — это не женщина.

Другой писатель утверждает, что никто еще не знает, на что способна женщина. Мне остается только ответить, что то же утверждение нельзя сделать в отношении мужчин, так как жители больших городов, по крайней мере, знают, что большинство из них способны на все, чему способствуют дьявол и возможность.

Уже много лет существует практика приписывать каждую глупую шутку, которая ходит по газетам, «Пэдди» — бедному «Пэдди». Точно так же мне кажется, что за каждого женатого мужчину сейчас, который оказывается неверным своей лучшей натуре, должна нести ответственность его жена. Это старое трусливое оправдание, которое запустил первый живой человек и которое с тех пор путешествует по этому усталому миру. «Женщина, которую Ты дал мне, чтобы она была со мной» — она сделала то-то и то-то; и поэтому все Адамы с тех пор хныкали, рвали на себе волосы и бросались навстречу давно желанной погибели через мост этого трусливого оправдания.

Один из мудрых советчиков женщин высмеивает идею голосования женщины, пока она не научилась быть «умеренной» в следовании моде; умеренной в своих домашних расходах; умеренной в способе укладки волос; умеренной в длине своих вечерних платьев и в краткости своего прогулочного костюма. Пока женщина не достигнет этой желаемой умеренности, он объявляет ее совершенно непригодной для избирательного бюллетеня.

Согласна — ради аргумента, согласна; но поскольку это плохое правило, которое не работает в обе стороны, давайте определим пригодность мужчины для избирательного бюллетеня по тому же правилу. Пусть его короткие пиджаки не отказываются быть придавленными толстым владельцем оных. Пусть его брюки не будут такими узкими, чтобы он не мог наклониться без опасности. Пусть его пальто не хлопает по пяткам, потому что новомодный обычай требует лишний дюйм или два. Пусть тулья его шляпы не пронзает небеса или не будет такой смехотворно мелкой, чтобы создавать идею, что она принадлежит его маленькому сыну. Пусть он курит «умеренно». Пусть он пьет «умеренно». Пусть он водит «умеренно». Пусть он играет на бирже «умеренно». Пусть он остается вне дома ночью «умеренно». Пусть он, короче говоря, подготовит себя суровой тренировкой в добродетели «умеренности» к привилегии отдать свой голос.

Да ведь в стране нет ни одного мужчины, который не фыркнул бы на эту идею! И все же я полагаю, что писателю этого совета женщинам никогда не приходило в голову, что он произносит дерзкую чепуху или что правила, которые он установил, вполне подходят его собственному полу так же, как и нашему.

Каждый день я вижу джентльменов, которые являются такими же ходячими рекламными щитами последней преувеличенной моды своего портного, как любая глупая женщина могла бы быть рекламой только что вылупившегося безумия своей портнихи. Если Бисмарк в моде или цвет «Меттерних зеленый», их галстуки и перчатки рабски следуют велению Моды. Шляпы, пальто, брюки длинные или короткие, узкие или свободные, как она велит; и это независимо от того, прямые ноги или кривые, круглый контур или угловатый, выглядит ли владелец как вопросительный знак или как бочка на двух ногах. По крайней мере, он в моде — эта мужская мысль утешает его.

Если бы «умеренность» в курении была тестом на пригодность к избирательной урне, как вы думаете, сколько мужчин смогли бы проголосовать?

О, тьфу! Советы женщинам будут входить в одно ухо и выходить из другого, пока мужские советчики — такие вопиющие дураки. Самая глупая женщина, которая когда-либо подметала улицы своим шелковым платьем, или демонстрировала толстые лодыжки в коротком, или морозила уши в январе в чепчике размером с блюдце, знает, что она может найти параллель для всей своей чепухи в мужской стороне вопроса. Мужчины живут в слишком большом количестве стеклянных домов, чтобы они в настоящее время могли метать снаряды такого рода в своих прекрасных соседок. Реформируйте себя, джентльмены. Вы, которые такие могущественные, сильные и компетентные, по вашим собственным словам, покажите нам, бедным, слабым «взрослым детям», как вести себя прилично!

Слово для малышей. — Имейте один грубый костюм для своих малышей этим летом, чтобы валяться в грязи. Количество счастья, которое они получат от этого грубого костюма и своей свободы в нем, не поддается вычислению никакой родительской арифметикой. Только ребенок, воспитанный на городских тротуарах и в тонкой одежде, может сложить эту сумму. Сделаете ли вы это, матери? Только на это одно лето, если не больше. Оставьте на время пояса и кружева и позвольте малышам счастливо, и, что лучше, здоровым образом испачкаться.

ДВА ВИДА ЖЕН.

Один писатель замечает: «Мы ужасно ошибаемся с нашей домашней жизнью в Америке. Наши жены бывают только двух видов: семейная рабыня с одной стороны; легкомысленная женщина моды с другой!»

«Наши жены!» Поскольку женщина не может иметь «жену», я могу логически предположить, что мужчина написал вышеупомянутый абзац, хотя без этих двух вспомогательных слов я пришла бы к тому же выводу. Теперь, насколько хватает моих ограниченных знаний, мы обычно находим «на рынке» то, что чаще всего требуется. Запишите это в свою записную книжку, сэр. Мужчины только начинают понимать, что с двумя упомянутыми экземплярами женского пола гораздо труднее ладить, в основном, чем с женщиной интеллекта и ментальности. Я говорю, что они только начинают это понимать. Мужчины очень любят результаты, которые приносит «семейная рабыня», в виде хорошей еды и хорошо заштопанной одежды, но они уклоняются с лисьей хитростью от скрипа и скрежета механизма, с помощью которого эти результаты достигаются. Они никогда не хотят быть на месте, когда необходим какой-либо процесс распутывания, который временно бросает вызов «семейной рабыне». Именно тогда «бизнес» становится обязательным — очень вероятно, в форме поездки — пока домашний механизм снова не заработает гладко; не хочет он и слышать, как это делается, лишь бы его не беспокоили по этому поводу. Если «семейная рабыня» становится все тоньше и тоньше, ну, это потому, что «она принимает все так близко к сердцу». Она не должна принимать вещи близко к сердцу! Это ее вина! Это досадная нервозность, от которой она должна попытаться избавиться, потому что — это беспокоит его! Она «не компаньон» для него — ни капли! Когда он хочет развлечься, она слишком устала, чтобы делать это. На самом деле она не видит ничего, чем можно было бы развлечься. Это еще одна досадная особенность ее, этот взгляд на темную сторону вещей. Он так не делает. Не он! Он оплакивает это; он садится и пишет точно такой же абзац, как я только что процитировала выше, как последовательный человек, которым он является.

Я однажды слышала, как мужчина, который был в отличных обстоятельствах и чья молодая жена, только что оправившаяся от тяжелой болезни, взяла своего двенадцатифунтового ребенка на свои слабые руки и уехала в деревню на несколько дней, заметил, когда она уезжала: «Она все же взяла все мои старые брюки с собой, чтобы заштопать — да благословит ее Бог!», добавляя, по-аллилуйски: «Вот вам и жена!»

Теперь кто сделал эту «семейную рабыню»? Потому что она была великодушна и самозабвенна, должен ли он быть скотом? Женщины должны заботиться о себе в этих вопросах. Они должны беречь свои силы для будущих требований, раз уж их мужья не будут их беречь. Тот мужчина был вполне способен заплатить портному или швее, чтобы починить его одежду. Вместо того чтобы довольствоваться тем, что благословляет Богом эту маленькую кроткую жену, он должен был, как настоящий мужчина, положительно запретить ей работать вообще, в этой короткой передышке от домашних забот. Когда от нее не останется ничего, кроме одного переднего зуба и спины, согнутой как буква С, он будет созерцать какую-нибудь круглую, румяную женщину, которая еще не встретила свою судьбу, и удивляться, как его жена «потеряла всю свою красоту так скоро».

Что касается «модных женщин», если бы не было модных мужчин, я не думаю, что они существовали бы на этой планете. «Она такая неряха!» «Она такая стильная!» Вы полагаете, что женщины, которые слышат эти мужские комментарии, забывают их? И вы полагаете, что когда, используя конное выражение, вы однажды дали жене «свободу», своим восхищением «стилем» и модой, что вы можете осадить ее, когда вам вздумается? Разве она не слышит, как вы насмехаетесь над умными женщинами, и разве она не видит, как вы льстите модным дурам?

Конечно, она видит. Теперь пусть каждый мужчина спросит себя, прежде чем он сядет писать против недостатков и глупостей женщин, что он, индивидуально, сделал, чтобы сформировать и увековечить их? И если когда-либо, во всей своей жизни, когда он видел женщину, поступающую неправильно по отношению к своему лучшему «я» каким-либо образом, он протянул ей мужскую, братскую руку в попытке направить ее на правильный путь? Или, если он не сделал, наоборот, присоединиться к ней и идти с ней, очень довольный, по ее собственному плохо выбранному пути.

ВЫВЕСКИ ГРОБОВЩИКОВ НА ЦЕРКВЯХ.

Это может показаться вам приятным, но когда я собираюсь войти в церковь, заметное известие на ее внешних стенах о том, что «гробовщика можно найти на такой-то улице», — это что угодно, только не приятное объявление. Теперь, не будучи сама теологом той школы, которая заставляет оставлять улыбающееся лицо у крыльца «молельного дома», я, следовательно, никоим образом не могу одобрить любые мрачные окрестности, снаружи или внутри.

Один из главных пунктов моего кредо заключается в том, что воскресенье должно быть самым приятным днем всей недели. Когда я открываю глаза на его рассвет, я всегда радуюсь, если вместо серого, облачного неба оно прекрасно-голубое и солнце ярко светит; я думаю о тысячах, для которых этот день — единственный день отдыха из всех семи; о тысячах, которые без этого благословенного отдыха едва ли имели бы время посмотреть в лица жены или детей; едва ли время получить возрождающие ласки маленьких обвивающих ручек или услышать рассказ о маленьких горестях и радостях, которыми так благословенно делиться с тем, кто никогда не устает слушать и для чьего отцовского уха ничто из того, что может сказать маленький ребенок, не является «пустяком». Мне благословенно думать о тысяче скромных домов, где субботнее солнце светит на такую же сцену, как эта; проповедуя через семью это простое евангелие: что у самых скромных есть те, ради кого они должны стремиться оставить наследие доброго и честного имени. Теперь, когда рабочий человек, с сердцем, полным любви и счастья, выходит в воскресное утро, считаете ли вы мудрым, когда он приближается к церкви, трясти гробом у него перед лицом? Будь моя воля, я бы сорвала эти плакаты гробовщиков завтра же, а вместо них написала бы: «Незнакомцам предоставляются бесплатные места здесь каждое воскресенье». Будь я священником, гробовщик не использовал бы стены моей церкви для рекламы своего бизнеса больше, чем обивщик, который поставлял подушки для скамеек, или книготорговец, который предоставлял сборники гимнов, или человек, который нашел газовые светильники. Ах! но вы говорите, что очень удобно знать, где живет церковный сторож. Очень хорошо, так оно и есть; но пусть он рекламирует в газетах, как делают другие люди, у которых нет удобных церковных стен, чтобы сэкономить на рекламных сборах. Правда в том, что весь бизнес гробовщиков, как он сейчас ведется, чудовищно плохо управляется. На днях, на одной из наших улиц, я видела устричную лавку с грудами моллюсков, причудливо разложенных в окне, над которыми было написано: «Живи и давай жить другим». По соседству, будучи гробовщиком, он выставил напоказ свои товары, состоящие из груд «модных гробов», в своей витрине. Если бы он только скопировал своего соседа-моллюска, настолько, чтобы написать над окном: «Умирай и давай умирать другим», фарс был бы полным.

Те, кому угодно, могут фыркать на воскресенье. Для нас это благословенная передышка от забот, дел и беспокойства любого рода. Само надевание свежей, чистой, «лучшей» одежды наводит на лучшие мысли и лучшие чувства для всех, кого мы встречаем, и, более того, для дорогих людей дома, чье счастье — наше дело создать или разрушить. Затем сладкий, успокаивающий гимн и мольба; и проповедь, в которой было бы трудно, как правило, не найти ничего, что мы не могли бы взять домой с собой для нашего улучшения и самопомощи. Затем приятная семейная группа за столом, где должны быть дети. Ах! мы рады этому благословенному воскресенью, пусть тот, кто хочет, порицает или извращает его.

Жалкое зрелище. — Нет более жалкого зрелища, чем муж и отец, шатающийся домой в конце недели, оставив большую часть своего недельного заработка в каком-нибудь питейном заведении. Мы думаем о терпеливой, трудящейся жене и голодных детях, и о жалком воскресенье, и о грядущей неделе, ожидающей их, и о полной безнадежности их будущего удела, и не можем найти слов осуждения, достаточно сильных для человека, который богатеет, искушая слабость брата, зная, когда он делает это, что для его жертвы в этом мире нет искупления.

ГОЛОС С КАТКА.

Пальто и брюки имеют преимущество везде, воскликнула я в тысячный раз, глядя на восхитительное зрелище фигуристов-мужчин и женщин в Центральном парке. Прочь устремились пальто и брюки, как перышко по ветру; свободные, не стесненные мануфактурой и независимые от любого случайного сальто; в то время как бедные, стесненные юбками женщины скользили осмотрительно за своим столь необходимым здоровьем и крепостью, с тем ужасным вездесущим чувством приличий (и — ужас из ужасов — падения!), которое отправляет больше женщин, стесненных одеждой, в могилы каждый год, чем любая болезнь, о которой я знаю. То, что несколько женщин, которых я видела там, имели настойчивость стать сносными фигуристками, со всей этой массой мануфактуры, обмотанной вокруг их талий, бесконечно делает им честь. Как намного дольше и лучше они могли бы кататься, освобожденные, как мужчины, от этих пеленальных одежд, здравый смысл скажет любому. Я хотела бы посмотреть, как долго терпение мужчины выдержало бы, барахтаясь в них, пока он учился кататься! И все же, если бы дама приняла любой другой костюм, как бы прилично ни было, или как бы в высшей степени ни соответствовало случаю, какое закатывание глаз и поджимание губ мы увидели бы от тех, кто отцеживает комаров и проглатывает верблюдов. Все эти мысли проходили через мой ум, когда я смешивалась с веселой толпой в тот бодрящий зимний день, чье острое дыхание было как редкое старое вино, так оно волновало и согревало кровь; и я задавалась вопросом, глядя на этих стесненных одеждой женщин, были ли те языческие народы, которые душили своих детей женского пола при рождении, такими же непослушными, как нам говорили, что они были!

«Почему бы вам не завести костюм для катания, Фанни, и не подать им пример?» — шепчет голос у меня под локтем. Мне? почему бы мне? Потому что, сэр, обычай сделал меня бедным, жалким трусом в этих вопросах, как и остальную часть моего пола, и потому что, более того, сэр, у вас было бы не больше мужества идти рядом со мной в таком костюме, чем у меня было бы носить его. Нет, нет: толпа любопытных мужчин в моем следе была бы не более приятной в реальности, чем она есть в перспективе. Это смелые разговоры, я знаю, но время еще не пришло, когда мужчины, воздерживаясь от грубых замечаний в адрес женщины-пионера в таком деле, устранили бы одно из главных препятствий на пути к его продвижению. Им «нравятся здоровые женщины» — о, конечно, нравятся! но тогда, к сожалению, им нравятся изящная прелесть наряда гораздо больше. Иначе почему они не поощряют женщин, когда те пытаются сделать разумную вещь? Почему они ухмыляются, поглаживают бороды, пожимают плечами, поднимают брови и идут домой к Джейн Марии и говорят: «Только попадись мне в таком костюме»? Пока все это не будет устранено, мы должны довольствоваться тем, что видим хилых, воскового вида детей, и читать в «Заметках об Америке» обычное количество стереотипных страниц о «хрупкости наших женщин». Теперь, позвольте мне сказать в заключение, что я не хочу быть неправильно понятой в этом вопросе. Я не одобряю никакой костюм, который деликатная, уважающая себя, достойная женщина не могла бы носить на публике. Но я буду настаивать на том, что ничего нельзя сделать в плане реформы, пока мужья, отцы и братья фыркают на всю тему «под столом», как только она упоминается. Пусть каждый из них имеет ежегодный счет врача, который нужно оплачивать так долго, как моральный закон!

Перенесение беды. — Есть люди, которые выходят из всякого бедствия, неприятности и досады, очищенные, как чистое золото из печи. Есть другие, и их большинство, которые ожесточаются, становятся кислыми, подавленными и апатичными. Мы думаем, что последние принадлежат к классу тех, кто пытается стоять в одиночку во время этих жизненных бурь, вместо того чтобы искать помощи свыше. Когда человек может истинно сказать: «Он делает все хорошо», жало вынимается из бедствия, слезы высыхают, и дается мужество перенести то, что готовит будущее. Это, мы думаем, составляет большую разницу между этими двумя классами.

ГРЕХ БЫТЬ БОЛЬНЫМ.

Я хотела бы, чтобы женщины могли понять важность фланелевого нижнего белья, и теплой верхней одежды, и здравого смысла вообще в еде и упражнениях, когда они говорят о желании иметь «профессию» или «карьеру». Не то чтобы хорошее здоровье не должно всегда быть своего рода религией для них; но они должны помнить, что какие бы недостатки ни имели мужчины, как правило, они не такие дураки, чтобы дрожать в недостаточной одежде, когда можно достать другую, или ходить с мокрыми или холодными ногами, потому что толстые чулки «заполняют ботинок», или отвергать ботинки на толстой подошве, потому что они делают ноги на размер или два больше. Они также не считают привлекательным обнажать горло и шею перед кусачим ветром на улице, тем самым навлекая синий нос и жалостливое презрение каждого прохожего. Главный враг женщины, «головная боль», несомненно, навлекается и увековечивается этими глупостями, даже если не последует худшего наказания. «Я вся дрожу!» — услышите вы, как восклицают эти глупые создания, и красный и белый цвета, расположенные не в тех местах на их лицах, подтверждают правду этого. Можно было бы подумать, что, как вопрос, от которого зависит их столь ценимая хорошая внешность, они «подумали бы о своих путях и стали бы мудрыми»; но нет. После этого они приходят и просят «горячего, крепкого чая». Чай! этот женский наркотик! утром, днем и вечером. Он заставляет ее «чувствовать себя другим существом», говорит она. Я уверена, что он заставляет ее действовать как таковое. Это длится час, возможно; затем у нее такое «грызение в желудке». Затем следует депрессия после возбуждения. Затем она ничего не ест, потому что у нее «нет аппетита». Затем — еще одна чашка чая, чтобы «поставить ее на ноги», как она это называет.

Я хотела бы видеть такую женщину, имеющую какую-либо «карьеру», кроме как быстрое приготовление себя для сумасшедшего дома. Такой курс достаточно предосудителен и самоубийственен, когда хорошая еда под рукой и ее достаточно, и женщины, которые практикуют это, имеют достаточно денег, чтобы заплатить врачу, чтобы он пришел и осмотрел их, и сказал им ложь, и дал им приятные месива, чтобы сделать вид, что лечит их. Но, к сожалению, наши работающие девушки и женщины, которым остается ждать только больничной койки, когда они больны, продолжают следовать той же сумасшедшей моде. Есть некоторая тень оправдания у них для их неумеренного использования чая; ужасная еда в их пансионах настолько неприятна и отвратительна, а их долгие часы работы настолько изнурительны и обескураживающи, что этот стимулятор стал, по-видимому, необходимым для их существования — тот кусочек комфорта и роскоши, которого они ждут с нетерпением в перерыве работы. «Я не могу без него обойтись», — сказала мне молодая продавщица, когда я упрекала ее в его использовании утром, днем и вечером. «Я не могла бы делать свою работу без него». И как она тратила заработную плату, полученную за «свою работу»? На хлипкое, броское платье; на яркую шляпку; на модную пару ботинок на высоких каблуках. Тем временем у нее не было фланели; у нее не было толстых ботинок; у нее не было теплой верхней одежды; у нее не было ничего, чтобы обеспечить здоровье или комфорт, и она была в тех же альтернативах возбуждения и депрессии, что и ее более богатые сестры, о которых я говорила. Я не знаю, почему я должна называть их «более богатыми», кроме того, что они могли иметь гроб из розового дерева с серебряными гвоздями и быть похороненными на модном кладбище, в то время как работающая девушка имела бы сосновый и спала бы свой долгий сон на кладбище для бедных. О, боже! Я вижу все эти злоупотребления и восклицаю: О, редкие и бесценные благословения хорошего здоровья и здравого смысла! Как я хочу, чтобы каждый священник в нашей стране — только я знаю, что во многих случаях они сами такие же великие грешники в вопросе здоровья — проповедовал бы о грехе быть больным.

Вот вам тема для тех, у кого хватает наглости говорить об этом и чистая совесть, чтобы выдержать такой разговор. Для тех, кто не сидит в своих библиотеках, дымя сигарами так, что ничего не видно, в то время как им следовало бы бродить на свежем воздухе, развивая бодрое, солнечное, здоровое состояние духа и тела — точно так же, как если бы они были мирянами, а не «священниками», которых дьявол больше всего на свете желает видеть серьезными и страдающими диспепсией.

Недавно я прочитала в одной из наших газет статью под заголовком: «Есть ли среди нас здоровая женщина?». Я полностью поддерживаю то, что говорит автор о поразительном количестве недугов среди наших девушек и женщин, и скорблю об этом так же искренне, как и он. Но давайте будем честны в этом вопросе. Если среди них мало тех, кому вообще стоит быть женами и матерями, я спрашиваю: насколько лучше подготовлены — физиологически говоря — молодые люди нынешнего дня, чтобы быть мужьями и отцами? Обратитесь к любому врачу с большой практикой и опытом, и если он ответит вам откровенно и правдиво, вы узнаете, что они стоят друг друга. Когда мальчики восьми и двенадцати лет идут в школу с ранцем в одной руке и сигарой в другой, я бы не дала много за их будущую жизнеспособность, даже не принимая во внимание другие нарушения законов здоровья. Было бы хорошо, публично осуждая «тугую шнуровку» и «тесную обувь» для девушек, частным образом поинтересоваться привычкой курить у мальчиков в коротких курточках. Конечно, я не понимаю, с каким лицом отец, сам являющийся рабом этой привычки, может просить своего сына воздержаться от того, чего он сам, будучи мужчиной, не смог преодолеть из-за отсутствия самоконтроля. Но пусть тогда он не пишет и не говорит скорбно о жалком нездоровье наших девушек и женщин, по крайней мере, пока не выйдет из своего собственного «стеклянного дома». Если бы на бесчисленных маленьких могилах на наших кладбищах были помещены правдивые надписи, во многих случаях это были бы отцы, а не матери, кто не смог бы прочесть их без мук раскаяния.

Настанет день, я надеюсь, когда вопрос брака перестанет решаться Купидоном или корыстью; когда родители и сами влюбленные будут считать крепкое, здоровое тело делом первостепенной важности. О, эти долгие годы наблюдений, лечения и страданий на двоих, ставшие следствием пренебрежения этой предосторожностью! О, эта армия хилых и слабоумных детей, обреченных, если они доживут до зрелых лет, быть обузой для самих себя и для всех окружающих! И как прискорбно видеть жену, созданную во всей красе, какой должна быть женщина — с широкой грудью, свободной, твердой, грациозной походкой и сияющим лицом, — выданную замуж за мужчину, чье единственное право считаться живым существом заключается в том, что он еще не перестал дышать! И столь же печально смотреть на статного мужчину, чье присутствие настолько полно жизни, что находиться рядом с ним — все равно что выйти из душной комнаты на радостный, свободный, благоухающий солнечный свет, — женатого на маленьком, красноглазом, немощном существе, похожем на карлика, с лапками, как у птицы, у которой не осталось достаточно жизни даже для того, чтобы чирикнуть ему в ответ.

«Ну, и что вы собираетесь с этим делать?» — как спросил прерафаэлитский друг у безутешной вдовы, которая продолжала плакать по своему покойному мужу.

Вот именно к этому я и хочу вас подвести, мой читатель. Я хочу, чтобы вы лично искали прежде всего хорошее здоровье в той избраннице, которая станет матерью ваших детей. А вы, юная девушка, ищите прежде всего эту редкость — справку о безупречном здоровье — у своего будущего мужа. Дом из коричневого камня, карета и ливрея — ничто по сравнению с этим. Послушайтесь моего совета. Не принимайте медь за золото в вопросе здоровья и не отдавайте ее сами.

ЯВЛЯЮТСЯ ЛИ СВЯЩЕННИКИ КРЕПОСТНЫМИ?

Мы время от времени слышим громкие крики о «священниках, которые работают вне своей профессии», как это называется — то есть выступают с лекциями, пишут статьи для газет или журналов за плату или редактируют газеты; и это несмотря на то, что священники, подвергающиеся такой критике, верны своим пастырским обязанностям и каждое воскресенье, а также в течение недели, предлагают свежие, энергичные мысли на пользу и удовольствие этим жалобщикам.

На наш взгляд, это великая дерзость.

Предположим, у священника есть дряхлая мать или сестра, чья единственная финансовая надежда — он сам? Предположим, он не желает из деликатности по отношению к ним выворачивать наизнанку свои семейные дела и объяснять, почему он берется за эту «постороннюю работу», которая может позволить ему удовлетворить эту или какую-то подобную внешнюю потребность? Разве это вообще чье-то дело? Если он не обкрадывает свой приход, имеют ли они право проводить коронерское расследование его «посторонних» заработков и их возможного расходования? Как бы его дьяконы или прихожане отнеслись к такой проверке их собственных частных дел? Мы думаем, что «ветхий Адам» в них вскоре взбрыкнул бы и воспротивился этому. Что ж, священники тоже люди, хотя вы иногда, кажется, забываете об этом; и им это тоже не нравится. Приход не покупал их души, насколько я понимаю, не больше, чем мужья — души своих жен. Будем надеяться, что в наш просвещенный век никто из них не является крепостным. Будем надеяться, что все священники, а также все жены по всей стране могут честно и невинно зарабатывать деньги и хранить их в частном кошельке, не отчитываясь ни перед приходом, ни перед своими мужьями за их трату; или, в любом случае, не вызывая необоснованных подозрений, нарушения мира или назойливого вмешательства, которое, по моему мнению, оправдано не больше, чем если бы «ситуация была обратной», где миссис Гранди сочла бы великим злом настаивать на том, чтобы это было принято, независимо от хромоты или судорог тех, кто это носит.

Прежде чем приходы или мужья будут жаловаться на честные сторонние заработки, пусть они поинтересуются, являются ли жалованье или содержание, которые они дают, справедливыми и достаточными. Пусть они оба поинтересуются, не проистекает ли их возражение против стороннего заработка в обоих случаях главным образом из страха, что любопытная публика вообразит, что это не так.

Конечно, говоря все это, я имею в виду тех священнослужителей и тех замужних женщин, которые разумны и рассудительны, а также наделены способностями, и я придерживаюсь мнения, что миссис Гранди достаточно долго вмешивалась в должную независимость и самоуважение тех и других.

Об одном я забыла: приходы не должны полагать, что повышение жалованья священнику должно после этого запирать ему рот, если его просят или если он сам склонен высказать свои чувства, даже «за плату», на трибуне, так же как и с кафедры, которую его призвали занять. И после этого они не должны заковывать его в наручники, чтобы он не написал ни строчки «за плату» в газете или журнале! Короче говоря, постарайтесь быть готовыми к тому, что ваш «священник» должен стоять прямо, как любой другой человек, а не ходить, съежившись, по миру, как купленный крепостной, с «белым воротничком» в качестве знака этого. Мне тошно на это смотреть. Если бы я была священником, мне потребовалась бы вся религия, которую я могла бы собрать, чтобы удержаться от того, чтобы не произносить злых слов по этому поводу.

«Наш священник отсутствовал шесть недель этим летом», — пожаловался на днях один человек. Что ж, разве священники не люди? Разве они не должны есть, пить, отдыхать, спать, скорбеть и печалиться, как другие смертные? Разве у них нет, в дополнение ко всему этому, постоянной и изнурительной потребности в сочувствии к чужому горю? И разве они не должны постоянно ломать голову, на кафедре и вне ее, чтобы все их слова были подобраны точно, как «золотые яблоки в серебряных сосудах»? И разве не лучше, чтобы священник отдохнул «шесть недель», чем лежал бесполезным на полке шесть месяцев, или чтобы его голос не замолк навсегда из-за требований недумающей части его слушателей? И не было бы лучше, если бы люди, которые так жалуются, потратили это время на то, чтобы убедиться, что они извлекли пользу из того, что уже услышали?

Чем бы вы ни попрекали, никогда не попрекайте хорошего, верного священника передышкой.

ОБВИНЕНИЕ ПРОВИДЕНИЯ В НАШИХ СОБСТВЕННЫХ ОШИБКАХ.

Говорят, что Наполеон проиграл битву из-за недожаренной бараньей ноги. Что ж, есть много таких, кто, качая головой, сказал бы, что это было «высшее Провидение». Мне иногда приходится улыбаться, глядя на бедное «Провидение» — этого удобного козла отпущения для всей существующей человеческой глупости, — которое убивает маленьких детей и ставит надгробие над молодыми девушками, которые должны были дожить до того, чтобы стать здоровыми матерями здоровых сыновей и дочерей. Это «Всемудрое Провидение», которое, как некоторые хотели бы нас убедить, злонамеренно и постоянно занято тем, что подставляет подножки людям на благо гробовщику, — какая удобная теология для плохих поваров, для неразумных школьных учителей, для эгоистичных, небрежных, невежественных родителей!

Но «Провидение» не делает таких вещей. Провидение одобряет живых, толстых, резвых младенцев; широкогрудых женщин; круглых, здоровых девушек; мускулистых мужчин и крепкие физические экземпляры любого рода. Благослови вас Бог — Он не искривляет позвоночники, не делает людей пьяницами или ворами и не пишет постыдную историю на чистом челе любой женщины, которая когда-либо жила или будет жить; Он не назначает вертикальных призраков священников, чтобы они могильно пробирались через творение и пугали людей до смерти, загоняя их на небеса. Он не улыбается тем самоубийственным матерям, которые бездыханно бегают по кругу детской беговой дорожки, думая, что служат Богу, пока не падают замертво в упряжке и не оставляют восемь или девять детей сиротами в том возрасте, когда они больше всего нуждаются в материнском руководстве. Он не создает золотушные конституции из нездоровой пищи, плохой вентиляции и распутных привычек. Это не одна из десяти заповедей, чтобы младенцев учили греческому и латыни до того, как у них прорежутся зубы, чтобы они могли стать идиотами до зрелости; или чтобы школьники курили трубки и сигары; или чтобы школьницы пили крепкий кофе на завтрак и ели богатую выпечку и соленья на обед. Давно пора людям взять на себя ответственность за свои собственные грехи, называть вещи своими именами и говорить правду на похоронах и на надгробиях, если они вообще должны что-то там говорить. По моему мнению, «Всемудрое и непостижимое Провидение» вынесло уже достаточно богохульства в этом роде.

ГЛАВА О СИДЕЛКАХ.

Может ли кто-нибудь сказать, почему сиделки толстые? Есть ли что-то в атмосфере больной комнаты или в виде пузырьков, таблеток, пиявок, зелий, пластырей и припарок, что вызывает аппетит? Я торжественно заявляю, что никогда не видела костлявой сиделки — никогда. В этом есть ужасная тайна, которую я тщетно пыталась разгадать. С какой ленивой походкой они переваливаются по комнате, и как мурашки бегут по коже, когда они фиксируют на вас свои несимпатичные глаза; вы так уверены, что им было бы все равно, принести вам саван или чистый ночной чепец; что им совершенно безразлично, будет ли следующее, что появится в дверях, миска овсянки или ваш гроб; на самом деле, они были бы чрезвычайно довольны, если бы вы поторопились умереть и отпустили их к приятному возбуждению от нового пациента.

А потом это профессиональное шмыганье носом, когда посетитель спрашивает: «Как ваш пациент, сиделка?». Малое удовольствие — корчить ей рожи под простыней, пока она отвечает; но я делала это; я не удивилась бы сейчас, если бы вы подумали, что это недружелюбно. Ах! вы никогда не видели, как она дергает занавеску, закрывая прекрасный закат, который успокаивал вас, как прохладная рука на лбу, и зажигает маленькую, противную «сиделочную лампу» только потому, что знала, что у вас не хватит сил сказать: «Пожалуйста, не надо». Сиделочная лампа! которую вы созерцали ночь за ночью в тихие, тоскливые часы, пока она не стала казаться злым глазом, мерцающим и светящимся, завораживающим вас вопреки вашей воле, пока пот не выступал холодными каплями на лбу, в то время как часы тикали «тик-так», а толстая старая сиделка храпела, и каждый нерв в вашем теле казался отдельным и более совершенным орудием пытки. Неудивительно, что вы ненавидите видеть, как она без необходимости сокращает дневной свет и повторяет этот ужас. Но она сделает это; конечно, она сделает это. Если бы вы не хотели, чтобы она это делала, вы должны были бы сказать ей, что из всех земных вещей вы предпочитаете ночную лампу. Теперь я оставляю на ваше усмотрение, смогли бы вы после этого и подобных сиюминутных распятий вынести то благочестивое шмыганье носом, с которым она отвечает на вопрос: «Как ваш пациент, сиделка?»

А потом, если бы она не была такой мучительно назойливой в такое время, можно было бы проглотить свое отвращение. Если бы, когда входит посетитель, она не дергала подушку из-под вашей головы, как раз когда вы чувствуете первый комфортный момент, и, встряхнув и похлопав ее, не засовывала бы ее снова под голову, вдавливая подбородок в грудину и почти вывихивая шею, просто чтобы показать им, какая она внимательная; если бы она не сдергивала одеяло или не наваливала дюжину стеганых одеял, когда у вас как раз правильная температура, по той же причине, я думаю, было бы веселее. Затем, если бы после всего этого она не стояла и не продолжала стоять так близко к уголку вашего рта, что вы не могли бы назвать ее каким-нибудь «скверным» именем в качестве облегчения; хотя в другое время, когда вы умирали от жажды, она оставила бы вас в покое и потратила полчаса, чтобы принести воды; если бы она не делала всех этих вещей; но она будет. Она толстеет на том, что мешает своим пациентам: я знаю это. Конечно, если бы ваша сила равнялась вашему отвращению, вы бы не позволили себе мешать; вы бы упрямо продолжали восхищаться всем, что она делает, даже если бы она расчесывала ваши волосы раскаленной кочергой, но, будучи больным и беспомощным, можно только хныкать; и вот где они нас держат.

«Злобная статья». Ну, допустим, это злобная статья? Я что, должна быть единственным святым в мире? Я что, должна ходить вокруг темы на цыпочках и никогда не выпускать когти или не выгибать спину, когда вижу врага! Умоляю о пощаде; в таком случае меня бы давно сожрали. К тому же, разве сегодня утром у прекрасной маленькой фарфоровой «подарочной чашки» не отломилась ручка? И разве не льет как из ведра, хотя я должна выйти? И разве это не такие же хорошие причины для того, чтобы доставить кому-то неприятности, как были у вас, сэр, или у вас, мадам, для той маленькой вещи, которую вы сделали или сказали сегодня утром какому-то бедняге, находящемуся в вашей власти, который не мог ответить тем же? Пожалуйста, выберитесь из своего собственного стеклянного дома, прежде чем бросать камни в мой.

«Но есть хорошие, добрые сиделки». Что ж, я рада это слышать. Клянусь душой, я верю в это. Раз вы так говорите, а я уже высказала свое ворчание, думаю, я могу вспомнить двух или трех. Они, конечно, попадут на небеса. Что вам еще нужно?

Разумное существо. — Если я что-то ненавижу, так это «разумное существо». Говорит ленивая мать своему беспокойному ребенку, которого она заперла в четырех стенах и чей активный ум ищет решения мимолетных замечаний: «Не беспокой, Томми; будь же разумным и не приставай со своими вопросами». Говорит муж своей больной или переутомленной жене, когда она плачет от простого умственного или физического истощения: «Как я ненавижу слезы; будь же разумным существом». Говорит консервативный отец своему сыну, которого он хотел бы заставить выбрать профессию или занятие, к которым природа его совершенно не приспособила: «Ты что, умнее своего отца? Будь же разумным существом». Говорит мать милой шестнадцатилетней девушке, которую она хотела бы выдать замуж за шестидесятипятилетний денежный мешок: «Подумай, что это значит — иметь прекрасное положение; будь же разумным существом».

Насколько я могу понять, быть разумным существом — значит смеяться, когда болит сердце; это значит доверять и не получать доверия взамен; это значит верно хранить свои собственные обещания и не обращать внимания на такую мелочь, как нарушение обещаний, данных вам. Это значит никогда не иметь и не высказывать иного мнения. Это значит либо родиться дураком, либо, за неимением этого, стать лицемером, пытаясь стать «разумным существом».

ЛЮБЯТ ЛИ АМЕРИКАНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ ПРИРОДУ?

На днях я прочитала статью в «Нейшн», в которой автор сетует на то, что «американские женщины не являются любительницами природы». Что ж, на их счет записано достаточно грехов, как упущений, так и действий, без добавления к этому списку тех, что не имеют под собой оснований. «Американские женщины не любительницы природы!» Где автор держит свои глаза, что не видит даже здесь, в городе, посреди зимы, окна гостиных почти каждого дома, мимо которого он проходит, украшенные американскими дамами, которые ими управляют, подвесными корзинами с цветущими растениями, плющом и геранью, со вкусом расставленными, не говоря уже о букетах свежесрезанных цветов, всегда стоящих на каминной полке? Даже в самом скромном доме найдется треснувший кувшин, наполненный зеленым мхом; как будто они не желают обходиться без этого маленького напоминания о природе, хотя пальцы, которые ухаживают за ним, огрубели от стирки или шитья рубашек по шесть центов за штуку. Неужели автор никогда не замечал «американских женщин», идущих по Бродвею? Как невозможно для них удержаться от того, чтобы не остановиться на углу улицы, чтобы потратить несколько пенсов на маленький ароматный пучок анютиных глазок или тубероз для личного удовольствия и украшения своих собственных хорошеньких комнат дома! Затем, кроме того, я большая любительница оранжерей и цветочных магазинов вообще; которых, кстати, я считаю миссионерами в этом рабочем мире, призванными воспитывать и стимулировать наши художественные наклонности с помощью разнообразных и красивых сочетаний форм и цветов в их цветочных предложениях; и я нахожу там множество «американских женщин», полных энтузиазма в своих похвалах и щедрых в своих расходах в этом направлении. Многие из них сами являются цветами — яркими, красивыми, прекрасными, превосходящими все бутоны, веточки и окрашенные листья, над которыми они порхают, как колибри.

Затем, опять же, когда я каждое лето уезжаю в деревню, я нахожу «американских дам», бродящих по лесам с острым пониманием природы во всех ее разнообразных формах, от прекрасного восхода солнца до последнего слабого чириканья самой сонной маленькой птички, которая благополучно устроилась на ночь в своем маленьком лиственном домике. Я встречаю их также в ароматные теплые осенние полдни с ветвями и гирляндами ярко окрашенных листьев, настолько смущенных своим богатством, что они не могут нести больше, и все же не желающих оставлять так много «настоящих красот», все еще дрожащих, несорванных, на ветвях над ними. Я вижу, как они прикладывают бесконечные усилия, чтобы засушить эти яркие листья в книгах, подготовленных для этой цели, чтобы они могли украсить свои дома в холодные зимние дни. Иногда результат этой кропотливой работы виден в виде оригинального абажура, гораздо более красивого, чем тот, который можно было бы купить за любые деньги. Затем, опять же, это будет лиственная рамка для любимой картины; затем опять же в вазе, группировка ветвей и оттенков в таком совершенном вкусе, что самый тренированный художественный глаз не смог бы найти ни единого изъяна или пятнышка.

Теперь, со всем должным почтением к «Нейшн», в которой появилась эта статья, я прошу позволения самым решительным образом выразить несогласие; тем более что этот растущий интерес к цветочному оформлению, особенно к оформлению окон гостиных, был для меня предметом большого удовлетворения; поскольку последнее доставляет удовольствие многим прохожим, у которых нет ни средств, ни времени тратить что-либо, кроме как на самые насущные жизненные потребности. Сколько раз я видела, как какой-нибудь оборванный маленький дрожащий ребенок стоит, завороженный, перед каким-нибудь залитым солнцем окном, веселым от цветущих растений, и забывает на время о грязи, холоде и убожестве своего собственного жалкого дома! Сколько раз уставшая швея, отдыхая со своим узлом на заборе снаружи, пока ее глаза впитывали их свежесть! Сколько раз я видела рабочего человека с маленьким ребенком рядом, когда он поднимал его на плечи, чтобы «посмотреть на красивые цветы». И это, главным образом, причина, по которой я радуюсь, что американские женщины любят природу. Те люди, которые останавливаются, чтобы посмотреть снаружи, в это время обучаются прекрасному, сами того не зная; и эти дамы доставляют им это удовольствие бесплатно.

Я была очень поражена, находясь в Ньюпорте прошлым летом, воспитательным эффектом великолепного цветочного оформления вокруг вилл богатых людей в этом месте; ибо ни один дом там, как бы скромен он ни был, не обходился без своего маленького соревновательного участка ярких цветов, или вьющихся лоз, или оконного букета. Нет, нет; «Нейшн», должно быть, дремала сном Рипа Ван Винкля, я думаю, когда выдвинула это необоснованное обвинение против «американских женщин».

Спокойной ночи. — Как банально это выражение, и все же какие тома оно может сказать на все будущее время! Мы никогда не слушаем его мимоходом, чтобы эта мысль не навязывалась нам, какими бы веселыми ни были тона, в которых оно произносится. Течение нескольких роковых часов или минут может так окружить и обложить его ужасом, что из всех миллионов слов, которые записала жизнь, эти два маленьких слова одни будут казаться запомнившимися.

Спокойной ночи!

Маленький ребенок пролепетал это, проходя мимо, улыбаясь, навстречу более светлому утру, чем наше; влюбленный, со своими веселыми мечтами о свадебном завтрашнем дне; жена и мать, со всеми запутанными нитями домашних забот, все еще в ее пальцах; отец, с молящим взглядом детства, оставшимся без ответа.

Спокойной ночи!

Эта печать на прошедших днях и днях грядущих. Чья рука столь безрассудна, чтобы сорвать завесу, покрывающую завтрашний день?

УДОВОЛЬСТВИЯ ДОЖДЛИВОГО ДНЯ.

Я люблю дождливый день. Не ваши моросящие, ни то ни се дела, а бескомпромиссный, проливной, оптовый, порывистый вихрь воды, который гремит, вперемешку, о окна, который заливает тротуары, и раздувает водостоки, и выворачивает зонтики наизнанку, и дает деревьям хорошую встряску. Я уверена в этот день в тапочках и утреннем платье до самого сна. Я уверена во времени, чтобы просмотреть стопки журналов и газет, которые накопились. Я могу ответить на некоторые из тех преследующих писем или написать автографы; я могу бездельничать и думать; я могу привести в порядок этот жалкий на вид письменный стол; я могу отполировать это изношенное золотое перо; я могу опустошить и наполнить свою чернильницу. Я могу сделать тысячу необходимых вещей, на которые яркий, солнечный день наложил бы вето. Конечно, я не хочу, чтобы дождь шел месяц. Я захочу проснуться однажды и найти яркое небо и чистые тротуары; но тем временем я наслаждаюсь этими гремящими окнами, которые делают яркий угольный огонь таким приятным и обеспечивают мне непрерывное утро; ибо кто грабит меня моего утра, грабит меня того, что не обогащает его, и оставляет меня действительно бедным. После полудня «приходите все, кто хочет» и т. д. Но как заставить кого-либо, кроме писателя, понять это — вот в чем вопрос. Почему вы не можете писать в другое время дня так же хорошо; почему вы не можете сделать исключение в их конкретном случае; почему перерыв в полчаса или час больше или меньше утром должен иметь значение — это непостижимо для людей, которые в то же время сочли бы вас полным идиотом, если бы вы попытались объяснить им, почему открытое шампанское должно через некоторое время быть выдохшимся и несвежим. «Но я не могу прийти в другое время», — однажды настаивала особа, с большей откровенностью, чем тактичностью, которая пришла по своему личному делу. Теперь очень неприятно быть вынужденным говорить «нет» более одного раза одному и тому же человеку; и все же, когда пренебрегают необходимыми и обязательными договоренностями о времени, это явно простительно. Любопытно, однако, что сами авторы, которые лучше, чем кто-либо другой, должны понимать необходимость этого случая, часто виновны в этом отношении; они, которые больше, чем кто-либо другой, наслаждаются дождливым утром или любым утром, которое обеспечивает им непрерывное время и мысли. Я не уверена, после всех моих проповедей, что не делаю того же самого. Если я сделаю, я надеюсь, никто не будет иметь никаких сомнений по поводу того, чтобы выставить меня за дверь.

БОЛТОВНЯ С НЕКОТОРЫМИ ИЗ МОИХ КОРРЕСПОНДЕНТОВ.

Послания, которые получают публичные лица, если бы они были опубликованы, не были бы правдоподобны. Письма с просьбами — это само собой разумеющееся; часто в стиле разбойника: «выкладывай и отдавай». Недавно я получила одно от совершенно незнакомого человека, который хотел сотню или около того и наметил окольный путь, которым это должно быть отправлено, чтобы «его люди не узнали об этом», с верой в мою наивность, которую знакомство со мной вряд ли бы оправдало. Вслед за этим пришло другое от женщины, чьи представления о моем свободном времени и здравом смысле были примерно одинаково сбалансированы. Эта незнакомка женского пола, будучи в затруднении из-за отсутствия развлечений, хотела «длинное, пикантное письмо от меня, такое, какое только я могла написать, без религии в нем, потому что она получает достаточно этого от жены священника». Нет необходимости добавлять, что оба этих послания нашли дом в моей корзине для бумаг. Я не возражаю против писем с автографами, так как они обеспечивают меня почтовыми марками, а мою маленькую «Ясные Глазки» — карточками, на которых она рисует собак и лошадей.

Моя подруга избавилась от рукописей, присылаемых для ознакомления, со скромной сопутствующей просьбой найти для них издателя, заявив, что ее цена составляет 200 долларов. С тех пор она не получала подобных просьб.

Это некоторые из неприятностей авторов; но, поистине, у них есть и свои награды. Вот письмо из моего родного штата, Мэн, с коробкой лесного мха и ягод, чтобы разместить их вокруг корней моих домашних растений; и как выражение привязанности от незнакомки, которая знает из моих сочинений, как сильно я люблю такие вещи. Она говорит в заключение, что надеется, что я и мистер Бичер будем продолжать писать до тех пор, пока она жива, чтобы читать. Мистер Бичер может выйти вперед и забрать свою половину этой конфеты, так как он объявил себя поборником «сладостей».

Затем передо мной на столе улыбающееся детское личико, присланное родителями, которые являются для меня незнакомцами, если можно назвать незнакомцами тех, чьи сердца теплеют друг к другу; присланное мне, добавляют они, «не ради серебряной чашки, а потому, что некоторые мои случайные слова тронули их сердца, и поэтому этот малыш был назван Фанни Ферн».

Она улыбается мне, будь мое небо облачным или ясным, и в свете этой улыбки я постараюсь писать достойно; ибо «ангелы их всегда видят лицо Отца Моего».

Здесь на моем столе лежат два письма от незнакомцев по поводу моей статьи. Одно горячо поддерживает выраженные в ней чувства и призывает «Бога благословить меня» за их выражение. Другое полностью не соглашается и рекомендует меня вниманию совсем другой Силы за распространение таких неверных понятий. Спасибо вам обоим! Я привыкла к обоим стилям посланий. Нет ничего, за что я боролась бы больше, чем за индивидуальность мнения; это был бы довольно глупый мир, если бы мы все думали, чувствовали и действовали по одной универсальной программе; каждый должен видеть вещи со своей точки зрения и через свои собственные очки; и, при условии, что они используют вежливый язык, они должны «иметь слово» по очереди, чтобы проветрить свои идеи. Возможно, было бы хорошо предположить, что при комментировании газетной статьи следует позаботиться о том, чтобы она была сначала тщательно прочитана, чтобы смысл автора не был истолкован неверно; если бы это было сделано во многих случаях, основание для противоположного мнения было бы полностью выбито из-под ног. Авторы должны ожидать как наказаний, так и наград за свои труды; но одно из самых тяжелых — быть обвиненным в чувствах и ощущениях, которые они испытывают в полном отвращении. Тем не менее, он сделал бы небольшой прогресс в путешествии, кто остановился бы, чтобы бросить камень в каждое лающее существо у своих пяток; поэтому в таких случаях пусть терпение совершит свою совершенную работу, и пусть жертва продолжает неуклонно двигаться вперед, с глазом, устремленным на цель вдали. Но когда вы непреднамеренно ранили нежную душу, которая скорбит тем больше, потому что добросовестно верит, что вы причинили вред, ах! тогда, никто не был бы более опечален, чем нынешний автор; никто не пошел бы дальше, чтобы смягчить боль; никто не старался бы больше согласиться во мнении, последовательно с самоуважением. Но если бы каждый писатель останавливался, чтобы подумать, будут ли его читатели довольны или наоборот его чувствами, вместо того чтобы заниматься предметом, находящимся под рукой в данный момент, это было бы похоже на затягивание солнца облаками в ясное утро. Все было бы сведено к одному бесцветному уровню. Яркие оттенки, убранные, сделанные ярче иногда тенями, могли бы дать пейзаж достаточно ручной, достаточно бездуховный, чтобы породить ипохондрию. Конечно, мир сегодняшнего дня более либерален, чем этот. Конечно, он учится «соглашаться на разногласия». Конечно, он знает к этому времени, что хорошая жизнь важнее, чем вероучения или убеждения. Конечно, в этом году Господнем, 1867, дни Инквизиции прошли как для редакторов, так и для писателей, и лозунг сегодняшнего дня — и, слава Богу, завтрашнего, и дня после — это прогресс, а не паралич.

Сказав это, я считаю, что очистила палубу для действий, насколько это касается моего собственного корабля. Случайный выстрел не напугает и не обескуражит меня; напротив, он только заставляет меня двигаться оживленнее, чтобы увидеть, что мои пушки в рабочем состоянии. Затем, опять же, любой, кто хочет поприветствовать меня и подойти борт к борту дружеским образом, всегда будет уверен в добром салюте от меня.

Дама, чья жизнь, как и у многих других, не проходила гладко через клумбу цветов, пишет мне, «чтобы я открыла ей секрет мужества, который, она уверена, я знаю».

Я не претендую на то, чтобы говорить за других, но секрет всего мужества, которое у меня когда-либо было, — это твердая вера в бессмертие и в его удовлетворительное разгадывание этой жизни кажущихся противоречий. Без этого я никогда не смогу сказать, как мужчина или женщина могут научиться смотреть своим мертвым в лицо, или что чаще гораздо труднее сделать, смотреть своим живым в лицо. Я никогда не могу сказать, как они могут положить свои отвлеченные головы на подушки ночью, не молясь о том, чтобы они никогда не проснулись к другому восходу солнца, или как они могут шататься на своих ногах семьдесят раз семь, после простраций тела и духа, которые приходят одна за другой, как удары какого-то мстительного демона. Я не могу сказать иначе, как они могут видеть добро раздавленным и побежденным и, по-видимому, уничтоженным, а беспринципных и плохих, получающих все почести и сидящих торжествующе на высоких местах. Я не могу сказать иначе, как несчастная мать может принять, любяще и терпеливо, к своему сердцу другого малыша, когда ее слабеющие силы уже нагружены до предела, чтобы заботиться о маленьких братьях и сестрах, которые, имея отца, все еще являются сиротами. Это должно быть только потому, что ее глаза могут видеть ясно «Отче наш, сущий на небесах». Я смотрю с печальным изумлением на тех, кто, проходя мимо своих приятных и пока еще неразрушенных домов, отказывается видеть следы крови на своих дверных косяках, предвещающие смерть первенца. Я удивляюсь, что эти ступающие по цветам по-детски не делают никаких приготовлений для ловушек, скрытых под ними. Я удивляюсь тем, кто, складывая все свое сокровище в одном месте, никогда не думает, в этом мире перемен, о дне банкротства.

Я не удивляюсь, когда их домашние боги разбиты, что такие восклицают: «Вы забрали моих идолов, и что у меня осталось?», или что самоубийство или безумие часто являются результатами.

Только те, кто в таких кризисах верит в «Того, Кто делает все вещи хорошо», имеют что-то «оставшееся». Только такие имеют мужество для того горя, которое еще ожидает их в жизни, которая на мгновение кажется лишенной всего своего солнечного света. Только те, кто научился жить вне себя, и кто может отдать — со слезами, может быть, но без ропота — свои земные надежды и сокровища.

Это все «мужество», которое я знаю, которое поможет нам смотреть на дорогое мертвое лицо с терпеливой покорностью или снова взять на следующее утро утомительное, раздраженное бремя жизни, пока мы не будем призваны сложить его.

Лючия: — Мне жаль, что в своей невинности вы должны были возложить какую-то зависимость на заявления «Нью-Йоркского корреспондента». Жаль разрушать какие-либо из прекрасных воздушных замков, которые они имеют привычку строить; все же мой долг — сообщить вам, что эти джентльмены часто описывают с величайшей тщательностью авторов и писательниц, которых они никогда не видели, производя в то же время маленькие личные истории об этих знаменитостях, ценные только как остроумные образцы «кирпичей, сделанных без соломы». Писателям мало дела до того, снабдила ли природа писательницу, о которой они сочиняют, черными глазами или голубыми, коричневыми волосами или льняными; сделала ли природа ее шестифутовым гренадером или симметричным карманным изданием женственности; описание подходит все равно для провинциальной газеты, для которой оно предназначалось, и эти джентльмены Анания и Сапфира находят, что пикантная ложь платит так же хорошо, как и правда — по крайней мере, пока их не разоблачат. Нет, мадам; несмотря на заявления вашего ценного «Нью-Йоркского корреспондента» для ——, у меня нет «замужних дочерей»; я никогда не «ношу черный чулок на одной ноге и белый на другой, в то же время, чтобы привлечь внимание»; я никогда не «ездила на крыше омнибуса»; я не «курю сигареты и не жую опиум»; у меня нет личных знаний относительно «грязевой баржи», «ручной тележки», «кухонной плиты» и «отеля», которые, по его авторитету, вы говорите, были по отдельности «названы в мою честь». Я не «замужем за мистером Боннером», у которого есть своя самая достойная жена. Я «никогда не выступала с речью публично»; и что касается «суммы, которую я заработала своим пером», вы и специальный «Нью-Йоркский корреспондент» вполне вольны спекулировать об этом без какой-либо помощи с моей стороны. Что касается моего «религиозного кредо», то первая статья в нем: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Джентльмен пишет мне, чтобы узнать, «правда ли, что я смело, и не мигая, и беззастенчиво заявила, под своей собственной подписью, и вопреки обычному обычаю моего пола, что мне пятьдесят восемь лет».

Что ж, сэр, я заявила. Почему нет? Я чувствую себя более гордой этим фактом и тем, что я бабушка самого красивого и умного внука в этой или любой другой стране, чем любыми другими двумя фактами, о которых я имею представление. Я не могу понять, почему мужчины, или женщины тоже — ибо эта щепетильность по поводу своего возраста, я нахожу, совсем не является делом пола — должны заботиться об этом хоть на пенни. Я говорю снова, мне «пятьдесят восемь», и я рада этому. У меня был свой день, и я вполне готова, чтобы каждая другая женщина имела свой.

Примут ли родители к сведению? — Со всех сторон раздаются жалобы на растущее нездоровье наших школьников. Теперь кто должен взять это дело в свои руки? Кто должен сказать, что не должно быть абсолютно никаких уроков, выученных вне школы, если только нынешняя продолжительность школьных часов не будет сокращена? Нужно, мы думаем, только чтобы родители сами настояли на этом, чтобы осуществить это. Зачем ждать, пока начнется мозговая лихорадка? Зачем ждать, пока маленькие позвоночники станут безвозвратно кривыми? И какая смертная польза от того, чтобы продолжать наливать что-то в сосуд, когда он неспособен вместить больше, и это только тратится на землю?

МОЯ ЛЮБОВЬ К КРАСИВЫМ ВЕЩАМ.

«О, ты роскошная кошечка!» Это замечание было адресовано мне, потому что я сказала, что хотела бы, чтобы меня убаюкивали каждую ночь и будили каждое утро звуки сладкой музыки. Нет никакого вреда в том, чтобы воображать вещи, я надеюсь, при условии, что человек идет тихо и упорно в том, что священники называют «путем долга». Теперь, например, иногда я развлекаюсь, планируя красивые формы для блюд, и чашек, и тарелок, и стаканов; красивые узоры для ковров и обоев; красивые и странные рамки для картин; красивые петли и драпировки для оконных занавесок; и красивые формы для стульев и столов. Иногда я ем воображаемый завтрак в комнате с длинными окнами, выходящими в прекрасный сад, полный сладких цветов; как ландыши и розы и резеда и гелиотроп и фиалки — о, да! фиалки везде. Затем те прекрасные «кувшинки» должны расти в воде, в нижней части сада, и некоторые из них должны быть принесены внутрь, свежие, росистые и прохладные, и помещены на стол для завтрака; и маленькие птички должны прыгать внутрь, через порог комнаты для завтрака, за крошками, и петь мне песню благодарности; и большая, чудовищная собака должна лежать ничком на веранде; и лозы должны обвивать себя вокруг столбов оной; клематис и душистый горошек, и жимолость, белая и красная, и великолепный цветок-труба; и никто не должен быть в состоянии найти дымоходы вообще, из-за прекрасной цветущей глицинии, которая должна карабкаться по крыше. Такие деревья и такая бархатная трава, как у меня были бы вокруг дома! Гигантские конские каштаны и вязы и дубы и клены; и здесь и там прекрасная статуя, выглядывающая в каком-то неожиданном месте. А потом я пригласила бы вас, и вас, и вас; не потому, что я хотела бы сделать из этого шоу, а потому, что я хотела бы видеть, как вы наслаждаетесь этим так же, как я сама.

Разве это не было бы мило? Я ненавижу уродливые вещи — нет смысла отрицать это. Иногда мистер Либрарио приносит одну из своих глубоких книг и кладет ее, временно, на мой стол в гостиной; он ищет ее вскоре и не находит. «Я знал, что она будет изгнана, когда я положил ее туда», — говорит он, — «потому что переплет был таким невзрачным».

Он притворяется также, что вода на вкус такая же прохладная, налитая из уродливого кувшина, как из моей любимой фарфоровой чашки, с изящным краем и обвитыми лозой сторонами и ручкой; и когда я посылаю за «чашкой чая от головной боли» и добавляю: «Теперь будь уверен, что принесешь ее в моей прекрасной голубоватой чашке с блюдцем», он смеется и спрашивает: «сделает ли это мою голову лучше?» Ну, конечно, сделает. Теперь, видите ли, если бы я, как трус, уклонялась от работы и беспокойства, и неприятностей жизни, когда их нужно было встретить, это было бы одно дело; но я не делаю; я просто беру их энергично за рога, пока не закончу с ними; и поэтому я утверждаю, что имею право на свои роскошные мечты и свои «красивости», если они приносят мне хоть какую-то пользу. Разве я не права? И говоря об этом, когда я осматривалась на днях, я увидела такую ужасную трату изобретательности, что мое сердце обливалось кровью за неправильно примененный талант изобретателя. Это была соломенно-желтая масленка в форме мужской шляпы, с лентой и всем остальным. Поля ее выполняли роль блюдца, в то время как отделяемая тулья была нахлобучена поверх масла. Ужасно! Затем я увидела блюдо для яиц, с исполнительной сидящей курицей, ужасно естественной, выполняющей роль крышки. Я резко покинула это место, опасаясь, что могу увидеть крышку для мясного блюда в форме свиньи — рыло, хвост, щетина и все остальное.

Почему, спрашиваю я в этой связи, меня ежедневно пытают видом ламп, поддерживаемых бронзовыми херувимами, жалобно взывающими к моим бодрствующим материнским инстинктам? И почему мои вечера в общественных местах развлечений испорчены видом галерей бессердечных людей, поддерживаемых целые вечера ужасно вырезанными женскими фигурами, в каждой стадии искривленных ног, коленей, голов и рук.

«Разве я не говорил тебе, что было бы лучше, если бы у тебя было не так много воображения», — торжествующе парирует мистер Циник.

Очень верно, вы говорили; но все же я не согласна с вами; потому что, глядя на некоторых людей через эту прославленную среду, я смогла обнаружить добродетели — которые — в противном случае — Да, сэр!

НЕИСКОМАЯ СЧАСТЬЕ.

Старые прожженные люди знают, что путь к счастью — это отказаться от всех попыток быть счастливым. Другими словами, сливки удовольствия в этой жизни всегда импровизированы. Случайная прогулка; неожиданный визит; непреднамеренное путешествие; неискомый разговор или знакомство.

Каждый чувствует себя более или менее сознательно в своей «воскресной одежде». Кто не знает благословения удобной повседневной одежды, каждая складка которой завела близкое знакомство с движениями и позами владельца; и которую можно носить без страха быть испорченной или сделать владельца заметным. Чепец, который легко сидит на голове и бросает вызов дождю; сапоги, которые не напоминают постоянно ноге, что стул был бы величайшим из всех земных благословений; короче говоря, та свобода, которая позволит вам забыть себя, похожа на то, как если бы вы положили огромный узел, который сковывал вас долгие мили на пыльной, солнечной дороге, и сели, необремененные, в тенистом месте, чтобы мечтать и отдыхать в восхитительной, беззаботной прохладе. Точно так же и с умом. Лучшие вещи, написанные или сказанные, не были написаны или сказаны «по заказу». Они «свистели сами по себе», как заметил напуганный мальчишка своей разгневанной школьной учительнице. Они пришли непрошеные, в легком, струящемся одеянии; не накрахмаленные и величественные, шуршащие, чопорные и сознательные. Они пришли без мысли о том, «что скажут люди». Они вышли, потому что пришло время, когда они не могли оставаться внутри. Одним словом, они были естественны, как маленькие дети, и, следовательно, восхитительны и свежи.

Я торжественно заявляю, что в тот момент, когда кто-то пытается сделать или сказать хорошую вещь, в тот момент он никогда не будет избавлен от нее, но будет испытывать только муки смертной боли, пытаясь. Если вы построите себе красивый дом и сделаете его чудом вкуса и удобства, в одной из его прекрасных комнат будут лежать ваши мертвые; и вы будете бродить с разбитым сердцем вдали от него, чтобы избавиться от призрака, который всегда будет следовать за вами, пока вы не повернетесь смело и не встретите его лицом к лицу, и с сильным сердцем не примете его компанию.

Это непрестанное стремление быть счастливым! Никогда, никогда смертные не будут таковыми, пока не научатся бросить это. Счастье приходит. Оно не будет вызвано на вызов. Оно проскальзывает только тогда, когда вы закрыли дверь и повернулись к нему спиной, и забыли его. Оно кладет мягкую руку на ваше лицо, когда вы думали, что остались одни, и приносит радостный румянец удивления на вашу щеку, и мягкий свет в ваш усталый глаз, и невыразимый мир вашей душе.

Великое дело, когда с человеком произошло все, что только может произойти, кроме смерти. Великое дело — быть бедным, без друзей и без имени, а потом стать богатым, знаменитым и обласканным. Великое дело — побывать молодым и побывать старым. Великое дело — проткнуть мыльный пузырь славы и увидеть, как он лопается перед алчущим сердцем. Великое дело — иметь близких, которые формировали каждую твою мысль и поступок от восхода до заката, а потом увидеть, как они внезапно исчезают, словно звезды с небосвода, и сложить свои парализованные руки в темноте, потому что впереди не осталось никакого земного будущего. Великое дело — страдать и мучиться в собственном Гефсиманском саду из-за этого, пока само страдание не приведет тебя к радости и довольству тем, что они находятся в мире, где все слезы отерты с очей. Великое дело — медленно подняться, снова взвалить на себя бремя жизни и механически плестись дальше. Великое дело — оставаться спокойным и невозмутимым, когда грубые перья, ради хлесткого абзаца, выкапывают из земли твоих священных покойников. Великое дело — запереть комнаты в своей душе и сидеть у закрытых дверей, чтобы какое-нибудь равнодушное или недоброе ухо не услышало болезненных криков, которые ты хочешь лишь заглушить со временем. Великое дело — столкнуться со всей злобой, завистью и немилосердием, что может предложить мир, чтобы их повторение стало для слуха лишь глухим, бессмысленным звуком. Великое дело — так взвесить человеческое суждение, чтобы его «да» или «нет» стало безразличным в свете того, что грядет.

Верно; прежде чем чувствительные и нежные сердцем смогут достичь этой точки, должны быть пролиты реки слез и испущены миллионы вздохов. Десятки солнц должны были закатиться в дни мучительной длины, и десятки утр — слишком многих — должны были забрезжить. Бесчисленные часы должны были пройти в попытках дотянуться в темноте до того, чего душа никогда не находила или, найдя, потеряла; и тысячи раз усталые руки должны были бессильно опускаться вдоль тела.

Но когда это кладбище души пройдено, где каждый шаг — по чьей-то погребенной надежде, что значат мелкий шум и пыль большой дороги, из-за которых другие кипятятся и жалуются? Что значит для того, кто лишился чувств, если его грубо толкнут в толпе? Что значит, если злобный кучер обрызгает грязью? Что значит, если окликнет грубый голос или если начнется шумный спор за право проезда? Когда все голоса, все дороги одинаковы; когда задержка или спешка не имеют значения; когда выбор чего-либо кажется совершенно нелепым, а все твои способности теряются в изумлении перед беспокойством, суетой и смятением тех, кто не прошел через тот же процесс окостенения, что и ты.

В конце концов, какое-то великое горе, несомненно, необходимо для гуманизации каждой души. Только после этого она может предложить нечто большее, чем дежурное сочувствие тем, кто задыхался в море бед. Как может тот, кто знал лишь дни относительного процветания, истолковать отчаянный вздох одинокого человека? Как может тот, кто никогда не ронял слез в открытую могилу своих собственных мертвецов, измерить агонию того последнего, затянувшегося взгляда, когда их навсегда скрывают от человеческих глаз? Пока у его собственного очага не стоит пустой стул, как он может понять, почему кто-то должен продолжать скорбеть о том, что никогда не вернуть? Пока его сердце не отвернется с тошнотой от какого-нибудь праздничного юбилея, на котором отсутствующий голос когда-то создавал музыку, как он может понять, почему нужно быть печальным в такой день? Пока он не закрыл уши от знакомого мотива, который вызвал слишком болезненные ассоциации, как он может сказать: «Почему ты не можешь забыть все это, раз это делает тебя таким несчастным»? Отвечать таким — все равно что говорить слепым о цветах, глухим — о звуках, мертвым — о жизни и движении. Никогда, пока его собственный дом не погрузится во тьму, пока знак скорби не затрепет на его собственной двери, пока солнечные дни не вернутся, безжалостные в своей яркости, а штормовые не заставят его мысли с содроганием устремиться к могиле без крова; никогда, пока он не попробует сменить место, но все равно всегда лишь для того, чтобы сохранить старую боль, не сможет он понять отчаяние, с которым человек наконец бессильно садится, чтобы встретить лицом к лицу то, на что он не может ни смотреть, ни от чего не может убежать.

ДОСТОИНСТВО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ПРИРОДЫ.

Философ любит рассуждать со мной о том, что он называет «достоинством человеческой природы». Усилия, которые он прикладывает, чтобы подкрепить эту свою шаткую веру, сделали бы честь более достойному делу. В основе этого, конечно, лежит упрямство, ибо он верит в это не больше, чем я. Как он может, сам живя и дыша в этом подлунном мире? Именно это я и сказала ему сегодня утром; ибо, слава Провидению, я обычно могу высказать свое мнение по большинству вопросов. Что он сказал? Это мое дело; достаточно сказать, что он стоит на своем. Я заставила его сесть; затем я села ему на колени, чтобы убедиться, что он меня слушает. Потом я взяла в руки утренние газеты. Во-первых, там был шестидесятилетний мужчина, которого заманили туда, куда не следовало ходить, и ограбили. Во-вторых, был мировой судья, приговоренный к тюремному заключению за грабеж. В-третьих, был священнослужитель, осужденный за двоеженство. В-четвертых, был муж, который пытался с помощью железной лопаты выяснить, есть ли у его жены мозги. В-пятых, был еще один, который решил спор, откусив часть носа своего противника. В-шестых, были два мальчишки восьми и тринадцати лет, которые убийственно протыкали друг другу кишки острыми перочинными ножами. В-седьмых, был человек в Массачусетсе, который недавно стал отцом двадцать пятого ребенка. В-восьмых, был «джентльмен», найденный в предрассветные часы сидящим на холодном тротуаре на улице —— и икающим, требуя, чтобы официант «принес ему еще бутылку шампанского».

«Ну, — говорит философ, когда я остановилась перевести дух, — это лишь исключения, подтверждающие правило». Исключения, скажете вы! Когда я еще даже не докопалась до зловонной помойки списка объявлений! Исключения? Но какой смысл говорить? Разве каждый новый утренний выпуск не поставляет подобные «исключения»? Конечно. К тому же, разве я не задала ему этот катехизис? С чего это —— подарил жене высокопоставленного чиновника тот роскошный рояль? Вот достойный способ получить через льстивый женский язычок жирную должность. Не говоря уже о карете с лошадьми, неожиданно предоставленной в распоряжение жены сенатора ----. И последнее, но не менее важное: посмотрите на «Джеффа», от начала до конца, от его попытки бегства до мальчишеского отказа есть тюремную еду, которую он безвозмездно раздавал в лица своих охранников; а затем брыкался и ругался, пока его непослушные маленькие ручки и ножки связывали за это. Достоинство? Когда я смотрю на людей и думаю о том, что они делают ежедневно и ежечасно, меня охватывают приступы хохота от этой идеи. Иногда дьявол вселяется в меня в присутствии какого-нибудь торжественного типа, вещающего «гласом из гробницы», и я рисую это в воображении, пока меня не сводит судорогой от попыток удержаться от смеха. Никто никогда не узнает, что я вытерпела из-за этого. Достоинство? Вам следовало бы увидеть его с сапогами на подоконнике в каком-нибудь гостиничном холле, выходящем на Бродвей, с широко открытым ртом, вот так — О; со шляпой, лихо сдвинутой на один висок, и сонно закрытыми глазами, не замечающими прелестей дам-пешеходов, которые не пропустили бы эту картину и за шесть пенсов. Достоинство? Вчера я видела мужчину, почти разрезанного пополам корсетом. Другого, пытающегося весело подпрыгивать в ботинках, убивающих мозоли. Третьего, ревущего в омнибусе, как бешеный бык, потому что водитель с холодными пальцами дал ему «грязную марку».

Достоинство человеческой природы? Где оно, когда человек сидит в кресле стоматолога? Где, когда официант проливает кофе на его манишку или горячий суп на брюки? Можно было бы не напрягаться против таких фактов, сказала я философу. Мы не перестаем быть детьми по эту сторону могилы, насколько я могла заметить. Игрушки, за которые мы в основном боремся, подобно тем, что свисают с рождественской елки, подходят лишь для текущего часа и со всем их золочением и сверкающими огнями однажды станут лишь разбитым хламом в наших руках. Когда человек мертв, он выглядит достойно; но пока он жив, с трубкой, приросшей к губам, или попеременно окунающий свои супо-лишние усы в тарелку с супом и вытирающий их салфеткой; или, как сказала деревенская женщина о своем любимом пасторе, «сидящий и сплевывающий вокруг по-свойски», я действительно не могу принять идею «достоинства». Чем больше я пытаюсь, тем больше смеюсь. Легкомысленно, согласна; но чем была бы женщина без легкомыслия? Ни один мужчина не заговорил бы с нами.

Что нужно священникам. — Мы часто думали, что священники нуждаются в своих прихожанах так же, если не больше, чем прихожане нуждаются в своих священниках. Прихожане не склонны смотреть на это таким образом. Вопрос о жалованье в наши дни, слава Богу, в общем и целом рассматривается должным образом; но вопрос о том, чтобы «поддерживать его руки» духовно — нет. Помните, он такой же человек, как и вы, подвержен унынию и нуждается — о, гораздо чаще, чем вы, видящие его лицо лишь раз в неделю, можете знать — в тех нежных отношениях, которые вы с удовольствием поддерживаете между своими детьми и собой. Вы хотите их уважения, но удовлетворились бы вы только этим? Разве вы не радуетесь сияющим глазам и постоянному, доброму, сердечному признанию вашего присутствия? Точно так же ваш священник чувствует по отношению к вам, иначе он был бы не священником. Поэтому не обращайтесь с ним, как с оратором на Четвертое июля или случайным лектором, которому нужно заплатить, отпустить и забыть, как только его послание доставлено, не заботясь после этого, будет ли он раздавлен или потерпит кораблекрушение по пути домой. Помните фразу «поддерживать его руки». В ней целый мир значения, если посмотреть на нее в этом свете.

ВСЕ О ВРАЧАХ.

Существует много видов врачей: аллопаты, гомеопаты и полукровки. К счастью, каждая семья клянется своим собственным и не верит ни в какое спасение, кроме его изречений. Есть ваш модный врач, который живет в прекрасном доме; ездит к своим «случаям» со слугой в ливрее; совершенно избегает всяких трущобных мест и никогда не утруждает себя выходом, когда у него болит голова или в плохую погоду. Его манера снимать перчатки напыщенна и впечатляюща. Сиделка в углу опускается в свои туфли, совершенно подавленная этим. Пока он молча греет руки у огня, он впечатляет всех присутствующих идеей своей огромной глубины. Сделав это, он устремляет глаза в потолок и считает пульс пациента; затем следует осмотр языка; после чего он впадает в еще одно глубокое созерцание потолка; в течение этого времени каждый тик часов кажется торжественным, как судьба. Затем следует каббалистическое письмо; мертвое письмо для всех, кроме этого Великого Могола и аптекаря. Затем надеваются перчатки, и, кланяясь пустому воздуху, наш элегантный врач снова доверяет себя заботам своего слуги в ливрее.

Затем есть ваш старомодный врач, чьи пациенты «не хотят никого другого», хотя он уже несколько лет хотел постепенно оставить практику в пользу новых претендентов. Фасон его пальто — это вопрос, который не влияет на его практику. Он улыбается так же мягко, как другой врач со слугой в ливрее, проезжающий мимо, в то время как он независимо плетется пешком и мысленно качает головой на «новые моды». Он вежлив, не обращая внимания на внешность. Ребенок для него — это ребенок, независимо от того, приходит ли он в мир с хорошим гардеробом, готовым для его спины, или наоборот. Он совершенно готов сказать человеку, который вверяет ему свой желудок, что он собирается в него положить и что, по его ожиданиям, это с ним сделает. Он заинтересован филантропически, а также научно, в самом мельчайшем симптоме самого обычного пациента, который вдохновлен симпатическим магнетизмом его голоса и глаз «рассказать ему точно, как он себя чувствует». Он не выписывает ненужных рецептов для своей выгоды или выгоды аптекарей; и говорит так бодро, когда уходит, что больной наполовину сомневается, в конце концов, есть ли у него вообще что-то не так.

Затем есть ваш молодой, оперившийся врач, который дает лекарство, как маленький мальчик поджигает петарду, будучи довольно неуверенным, взорвет ли она его, или его соседа, или обоих, до небес.

Затем есть ваш дамский врач, «красавец», который поднимает глаза с хорошо разыгранным изумлением, что эти милые существа могут терпеть боль или ломоту и все еще жить; который говорит именно то, что они хотят от него услышать, в плане назначения «маленьких путешествий» и вкусных блюд; и выманивает все их маленькие неприятности через их губы, пока они не удивляются себе больше, чем врач удивляется им.

Затем есть ваш прямолинейный врач-пушка, у которого нет времени и склонности к чепухе, и он выпаливает свое мнение, как будто это был кусок табака; и те, кому это не нравится, могут убираться с дороги. Кто щупает ваш пульс и объявляет вас потенциальным мертвецом, мужчиной или женщиной, так же хладнокровно, как если бы эта новость касалась вас не больше, чем его самого.

Затем есть эксцентричный врач, который рекламирует себя какой-то особенностью костюма, например, бриджами до колен, или треуголкой, или длинными, развевающимися волосами, и никогда не бывает более доволен, чем когда все говорят: «Кто бы это мог быть?»

Затем есть ваш знаменитый хирург, который давно распрощался со своими собственными нервами и который смотрит на каждого мужчину, женщину и ребенка с точки зрения их «разрезания». Когда он собирается начать операцию перед классом разинувших рты студентов, заметьте сверкающий, круговой взмах его любимого ножа в воздухе, прежде чем опуститься на свою жертву, скованную хлороформом! Операция выполнена правильно и ловко, его часть сделана. Всевышний отвечает за остальное.

Наконец, и в последнюю очередь, очень приятно смеяться над врачами, когда ты здоров и невредим; но пусть придет хорошая сильная боль, и никто не будет так готов, как те, кто это делает, послать телеграфный вызов для их скорейшего появления. С этим существенным доказательством их силы пусть они щелкают пальцами на критику и будут веселы.

Как укладывать детей спать. — Не с упреком за какие-либо грехи упущения или действия того дня. Выберите любое другое время, кроме времени отхода ко сну для этого. Если бы вы когда-нибудь слышали, как маленькое существо вздыхает или всхлипывает во сне, вы никогда бы этого не сделали. Запечатлейте их закрывающиеся веки поцелуем и благословением. Время придет, слишком скоро, когда они положат свои головы на подушки, не имея ни того, ни другого. Пусть у них тогда будет хотя бы это сладкое воспоминание о счастливом детстве, которого никакое будущее горе или беда не смогут у них отнять. Дайте им их розовую юность. И это не обязательно должно означать дикую распущенность. Рассудительный родитель не так поймет мое значение. Если вы когда-либо встречали мужчину или женщину, чьи глаза внезапно наполнялись слезами, когда маленький ребенок доверчиво прижимался к материнской груди, вы, возможно, видели того, в чьем детском доме «Достоинство» и «Строгость» стояли там, где должны были быть Любовь и Сострадание. Слишком много потакания погубило тысячи детей; слишком много Любви — ни одного.

ПИСЬМО ГЕНРИ УОРДУ БИЧЕРУ.

«В моем доме была очень веселая компания детей с тех пор, как пришла коробка [со смешанными конфетами]. Я провел научный анализ с помощью тех средств, что были под рукой — моего языка и нёба — и пришел к мнению, что они чистые, и уверен, что они хорошие (я знаю, что Фанни Ферн жалеет, что когда-либо написала хоть слово против конфет, и стоит надувшись, думая, что все сладости на моей стороне)». — Мистер Бичер в N. Y. Ledger.

Надувшись? Ничуть. После того, как я решаю, что делу уже не помочь, я всегда переключаю свой гигантский ум на что-то другое.

Теперь, «ваше преподобие», ваша любовь к «сладостям» — это не вчерашнее дело. Я помню молодого человека вашего имени, который однажды пришел в школу-интернат, где я, в шестнадцать лет, была помещена для изучения алгебры и безопасности, и то и другое я ненавидела, и который пригласил меня совершить несколько тайных поездок с ним, что я и сделала; и о чем, вероятно, впервые узнает его сестра, моя учительница, из этого номера New York Ledger. Чего избежала Плимутская церковь в плане наказания благодаря тому, что тот молодой человек поступил в колледж примерно в то время, а я вернулась в «лоно своей семьи», чтобы изучать «Утраченные искусства», выпечку хлеба и вышивание петель, Плимутская церковь может теперь впервые узнать.

А теперь, расплатившись с вами за ваш маленький публичный укол в мой адрес, я великодушно признаю, что верю, что кусочек чистой конфеты, данный ребенку в качестве десерта после здоровой еды, совершенно безвреден. Но даже одаренный пастор Плимутской церкви, чьи проповеди для меня как родник воды в пустыне, никогда не заставит меня поверить, что беспорядочное жевание даже чистых конфет между приемами пищи полезно для любого ребенка.

Теперь, мистер Бичер, мы оба дедушки — я имею в виду, вы дедушка, а я бабушка. Я теперь предлагаю выставить моего внука против вашего по вопросу конфет и посмотреть, кто в будущем принесет нам самые тяжелые счета стоматологов и врачей. Мы не будем выцарапывать друг другу глаза сейчас, как из-за «старых добрых времен», так и из-за достоинства нашего положения — я имею в виду достоинство вашего.

У меня есть одна претензия к вам, помимо конфет, и это то, что я никогда не могу получить место в вашей церкви. Поскольку все дают вам советы, которых, кстати, у меня тоже полно, я советую вам переехать в Нью-Йорк, чтобы я могла, не вставая посреди ночи, чтобы переправиться через паром, получить место в одной из ваших скамей. Вы в Бруклине уже долгое время, и если люди там еще не стали ангелами, самое время вам попробовать свои силы на другом сорте в Нью-Йорке.

Я предлагаю место нынешнего Библейского дома, так как это приятная прогулка от моей резиденции, что является главным, что нужно учитывать. Я соглашусь украсить вашу кафедру цветами — (не ораторского искусства; это для вас!)

Надеясь, что вы сможете отвлечься от своей любимой коробки конфет к раннему рассмотрению этого вопроса, я — опуская конфеты —

Your faithful adherent, Fanny Fern.

Один вид дурака. — Очень поучительно иногда, на месте загородного отдыха, наблюдать за женщиной, которая приехала только для того, чтобы продемонстрировать смену своего гардероба. День или два, возможно дольше, она проходит через свои одиночные примерки. Обнаружив наконец, что остальные постояльцы носят галоши и непромокаемые плащи и живут на открытом воздухе в любую погоду, женщина, которая приехала одеваться, устает ждать поклонников и неохотно присоединяется к разумному большинству, чтобы не оставаться одной; но обычно с извиняющимся: «Как странно, не одеваться к обеду, как это делают в городе», чтобы мягко спуститься со своего снобистского пьедестала. Мы рады добавить, однако, что число женщин, которые едут в деревню, чтобы одеваться, становится меньше с каждым годом; глупость в этом отношении достигла своего ультиматума отвратительности.

УДОБСТВА ЗА СТОЛОМ.

Разборчивость в любом отношении — это несчастье, так как у двух третей человечества нет такого слова в их словаре. Но в вопросах стола мы требуем для каждого человека большой запас свободы в отношении особенностей вкуса. Теперь помощь за столом — это наука. К такту и умению ваш помощник должен обязательно добавить доброжелательность. Он или она должны быть способны понять, что слишком большой кусок или слишком полная ложка могут избавить от хлопот помогать дважды, во многих отношениях, так как это может эффективно уничтожить аппетит. Ваш помощник не должен предполагать, что благополучно приземлить кусок мяса на тарелку, а не на скатерть, — это его или ее долг выполнен; напротив, пограничная линия между тыквой и шпинатом, клюквенным соусом и цветной капустой может быть четко определена с пользой для многих желудков и нёб. И ваш помощник не должен закрывать глаза на тот факт, что какой-то конкретный сустав, или кость, или кусок могут быть неприятны из-за какой-то необъяснимой, хотя и очень решительной антипатии. И он или она не должны пренебрегать тем, чтобы быть проинформированными, если не знают этого факта, что кусочек масла имеет лучший вкус, если его не расплющивать на вашей тарелке, на манер аптекаря, намазывающего пластырь. Затем подливка, несомненно, является достойной жидкостью, когда у вас есть доверенный врач и достаточно денег, чтобы заплатить ему; но так как это не всегда так, можно простить за нежелание, чтобы принималось как должное, что ее нужно выливать на еду без разрешения. Однажды я видела филантропического резчика. Его терпение и усердие были выше всяких похвал; но в злой день, в философском настроении, осматривая его слишком внимательно восхищенными глазами, я обнаружила роковой источник его любезности. Это была лишь ширма для припрятывания его любимых лакомых кусочков, пока, после окончания его трудов, не начнется восхитительный процесс жевания для него! Вот что бывает, если слишком внимательно смотреть на вещи. Со мной это случалось и раньше.

Смиты верят, что съедобное создано для того, чтобы его есть; и что пищеварение — это обман, придуманный врачами; и что молоко и сидр, и выпечка и уксус, и конфеты и изюм, и оладьи и соленья, и желе можно есть последовательными слоями в любой час суток, и в любом состоянии тела или ума, и спокойно почивать вместе, как «Счастливая семья». Смиты верят в то, чтобы вставать посреди ночи, чтобы поесть, а затем ложиться спать после этого; они верят в принятие ванны одинаково на полный или пустой желудок, и они совершенно презирают упражнения. Если они больны, это никогда не происходит из-за какой-либо из этих варварских ересей.

Теперь Джонсы, изучив физиологию, смотрят на еду как на необходимое зло. Ни один раввин не мог бы более решительно отвергнуть свинину. Жир в любом виде под запретом; варенья и выпечка отправлены в ссылку или подаются только гостям, у которых есть несомненное право убить себя, если того требует мода. Джонсы, помогая вам за столом, всегда предваряют предложенный кусочек словами: «Пожалуйста, возьмите, это так полезно для здоровья»; или «Это поможет вашему пищеварению»; или «Это отличное корректирующее средство»; пока ассоциация между картофелем и лекарством, мясом и медициной не становится настолько интимной, что перестаешь рассматривать эти съедобные продукты в свете еды. Вас предостерегают от телятины, потому что по необходимости это должно быть молодое мясо; от рыбы, чтобы она не усугубила возможную золотушную склонность; от чая, потому что листья могли быть высушены на меди; от молока, потому что вы не знакомы с родословной коровы, от которой оно произошло. Хлеб микроскопически проверяется на воображаемые фальсификации, и после всех этих предосторожностей робкие Джонсы, ограниченные простейшими формами двух или трех допустимых и монотонных съедобных продуктов, глотают даже их нервно и с прицелом на гробовщика; и если их поражает головная боль, они подчиняются ей кротко, как епитимье за какое-то неизвестное нарушение закона природы.

Теперь Адамсы верят в количество, а не в качество. Унция булыжников так же хороша, как унция баранины; другими словами, вы можете съесть свою бабушку безнаказанно, если только ограничитесь маленьким кусочком и будете веселы по этому поводу. К счастью для мясников, кондитеров, бакалейщиков, врачей и могильщиков, каждое из этих увлечений находит своих последователей.

Я верю в еду. Человек, который делает вид, что презирает ее, либо утешает себя тайными кусочками, либо неспособен из-за болезни есть вообще. Меня не разочаровывает, как некоторых, видеть, как «женщина ест». Я знаю, что милые создания не могут поддерживать свою полноту на опилках или последней «Дамской книге». Я смотрю на них как на будущих матерей здоровых маленьких детей; и я говорю мысленно: «Ешьте, мои дорогие, и будьте довольны; но будьте уверены, что вы совершите хорошую прогулку после того, как переварили свою пищу». Тем не менее, могут быть пределы терпимости даже в этом отношении. На днях утром, за завтраком в отеле, я с большим интересом наблюдала за прекрасным созданием, которое заняло место напротив меня, во всей свежести утреннего туалета девушки. Гладкие волосы, спокойный лоб, голубые глаза и маленький аккуратный белый воротничок, завершающий очень красивый утренний халат; и здесь вы позволите мне заметить, что, если бы женщины только знали это, но они не знают и никогда не узнают, бальный туалет — ничто по сравнению с аккуратным платьем для завтрака. Что ж, моя фея читала меню, пока я любовалась длинными ресницами, которые касались ее щеки. Сразу же она подняла свою хорошенькую головку и прошептала этот заказ цветному официанту у своего локтя:

«Джон! Кофе, жареные свиные ножки, жареные устрицы, омлет, свиной стейк».

МНОГО ЛЮДЕЙ — МНОГО МНЕНИЙ.

Очень любопытно, какими разными глазами разные люди могут смотреть на один и тот же объект. Не так давно леди и джентльмен в путешествии прибыли в отель одного из наших крупнейших курортов как раз к обеденному часу. Леди, предпочитая горячую еду тщательному туалету, предложила пойти «прямо так, как они есть». Заняв места, указанные той важной персоной, главным официантом, они осмотрели заманчивое меню, сделали свои заказы и ждали своего времени, дольше или короче, для их выполнения; отель был переполнен, так что это оказалось дольше. Леди утешала себя тем, что рассматривала гостей. Вскоре, коснувшись руки своего спутника, она воскликнула: «Посмотри! Ты когда-нибудь видел более красивую женщину? Посмотри на ее горло, и на то, как она держит голову, и на ее прекрасный профиль. Смотри! Как она улыбается! Разве у нее не прекрасный рот?» «Пф!» — ответил джентльмен, — «Я смею сказать, она достаточно хороша, но ты полагаешь, что та вареная баранина, которую я заказал, когда-нибудь прибудет?»

На днях красивый ребенок вошел в омнибус со своей няней. Он начал улыбаться всем пассажирам, указывая своим крошечным указательным пальцем на того и другого, чтобы познакомиться. Один старый джентльмен в дальнем углу ответил серией сигналов красным шелковым носовым платком, на что общительный маленький ребенок сделал готовый ответ. Другой джентльмен поблизости, на чью газету улыбающийся ребенок положил свою руку с доверчивой бесстрашностью, посмотрел поверх своих очков на него с хмурым видом, издал уродливое ворчание и вскоре повернулся спиной, чтобы предотвратить повторение фамильярности.

«Как вам понравилась проповедь преподобного мистера ——?» — спросил джентльмен другого, когда они выходили из церкви. «Чистое золото, каждое слово», — ответил он; «здравое учение, красноречиво представленное». «Странно!» — ответил вопрошающий; «со своей стороны, я был так возмущен, что с трудом мог усидеть на месте». «Что! Священник вызывает улыбку на лицах своей аудитории в таком торжественном месте! Интересно, что подумал бы мой старый пастор, доктор Сухой Крахмал, о такой процедуре! Он всегда учил нас, что это торжественный мир; и что человек, который смеялся в нем, вполне может смеяться над тем самым местом, где со временем он может быть похоронен».

«Как вам нравится новый роман мистера Теофилуса Теннанта?» — спросила одна леди другую. «Ну, если вы хотите мое честное мнение, — ответила последняя, — я считаю его поверхностным, эгоистичным, напыщенным делом, что бы ни утверждали платные критики». «Возможно?» — воскликнула вопрошающая; «почему, я была так восхищена им, что у меня были серьезные мысли написать письмо с благодарностью владельцу за удовольствие, которое он мне доставил, хотя я никогда не видела его и не говорила с ним».

«Какой великолепный образец мужчины!» — воскликнула мисс Двадцать, обращаясь к миссис Тридцать пять. «Чувствуешь себя сильнее и лучше, находясь в одной комнате с ним». «Небеса!» — воскликнула матрона; — «Я не могу думать ни о чем, когда вижу его, кроме как о большом, неуклюжем, переросшем ньюфаундленде. У человека с таким количеством лишнего тела, за которым нужно следить, не может быть много времени на что-то другое».

И так мы могли бы умножать примеры до бесконечности (что примерно все латынь, которую я знаю). Со своей стороны, я не ссорюсь с тем разнообразием вкусов, которое находит красивых жен для уродливых мужей, прекрасных, умных мужей для глупых женщин, полные приходы для скучных священников, переполненные аудитории для плоских лекторов и читающий приход, несмотря на ее недостатки, для Фанни Ферн.

МОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О КОМПАНЬОНЕ ДЛЯ ПРОГУЛОК.

Из всех мелких несчастий, несоответствующий компаньон для прогулок — самое раздражающее. Некоторые люди совершают прогулку, как будто они изучают таблицу умножения. Это необходимое исполнение, которое нужно закончить как можно скорее. Я не намекаю на этот класс человеческих устриц, а на тех, кто после напряженного применения или изнуряющего износа и суеты повседневной жизни чувствует, как будто четыре стены вокруг них постепенно сжимаются, а их шанс на дыхание становится все слабее и слабее; для кого свежий воздух и голубое небо так же необходимы, как роса и солнечный свет для цветов; и как они, без которых они так же верно вянут и умирают; — такие поймут, что я имею в виду под этим неправильно используемым термином — прогулка. Не безделье, не женский «визитный» тур; ни поручение любого рода, для любой цели под небесами, которую можно истолковать как бизнес; а мечтательное безделье, независимо ни от чего, кроме прохладного ощущения воздуха на нагретых висках и великой, непрекращающейся, ропщущей волны жизни, бьющейся о берег времени, несущей вас и других на своей груди, куда угодно Богу. Люди проходят мимо вас, как движущиеся тени, вы слышите приятный гул их голосов, но не знаете в своем сомнамбулическом настроении, знакомые ли это лица или нет. Вы только благодарите Бога за несвязанные конечности, свежий воздух и движение; за пределами этого, на данный момент, вы не хотите знать ничего. Ах, тогда — быть неожиданно связанным с каким-то человеческим непоседой! Чьи конечности дергаются туда и сюда, как будто их тянут невидимые провода; кто идет сначала быстро, потом медленно; потом останавливает вас коротким рывком, чтобы посмотреть на что-то; кто беспокоит вас бесконечной болтовней; кто непрерывно вставляет запросы, которые приковывают вас безжалостно к буксиру его или ее идей, без разрешения на ментальное отсутствие на один отсрочивающий момент; и все это очень вероятно сопровождается самыми дружелюбными и любезными намерениями со стороны вашего развлекателя (?). Сказать «Нет» и «Да» безрассудно — и смеяться не в том месте, и идти домой в миллион раз более уставшим, чем когда вы начали, помимо чувства, что вы безнадежно исключили себя из списка здравомыслящих человеческих существ — вот что я называю несчастьем.

Но, ах! экстатическое блаженство прогулки с тем, кто думает вместе с вами, когда он мечтательно движется без речи — быть свободным говорить или молчать, и никакой обиды не дается и не принимается. Быть позволенным бродить за лиги, без страха быть грубо дернутым назад ко времени, в любой неподходящий момент.

Поворачивать за этот угол и тот, по какому-то взаимному магнитному пониманию, которому вы улыбаетесь впоследствии, когда вы приходите думать об этом, как странно забавно и приятно. Достичь своего собственного порога таким же отдохнувшим и освеженным, и с таким же прохладным и спокойным лбом, как если бы ваша собственная мать спела вам колыбельную старого времени. Вернуться с свежим сердцем и духом, чтобы взять на себя бремя долга там, где усталая природа безнадежно положила его. Это мой вид «прогулки».

Есть определенные люди, встретить которых — это как открыть окно тесной квартиры в восхитительный июньский день. Первый вдох — это вдохновение. Вы откидываете свои локоны со своего нагретого лба и своих усталых глаз и не просите ничего, кроме как сесть и позволить этому успокоителю служить вам. Все ваши заботы и суета одна за другой уползают, и новая жизнь и бодрость кажутся влитыми в каждый нерв и мышцу. Вы не то же самое существо, которым вы были десять минут назад. Вы готовы в конце концов вести доблестную битву с жизнью, хотя вы предполагали себя совершенно сдавшейся ее повседневным, мелким и изнуряющим тираническим необходимостям. Избыточная животная сила должна нести с собой надежду и мужество; и те, чьи нервы были напряжены и ослаблены прошлыми неприятностями, приветствуют свежее влияние таких, как небесную росу и солнечный свет. Это тоник, благословение которого неосознанный даритель не знает, как оценить, возможно, но о как бесценно для получателя! Душевное лицо, ликующее слово — легкий, пружинистый шаг! Мы поднимаем наши усталые глаза сначала в изумлении, затем в восхищении; и симпатическая струна, таким образом, задета — лоб проясняется, глаза светлеют, и жизнь кажется — не проклятием, которое мы болезненно думали, — а благословением, которое Бог намеревался.

МУЖЧИНЫ-УЧИТЕЛЯ В ШКОЛАХ ДЛЯ ДЕВОЧЕК.

Я склонна думать, со всем должным уважением к властям, что мужчины-учителя не лучшие для молодых девушек. Нужно женщина, которая понимает все чары пола и от которой они отскакивают безвредно, как вода от спины черепахи, чтобы иметь дело с этими молодыми котятами; у них больше веселья, чем география может поглотить, и их нельзя наказывать розгами, как большого щенка мальчика, чья вся будущая жизнь будет лицензией после куртки, как предписано обществом и законами; в то время как суровая женская дисциплина, несомненно, ожидает самую игривую девушку, начиная с момента, когда она впервые узнает, из чего сделано ее сердце, до тех пор, пока смерть не успокоит его стремления.

И все же я жалею мужчину-учителя девушек, чье изученное достоинство в секунду свергается одним пантомимическим жестом какой-нибудь яркоглазой молодой кокетки, которая чувствует свою силу, еще не будучи достаточно взрослой, чтобы понять ее, и с инстинктивным кокетством попадает на его слепую сторону, превращая все его предначертанные нахмуривания в плохо подавленные улыбки. Как он может ударить по этим маленьким круглым ушам? Как он может обезобразить эти мягкие, белые ладони? Как он может — отправляя всех других учеников домой — довериться себе, после школы, наедине с этими яркими глазами, чтобы подвергнуть их подчиняющему слезному процессу? Десять к одному, что «подчинение» на другой стороне!

Сказала я маленькой девочке, не много утр назад, которая готовилась к школе: «Почему ты надеваешь это яркое новое платье, чтобы идти, когда твое старое коричневое подошло бы так же хорошо?» «О», — был ее ответ, — «у меня нет урока сегодня, и, конечно, я должна выглядеть красиво». Вот вам четырнадцатилетнее женское знание человеческой природы! Представьте мальчика, надевающего свою лучшую куртку для такой цели.

Должна быть дисциплина, это точно; но, по моему мнению, голова мужчины должна быть седой, а не коричневой или черной, если он хочет ее обеспечить; его кровь должна быть холодной и вялой, а его ухо глухим к очаровательнице, очаровывает ли она даже так хитро, или, конечно, его магистральное кресло будет сведено к нулю. Разве я не знаю! Ответь мне, ты, теперь «преподобный» джентльмен, который однажды оставил меня после школы для выговора и провел драгоценные моменты, накручивая мои локоны на свои пальцы, в то время как моя подруга разрывала свои крючки и петли, когда она заглядывала через замочную скважину. Не то чтобы я поддерживала это, но каждое животное естественно сражается оружием, которое доброе Провидение дало ему — и как-то так или иначе я это обнаружила; хотя была ли Франция ограничена на юге Род-Айлендом или нет, все еще оставалось тайной, которую я не спешила решать.

Тем не менее, несмотря на все это, я жалею мужчину-учителя, который поставлен перед невозможной задачей заставить девушек «вести себя хорошо». Я жалела бы их больше, если бы не знала, что они держат их в школе примерно на четыре или пять часов дольше, чем должны. Если бы я не знала того, что они знают, но будут упорно практически игнорировать, что веселье должно выйти как-то, или превратиться в яд в крови, и что если учителя не дадут ему время свистеть вне школы, они должны будут иметь его летящим в их лица в школе. Я жалела бы их больше, если бы не видела каждый день, как их ученики шатаются домой под грудой глупо написанных школьных книг, подходящих только для того, чтобы разжечь кухонный огонь — слава богу, их маленькие поклонники иногда спасают их руки от вывиха, галантно неся их домой для них. Одобряю ли я мальчиков-поклонников? Почему нет? Разве каждый розовый бутон не привлекает своего колибри? Разве Бог не создал их обоих для этого безобидного, невинного удовольствия? У вас были свои мальчики-поклонники, мадам; у меня были свои, по счету. Только научите свою дочь любить вас достаточно хорошо, чтобы ничего не скрывать, как бы мелко, от вас; только покажите ей, что у вас есть сердце, и не хотите, чтобы она вырвала свое, и мое слово за это, никакого вреда не придет от ее «мальчиков-поклонников». Это ваше подавление делает вред — ваше игнорирование вашей собственной юности и ее. Ребенок, у которого есть разрешение сорвать яблоко, часто оставляет его нетронутым, нежелательным, на дереве.

Тем временем наш мужчина-учитель стоит там, с руками в карманах, ожидая, чтобы увидеть, что с ним будет сделано. Ну, его карманы — лучшее место для его рук, когда он держит школу для девочек; и с этим советом я оставляю его, пока ему не исполнится шестьдесят или около того, когда, если он решит открыть школу для девочек, я обещаю ему, по крайней мере, что он не будет спать во время служб.

Теперь пусть никакой консерватор не обвиняет меня в поддержке школьного восстания. Именно потому, что я не делаю этого, я выражаю свое предпочтение женщинам-учителям, как директорам, так и помощникам, для девочек; имея понимание и будучи невосприимчивыми к девичьим чарам, которых маленькие мошенники знают, будучи сами девочками, могут видеть их насквозь, и для которых красивые взгляды или платья никогда не ответят вместо хорошо усвоенных уроков.

Безопасное развлечение. — Все дети любят животных, но так трудно управлять такими домашними животными в городе, что ни одна семья не может потакать вкусам своих детей в этом отношении в какой-либо значительной степени. Никто не мог наблюдать за детьми в Центральном парке, когда они смотрят и задерживаются у медведей, тигров и странных птиц, не желая, чтобы маленькие зоологи имели более широкое поле и лучшие возможности для преследования изучения естественной истории. В Нью-Йорке должна быть постоянная коллекция животных и птиц, в каком-то хорошем месте, где дети и молодые люди могли бы иметь широкую возможность, при надлежащих ограничениях, потакать своему естественному вкусу к естественной истории. Каждый час, таким образом, занятый, был бы защитой от мириад искушений к пороку и праздности, которые пронизывают город.

МОЙ ВИЗИТ К «ДЕКСТЕРУ».

На днях вечером я отправилась на Пятьдесят шестую улицу, чтобы увидеть новую конюшню. Мистер Боннер был вне дома, но его лошади — нет. Теперь я не пошла смотреть, как они делают свои 2.40, а чтобы полюбоваться ими художественно; и, конечно, я хотела, чтобы они стояли достаточно долго для меня, чтобы сделать это, что, я полагаю, не является их нормальным состоянием. У меня была фантазия, тоже, осматривать их через прутья их соответствующих дверей; ибо, видите ли, мои нервы были немного выведены из строя огромной ищейкой, которая направилась ко мне, когда я входила в конюшенный двор, но которая, в знак того, что я участник Ledger, отпустила меня легко в моих сапогах.

Ну, первое, что поразило мои глаза, воспитанные в Новой Англии, — это идеальная аккуратность, блеск и красота каждого дюйма пола и потолка в этой конюшне. Место для всего, и все на своем месте, и миссис Боннер не имеет к этому никакого отношения! Сияющая упряжь, сияющие транспортные средства, большие колеса и маленькие сиденья, и не за что держаться — кроме нарядных вожжей; совершенно ужасное отражение для меня, но тогда рука мистера Боннера — это рука! На стене было что-то размером с полную луну; красное, с причудливой дубовой рамой. Это выглядело как огромная игольница, и, конечно, так оно и было. Утыканная деревянными булавками, чтобы закрепить одеяла тех лошадей вокруг их злых, сильных шей. Если бы не та ищейка, которую я слышала, обнюхивающую вокруг меня снаружи, я бы осмотрела ее более тщательно; но она была прикреплена к стене возле двери, и — ну, я подумала, что пройду дальше, чтобы увидеть Декстера. Моя дорогая! Ваш новый мешок из тюленьей кожи не мягче, коричневее, ни более прекрасен, чем кожа того существа. А что касается его хвоста, ваш последний «переключатель» — ничто по сравнению с ним! Мистер Боннер не присутствовал, чтобы Rarey-фицировать его, он ударил своей задней ногой в меня очень внушительным образом; поэтому, с «О, милостивый!», я попросила закрыть его дверь, ибо в его глазах был блеск, который был совсем не библейским. К тому же, я однажды пролетела через Гарлем-Лейн позади него и не возвращала цвет в свои губы в течение недели после. Чтобы успокоиться, я прошла дальше к Лантерну, дедушке конюшни, хотя я знала дедушек довольно резвыми в свое время. Он почивал на своих лаврах и повернул голову ко мне, как будто спрашивая: «Почему ты не делаешь этого?» Увы! Мне еще предстоит заработать их, и в отличие от него, я должна приколоть свое собственное одеяло, и расчесать свои собственные волосы, и купить свои собственные туфли; вот почему я не делаю этого, старый Лантерн.

Затем я пошла увидеть Стартла, как будто мне нужно было пугаться еще больше, когда я бормотала отче наш с тех пор, как увидела ту ужасную ищейку. Ну, Стартл — красавец, и он знал это тоже. Прямо как кусок атласа, с его хвостом, подметающим пол. После того, как я посмотрела на все десять, я сказала себе, если когда-либо человек заработал право на все эти прекрасные существа, Роберт Боннер сделал это, с того времени, как он впервые начал набирать типы в типографии, вниз, или скорее вверх, до настоящего дня. Каждый гордый момент, когда он наслаждается ими, в или вне этой красивой конюшни, он по праву заслуживает; и он заслуживает ту ищейку, и я бы не ограбила его этого за целый широкий мир!

Дамы «без цели». — Дамы часто называют причиной того, что они не занимаются физическими упражнениями: «О, я не люблю выходить из дома без цели». Что ж, ничто не могло бы доказать их плачевное физическое состояние лучше, чем это замечание; ведь для правильно сложенного организма движение и свежий воздух — это насущная ежедневная потребность, независимо от какой-либо «цели», кроме приятного дуновения ветра на виски и здорового румянца, который появляется после быстрой прогулки. Лекарства по сравнению с этим — просто шутка. Ни один врач, каким бы претенциозным ни был его диплом, не смог бы добиться с помощью простых средств более магического результата. Если рассматривать это лишь как «средство для красоты», то удивительно, что женская часть общества пренебрегает им. Немного прохладно? Немного накрапывает дождь? Сильный ветер? Невозможность продемонстрировать красивое платье? Какие ребяческие причины для того, чтобы стать бледной, раздражительной и больной.

ПОЭЗИЯ ТРУДА.

Исполнительные люди, по мнению их противоположностей, обычно имеют репутацию людей с дурным характером. Приучив себя к соблюдению замечательной старой максимы: «Если уж стоит что-то делать, то стоит делать это хорошо», они естественным образом испытывают отвращение к медлительной неэффективности и лени в любом виде. Бережно относясь к драгоценным летящим мгновениям, они больше всего не выносят, когда их время отнимают и тратят впустую миллионом мелких и ненужных способов из-за глупости или преступной бездумности окружающих. А вот что называют «легким человеком», то есть человеком, который не собран, у которого время тянется медленно, — такому невозможно объяснить, почему человек противоположного склада должен суетиться из-за нескольких минут. Ну, «что такое несколько минут?» — спрашивают они. Очень, очень многое в течение жизни для тех, кто бережно ими распоряжается. Эти «несколько минут» могут стать решающей разницей между образованным и необразованным человеком; между человеком, независимым в своих обстоятельствах, и человеком, всегда находящимся под гнетущей пятой нужды; всей разницей между интеллектом, бережливостью и системой, с одной стороны, и невежеством, неустроенностью и катастрофой — с другой. Эти «несколько минут», если их использовать с умом по мере появления, наполнили библиотеки глубокими и избранными томами; эти «несколько минут», сэкономленные для умственного развития, позволили мужчинам, да и женщинам тоже, озарить жизнь, полную труда, таким светом, который сделал даже монотонный долг удовольствием. Такие люди не могут позволить себе, чтобы их обкрадывали те, кто не способен оценить их ценность. Подобно мельчайшим золотым опилкам на монетном дворе, их нельзя красть или небрежно смахивать праздными пальцами; их нужно добросовестно собирать и учитывать, чтобы переплавить, поставить на них клеймо мысли, а затем распространить на благо человечества.

Какое удовольствие видеть, что что-то сделано идеально. Я никогда не хожу «по магазинам», чтобы не смотреть с восхищением, как лавочник так ловко упаковывает мои покупки. Я считаю, что ни одна женщина, не овладевшая профессиональным навыком продавца, не сможет сделать это прилично. Мне также нравится наблюдать за группой рабочих, красящих дом, при условии, что платформа, на которой они стоят, настолько прочна, что кровь не стынет в жилах от страха, что их веселая песня никогда не будет допета. С каким ловким, осторожным, деликатным прикосновением они освежают неприглядную стену; в их искусном прогрессе есть нечто завораживающее для наблюдателя. Плотницкое дело мне тоже нравится; какие красивые, шелковистые, завитые стружки они сострагивают; сколько раз в детстве, прикладывая их к голове вместо локонов, я мысленно решала стать женой плотника, чтобы у меня всегда их было вдоволь. Как уверен удар их молотка по гвоздю, который женщина непременно погнула бы или сломала, в придачу превратив свои пальцы в месиво. Заметьте также крепкого носильщика, когда он легко, как перышко, закидывает огромный «саратогский сундук» на спину и, балансируя, марширует вверх по бесчисленным лестницам, не спотыкаясь и не ударяясь.

Мне нравится видеть сильного мужчину, удерживающего горячую лошадь слабым поводком и сильной волей. Мне нравится видеть гребца в рукавах красной рубашки, работающего веслами на сверкающей воде; мне нравится видеть грубого, краснолицего водителя омнибуса, который на ходу дает сдачу, останавливается, жестикулирует, кричит прохожим — и все это на одном дыхании. Мне нравится все, что живо и эффективно, а если оно при этом еще и красиво — тем лучше. Мне нравится видеть, как повар так искусно взбивает яйца в пену, отвернув голову в другую сторону, следя за кастрюлями, сотейниками и сковородками и одновременно отдавая приказы полудюжине подчиненных. Мне нравится видеть, как модистка скручивает ленту в тысячу причудливых форм, разговаривая при этом, или выбирает розу из одной коробки, зеленую веточку из другой, затем колосок пшеницы, маргаритку и мак, сплетая их вместе с художественным вкусом и мастерством. Мне нравится видеть, как портниха подгоняет блестящий шелк к изгибу конечностей, таких же мягких, как шелковистая ткань. Мне нравится видеть, как раскрасневшийся печатник снимает влажные газеты с «формы» без единого изъяна или складки. Мне нравится видеть, как мать раздевает своего маленького, нежного младенца и купает его хрупкие конечности с той удивительной деликатностью прикосновений, которую знают только матери, напевая, лаская, похлопывая и успокаивая, пока прекрасная задача не будет выполнена. Мне нравится видеть этих маленьких чертенят-газетчиков, бегающих без разбора между ног людей и зверей, выкрикивающих свою не по годам развитую мудрость о «происшествиях и прибытиях»; ныряющих под телеги и выходящих оттуда целыми и невредимыми; процветающих, несмотря на грязь и лохмотья, чтобы однажды, десять к одному, оказаться в большом мраморном магазине в верхней части города в качестве книготорговца или издателя.

Я совсем не уверена, теперь, когда открыт благословенный хлороформ, благодаря которому моя вера в предсказанное тысячелетнее царство получила мощный толчок (почему они не поставят памятник первооткрывателю?), что я не могла бы с восхищением наблюдать, как нож хирурга с почти всемогущим мастерством пробирается среди вен и артерий, пока пациент лежит спокойный, как спящий младенец.

И теперь меня с подавляющей силой охватывает мысль: как странно, что мы, так обожающие силу, мощь, красоту и совершенство, довольствуемся их ограниченным человеческим прогрессом; никогда не ищем его, никогда не поклоняемся ему там, где он безграничен, неизменен, не скован эгоизмом, капризом или несправедливостью. Увы! Пока мы не научимся этому, мы будем, подобно лозе, выбрасывать свои усики на милость каждого проходящего ветерка, не имея ничего надежного, вокруг чего можно было бы обвиться или за что уцепиться.

НЕ МОЖЕШЬ СОДЕРЖАТЬ ОТЕЛЬ.

Человеку, у которого нет призвания содержать отель, лучше и не пытаться, если только он не может быть уверен, что горизонт его гостей всегда ограничивался деревенскими весами для сена. Благородные пейзажи — это прекрасно, но ни горы, ни озеро, ни река не приносят радости в компании с пустым желудком или желудком, находящимся в когтях дьявола — несварения. Приходить к еде с отвращением и есть только потому, что мы должны, иначе умрем с голоду, а затем поскорее убраться подальше от жира и соды — это не лучший рецепт, который может использовать хозяин, чтобы обеспечить себе хороший класс клиентов на следующий сезон. Он может считать неважным, что его сад, если он у него есть, полон крапивы не меньше, чем цветов; что на дорожках больше лебеды, чем гравия; что его хозяйственные постройки более заметны, чем любой другой объект, как для глаз, так и для носа; и что лужайки вокруг дома усеяны вечными лохмотьями, бумагой и старыми ботинками, которые палящее августовское солнце обычно не склонно смягчать.

Он может «относиться ко всему легко», когда его гости, заказав отельную карету и лошадей для прогулки, полчаса стоят на веранде, ожидая сверх назначенного времени; а когда она наконец появляется с опозданием, оказывается, что упряжь в последнюю минуту рвется, будучи небрежно залатанной и перелатанной после бесчисленных предыдущих поездок; в то время как золотой закат, на который рассчитывали гости, проходит в бесплодных поисках того самого молотка и тех самых гвоздей, которые ускользают от любых попыток их найти. Он может считать хорошей политикой заставлять своих постоянных постояльцев ждать еды на час дольше назначенного времени, пока голодные дети капризничают, требуя еды, потому что тогда появятся новые гости, и эта уловка избавит от хлопот по приготовлению двух приемов пищи. Он может делать все это, если хочет; но он должен помнить, что каждый разочарованный гость, покидающий его заведение, не даст многим другим приехать в него; и что с такой недальновидной политикой он скоро обнаружит, что «его занятие пропало».

Содержание отеля — это дар, такой же, как поэзия, скульптура или живопись. Я могла бы назвать людей, чьи отели достигли совершенства под их мудрым, чистоплотным и систематическим управлением; но какими бы совершенными они ни были, я, например, не нанята рекламировать их по всей стране в «Нью-Йорк Леджер». Достаточно сказать, что я спала на их прекрасных кроватях и у меня было четыре полотенца в день, чтобы мыть руки. Что у меня был вместительный шкаф для той одежды, которую я хотела освободить из сундука. Что зеркало не было расположено в самом темном углу комнаты или не висело так высоко, что мне приходилось вставать на цыпочки, или так низко, что мне приходилось вставать перед собой на колени. Что кофе не был сделан из молотого гороха. Что жареный картофель мог бы съесть даже такой ангел, как я. Что мясо было приготовлено по-христиански, а хлеб был лишен всякой отвратительной «соды» или чего-то подобного. Что выпечка, к которой я никогда не прикасаюсь, выглядела хорошо для тех, кто ее любит; и что эль — о! эль был «божественным». Что в тех местах, где чистоты ожидать не приходилось, она царила. Что ни одна горничная не приходила с шаркающей метлой к моей двери на рассвете, чтобы разбудить меня от сна, и не шушукалась и не заигрывала с собирателями обуви у разных дверей. Что никакие «картины» амбициозных художников на стенах не вызывали у меня кошмаров. И, о! больше — гораздо больше этого, что воспитанный хозяин никогда не устраивал зверинец-шоу из любого «льва» или львицы в своем доме, навешивая на них ярлыки в тот же миг их появления в обеденном зале или гостиной для немигающего взгляда любопытных.

Конечно, такому дому нужны деньги, а также мастер-художник, чтобы им управлять. Конечно, гости, которые регистрируют там свои имена, должны оплачивать стоимость всех этих расходов в своих счетах.

Можно купить чепец в ломбарде, если довольствуешься только дешевизной; но нельзя ожидать, что изящные, артистичные пальцы, которые смешивают цвета и ткани с легкостью и яркостью вдохновения, будут продавать столько таланта по цене ломбарда.

Ваш врач, который проводит в вашем доме всего пять минут, берет с вас, возможно, пятнадцать долларов. Вы дико смотрите на эту сумму; но вы не принимаете в расчет человеческие тела, которые он осмотрел, и библиотеки и лекции, которые он освоил, чтобы прийти к знаниям, которые он сконцентрировал для вашей пользы в эти короткие пять минут. Простыми словами: «платишь деньги и делаешь свой выбор». Или: «он добродушный человек, но он не может содержать отель», и люди не будут долго у него останавливаться, даже если снаружи рай.

Женщины-любовницы. — Возможно, вы этого не знаете, но есть женщины, которые влюбляются друг в друга. Горе той несчастной, которая начинает ухаживать! Вся проклятая изобретательность, присущая этому полу, используется «другой стороной», чтобы мучить ее. Она будет флиртовать с десятками женщин, которые ярче и красивее ее жертвы. Она будет навещать их чаще. Она будет хвалить их лучший чепец и приходить в восторг от их платьев. Она будет писать им больше розовых записок и носить их «тинтайпы»; и когда отчаяние достигнет предела и болезненно-сердечная Араминта слежет в постель, только тогда эта победоносная «она» сойдет со своего пьедестала, чтобы подобрать своих убитых и раненых. Но женщины должны держать себя в тонусе. Практика ведет к совершенству.

НОВАЯ ОДЕЖДА.

Любопытно, какими разными глазами смотрят люди на новую одежду на разных этапах существования. Молодость, которая меньше всего нуждается в этих дополнениях, обычно больше всего требует постоянных перемен. Никакой дискомфорт в виде постоянной заботы об их свежести; никакого неприятного ощущения от их веса или давления на конечности не принимается во внимание, лишь бы была удовлетворена тяга к ним. И нет никакого различия полов в этой слабости. Молодые люди столь же склонны попадаться в эту ловушку, как и их сестры. Новый сюртук может жать; новый воротник может душить; новые сапоги могут натирать; новая шляпа может оставить свой красный след на пульсирующем лбу, но прочь мысль о том, чтобы не носить что-то из этого! Самопожертвование, которое претерпевается таким образом, не находит упоминания в «Книге мучеников Фокса»; но его молчаливый, безмолвный, безропотный героизм существует, несмотря ни на что. Со времен, когда наши прабабушки сооружали на головах башни с помощью торопливого парикмахера накануне какого-нибудь великого праздничного события и всю ночь сидели в постели, подпертые подушками, из страха их уронить — и до сегодняшнего дня дамских «щипцов для завивки», человеческая природа остается неизменной в этом отношении.

Средний возраст, за редким исключением, смотрит на новую одежду с угасшим интересом. Старая одежда, как и старые обычаи, сидит удобно. Комфорт, в любом случае, говорит средний возраст — внешний вид пусть будет как угодно богам; поэтому новые туфли неделями лежат на полке неношеными из страха перед жесткими пятками или скрипучими подошвами; а новая одежда выглядит и ощущается настолько с иголочки и блестящей, что средний возраст не может сказать или сделать ничего естественного в ней, не больше, чем мальчик мог правильно написать слово, «прежде чем он освоился в новой школе»; средний возраст возмущается этим мелким, раздражающим вторжением в его столь любимый покой. Он раздражителен, пока новая одежда не начинает казаться удобной, что обычно случается не раньше, чем какой-нибудь шов протрется или какая-нибудь предательская дыра не ужаснет легкомысленного владельца новыми видениями инновационных мод и тканей.

Теперь это очень естественно и очень хорошо, до определенной степени; но средний возраст иногда забывает, что кое-что причитается любящим молодым глазам, которые испытывают законную гордость, видя «отца» или «мать» опрятно и подобающе одетыми, в соответствии с их возрастом и положением в жизни. Роз и снега, конечно, никто не ждет; но подстриженное вечнозеленое растение хорошо смотрится даже рядом с сугробом; и сама природа вешает блестящие подвески сосулек с глянцевых листьев плюща.

Мучительно осознавать, сколько денег «топится» каждый день в новой одежде, в которой блаженно неосознанные владельцы выглядят ничуть не лучше, а скорее хуже. Тем не менее, если бы у всех был хороший вкус в этом вопросе, не было бы контраста для хорошо одетых; и я боюсь, что бессердечным торговцам мануфактурой нет дела до того, носят ли блондинки оранжевый цвет, а брюнетки небесно-голубой, лишь бы их счета были оплачены.

Но новая одежда для «малыша»! Ах! это кое-что стоящее. Я спрашиваю вас, находила ли когда-нибудь любовь ткань достаточно мягкую, или достаточно хорошую, или достаточно красивую для «малыша»? Отцы и матери могут принимать какие угодно добродетельно-экономные решения; но почему, если они намерены их выполнить, они задерживаются у витрины магазина, где этот изящный маленький атласный чепчик невинно смотрит им в лицо, с той дерзкой маленькой розеткой, заломленной на один бок, которая «так мило смотрелась бы на малыше». Почему они созерцают ряды ярких маленьких красных ботиночек из прюнели или вышитые маленькие кофточки и платьица? Почему они не перейдут на другую сторону и не отправятся домой, подальше от искушения? Конечно, никакой розовый цвет не сравнится с розой щечки малыша; никакой малиновый — с кораллом его губ; никакой синий — с сапфиром его глаз. Несмотря на все это, достается кошелек и домой отправляется чепчик, или плащ, или платьице. Как будто лавочники не знают, что дети будут продолжать рождаться, и рождаться красивыми; и что отцы и матери есть и будут их счастливыми рабами по всему миру до скончания веков!

КАК Я ЧИТАЮ УТРЕННИЕ ГАЗЕТЫ.

Если есть время, когда я вздыхаю о «Пещере Адулламской», что бы это ни значило, так это когда, проглотив кофе, мои пальцы хватаются за мои драгоценные утренние газеты для благословенного, спокойного чтения.

Я только начинаю редакционную статью, которая требует немного подумать, как подходит Бидди с: «Мэм, в бойлере дыра». Бойлер улажен, я возвращаюсь к месту, указанному моим указательным пальцем, где редактор говорил, «что Конгресс —» когда кто-то опрокидывает кофейник в попытке спародировать вчерашнее публичное выступление. Кофейник поставлен правильно, кофейная лужа вытерта со скатерти, я снова возвращаюсь к моей любимой редакционной статье; — когда снова появляется Бидди с: «Мэм, пришел человек чинить дверную ручку, которая сломалась». С этой неприятностью покончено, я беру свою газету и в целях самообороны отступаю на верхний этаж дома и снова начинаю читать, «что Конгресс —» когда меня прерывают громкие крики: «Где мама? Мама? где ты?» Я пренебрегаю ответом. «Мама?» В отчаянии я кричу трагическим тоном: «Ну, что еще?» «Бедный солдат у двери с картинками по тридцать центов за штуку, и у него только одна рука». «Ну, у меня только одна жизнь — но ради всего святого, возьми его картинки и не впускай больше никого, мужчину, женщину или ребенка, пока я не дочитаю свою газету». Я начинаю снова: «Если Конгресс —» когда Бидди, которая застилает постель в соседней комнате, начинает выть: «Милая Ирландия — земля для меня». Я встаю и очень мягко прошу — ввиду возможного визита в Бюро по трудоустройству — чтобы она оказала мне любезность, отложив свой концерт до тех пор, пока я не закончу свою утреннюю газету. Затем я начинаю снова: «Если Конгресс —» когда поднимается отец семейства, чтобы узнать, говядину, или курицу, или телятину ему заказывать на рынке к обеду в этот день. «Опоссума, если хочешь», — бормочу я, зажав оба уха пальцами, и снова начинаю: «Если Конгресс —» Отец семейства смеется и отступает, восклицая: «Шаддрахи! Какая женщина!» и я заканчиваю «Конгресс» и начинаю читать книжные рецензии. Стук в дверь. «Шесть писем, мэм». Я открываю их. Три — с просьбой об «автографе», с привилегией найти свой собственный конверт и марку и отправить его позже. Одно — с просьбой предоставить мне быструю «композицию», чтобы спасти школьника, зашедшего в тупик в своих идеях, от неминуемого самоубийства. Одно — от человека, который сделал новый вид полировки для ножек столов и стульев и хочет, чтобы я написала об этом статью в «Леджер» и прислала ему раннюю копию. Одно — от девушки, «которая никогда в жизни не имела выходного чепца» и хотела бы с моей помощью испытать это освежающее и новое ощущение.

Я снова начинаю свой отложенный список «книжных рецензий»; когда входит отец семейства, чтобы узнать, «не закончила ли я еще с этой газетой». Это последняя капля, переполнившая чашу терпения! Заметьте, он только что прочитал свою утреннюю газету, и она содержит другую политическую направленность, чем моя, я могу вам сказать. Читает ее в мире, тоже — положив ноги на каминную полку, покуривая свою любимую трубку. Читает ее вдоль и поперек; задом наперед; наизнанку и вверх ногами; и выпотрошил каждый оттенок смысла из живых и мертвых тем; а затем хладнокровно спрашивает меня — меня, с волосами дыбом от тщетных попыток удержать хоть какие-то идеи среди всех этих прерываний — «не закончила ли я еще с этой газетой?» О, это уже слишком! Я сажусь напротив него. Я объясняю, как мне никогда не удается закончить ничего, кроме него самого. Я говорю ему, что вся моя жизнь состоит из фрагментов. Я спрашиваю его с влажными глазами, знает ли он, как варьируется стоимость пансиона в разных сумасшедших домах. Каков его бесчувственный ответ? «Не лучше ли мне выбрать другой час дня для чтения газет?»

Разве это не похоже на мужчину?

Разве у беспокойства и тревог нет «всех сезонов для себя», что касается женщин? Имело бы значение, какой «час дня» я выбрала бы для чтения газет? Могут ли женщины когда-нибудь иметь какую-то систему в чем-либо, пока Бидди или мужское существо существует на лице земли, чтобы запутывать вещи? Разве я всю свою жизнь не стремилась и не боролась за тот «порядок», о котором моя пропись говорила мне в юности, что он «был первым законом Небес»? И разве это моя вина, если «хаос», который я ненавижу, — моя «невольная доля»? Я только что предложила отцу семейства эти жизненно важные вопросы. С глазами, устремленными вдаль, на далекие, неизведанные и возможные поля литературы, он рассеянно отвечает: «Ну, как ты говоришь, Фанни, я бы не удивился, если бы сегодня пошел дождь». Великие небеса!

Курящие дети. — Нелишним было бы обратить внимание родителей и школьных учителей на тот факт, что каждое утро можно увидеть мальчиков от семи до двенадцати лет, которые с ранцем в руках курят по дороге в школу. Конечно, между родителями и учителями должно быть немедленно найдено какое-то средство, чтобы предотвратить этот огромный налог на жизненную силу молодежи. Очень много было справедливо написано и сказано о неправильном воспитании молодых девушек, которые еще не достигли подросткового возраста. Почему бы не распространить эту филантропическую заботу на их братьев? Не потому ли, что курящие отцы, будучи сами рабами этой гнусной привычки, не имеют лица просить своих сыновей практиковать самоотречение, на которое не способна их собственная мужественность?

СОЛИЛОКВИЙ БЕТТИ.

Тяжело ли жить? Ну, это как вы сами решите. У некоторых людей нет таланта устраиваться в этом мире. Мое имя — Легкость, и моя натура — такая же. Когда я прихожу на место, я всегда говорю «да» на все, о чем меня просят. Я никогда не возражаю против того, чтобы что-то сделать; конечно, моей хозяйке это нравится; а что касается того, чтобы действительно делать все, что я обещаю, — предоставьте мне самой с этим справиться, с таким же невинным лицом, как у ребенка, за которым я присматриваю. Ну, например, предположим, она посылает меня в детскую, чтобы уложить ребенка спать. Это утомительная работа; нужно много уговаривать, и крутить, и вертеть, и качать, и петь, прежде чем это удастся; и это утомляет меня, и мне это не нравится. Но, конечно, я отвечаю: «Конечно, мэм», когда она велит мне, и я несу ребенка наверх. Затем я сажусь с ним; и просто держу его в каком-нибудь неудобном положении, чтобы он кричал достаточно громко, чтобы расстроить свою маму. Затем она терпит это некоторое время, думая, что ребенок скоро перестанет; но ребенок почему-то не перестает. Затем она приходит наверх и говорит мне: «Бетти, как ты думаешь, что может быть с ребенком!» И я целую его и прижимаю к своему лицу, и говорю: «Бедный маленький, боюсь, у него сильная боль в животе; он никак не успокоится — во всяком случае, я пытаюсь»; а затем она говорит: «Ну, я возьму его на некоторое время, Бетти, и посмотрю, не смогу ли я убаюкать его»; и я говорю: «О нет, мэм, жаль, что вы должны утомлять себя ребенком»; и она, видя, что я так охотно соглашаюсь, просто берет его — понимаете? Вот как надо делать. Нет смысла пробиваться через мир с боем, когда немного хитрости работает так же хорошо. Ну, еще моя хозяйка любит, чтобы ребенок много бывал на свежем воздухе. Теперь, как правило, я никогда не нанимаюсь жить к даме, у которой нет собственной кареты, по этой причине. Очень приятно, когда тебя посылают на прогулку в карете с ребенком, с Джоном, кучером, особенно когда Джон приятный, что иногда бывает. Это заставляет человека чувствовать себя кем-то, когда говоришь: «Джон, ты можешь ехать сюда, или, Джон, ты можешь ехать туда». Но, конечно, не всегда можно получить место по душе; и поэтому, когда моя хозяйка использует свои ноги вместо кареты, она не должна думать, что я буду делать это больше, чем смогу избежать. Поэтому, когда она велит мне взять ребенка на прогулку, я говорю: «Да, мэм», как всегда, уважительно, надеюсь — и выхожу, и направляюсь на первую кухню, где у меня есть приятное знакомство, и ребенок может подождать, пока мы закончим нашу болтовню, что бывает не очень скоро. Конечно, я никогда не беру с собой маленького доносчика из старших детей в таких случаях. Я говорю хозяйке, что так боюсь, что его задавят или еще что-нибудь, пока я присматриваю за ребенком. Затем, что касается моих «привилегий», я надеюсь, что достаточно умна, чтобы у одного из моих друзей случилась болезнь или смерть, если я хочу провести вечер вне дома. Против этого ничего нельзя сказать, вы знаете, если только быть достаточно благоразумной, чтобы это не случалось слишком часто. Иногда я встречаю хозяйку, которая слишком проницательна для меня. Ну, я никогда не люблю жить у дамы, у которой серые глаза; в этом случае у нас, конечно, взаимное желание расстаться; но, как правило, я нахожу свой способ управления «первоклассным», потому что я не проявляю «дерзости», понимаете, к чему большинство дам так чувствительны. Что касается «совести», хм! где их «совесть», я бы хотела знать? Это плохое правило, которое не работает в обе стороны. Я бы стерлась до скелета, если бы хранила совесть.

Свадебные подарки. — Если бы невесты могли только слышать разговоры, которые ведутся о «свадебных подарках» дарителями! Их усталые зевки, пока они размышляют, сколько должно быть потрачено и как мало можно; и искреннее желание, чтобы вся система была взорвана в пользу их карманов. Если бы невесты могли слышать это, они бы тихо и с достоинством объявили: «Подарки не принимаются», даже без каких-либо оговорок относительно родства. Мы полагаем, нет смысла говорить о «добрых старых временах»; с таким же успехом можно просить закоренелого гурмана отказаться от кайенского перца и сильно приправленной диеты в пользу простой, здоровой, питательной пищи; поэтому, с мимолетным вздохом о временах, когда сентиментальность, скромность и бережливость еще не вышли из моды, мы сдаемся.

МОЯ УЖАСНАЯ ТЯГА К ПОРЯДКУ.

Я только что прочитала «милую» статью под заголовком «Возвращение домой после летних каникул», в которой автор смотрит через свои «очки славы» на прелести достаточного простора в дорогом старом доме; хорошую еду и свои маленькие личные ежечасные удобства в целом. Все очень хорошо. Но как насчет ковров, которые нужно вытряхивать и отпаривать, или новых, которые нужно сделать? Как насчет покраски и побелки, и очистки подвалов и чуланов? Как насчет новой кухонной плиты и нового линолеума для пола? Как насчет сантехники и покраски крыши? Как насчет зимнего угля, который отец семейства всегда «забывает» заказать, пока осенняя уборка дома не закончена? Как насчет обойщиков, маляров и водопроводчиков, которые начинают работу и заканчивают ее, когда богам будет угодно? Как насчет свежих, солнечных, прекрасных осенних утр, проведенных в восхитительной атмосфере «Бюро по трудоустройству» размером шесть на восемь футов, отвечая на следующие вопросы: «Есть ли в семье дети? Есть ли у вас английский цокольный этаж? Есть ли у вас гостиная для слуг? Вы отдаете стирку? Ваша кухарка моет посуду? Вы используете такую-то кухонную плиту?» На все эти вопросы, отвеченные утвердительно, вы получаете неоценимое благо в виде плохой кухарки за шестнадцать, восемнадцать или двадцать долларов в месяц, с правом принимать своих «кузенов» по своему усмотрению. После этого идет ваша официантка, и если вы хотите сохранить рассудок, вам лучше закончить на этом, не обременяя себя лишней «помощью».

В «милой» статье, о которой идет речь, под названием «Возвращение домой после летних каникул», об этом ничего не сказано. Я также не увидела в ней ничего о ветхом гардеробе детей, который нужно пополнить, когда портнихи по уши в заказах, а «магазины детской одежды» содержат только кружева и оборки, чтобы носить их в школу. Что касается вашего собственного гардероба, если вы обладательница черного шелкового, альпакового или кашемирового прогулочного костюма, то вы благословенны среди женщин — ибо тогда вы, по крайней мере, всегда презентабельны на публике.

Ну, после всего этого есть шанс, что новая кухарка, не питая симпатии к новой официантке, которая вам нравится, может решить выжить ее ссорами, чтобы заполнить вакансию необученной «кузиной» прямо с корабля: и сразу же, когда вы думаете, что семейный механизм наконец смазан и запущен на зиму, и вы переводите дух от этой мысли, входит разъяренная официантка, и вы должны «выбирать, мэм, если угодно, между мной и кухаркой, ибо дом действительно не вместит обеих», и так далее, и тому подобное.

Здесь большинство дам-домохозяек доходят до конца своих бедствий. Но предположим, вы помогаете зарабатывать на семейный хлеб с маслом как писатель? Тогда пусть боги пошлют вам терпение, или новый набор нервов, мышц и мозгов! Пусть боги уберегут вас от чтения самой себе тех сырых вещей, которые вы даете публике за низкую наживу! Пусть боги поддержат вас под мучительным размышлением о том, на какую гораздо лучшую литературную работу вы, как вы знаете, способны, если бы у вас был только честный шанс в ваши самые свежие моменты, и если бы вы могли внедрить ту «систему» в своем хозяйстве, для которой Бюро по трудоустройству являются непреодолимым препятствием; которую вы, рожденная и воспитанная в Новой Англии, обожаете и понимаете, но все же никогда не можете осуществить с любым «повышением заработной платы» или даже личным контролем; по крайней мере, пока спрос на домашних слуг всегда превышает предложение, и они могут диктовать свои условия и истощать вашу жизненную силу гораздо быстрее, чем они могут исчерпать свой собственный словарный запас оскорблений.

Хорошо зная эту сторону «Возвращения домой после летних каникул», я прочитала статью с таким заголовком, слегка опустив уголки рта и слегка задрав кончик носа. И если какая-нибудь дама заметит в ответ, что она «восхищается ведением хозяйства во всех его деталях», я могу только сказать, что я заметила, что нерадивые хозяйки обычно делают это, о чем свидетельствуют их перевернутые вверх дном шкафы. И я также без колебаний утверждаю, что ни одна дотошная хозяйка в нынешний день некомпетентных, небрежных слуг, которая желает времени на что-либо другое, кроме ежечасных нужд тела, не может добросовестно сделать такое утверждение; хотя, как жена и хозяйка, она может в то же время не отказываться от удовлетворения вытекающих из этого изнурительных требований к ее жизненной силе; то есть, до тех пор, пока она может выносить это напряжение.

Тяжело иметь слишком сильно развитую тягу к порядку. Вот я пробегала по этой комнате двадцать раз, чтобы подобрать маленькие кусочки ниток и блестящие булавки, которые оскорбляли мой глаз на этом полу. Я положительно не могла писать, пока не сделала этого. Затем та ваза была поставлена немного криво, когда в комнате вытирали пыль, и мне пришлось встать и уладить ее широту и долготу. На камине тоже был пепел, а на диване лежал платок, который должен был быть в шкафу. Затем на моем большом пальце было пятно от чернил, которое нужно было удалить, а на углу моего стола было несколько пылинок. Все эти вещи беспокоили меня; а потом я задумалась, не лучше ли, в конце концов, не иметь такой зоркий глаз на эти вещи; что, возможно, правы редакторы, у которых окна офисов были так густо покрыты грязью, что они не могли определить, дождливый или солнечный день, наблюдая изнутри. Что, возможно, они правы, наваливая на свои офисные столы бумаги, книги, рукописи, письма, карандаши, ручки, перчатки, шляпы и окурки, перемешанные с гравюрами и грязными носовыми платками. Возможно, они правы, никогда не подметая полы и оставляя посетителям самим вытирать пыль со стульев своей одеждой. Действительно, для меня сегодня утром большой вопрос, не является ли тяга к порядку обузой, даже для женщины. Теперь за любым случайным столом, где я могу обедать, мне приходится регулярно переставлять чашки, блюдца и тарелки, прежде чем я начну, расставляя их там, где их географическое положение будет наиболее гармоничным. Если складки на скатерти идут не в ту сторону, уверяю вас, я совершенно несчастна; а отсутствующая пробка в уксуснице доводит меня до отчаяния. Затем я стараюсь так отрегулировать свои ящики комода и шкафы, чтобы визит к ним в самую темную ночь, без света, за любой вещью был бы в высшей степени успешным. Пока «Ну, кто здесь был», не стало жалкой шуткой надо мной со стороны счастливых существ, которые не могут понять, что переложить мои перчатки, или платки, или ленты, или вуаль — значит причинить моему слишком восприимчивому сердцу изысканную муку, помимо траты моего драгоценного времени на бесплодные поиски оных.

Затем я могу быть очень уставшей, когда возвращаюсь в двенадцать часов ночи с какого-нибудь визита или места развлечения; но никакие доводы не могли бы заставить меня лечь в постель, пока мой чепец, плащ и платье не были убраны на свои соответствующие места. Мне жаль признаться, что если бы я этого не сделала, видения Бетти и метлы в возможной связи с ними на следующее утро сильно помешали бы моему сну. Вы можете смеяться над всем этим; но это я бы посмеялась над вами утром, когда вы тратите лучшие часы дня на то, чтобы в смятении бегать в поисках какой-то пропавшей вещи, без которой вы не можете обойтись и которую, конечно, никто не видел. Если «Порядок — первый закон Небес», как утверждала моя школьная пропись, моя начальная осторожность здесь, внизу, может, в конце концов, быть не без ценности. Тем не менее, я не забываю, что была однажды Марфа, которую упрекнули за то, что она «заботится и суетится о многом».

Но постойте немного: можете ли вы сказать мне, почему, когда чья-то комната, как они говорят, «приведена в порядок», стол, в котором есть ящик, всегда должен быть оставлен Бриджит так, что сторона с ящиком обращена к стене? Или почему, когда используется таз с водой для очистки пятен с краски, он всегда должен быть поставлен у двери, чтобы первый вошедший мог насладиться импровизированной ножной ванной? Почему при перемещении вазы или любого другого хрупкого предмета он всегда расположен так, что поломка неизбежна? Почему совки для пыли должны быть оставлены в темных прихожих или на лестницах, к внезапному падению какой-нибудь ничего не подозревающей жертвы? Почему, когда метла не при исполнении, она должна быть «поставлена» там, где ручка обязательно познакомится с чьим-то носом? Почему грязные полотенца должны быть изъяты до того, как их заменят свежими, и вы остаетесь с мучительным открытием с капающими кончиками пальцев? О! скажите мне, почему ваш чепец должен быть положен в ведро для угля, а ваши грязные ботинки — в шляпную коробку? Почему ваше «медовое мыло» должно быть использовано для мытья очага? Почему, когда вы умоляете, чтобы одеяла, простыни и покрывала были гармонично заправлены в нижней части кровати, ваши пальцы ног должны каждую ночь знакомиться с холодной изножьем кровати? Почему, когда вы просите, чтобы дверь была закрыта, она всегда остается широко открытой? и почему, когда вы находитесь в задыхающемся состоянии, она должна быть тщательно закрыта, несмотря на неоднократные протесты?

Нежный пастух, скажи мне, неужели свиньи и Бриджит — единственные существа, которых небо и земля не могут остановить от движения на восток, если вы хотите, чтобы они шли на запад? И пастух отвечает — Человек.

Матери многих детей. — «Обдумывай каждый предмет с тщательным вниманием, если хочешь приобрести знания». Каков же тогда должен быть умственный статус той матери, у которой на руках вечный младенец и есть время только на то, чтобы «обдумывать» этого младенца, настолько утомлено ее тело его «весомостью»? Где тот Соломон, который ответит на этот вопрос? Младенческие знания у нее, конечно, могут быть; но ребенок скоро вырастет, и как ей приобрести «знания» при таких обстоятельствах и быть тогда подходящим интеллектуальным компаньоном для него? Вот что некоторые люди хотят знать, когда маленькие братья и сестры так быстро наступают друг другу на пятки, что у матери едва хватает времени перевести дыхание.

«КАЖДАЯ СЕМЬЯ ДОЛЖНА ИМЕТЬ ЭТО».

В переполненном, лишенном чуланов Нью-Йорке буквально задыхаешься, читая это частое газетное объявление: «Каждая семья должна иметь это». Поскольку современные времена упразднили «чердак наших предков с его всеобъемлющим всякой всячиной», перспектива ужасной путаницы ужасна, если «каждая семья» не повернется глухим ухом к этим бескорыстным поставщикам ради их блага. Увы! по тому старому благословенному чердаку, постоянному магазину диковинок для молодежи в дождливый или праздничный день; тому мавзолею «идей», отброшенных нашими почитаемыми предками, у которых, несомненно, были свои маленькие глупости, как и у их потомков. Старые коробки, старые жестянки, старые корзины, старые шляпы, старые чепцы, старые школьные учебники, старые бутылки — тогда не выстраивались, как сейчас, на тротуарах в компании с угольным шлаком, к отвращению каждого пешехода, ожидая черепашьих операций мусорщика, который не работает шесть дней из семи, да к тому же просыпает половину того, что увозит, помимо того, что выбивает дно из каждой бочки, когда, попытавшись выпотрошить ее, он дергает ее с одного колеса своей телеги на тротуар. Нужно время от времени ездить в Бостон или Филадельфию, чтобы проветрить свои ноздри и характер после этого. После этого говорить о большем количестве вещей каждый день, которые «каждая семья должна иметь», достаточно, чтобы довести человека до аптеки за быстрым забвением. Какое благо для этих публичных и бескорыстных филантропов «каждой семьи» — доверчивые домохозяйки и матроны, которые, хотя их обманывали и дурачили семьдесят семь раз, все еще готовы к последнему «улучшению»-обману. Доверчивые души! Как их мужья пересчитывают им на предупреждающих супружеских пальцах печальную сумму, таким образом бесполезно потраченную! Не то чтобы они сами не ошибались и не ошибались таким же образом; но кто собирается иметь сверхчеловеческое мужество, чтобы сказать об этом этим безгрешным существам? Но в конце концов, далеко от меня сказать, что нет многих вещей, которые «каждая семья должна иметь»; и одна из них — это ребенок. Не то чтобы их тоже иногда не выбрасывали бесцеремонно и бессердечно на тротуар; но это не меняет того факта, что дом без ребенка — это вовсе не дом. Еще одна вещь, которую «каждая семья должна иметь», — это врач; также священник. Кто когда-либо слышал о женщине без этих двух доверенных друзей — что бы с ней стало, если бы она не могла приготовить хорошую чашку чая для последнего и рассказать другому о своих реальных и воображаемых болях? И если она хоть что-то знает, разве она не может всегда выбирать свои собственные санитарные предписания, точно так же, как если бы в кармане ее врача не было диплома?

Я не буду останавливаться, чтобы спросить, является ли этот заголовок объявления бескорыстным, или те, кто торгует такими вещами, знакомы с соответствующими размерами наших домов, или семей, или того и другого; или будут ли новые осложнения из кастрюль и сковородок, и чайников, и решеток, и взбивалок для яиц, и отжималок для белья, и тому подобного, только выжимать до полного исчезновения уже затуманенные головы нашей ненаучной «помощи» и истощенные кошельки домохозяек, вследствие их нерадивости. Мы только хотим напомнить этим бескорыстным лавочникам, которые охотно приняли бы наивных домохозяек, что дома в наши дни в основном строятся без чердаков, без подвалов, без чуланов, без какого-либо места для хлама вообще, где обломки этих предметов, «без которых ни одна семья не может обойтись», могут быть в конечном итоге выброшены на берег. Их товары, если быть честным, часто достаточно заманчивы на вид; красивы в своей сияющей свежести и восхитительно наводят на мысли о хороших жарких, рагу и жарком — ужасно наводят на мысли о последнем! — но «грозны, как войско со знаменами», когда созерцаешь «Бюро по трудоустройству»; хотя почему «интеллект», когда там можно получить что угодно, кроме него, я до сих пор не поняла.

Еще один вопрос я бы задала этим бескорыстным людям, у которых так много «предметов, без которых ни одна семья не может обойтись»: Слышали ли они когда-нибудь о Первом мая? Есть ли у них осознание того, что значит «переезжать»? Скажут ли они нам, когда переездные телеги уже лопаются от «вещей, без которых ни одна семья не может обойтись», а тротуар отказывается принимать остальное, и новый арендатор не хочет их ни за какую цену, и вы в диком отчаянии, что невозможно развестись с ними — скажут ли они нам, в этот счастливый момент, если они действительно предполагали, в изобилии своих желаний обставить наши дома, что они могут стать средством отправки нас в сумасшедший дом?

Нищие полезны в такие времена, если бы только они не сортировали ужасную кучу сломанных и неисправных вещей, без которых «семья может» теперь очень хорошо «обойтись», прямо на пути переездных телег, и перед вашими страдальческими глазами, которые вполне готовы закрыться на все вещи здесь, внизу, настолько сильно ваше отвращение к ним.

Слова «обойтись без» передают мне сейчас совсем другое значение, чем прежде. В Нью-Йорке нужно изобрести новую свалку, прежде чем я буду покровительствовать еще каким-либо изобретениям. Я за то, чтобы сжимать, а не расширять вещи, пока наши городские власти не найдут время заняться этим. Никому не нужно звонить в мою дверь с «патентным» чем-либо, пока так очевидно, что на Манхэттене нет свободного места для чего-либо нового под солнцем. Моя натура не консервативна; но нельзя же быть вытолкнутой в Ист-Ривер, когда она так полна «вещей, без которых ни одна семья не может обойтись», что там не осталось места даже для того, чтобы утонуть.

ПРИВЕДЕНИЕ В ПОРЯДОК.

Вот! Я снова дышу! Хозяйство наконец налажено — ковры постелены, уборка дома завершена; все «красивости» расставлены в самых эффектных местах; мои цветы и плющи роскошны; мой стол заново оборудован; все процветает, кроме меня самой; но это не имеет значения, полагаю. Мой день игры окончен, и теперь я должна взяться за реалии. Все же дом прекрасен после того, как стих скрежет скрипучего механизма, использованного для приведения его в порядок. Твой собственный стул, как раз подогнанный к твоей усталой спине; твоя собственная удобная гардеробная и зеркало, со всеми твоими маленькими вещицами под рукой; газ вместо керосина; звонки под рукой, вместо того чтобы спускаться по лестнице и выполнять свои собственные поручения; еда, приготовленная по-твоему, и именно тогда, когда ты хочешь; и превыше всего — иметь возможность сказать, что должно, а что не должно быть внутри твоей входной двери. Пусть боги сделают нас благодарными до сих пор! Но если бы я могла вдохнуть глоток дорогого Ньюпорта сейчас, прежде чем я возьмусь за работу; если бы я могла совершить еще одну поездку в своей лошади и фаэтоне вокруг «океанской дороги» и почувствовать запах хорошего соленого бриза и увидеть свежую белую пену разбивающихся волн, я думаю, это вполне подготовило бы меня к зимней кампании. Что касается моей лошади, я знаю, что он нуждается во мне так же, как я в нем. Я не думаю, что он много выиграл, променяв мое свободное и легкое «но-но» на удар кнута. Я хотела бы быть мужчиной, и тогда я могла бы ездить здесь, в городе; но я не мужчина, видите ли, и поэтому мне придется избавляться от узлов в моих усталых нервах каким-то другим способом.

Давайте сменим тему. Разве не забавно, как мужчина будет ходить и инспектировать ваши попытки привести дом в порядок? Разве не забавно, что он никогда не может сказать, как «будет выглядеть вещь», пока не будет доведена до совершенства каждая деталь? Вот он говорит: «Никто не поймет, что заставило тебя выбрать этот скучный ковер». Вы отвечаете: «Потому что он способен на такие блестящие цветовые контрасты». Он качает головой, не имея воображения, чтобы помочь себе, и считает это «ошибкой». Вы безмятежно улыбаетесь, зная свою правоту, и ждете своего часа, пока он ворчит. Вскоре, в один прекрасный день, когда он уйдет, вы добавите маленькие цветовые штрихи тут и там: яркую вазу, или подушку, или подставку для цветов, или цвет коврика, выбранный с умом; и мой джентльмен входит и говорит: «Ну надо же, кто бы мог подумать? Это действительно прекрасно!» Это, конечно, лишь выставляет его самого гусем; но когда мужчина был чем-то иным, пытаясь критиковать ведение домашнего хозяйства женщиной в любом из его аспектов? Вы презираете его похвалы теперь и, задрав нос, ходите среди своих цветов и милых вещиц, как бы говоря: «В будущем, сэр, ограничьтесь делами Грэдграйнда, в которых вы разбираетесь, а декоративную часть своего существования оставьте той, кто — кхм!»

У меня все болит от моих геркулесовых усилий привести вещи в этом доме к яркому новоанглийскому порядку. Но я не жалею, потому что теперь могу разгромить несколько статей, недавно написанных, причем очень умной женщиной, о «неточности работы наемных женщин по сравнению с добросовестностью и точностью работы наемных мужчин». Я счастлива заявить, что после того, как мои новые ковры в гостиной были прибиты, причем мужчинами, я обнаружила под ними несколько маленьких деревянных брусков и другие помехи, которые следовало убрать в первую очередь; тем самым подвергая риску будущую износостойкость моего красивого нового ковра. Я также счастлива заявить, что оклейка обоями, выполненная мужчинами, была не по моему вкусу или не в соответствии с моим заказом, и ее пришлось переделывать. Я рада сказать, что мои оконные шторы до сих пор не появились, согласно обещанию мужчины; и что только благодаря личному надзору мой подвал был тщательно вычищен мужчиной, как он и обещал. Короче говоря, я не хочу больше слышать о «точности мужской работы», поскольку он может лгать и халтурить с ловкостью, достойной женщины, и я уверена, что не смогла бы выразить это сильнее.

Теперь я собираюсь сложить руки и устроиться поудобнее. У меня не будет лошади этой зимой, так что я больше не буду вздыхать о ней; но если я доживу до весны, эта лошадь, или какая-то другая, должна будет помочь мне избавиться от забот и тревог этого мира в каждый благословенный солнечный день. Будем надеяться, что она отъедается овсом, оплаченным и предоставленным в конюшне какого-то неизвестного мне филантропа. В последнее время у меня было так много деталей, что я буду вполне удовлетворена результатами, не расспрашивая дальше.

Жаль, что я не избиратель: я бы проголосовала за чиновников, которые проявили бы хоть немного интереса к домашнему мусорному баку. Может, слишком много просить, чтобы Маккормики, и Маккормики, и О'Флаэрти, которым платят за опорожнение этих емкостей — когда не идет дождь и когда они не забывают об этом — не вываливали содержимое на тротуар, а потом наполовину сгребали его, чтобы избавить себя от усилий по поднятию баков, которые они всегда бросают на бок, чтобы те катились, куда угодно богам или бездельникам-мальчишкам. Может, слишком много просить, чтобы они исправили свои пути в этих деталях; но если бы каждая хозяйка была избирателем, как, слава Провидению, они когда-нибудь обязательно станут, этим джентльменам пришлось бы либо ходить по струнке, либо быть раздавленными новым колесом прогресса.

Тем временем, мало толку от того, что Бриджит подметает тротуар или следит за чистотой сточной канавы, как она часто жалобно замечает мне, когда выходит выполнять эту утреннюю обязанность. Теперь, поскольку инструменты, используемые в моей профессии, остаются острее и свободнее от ржавчины в воздухе Манхэттена, чем где-либо еще, от меня нельзя ожидать, что я уступлю место мусорщику. Единственная альтернатива, которую я знаю, заключается в том, что он должен уступить место мне и освободить пространство для более исполнительных чиновников. Это логика, если она женская. Короче говоря, я хочу, чтобы эти люди отправились в небольшое путешествие куда-нибудь — мне не важно куда, лишь бы они не возвращались.

Мне с каждым днем становится яснее, когда я наблюдаю за этими однобокими порядками, почему женщинам не разрешают голосовать: тогда было бы мало места для всего этого мошенничества, этого присвоения зарплат без эквивалента. Тротуары, канавы, улицы были бы чистыми, как пол в гостиной. Никакие старые ящики, или бочонки, или ботинки и туфли, пережившие свой расцвет, не бросали бы вызов нашим глазам или носам. Питейные заведения были бы очищены от мужей, отцов, любовников и братьев; также бильярдные и игорные салоны. Короче говоря, метла реформ подняла бы такую пыль в глазах тех, кто «не умеет делать», что, когда их зрение восстановилось бы, они спросили бы, подобно старушке, чьи юбки были укорочены во время сна: «Я ли это?»

Тем временем я жду — не терпеливо — этого тысячелетия. Это раздражает меня — эта грязь и бесхозяйственность — больше осенью, чем в любое другое время. Весной это достаточно отвратительно; но тогда человек собирается в деревню, и эта надежда поддерживает хозяйку. Зимой приходит дружелюбный, чистый белый снег с его небесным покровом милосердия, чтобы иногда скрыть это. Но кто или что утешит хозяйку в затянувшиеся золотые дни бабьего лета, когда, только что вернувшись из чистого воздуха деревни, и блестящей листвы долин, и прекрасных теней на склонах холмов, она обречена видеть, обонять, вдыхать все то загрязнение и бесхозяйственность, которые выбирают наши городские отцы, не имея возможности отдать голос, который даст нам чистый город?

Тем временем, как я говорю, я жду — не терпеливо — этого желанного тысячелетия; и буду продолжать, с трогательной верой в него, держать цветущие растения в своих окнах и другими способами давать понять прохожим, что грязь, неприглядность и дурные запахи не являются и никогда не были нормальным состоянием женщины.

Утренняя трапеза. — Завтрак должен быть самым оживляющим приемом пищи за весь день, ибо тогда мы должны набраться сил для обязанностей и забот другого дня, а возможно, и для великих печалей тоже. Пусть не будет никаких волнующих споров, из которых могут возникнуть переходы на личности, за столом для завтрака. Пусть будут, если возможно, только приятные темы и ласковые приветствия, чтобы все могли разойтись своими путями со сладкими, мирными воспоминаниями друг о друге; ибо чья-то нога может никогда больше не переступить порог дома, чей-то глаз никогда не увидеть рассвет другого дня. Эта мысль, если бы шумный мир не был так настойчив, чтобы заглушить ее, часто останавливала бы нетерпеливые, раздражительные слова, которые причиняют боль стольким нежным сердцам.

СОВРЕМЕННЫЕ МУЧЕНИКИ.

Веселая «Книга мучеников» Фокса кажется нам неполной. Он рассказывает, конечно, о людях, которых заживо жарили, разрезали на куски, разрывали на части, потрошили и подвергали различным другим пустяковым неприятностям такого рода; но хотя я внимательно изучила ее, я не вижу упоминания о несчастном бедолаге, который, придя домой в двенадцать часов ночи с замерзшими пальцами, шарит по своей комнате, ударяясь носом и выкалывая глаза в тщетном поиске своей коробки со спичками, широту и долготу которой какой-то подлый негодяй изменил. Также я не вижу упоминания о том, кто, хорошо вымыв руки, тщетно ищет полотенце там, где полотенце должно быть, в то время как маленькие ручейки воды бегут вверх по его рукавам рубашки или капают с вытянутых кончиков пальцев. Никакого намека также не сделано на ту, которая, садясь за свое почтенное портфолио, не находит одного листа рукописи, который кто-то вытряхнул и сразу же пошел своей беззаботной дорогой. И еще не об несчастном владельце ручки, чей почерк отвечает только одной руке и чье перо было испорчено каким-то бездельником-писакой, размножающим имя «Лора» или «Матильда» в неопределенной степени на листе бумаги, таком же пустом, как его разум. Я не вижу упоминания о той, которая, садясь писать, приходит в неистовство от вечного скрежета шарманки под окном; за приветственным уходом этого исполнителя следует шаткий старик с хриплой флейтой или более ужасное исполнение на волынке, по сравнению с которым визги двадцати кошек с обрезанными хвостами были музыкой небес. Я не заметила никакого упоминания о той, которая, давая мужу письмо, чтобы опустить его в почту, находит его месяц спустя в кармане жилета, который он бросает ей починить. Я не вижу упоминания о леди-жертвах владельцев магазинов длиной в три мили, у которых всегда есть «именно тот товар, который вам нужен» в самом дальнем конце магазина; и которых они заманивают преодолеть это расстояние только для того, чтобы найти что-то, что, по мнению продавца, «бесконечно лучше», но примерно так же близко к нужному товару, как Север к Южному полюсу. Никакого упоминания также не сделано о джентльмене в новеньком пальто, который занимает последнее место в вагоне, рядом с ребенком, любящим ерзать, с куском мягкого пряника или влажной палочкой леденца в своей неуверенной хватке. Также не сделано никакого намека на друга семьи, который снабжает всех детей праздничными игрушками, каждая из которых имеет либо мучительный писк, либо ошеломляющую взрывную силу, что вскоре подготавливает их любящую мать к сумасшедшему дому. Ничего не сказано, насколько я могу найти, об этой хозяйке семьи, для которой утренние часы так же драгоценны, как золотая пыль, и которую вызывают вниз, чтобы увидеть джентльмена, который (прочитав «Джонс» на дверной табличке) сразу же, с возвышенной уверенностью, спрашивает «миссис Джонс по особому делу»; когда эта леди, спускаясь, обнаруживает хорошо одетого, ухоженного индивидуума, который с ухмылкой и поклоном сразу же достает из кармана «бутылку полироли для мебели», которую он исчерпывает весь словарь и ее терпение в восхвалении; или представляет ее вниманию «цемент для разбитого фарфора» или «образцы иголок». Едва она избавилась от этой неприятности, как «мальчик также желает видеть миссис Джонс по особому делу», что оказывается долгожданной продажей «шести конвертов, двух стальных перьев, карандаша, латунной броши, жестяной трубы, штопора и четырех листов почтовой бумаги — все за шесть пенсов — и только что продал три по соседству, мэм».

Разве публика пансиона не является армией мучеников? Что касается жизни в пансионе, я ненавижу ее во всех отношениях: ее публичное питание, ее сплетни, ее разнородность, ее тиранические указы против младенцев и маленьких детей, ее удушающую атмосферу жареного, вареного, тушеного и табачного дыма, ее пунктуальную доставку ваших писем и посылок на входной столик; ее способ подметания вашей комнаты в самые неудобные часы и вытирания пыли одним суммарным взмахом длинной щетки с перьевым хвостом; ее удобную глухоту к дерганью вашего звонка; ее гомеопатический кофе и пирог; ее полотенца, потертые по качеству и скудные по количеству; ее гостиную, показную и обшарпанную, с ее неизбежным центральным столом, с ее вечными ежегодниками, ее горбатым креслом-качалкой и искаженными картинами — и апоплексическими счетами.

Необходимость, которую она влечет за собой, всегда носить маску; бояться говорить, чтобы не наступить на мозоль любимого увлечения вашего соседа и тем самым лишить себя удобного мостика, по которому соль и перец должны обязательно путешествовать к вашей тарелке, так как официанты глупы и редки; скука разговоров, когда вы чувствуете себя молчаливым, или когда ваш сосед провокационно настаивает на том, что вы должны быть больны; скука смеха, когда вы чувствуете себя грустным, и слышание переобсуждаемых избитых тем и воскрешенных несвежих шуток; страдание от невозможности никогда первым развернуть свою собственную утреннюю газету, или от того, что она внезапно исчезает в компании с каким-нибудь беспринципным постояльцем, отправляющимся в путешествие на рассвете, и этот день обязательно будет раздражающе скучным и дождливым; необходимость всегда запирать на ключ ящики и сундуки, и уверенность в потере или перемещении их, когда вы находитесь в двойной, безумной спешке; ваше сжатое, без шкафов пространство; ваш неизбежный городской вид из окна на задние сараи, с призрачными предметами одежды, висящими на стонущих бельевых веревках; на отвлеченных холостяков в окнах верхних комнат, тщетно пытающихся пришить недостающие пуговицы и бормочущих неслышные проклятия на свои неуклюжие, исколотые иглами пальцы.

Теперь, если вам непременно нужно жить в пансионе, идите в самый большой и лучший отель, который сможете найти, где все слишком заняты, чтобы вмешиваться в ваши личные дела; где официантов много и не считается государственной изменой просить соль к вашему мясу. Если ваши финансы запрещают это, тогда, из милосердия к себе, снимите лачугу, где ни один третий человек не является постоянным жильцом в вашей семье, где вы можете чихнуть, когда у вашего носа есть такое желание, и где ваши надежды и страхи, радости и печали не будут неспешно препарироваться холодными пальцами злобы, и где этот кошмар, «Пол Прай-изм», не всегда сидит верхом на вашем сердце и мозге.

Таково мое мнение о пансионах, и да помилуют боги скучающих. Давайте сразу выпустим новое издание Фокса.

Ошибка, которой следует избегать. — Все писатели лучше всего справляются, когда изображают то, что видели собственными глазами, а не своим «внутренним взором». Очень легко заметить разницу. В первом есть сияние, естественность, верность жизни, которых никогда не найти в последнем. И все же как многие, переступая свои законные точки наблюдения и глядя только сквозь туман воображения, дают нам тусклые, искаженные, грубые карикатуры на жизнь и человеческие существа, аналога которых никогда не существовало и не будет существовать. Это особенно свойственно новичкам, чья ошибочная цель — поразить и удивить.

НАПИСАНИЕ «СОЧИНЕНИЙ».

Я недавно получила письмо, которое было бы хорошо прочитать каждому учителю и родителю в стране. Поскольку я не выдам имени или места жительства несчастной молодой писательницы, о которой я не знаю ничего, кроме того, что сообщается в ее письме, и поскольку это может привлечь внимание к последней капле в чаше страданий, причиняемых детям, уже достаточно перегруженным, от которых требуется предоставить идеи по заданной теме, которые их юные умы совершенно не в состоянии охватить, я не буду извиняться за то, что переписываю его дословно; обращая особое внимание на выделенные курсивом отрывки:

«Дорогая тетя Фанни: — Вы говорили, что вы тетя для всех бедных девушек в беде. Я в беде, если кто-либо когда-либо был; и я знаю, что вы будете добры ко мне. Позвольте мне рассказать вам об этом. Я должна была закончить школу примерно через две недели; и у меня нет эссе, чтобы прочитать, и если у меня его не будет, я не смогу закончиться. Я бы сама не так сильно заботилась об этом, но мой отец был бы так разочарован; и он принес так много жертв, чтобы оставить меня в школе, что я не могу разочаровать его. О! Я так усердно работала, чтобы не отставать от своего класса, потому что я вынуждена так часто отсутствовать, и теперь, если я не смогу пройти, я умру, я знаю. Я не боюсь сдачи экзамена, потому что знаю, что могу сделать это успешно, но я никогда не могла написать никакого приличного сочинения; и теперь кажется, что это хуже, чем когда-либо, потому что я пыталась четыре месяца написать одно, но я дальше от этого, чем когда-либо. Я знаю, что вы подумаете, что я очень, очень тупая, и я полагаю, что я такая; но, о! Тетя Фанни, пожалейте, пожалейте меня. Пожалуйста, пожалуйста, напишите мне одно, чтобы прочитать — вы можете сделать это за очень короткое время. Я знаю, что это очень большая услуга, просить вас об этом, и я не осмелилась бы сделать это, но о! Я почти сумасшедшая, и я знаю по вашим сочинениям, что вы пожалеете и поможете мне. Я молюсь каждую ночь, чтобы Бог помог мне, и я думаю, что Он вложил мне в сердце написать вам об этом. Я пробовала все. О, боже! Я не могу писать ни о чем вообще. Я не спала всю ночь, но я такая же тупая, как всегда, и я вижу это во сне, когда ложусь спать. О! Тетя Фанни, пожалейте, пожалейте меня и напишите для меня. Я сделаю все в этом широком мире для вас. О, пожалуйста, сделайте; я никогда не забуду вас. Вы можете сделать почти все; я буду благословлять вас вечно. О, я умру, если у меня не будет одного! Напишите мне хоть строчку, в любом случае, и направьте по адресу ——, ——. Извините меня за то, что пишу так, но я почти в отчаянии. О, ради любви Божьей, напишите мне одно за две недели, или самое большее три! Я не смею даже перечитать то, что написала вам. О! Тетя Фанни, не отказывайте мне».

Лучшего комментария, чем это трогательное письмо, к нынешней форсированной, тепличной системе образования, даже я не пожелала бы. Подумайте об этой молодой девушке, доведенной до самого края безумия теми, кто должен знать, что они побеждают саму цель, которую пытаются достичь, заставляя юный ум связывать по заказу и по странице слова без идей. По моему мнению, это дело с «сочинениями» — величайшая возможная чепуха. Я верю, что это пагубный корень напыщенного стиля письма, который так распространен. Я верю, что есть упражнения по английскому языку, которые послужили бы цели в миллионы раз лучше, не сводя учеников с ума и не предлагая им премию за обман, выдавая за свои мысли других. Не так давно я получила письмо от директоров школы, прилагающее «сочинение», которому только что был присужден «приз» и которое кто-то из присутствующих при чтении обнаружил как украденное из одной из моих книг; с просьбой, чтобы я просмотрела его и вынесла суждение. Я нашла его слово в слово таким, как я написала его в своей книге! Возможно, стоит поинтересоваться моральным эффектом этой системы, даже тем, кто кажется совершенно нечувствительным к жалкому зрелищу молодой головы, мечущейся в лихорадке, ночь за ночью, на подушке, под гнетущим кошмаром ненаписанного «сочинения». Пусть беспечные родители, которые виноваты не меньше учителей, задумаются над этой темой.

Теперь, девочки, я полностью сочувствую вам в ваших отвлечениях в этой дилемме, но это не способ помочь вам выбраться из нее. Я советую вам попросить вашего учителя позволить вам описать какую-нибудь сцену или место, которое вы посетили, что вы могли бы легко сделать; затем напишите это естественно, как если бы вы рассказывали это какому-то другу, без всяких попыток использовать красивый язык. Также попросите вашего учителя позволить вам остановиться, когда вы закончите, вместо того чтобы требовать столько строк или страниц, когда ваши идеи иссякают. Это единственный способ, которым можно написать хорошие «сочинения», и я горячо желаю, чтобы все школьные учителя знали это и перестали беспокоить бедные юные головы «делать кирпичи без соломы» или прибегать в своем отчаянии к обману, который вы предлагаете мне.

«День сочинений», правда, в мои школьные годы был для меня только радостью. Но вы бы видели, каким идиотом я была в арифметике, или алгебре, или исторических датах! Как я щипала девочку рядом со мной, чтобы она помогла мне; и как благодарно я вспоминала это в последующие годы и вышивала свою благодарность на первой маленькой фланелевой юбочке ее ребенка!

Теперь, мои дорогие юные леди, не расстраивайтесь из-за того, что вы медленны в «сочинении». Как я говорю, это не ваша вина, ибо в половине случаев вам дают самые невозможные темы для написания. Вашего священника могли бы так же хорошо попросить написать диссертацию о французских дамских шляпках. Затем, хотя ваш дар может быть не «сочинение», он может лежать в чем-то столь же важном; поэтому с этим маленьким утешением я оставляю вас выбираться из вашей дилеммы как можно лучше, без воровства.

И, более того, я думаю, что собрание школьных учителей должно быть немедленно созвано, чтобы рассмотреть этот предмет сочинений и сделать его, как легко можно было бы сделать, радостью, вместо скуки и обмана.

Малыши. — Счастливы те родители, которые научились уважать индивидуальность своих детей. Которые не безумно стремятся посадить их в семейном саду ровными рядами, и так близко, что у их ветвей нет места, чтобы вытянуться к прекрасному солнечному свету. Которые не всегда под рукой с садовыми ножницами или мотыгой, чтобы отсечь то, что, если оставить, развилось бы в сладкие бутоны или цветы; или чтобы преждевременно выкапывать землю из корней, которые лучше было бы оставить надежно скрытыми до их естественного периода энергичного появления. Садовник, который был бы виновен в такой глупости, был бы посмешищем. Что, если бы все его цветы были одного цвета? Что, если бы каждая веточка и лист были одного размера? Как устали бы мы от этого однообразия. Как мы тосковали бы по нежно-розовому цвету розы, и королевскому пурпуру фиалки, и чистому снегу лилии, и отличительному аромату каждого! Почему бы в этом отношении не взять урок у Природы, которая одновременно так щедра и так мудра?

МИЛЫЕ МАЛЕНЬКИЕ ЧАЕПИТИЯ.

Гостеприимство кажется вымершей добродетелью. Грандиозные вечеринки у нас в изобилии всех видов, где те, у кого достаточно жизненных сил, чтобы посещать их, и кошельки достаточно длинные, чтобы конкурировать с вульгарным шоу, сопровождающим их, могут вернуть такие пустые любезности и «покончить с этим», как они выражаются.

«Покончить с этим!» Вот именно муха в мази. Старомодное, подлинное гостеприимство никогда не было «покончено». Никто не хотел, чтобы с ним было «покончено». Простой, элегантный маленький чай, хорошо приготовленный, хорошо поданный, простой семейный обед, к которому всегда был рад присоединиться друг, без печатной пригласительной карточки за недели до этого, сопровождаемой шепотом: «Надеюсь, ради всего святого, они не примут!» Но это, увы! все в прошлом. Мода постановила устраивать показное шоу еды, блюд и одежды. Семьи ущемляют себя целый год ради одного грандиозного показа такого рода, в попытке конкурировать с теми, чьи средства, возможно, могут оправдать этот бесплодный стиль развлечения, и где оцепенение и последующее отсутствие интеллектуального разговора являются единственным результатом, кроме длинного счета расходов. Следствием этого является то, что люди, чье время ценно и чья жизненная сила слишком драгоценна, чтобы тратить ее таким образом, отказываются от всех таких приглашений. Но печальная часть этого заключается в том, что многие из них не возрождают старое простое гостеприимство; и когда их увещевают подать лучший пример, только отвечают, что преобладающий вкус к показу настолько испортил все, что мало кто хочет идти туда, где это не является порядком развлечения.

Теперь мы не верим в это. Мы слишком часто слышали, как разумные, культурные, утонченные мужчины и женщины оплакивают это, чтобы поверить в эту идею. Но они в водовороте; миссис Так-и-Так — близкая подруга, и «она думает, что должна пройти через этот вульгарный парад», или «ее муж любит это»; и «они думают каждый раз, когда принимают, что никогда больше не сделают этого, даже ради нее» и т. д. Теперь дело не в том, что «мало тех, кто не любит это»: но это правда, что мало тех, у кого есть независимость, чтобы инициировать иное положение вещей — быть по-настоящему гостеприимными без чрезмерной обивки, или гастрономии, или модных шляпок.

На мой взгляд, есть что-то лучшее, чем сидеть часами, наблюдая, как слуги ловко расставляют и убирают блюда. Это видишь дома в меньшей степени и с меньшей тратой времени. Там можно поговорить со своей хозяйкой, и она не будет отвечать невпопад, потому что ее ум занят процессиями птиц, сахара и вин. Лица маленьких детей, как цветы, там, вместо жесткого букета цветов и серебряных пирамид, закрывающих вашего визави. Там есть домашний аромат, который ставит самого скромного гостя в непринужденное положение и позволяет ему или ей высказать что-то в плане разговора, что не является воспаленным продуктом полудюжины видов вина — что-то, что можно вспомнить и подумать об этом впоследствии с удовольствием, вместо того чтобы краснеть на следующий день, ассоциируя это с говорящим.

Я говорю, что есть люди, и притом самого лучшего сорта, которые гораздо больше предпочитают этот стиль развлечения; но они не должны останавливаться на этом. Они должны инициировать что-то лучшее на их месте, вместо того чтобы только удаляться в отвращении под сень своих собственных крыш и жить только для своих семейных кругов. Они также обязаны обществу, и это должно быть оплачено подачей разумного примера старомодной простоты в гостеприимстве, что со временем может реформировать это дело. Люди, которые ценят свои мозги, хотят, чтобы они были в приличном состоянии на следующее утро и на следующее утро после этого, и не могут позволить себе тратить их таким образом. Это вопрос долларов и центов для них, я хочу, чтобы вы знали, так же как и вопрос вкуса; если, конечно, мне можно простить выдвижение идеи столь практичной. Они хотят рано ложиться спать, во-первых; они предпочитают воздух на улице, во-вторых, когда они не на службе с пером, вместо воздуха закрытой, душной комнаты и зрелища кормления и питья, пока не иссякнут разум и остроумие. Это прямой разговор, но он не повредит вам, мои друзья, иногда иметь немного.

БЕССОННАЯ НОЧЬ.

Вы знаете, что такое лежать без сна ночью, я полагаю, в то время как каждое неуклюжее человеческое существо в доме спит, невзирая на пот, стоящий каплями на вашем заколдованном лбу; невзирая на ваши дергающиеся пальцы и брыкающиеся пальцы ног, и сверкающие, расширенные глаза; невзирая на ваше растущее отвращение в каждый жалкий момент к монотонному стуку, стуку, стуку одиноких каблуков по покинутому тротуару; невзирая на вашу обдуманную месть на завтра, если вам случайно удастся дожить до того, чтобы увидеть его, владельцу той хлопающей ставни напротив, которая хлопала взад-вперед всю ночь, и все же никогда не упала, как вы надеялись, на чью-то или чью угодно голову — вам было все равно на чью, лишь бы вы могли быть избавлены от этой неприятности.

Тщетно вы пробовали одурачивающий рецепт произнесения таблицы умножения; тщетно вы повторяли поэзию ярдами или считали до ста; тщетно вы спрягали глаголы или делали любые из глупых вещей, рекомендованных в таких случаях. Только что пробило два часа, и никакого снотворного результата не последовало. Ну что ж — если вы не можете спать, вы не будете спать, вот и все. Вы просто встанете, зажжете свет и будете читать. Вы делаете это; но огонь низкий, и холодная дрожь бегает вверх и вниз по вашему позвоночнику. Вы голодны! да — должно быть, это оно. Вы пойдете в шкаф и возьмете кусочек холодной курицы, о котором вы знаете. Боже мой! если эти неуклюжие, храпящие негодяи не сожрали ее перед сном. Вы смотрите на существо мстительно; вы точно знаете, кто был бы способен на такую подлость. Она спала там эти три часа, на силе того кусочка украденной курицы — вашей курицы — в то время как вы не сомкнули глаз. Она будет спать комфортно до рассвета; и встанет с ясной головой и отдохнувшими конечностями, чтобы позавтракать. Затем она будет есть, как большое здоровое животное, в то время как еда выглядит совершенно тошнотворно для вас, кто будет тогда слишком истощен, чтобы быть голодным. Вы снова смотрите на существо и думаете о Юдифи и Олоферне; и не удивляетесь, как раньше, Юдифи. Действительно, она кажется вам в тот момент скорее достойным человеком, чем иным; а что касается жалости к Олоферну, почему вы должны жалеть кого-то, кто мог спать?

Вы идете к окну. Это некоторое утешение, что звезды должны подмигивать всю ночь, так же как и вы. И там полицейский, таскающийся взад-вперед на холоде и хлопающий руками по груди, чтобы согреться. Хорошо! вы рады этому. Четыре часа! Боже! как вы будете чувствовать себя завтра. Если бы у вас была только бутылка эля, чтобы сделать вас глупым и сонным. И действительно, теперь, когда вы думаете об этом, осталась только одна. Вы хватаете ее! Почему — кто-то размотал пробку. Милосердный человек! это только чернила. Ну, это уже слишком для уставшей души. Предположим, вы начнете и побежите с верха лестницы до самого низа, так быстро и так громко, как только сможете, и разбудите всю семью. И когда видение испуганных ночных рубашек встает перед вашим мысленным взором, вы начинаете беззвучно ухмыляться, как маньяк; затем истерически смеяться; затем плакать в голос; и следующее, что вы знаете, это восемь часов утра, и кофе, и булочки, и бифштекс ожидают вашего прихода.

А что касается комаров. Ах! вы тоже страдали. Вы лежали, час за часом, слушая эту никогда не прекращающуюся военную песню, пока не стали нервным, как горбатая кошка лицом к лицу с Джоулером в углу. Вы «переворачивались»; вы лежали на боку, лежали на спине, лежали на животе, вопреки вашему выдающемуся носу. Вы сжимали кулаки под мышками и скручивали ноги в тугие узлы под ночной одеждой, безрезультатно. Вы затем отступали к своему достоинству и ничтожности ваших мучителей и, решительно сложив руки на груди и свирепо глядя в потолок, восклицали:

"Come one—come all—this bed shall fly

From its stout legs as soon as I!"

И все же, в тот самый момент, «дерзкий» укус отправил вас, с подавленным восклицанием, в середину пола, оплакивая день, когда вы родились.

На следующий день вы получаете «москитную сетку». Какой дурак не подумал об этом раньше. Вы гирляндой вешаете ее вокруг своей кровати. Она выглядит розоватой и безопасной. Вы тщательно исследуете ее той ночью перед тем, как лечь, чтобы никакой предательской щели не осталось для врага. Вы гасите свет, и о! невыразимое счастье, слушаете их вой ярости снаружи, который звучит как «музыка сфер», и засыпаете. На следующее утро вы просыпаетесь с раскалывающейся головной болью. Может ли это быть спертый воздух сетки? Ужасно! Вы проводите этот день, нянча свою голову и свой гнев. Почему были созданы комары? Вы не находите удовлетворительного решения. Чем они питаются, когда не пожирают человеческие существа? Почему в одной и той же кровати одного кусают, а другого оставляют? Почему заражать Нью-Йорк и оставлять Бруклин, чьи жители заслуживают наказания за монополизацию Бичера? Почему, если они должны кусать, не наброситься сразу, вместо того чтобы останавливаться, чтобы терзать вас, давая концерт.

Той ночью вы отказываетесь задыхаться под сеткой, ради всех комаров, которые когда-либо роились. Вы даже зажигаете газ вызывающе, открываете окна и насмехаетесь над черными демонами, когда они жужжат для своего ночного налета. Вы сидите и читаете — время от времени давая себе по ушам — до ранних часов, а затем — в постель; только чтобы неистово бросаться на стену, бросать подушки во врага, истерически смеяться и встать на рассвете бледноглазым, пятнистым, мрачным бедолагой!

ПОТРЕБНОСТЬ ЖЕНЩИН В ОТДЫХЕ.

Я прочитала статью на днях о клубах для рабочих, которая заставила меня задуматься. В ней была изложена необходимость, после тяжелого рабочего дня мужчины, вечера отдыха, вдали от дома, где он должен найти свет и тепло, и доброе товарищество, иное, чем то, что можно найти в угловой бакалее.

Теперь это хорошо, если бы не было лучшего способа, как я верю. Я не собираюсь предлагать клубы для работающих женщин, потому что наши полицейские отчеты показывают каждый день, что они существовали долгое время — спасибо «угловым бакалеям» — и что они сделаны из любого инструмента, который попадается под руку, и приводят к ушибам плоти и разбитой голове. Это так, я не могу понять, почему работающая женщина, так же как и работающий мужчина, не нуждается, после тяжелого рабочего дня, в «свете, тепле и добром товариществе вечером, вдали от дома». Нет, тем более, поскольку работа, как бы тяжело ни трудился ее муж, часто на свежем, открытом воздухе; или, если нет, он имеет это, идя и возвращаясь, и доброе товарищество своих товарищей-рабочих вместе с этим; в то время как она, с «последним ребенком Гинкса», за которым нужно присматривать, в каком-то зловонном многоквартирном доме, стоит над вечной стиральной доской или кухонной плитой, с двумя или тремя полувзрослыми детьми, висящими на ее грязных юбках, никогда не меняя свои неженственные лохмотья, даже, возможно, чтобы помолиться в церкви, которая, слава Богу, свободна как для бедных, так и для богатых, и которая предполагает, по-своему, далекие небеса для нее.

Размышляя обо всем этом, я сказала, почему бы не германизировать это дело? Почему бы не иметь клубы для рабочих и их семей, с невинным развлечением без выпивки? Разве это невозможно? Или если нет, я хотела бы, чтобы это было, ради бедных измученных женщин. Я вижу только тысячелетний зародыш этого; но я знаю, что жены нуждаются в этом больше, гораздо больше, чем их мужья, во всем широком мире и в каждом слое общества; болями материнства, даже в благоприятных условиях; ее более интенсивной нервной организацией; ее домашним заключением и сужающимися, мелкими детальными заботами; работой, которая не заканчивается на закате, как его. Бессонными, беспокойными ночами, которые знает каждая мать; это самый тяжелый, самый изнурительный вид работы, что бы ни говорили о муже, который имеет свой сон, по крайней мере; который требует этого в каждой семейной необходимости как свое право и как основу своей способности трудиться для своей семьи. Ах! что, если жена и мать, с меньшей силой, более слабой организацией, должны сделать стойку для этого? даже когда, в дополнение к своим другим заботам, она помогает каким-то внешним честным способом поддерживать семью?

Разве она тоже не нуждается в тепле, свете и добром товариществе вечером? Хотя это правда, что

"All work and no play

Makes Jack a dull boy,"

помните, это так же верно для жены Джека, как и для Джека, и основатели «Клубов для рабочих» сделали бы хорошо, если бы включили это в свою основу.

Я хотела бы, чтобы часть усилий, затраченных на то, чтобы сделать человеческие существа «хорошими», была потрачена на попытки сделать их счастливыми. Особенно это необходимо в отношении молодых людей, хотя это факт, который должен быть признан гораздо больше, чем он есть, в условиях каждого человеческого существа. Впустите немного солнечного света во внешние обстоятельства, окружающие их, прежде чем вы начнете говорить о будущем состоянии. Есть дети, и взрослые тоже, настолько затянутые паутиной забот и страданий, что все разговоры, как бы «хороши» они ни были, бесполезны. Они хотят, чтобы в их жизни было влито немного яркости. Это может быть жена — уставшая, телом и душой; уставшая от тяжелой работы; ей нужен какой-то добрый голос, чтобы сказать (увы! как мало мужья думают об этом!): «Приди, оставь все свои заботы прямо сейчас, в эту минуту, и если ты не можешь уйти без того, чтобы я занял твое место, я займу его, и это будет выигрышем для нас обоих; ибо ты пришла как раз к тому месту, где ты должна остановиться, чтобы отдохнуть, или потерпеть неудачу полностью». Это может быть маленький ребенок под вашей опекой, возможно, ваш собственный, возможно, чужой; который не является действительно «плохим», а только хлопотным. Ему нужны перемены; прогулка в Парке, или прогулка где-то; что-то, чтобы увидеть и поговорить об этом, и осчастливить его; какие-то новые объекты, чтобы занять его ум и мысли; и чем умнее ребенок, тем более необходимым это становится. Многие дети наказываются, потому что их активный ум, не имея пищи, становится мучением для себя и других. Дайте ему пищу! Возьмите его в Парк и покажите ему животных там. Расскажите ему об их привычках и о том, как они живут в странах, из которых они были взяты. Это дешевое удовольствие, это правда, и может, хотя не должно быть, очень обыденным для вас; но вы не представляете, как это освежает ум и тело малыша. Иногда я почти думаю, что счастье — это доброта. Конечно, пока тяжелый и трудный урок жизни не будет полностью усвоен, мудро протянуть руку помощи тем, кто спотыкается следом, чтобы они не упали по пути, чтобы больше не подняться.

Возможно, у вас есть хорошие слуги в вашем доме, чья подземная, тяжелая жизнь нуждается в облегчении, которые стали резкими и сварливыми из-за этого; чья доля нуждается в небольшом осветлении. Отправьте их или возьмите их в какое-то место развлечения; дайте им выходной, или полвыходного, если вы не можете сделать лучше. Вы не представляете, как этот перерыв в их утомительном круге облегчит труд на многие дни; и больше потому, что вы подумали об этом, возможно, чем от удовольствия, которое доставило развлечение.

Жизнь давит тяжело на большинство из нас в той или иной форме. Не всегда самые большие страдальцы те, у кого заканчиваются бочонок муки и кувшин масла. Поэтому, когда я открываю церковную дверь и первое предложение, которое я слышу, — об «Ужасном Боге», я иногда хочу пригласить говорящего отдохнуть немного и позволить мне попробовать свои силы в этом. Я верю, что большинство людей хотят успокоения, и утешения, и ободрения, больше, чем осуждения или запугивания, даже если последнее делается с добрыми намерениями. Я знаю, большинство женщин были «наказаны» достаточно в течение недели, без того, чтобы им угрожали этим в другом мире по воскресеньям. Возьмите ту бедную душу с пьяным мужем, которая пытается содержать его и себя, и бесконечное количество детей, стиркой, и чей муж приходит домой только для того, чтобы требовать ее деньги и разбить ее стиральную доску, и стол, и стулья для своего развлечения. Стали бы вы говорить с этой женщиной об «Ужасном Боге», когда она прокралась в церковь за крошкой утешения в воскресенье? Вам было бы гораздо лучше купить ей новую стиральную доску и поместить ее мужа-зверя туда, где — но не стоит говорить все, что думаешь, даже вне «молитвенного дома».

ХОРОШИЕ СТАРЫЕ ГИМНЫ.

Вы никогда не знали ни одного человека, который был воспитан на хороших старых сионских гимнах, кого они когда-либо не смогли бы тронуть до основания при прослушивании? Ноги, движущиеся по нечестивым делам, задерживаются на своем пути мимо церковной двери, когда мелодия плывет в воздухе. Тот человек — который потратил жизнь, и энергию, и талант, которые могли бы благословить человечество, чтобы пожать только вихрь — он снова вернулся с маленькой головой на коленях своей матери, в то время как она поет тот же самый гимн, который никогда не постареет, о «прекрасной реке». Его глаза увлажняются, когда он думает, как больно было бы ей, если бы она была жива, знать его теперь. Гимн прекращается, и следует тихое благословение, и когда верующие выходят, он вспоминает себя и с нетерпеливым «пфу!» проходит мимо. Что, он тронут «конвентским гимном»? Он, который годами никогда не переступал порог церкви! Он, который не верит ни в молитву, ни в священников, ни в Библию, ни в воскресенья? Он, который «перерос все это»? Ах! но он не перерос. Он не может перерасти это. Это там. Это придет, желает он того или нет. Придет вопреки всем его усилиям рассмеяться или рассудить это прочь. Придет, хотя он живет в открытой насмешке и издевательстве над той религией, чьи божественные заповеди он не может стереть из своего ума. Придет, как это было с Джоном Рэндольфом, который, после лет атеизма и мирскости и амбиций, оставил запись, «что единственные люди, которых он когда-либо знал хорошо и приближался близко, которых он не обнаружил несчастными, были искренними верующими Евангелия, которые сообразовывали свои жизни, насколько природа человека может позволить, с его заповедями». «Часто», говорит он, «религиозные учения его детства изгонялись полностью бизнесом или удовольствием; но через некоторое время они приходили чаще и оставались дольше, пока, наконец, они не были его первыми мыслями при пробуждении и последними перед сном». Сказал он: «Я не мог бы изгнать их, если бы хотел».

«Время от времени я люблю заходить в церковь», — сказал молодой человек извиняющимся тоном компаньону, который высмеивал эту идею. «Поповщина! поповщина!» — воскликнул его компаньон. «Скажи мне, какая возможная польза может быть от этого для тебя?» «Ну», — сказал молодой человек, — «почему-то, когда я слышу эти гимны, это как слышать умоляющий голос моей матери, когда я уезжал из дома, чтобы стать непутевым парнем, которым я являюсь сейчас. Я не могу сказать вам, как они трогают меня или как они заставляют меня желать, чтобы я был лучше. Если я когда-нибудь стану лучше, это будет потому, что я не могу отделить их от всего, что кажется, в мои лучшие моменты, стоящим воплощения в слове 'дом'». Вальтер Скотт сказал своему зятю, когда он был на смертном одре: «Будь хорошим человеком, Локхарт — будь хорошим человеком; ничто другое не даст тебе никакого утешения, когда ты придешь лежать здесь». Было бы легко умножить примеры, где одаренные и величайшие люди земли несли подобное свидетельство, после того как испытали все, что мир мог предложить, как эквивалент «того мира, который превосходит всякое понимание».

Родители иногда говорят со слезами: мой мальчик забыл все мои учения. Вы не знаете этого. Вы не можете сказать этого, пока могила не закроется над ним. Сказала одна хорошая мать, которую я знала, которая продолжала петь эти гимны и чья вера никогда не дрогнула в течение долгих лет, когда ее единственный сын опозорил семью невоздержанностью: «Джон исправится со временем. Он должен». И день за днем, когда его приносили домой беспомощным, просто обломком и пасквилем на мужественность, она улыбаясь повторяла всем придирам: «Джон исправится. Я знаю это. Каждый день я прошу Бога вернуть его самому себе, и я знаю, Он сделает это».

И Джон исправился. Из той ужасной ямы деградации он вышел «одетым и в своем уме». Он теперь в хорошем деловом положении, владеет домом, в котором живет, является утешением и гордостью терпеливой жены, которая вместе с его матерью ждала по-женски, по-христиански, все те долгие годы его возвращения. Я сама видела его в церкви, когда Причастное вино передавали ему, склонить голову благоговейно и смиренно над чашей, не поднимая ее к своим губам.

Никогда не отчаивайтесь из-за ребенка, который сбивается с пути от этих гимнов. Где-то между колыбелью и могилой будьте уверены, что эти гимны найдут его.

Только тот, для кого небеса — реальность, может возможно сохранить свое самообладание в резком конфликте жизни. Как может человек, постоянно обескураженный и разочарованный, как он есть, кажущимся торжеством зла над добром, бедностью тех, кого мир не достоин, в контрасте с позолоченным, сытым, почитаемым нечестием, которое, кажется, дает ложь всему, к чему цепляются наши лучшие натуры, как может человек, при таких обстоятельствах, идти с надеждой по узкому пути, если за и сквозь туманы долины он не различает безмятежные горные вершины? Нет — только христианин может сказать ввиду земной потери и разочарований: «Это хорошо — пусть Он делает то, что кажется Ему хорошим». Только христианин — и не нужно ему быть — и не является он — по необходимости «членом церкви», — может сказать — «Хотя Он убьет меня, все же я буду уповать на Него».

Дамы, не делайте этого. Каждая порядочная женщина должна решительно выступать против любой моды, которая хоть на миг может отождествить ее с женщинами, не имеющими права на скромность, как бы «стильно» эта мода ни называлась. В этом отношении слово «стильно» несет большую ответственность. Правило доктора Джонсона было хорошим: «Одевайтесь так, чтобы никто не мог запомнить, что на вас надето». К несчастью, именно к обратному этому правилу обычно стремятся даже те женщины, которые в других вопросах заслуживают уважения.

ЧУЖАК В ГОТЭМЕ.

Этого несчастного легко узнать в Нью-Йорке по его неистовому замешательству при попытке перейти Бродвей: он то замирает на месте, то бросается вперед, то отскакивает назад, пребывая в той агонии нерешительности, которая является лучшим и вернейшим рецептом для того, чтобы свернуть себе шею. Также его можно узнать по тому, как он прогуливается со своими спутниками втроем в ряд по этой переполненной магистрали, словно места там столько же, сколько в его родном Фрогтауне. Еще один верный признак его происхождения — постоянное и демонстративное размахивание платком, зонтиком, парасолькой, корзиной или любым другим подручным предметом перед носом нужного водителя омнибуса, который, разумеется, сразу узнает местного жителя по спокойному поднятому указательному пальцу. Оказавшись внутри омнибуса, чужака можно распознать по тому, как он тревожно шарит по всем карманам в поисках пятидолларовой купюры, вместо того чтобы передать наготове лежащие шесть пенсов, с помощью которых местный житель избегает вечных угрызений совести и проклятий спешащих попутчиков. Также чужака можно узнать по его чрезмерно кричащим и ошеломляющим нарядам в местах общественных развлечений, где мода предпочитает сидеть в спокойных одеяниях.

Если чужак — бостонец, его можно сразу узнать по тому, что он носит — независимо от своей профессии — погребальный костюм торжественного черного цвета, с безупречно начищенными ботинками и манишкой, а также с видом «отойди, я святее тебя», призванным сокрушить сынов Велиала, которые на это взирают. Пусть, однако, непосвященные не думают, что это хоть сколько-нибудь мешает ему присоединиться к любому веселому или праздничному событию, которое Нью-Йорк предлагает в качестве награды за заслуги любому напыщенному фарисею за долгий и мучительный период примерного поведения.

Чужак в воротах иногда оказывается ангелом, которого не признали; в таком случае можно увидеть, как она невинно и без разбора раздает пенни то тут, то там среди фальшивых «объектов благотворительности» и чувствует себя хорошо, бросая последний жалостливый взгляд на нарисованную язву на конечности, такой же здоровой, как ее собственная. Или ее можно увидеть, как она по-деревенски покупает один из тех огромных капустных букетов, с чередующимися полосками белого и красного, как у бараньей отбивной, созданных для услады чужаков, и задумчиво прикладывает его к своему удовлетворенному носу, когда ее голова не кружится, как волчок, от какой-нибудь новой причуды моды, выраженной в новом расположении пролетающего пера, ленты или банта.

Как будто равновесие ньюйоркца можно нарушить такими пустяками! Нет. Лошади омнибусов могут подниматься и падать, как морские волны. Мальчишки-газетчики могут кричать до посинения. Полки во всех цветах радуги могут приходить и уходить; но если только кто-нибудь не выбьет любимую сигару из его усталых губ, сатана может забрать его себе, ибо он и мускулом не поведет.

МОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В КВЕБЕК И ОБРАТНО.

Если и есть чувство, сродни небесному, то это возвращение домой после долгого путешествия. И я считаю, что это вполне сочетается с огромным наслаждением от всех прекрасных вещей и мест, которые человек видел в свое отсутствие — да, и людей тоже. Сидеть в своем любимом старом кресле и пинать тапочки по комнате; разговаривать, не боясь, что подслушают; есть только с теми, кого любишь — ибо это беспорядочное питание в отелях отвратительно мне до такой степени, что невозможно выразить словами. Думаю, я своеобразна в этом вопросе, но мне кажется, что это такое же личное осквернение, как позволить такому же количеству людей смотреть, как вы совершаете свой туалет перед обедом. Я прекрасно знаю, что есть люди, для которых одно из удовольствий путешествия — сесть за такие гекатомбы еды с таким зверинцем из человеческих существ. Я не одна из них.

Первым местом, которое мы посетили, была Саратога; не пугайтесь. Я оставляю «нью-йоркским корреспондентам» газет по всей стране право давать сказочные отчеты о сказочных красавицах и количестве их поклонников, которое, как правило, соответствует количеству их сундуков. Я не собираюсь пускаться в столь избитую тему, поскольку жизнь в отеле в Саратоге такая же, как и везде — просто вечное переодевание и еда. Само место — вот что я поехала посмотреть: источники, территорию, а не павлинов, которые там водились. Декоративные площадки при источниках очень милы и привлекательны, а также безупречно содержатся, предоставляя массу возможностей для вздыхающих влюбленных и наивных барышень. Вопреки моим ожиданиям, воды показались мне очень приятными на вкус, хотя, если бы мода заставила меня запивать мои утренние молитвы десятью или двенадцатью стаканами, я могла бы изменить свое мнение. Удивительно, как долго они там бурлили, так же свободно, как и сейчас, ведь индейцы пили их еще бог весть когда. Фонтан мог бы стать более привлекательным, если бы какая-нибудь хорошенькая девушка подавала стаканы посетителям, вместо того прозаического существа в пиджаке и брюках, которое подавало их нам — я просто предлагаю это как идею. Мы зашли в магазин напротив источников, чтобы посмотреть, как с помощью машин разливают и закупоривают воду; быстрота, с которой это делалось, очень порадовала мое янки-представление о вещах, и, будучи янки, конечно, мне было не чуждо подумать, какой это должен быть отличный кусок собственности, по этой и другим очевидным причинам. Надеюсь, все сентиментальные мисс, которые получили «предложения» над этими стаканами воды, простят меня.

Зайдя в один или два магазина в деревне, чтобы поискать какие-нибудь безделушки для дорогой маленькой девочки дома, я встретила несколько знакомых лиц из нью-йоркских магазинов. Одна женщина сказала мне, что каждый год во время «сезона» она снимает там лавку, и что многие другие ньюйоркцы делают то же самое, отступая обратно, когда прилив моды направляется к городу. Они правильно рассчитывают — мания покупок никогда не выгорит в женщинах, пока в ней остается хоть щепка; и будь в деревне только старое конское одеяло, она бы купила его, даже если бы ей пришлось выбросить его в следующую же минуту. Я хочу, чтобы было понятно, что я не разделяю этого фурора моего пола, так как никогда не вхожу в магазин по своей доброй воле, пока моя одежда не начинает подавать признаки того, что она свалится с меня, если ее не заменить.

Дамы-посетительницы в Саратоге одеваются сногсшибательно, чтобы прогуливаться по улицам к источникам, с их белыми вышитыми нижними юбками, выглядывающими из-под утренних платьев из шелка радужных расцветок, и черными кружевными вуалями, наброшенными по-испански на головы, что делает некрасивые лица, если они хотя бы утонченные, живописными. Этот ежегодный прилив глупости, сказала я, должен посылать свои волны дальше, чем на окружность этой деревни. Едва я успела сделать это замечание, как мимо прошли две бочкообразные деревенские девицы в безвкусных, дешевых имитациях из делэна саратовского шелкового утреннего платья, с грубыми черными вуалями, наброшенными на их загорелые лица. Это была первоклассная бурлеска, хотя, уверяю вас, сами девицы были далеки от того, чтобы рассматривать ее в таком свете.

Частные коттеджи на территории отеля для семей и компаний, которые предпочитают жить отдельно, — это милые, уютные заведения. Это гораздо более приятное и, на мой взгляд, гораздо более цивилизованное устройство, чем жизнь в общественном отеле; но, как гнусный шарманщик не перестал бы играть за шесть пенсов, так и хозяин, хорошо зная цену миру и покою, берет соответствующую плату.

Из Саратоги мы отправились обычным маршрутом к озеру Джордж, проделав последние мили на дилижансе. Это приятно, подумала я, — смена транспорта чудесно облегчает конечности, то есть, если они еще не отжили свое. Я поторопилась: начался сильный дождь, который сначала забивал в окна, через которые, рискуя вывихнуть локти, мы выставили зонтики в качестве водостоков. Затем крыша начала протекать, и джентльмены пожимали плечами в своих льняных дорожных пальто и шептали: «Ревматизм»; а дамы благосклонно предлагали края своих дорожных плащей и шалей жертвам; и временные заплатки для крыши были сделаны из «Нью-Йорк Таймс», которые, как мы обнаружили, «не держат воду»; и наступила ночь, и дождь стал более настойчивым, и мы привыкли сидеть в луже; и колеса увязли в грязи, и старый дилижанс «качался» — как говорят дети — то в одну, то в другую сторону, и самый заядлый шутник в компании давно притих; когда кучер, который ехал в беспомощном, отчаянном состоянии, профессионально щелкнул кнутом, что отправило наши носы к крыше для последнего финального удара, и мокрый, грязный, измученный, голодный, полуживой экипаж был вытащен по частям через колеса дилижанса на веранду отеля «Форт Уильям Генри», где была толпа цветных официантов, где был оркестр на веранде, где была роскошная гостиная бесконечной длины — зеркало, тет-а-тет и пианино. Но, к сожалению, ничего из этого мы не могли ни съесть, ни выпить. Женщине нужно немногое здесь, внизу, но я скажу вам, хозяева, что ей нужно. После сидения в луже, наряду с одновременным принятием душа через крышу дилижанса, горячая чашка чая — это, возможно, не было бы неразумным ожиданием. Мужчинам легко говорить «пустяки!» — они могут позволить себе быть философами — они, которые бегут в бар и «подкрепляются», как они это называют, по прибытии, или утешают себя холодным чаем, кислыми ягодами и жестким бифштексом с помощью безотказной сигары.

Вопрос в том, как бы их философия выдержала, если бы не было сигар и не было бара, и они дрожали бы в лихорадке от холода? Я ненавижу суетливую женщину, которая всегда копается на дне отельных солонок и микроскопически осматривает картофель; но я скажу, что когда каждая нитка женской одежды промокла, нужно быть более ангельским существом, чем я, чтобы идти дрожать в постель с чашкой холодного чая, мимо армии негров, которых вы слишком раздражены их работодателем, чтобы подкупить.

На следующее утро все еще шел дождь, и так как оставаться в помещении не было никакого стимула, а наш завтрак был хуже, чем наш чай накануне вечером, мы сбежали на маленький пароход «Миннехаха», чтобы увидеть озеро Джордж; и оно было прекрасно, несмотря на туман, дымку и дождь, когда мы скользили между его зелеными берегами и мимо его сказочных островов, вспугивая маленьких птичек из их лиственных гнезд в короткие, быстрые круги над нашими головами, а затем обратно, туда, где, возможно, со времен сотворения мира не ступала нога человека.

Озеро Джордж — маленькая жемчужина, хотя мы видели его только сквозь завесу тумана, солнце решительно отказывалось осветить его хоть на одно краткое мгновение. «Какая жалость. Должно быть, оно необычайно прекрасно в погожий день», — твердили мы все друг другу, тревожно наблюдая за серыми облаками. Все, однако, казались в хорошем настроении, и некоторые дамы, более романтичные, чем мудрые, заняли места на верхней палубе, несмотря на косой дождь и туман, давая своим джентльменам-спутникам постоянную работу по укутыванию шалями их ног и плеч, пока они не стали похожи на забинтованных мумий. Через некоторое время они спустились, и я видела, как из карманов вышеупомянутых джентльменов извлекались некие таинственные фляжки и подносились к их синим губам, по каковому признаку я заключила, что бренди иногда делает для женщины то, чего не сделает сентиментальность.

И вот снова старый громоздкий дилижанс востребован для семимильной тряски, рыси и пахоты через грязь, и мы упаковываемся, как слои сельди, и вокруг полно шуток и смеха, ибо многие из компании молоды и веселы, и было благословением слушать их звонкий смех и смотреть на их яркие глаза. Было сказано много острот, хотя, если бы они были и вполовину не так хороши, мы все были готовы смеяться при малейшем поводе, ибо наши ноги и руки были связаны таким образом, что о «достоинстве» не могло быть и речи, а серьезность была невозможна. Наконец мы прибыли (клянусь, я верю, что они называли эту штуку «отелем») к подножию озера Шамплейн, где мы должны были обедать. «Послушайтесь моего совета, — сказала мне одна из пассажирок, — и не ходите обедать. Я сделала это однажды, и с тех пор, когда останавливаюсь здесь, привожу свои бутерброды». Иногда бывает забавно сесть за обед с двузубой вилкой, и остальные из нас были в настроении для всего, что послали боги, поэтому мы вошли. Основными продуктами на столе были мягкая черника и жареная рыба. Две девушки — дочери, я полагаю, нашего хозяина — обслуживали стол; то есть они вращались в некоторой призрачной манере, с руками, висящими вдоль боков, и глазами, устремленными в пол, и были примерно такой же пользы, как две статуи на колесиках, так как поймать их взгляд или внимание было невозможно. «Как, черт возьми, звать их?» — спросил один голодный мужчина. «Официант!» — это на них не действовало. «Девушка!» — никакой пользы. «Эй, вы!» — тоном нетерпения. Гибралтарская скала не могла бы выстоять лучше.

Теперь, если это была заранее спланированная застенчивость, она сработала восхитительно, ибо мы не могли получить ничего, что не было непосредственно перед нами, если только какой-нибудь филантроп-страдалец, из жалости, не отправлял пирог, вращающийся а-ля Равель, вниз по столу. Ну, во всяком случае, мы получили свою долю веселья за свои деньги и могли перенести это гораздо лучше, чем если бы гостиная была ослепительна зеркалами, диванами, тет-а-тетами и «роялями», которые так часто прокладывают путь к ужасному разочарованию во всем остальном. Мы ожидали малого, а получили еще меньше; но эти невозмутимые, призрачные девушки стоили мне, много раз во время остальной части моего путешествия, пуговицы или крючка с петлей, когда эта картина всплывала передо мной.

Говорите об озере Джордж. Оно для озера Шамплейн то же, что хорошенькая, маленькая, жеманная, розово-белая куколка-девочка для великолепной женщины, королевский взмах подола платья которой вокруг ее безупречных конечностей, когда она движется, приводит в бешенство все пульсы. Из милосердия к нам облака разошлись, и яркое солнце наконец пробилось сквозь них. Вы должны были видеть его тогда — царственное озеро Шамплейн — с темными, смелыми островами, которые, казалось, плавали на его серебристой глади, с тяжелыми дождевыми облаками, собирающими свои силы и величественно уплывающими вдаль, оставляя небо таким же мягким и синим, как когда-либо над Эдемом. С одной стороны — широкие, зеленые, возделанные поля, раскинувшиеся под солнечным светом; с другой — груда за грудой, огромные темные горы, по крутым склонам которых мягкий туман вился в тысячу причудливых, грациозных форм. Это был момент, подобный тем, что все мы иногда знали, когда удовольствие настолько интенсивно, что становится почти болью; когда язык отказывает; когда глаза наполняются, и кажется, что в синих обложках моря и неба больше «Библии», чем вы когда-либо видели или слышали раньше, и куда бы вы ни повернулись, голос — «тихий, кроткий голос» — казалось, говорил: все это я создал для тебя — для тебя. Теперь вы могли бы греметь «ужасами закона» в моих ушах десять месяцев, и это не тронуло бы меня; но я чувствую себя самым жалким существом на свете, когда так сильно наслаждаюсь тем, за что моя повседневная жизнь — такая ничтожная плата.

Лодка, на которой мы совершили эту поездку, была лодкой янки под названием «Америка», и достаточно было пробудить патриотизм, чтобы пройтись по ней; сияющая чистота ее палуб и кают; ее эффективная и воспитанная стюардесса, всегда готовая помочь, но никогда не мешающая, понимающая, как по интуиции, что всем нужно; приятный, горячий, упорядоченный ужин с официантами, у которых были уши и которые знали, как пользоваться своими ногами. Я была рада, что она называлась «Америка». Я гордилась этой прекрасной лодкой так, словно сама заложила ее киль. Но у всех удовольствий должен быть конец; и так как нашим пунктом назначения был Монреаль, мы вскоре должны были оставить позади бережливую, предприимчивую страну янки и все ее особенности. Когда мы проплывали мимо красивого города Берлингтон, места жительства поэта «Сакса», мы все помахали ему нашими самыми сердечными пожеланиями, которые, как мы надеемся, ветры донесли до него в целости.

Покидая лодку ради вагонов, которые должны были доставить нас в Монреаль — во-первых, отвратительное, пещеристое на вид депо с одной бедной, жалкой лампой, чтобы помочь нам свернуть шеи — много разговоров о «таможенниках, проверяющих сундуки», и «контрабанде» и т. д. Какое лопотание по-французски, когда мы заняли свои места в вагонах! И какие непомерные тарифы за путешествие по такой мрачной, богом забытой, сосново-пневой, бревенчато-хижинной стране! Сон пришел мне на помощь на надежном плече после того, как я облегчилась вышеупомянутой речью. Наконец мы добрались до забавного, иностранного, заброшенного, без подушек парома, который должен был высадить нас в Монреале, и, как истинно проповедь, туда вошла та женщина с семью младенцами, которая путешествовала с нами весь день, спокойная, как устрица в раковине, хотя все семеро визжали попеременно и вечно, бедные маленькие жабы, и продолжали визжать от какой-то реальной или воображаемой боли под своими фартуками. Я надеялась, что бедняжки собираются где-то спать; но нет, они сидели там, вытянувшись во весь рост на пароме, все в ряд — эти несчастные семеро — с широко открытыми ртами, издавая самые диссонирующие крики, а эта плодовитая самка даже не вспотела! Но сидела со своими толстыми руками, сложенными на поясе, спокойно принимая свою супружескую судьбу! И это Монреаль, сказала я, когда они поставили меня на причал с сундуками, и, оглохшая наполовину от французского лопотания вокруг меня, я попыталась взобраться в штуку (помесь нью-йоркского омнибуса и «черного Марии»), которая ждала, чтобы отвезти нас в отель. И это Монреаль. Ну, мне было бы все равно, если бы это были Содом и Гоморра, если бы там была хоть кровать. Когда я упоминаю, что нашим пунктом назначения был «Донегана Хаус», каждый путешественник поймет, что это лишь другое название для роскошной еды и самого внимательного обслуживания со стороны красивого хозяина и его хорошо дисциплинированного корпуса слуг.

Честно говоря, я не могу сказать, что мне нравится Монреаль. Это может быть очень солидно построенный город — я полагаю, именно так о нем и говорят, — но человеку нравится красота так же, как и сила, а мои глаза жаждали чего-то декоративного в виде цветочных садов или, по сути, в любом другом виде. Красных мундиров было вдоволь, но они не восполняли недостатка. Затем непрекращающийся звон колоколов, с раннего рассвета до заката, вскоре свел бы меня с ума, как наш «славный Четвертый» делает каждый год, когда порох, колокола и пушки берут верх, пока не возникает искушение пожелать, чтобы у тебя никогда не было никаких «предков».

Конечно, первое, что мы увидели в Монреале, как и в Квебеке, было «Нью-Йорк Леджер Аут» повсюду на канадских стенах; и никто не может подсчитать тысячи, которые, как говорили, были проданы там, так что я могу получить по ушам за то, что сказала о Монреале, и поскольку есть такая вероятность, я могла бы получить пощечину за полдюжины вещей, как за одну, и поэтому я продолжу и освобожу свой разум. И для начала я признаюсь, что никогда не могла понять этот любопытный предмет женского механизма, англичанку, которая шокирована почти до обморока тем, как американские женщины двигаются, действуют и вообще живут своей независимой жизнью; которая может обходиться только «да» и «нет», «ты» и «вы» и самой формальной, ходящей по струнке, чопорной манерой поведения и речи, к тому же ледяной; которая готова воздеть руки в святом ужасе при мысли о том, что американский родитель или опекун позволяет молодой девушке остаться наедине со своим возлюбленным хоть на секунду до свадьбы; и все же эти образцовые сосульки будут раздеваться (я знаю, это шокирующее слово, но это единственное, что выразит мое значение), собираясь на бал или в театр, со свободой, которая заставила бы любую порядочную американскую женщину покраснеть от стыда. Я видела это снова и снова, и все же ханжи читают американским женщинам лекции о приличиях. Поистине, велики английские приличия! Я видела ту же английскую широту в одежде в театре в Монреале, где собрались, вместе с другими дамами, многие жены, дочери и возлюбленные английских офицеров. Конечно, в нью-йоркском театре ужасный голос моды счел бы бальное платье «вульгарным»; и даже в опере, куда мода ходит зевать, шептаться и строить глазки, дамы, как правило, носят свои шляпки и оперные плащи, но прекрасные монреальцы, имея мало мест для общественных развлечений, извлекали из этого максимум, а также из своих личных прелестей, и результат был ошеломляющим, даже для глаз этого образца неприличия, американской женщины. Медам, давайте больше не будем слушать лекций из английских уст об «американских женских неприличиях», пока вы не вынете это большое бревно из своих собственных глаз. Что касается английских офицеров, то они были великолепными образцами мужественности; высокие, широкогрудые, прямоногие, здоровые, мускулистые, привлекательные на вид мужчины, вовсе не зависящие в своей привлекательности ни от эполет, ни от мундира, с прекрасными басовыми голосами и веселым смехом, который был настоящим теплом для сердца.

Конечно, мы видели великолепный собор в Монреале. Я не считала необходимым, как попутчик, некий сэр Статистик, который вечно держал какого-нибудь несчастного за пуговицу, спрашивая о «футах» и «дюймах», с карандашом, бумагой и «путеводителем» — как я ненавижу путеводители! — я не считала необходимым спрашивать, сколько квадратных футов в этом огромном здании; я знала, что в нем была одна пара ног, которые не были квадратными и которые должны были поддерживать тело, к которому они принадлежали, пока они не заболели от отсутствия места, как еретические ноги должны, я полагаю, с точки зрения Монреаля, хотя запертые пустые скамьи были очень дразнящими. Проповедь была на французском, и если глаз моей старой учительницы упадет на это, я прошу сказать ее светлости, что, несмотря на то, что «она никогда не могла сказать, как эта девушка собирается выучить французский», и несмотря на то, что «эта девушка» никогда не освежала упомянутый французский с тех пор, как покинула школу, все же она была способна понять проповедь, как и французские вывески и этикетки, столь обильные в Монреале, как и некоторые французские замечания о себе, все время выглядя такой глупой, какой, как она прекрасно знает, «эта девушка» может быть. Но вернемся к собору. Я поднимаю обе руки за величайшую свободу совести для всех, и хотя я не могла понять, почему один набор священников так нежно заботился о задних полах другого набора священников, благоговейно расправляя их на спинках их стульев для них, всякий раз, когда они садились, или почему свечи горели средь бела дня, или почему одни продолжали сидеть, а другие продолжали стоять на коленях, кланяться и креститься, или почему одни постоянно скользили туда и обратно из-за алтаря, или почему одни кадили ладаном, или почему одни были одеты в красное и белое, а другие в черное, а третьи в черное и белое, все же я была рада, что это страна, где каждый может поклоняться так, как ему больше нравится, и я видела слишком много того, что можно осудить в других сектах и верах, чтобы желать вмешиваться в это. «Исповедальни», некоторые для английских грехов, некоторые для французских грехов, некоторые для испанских грехов, каждая помеченная именем человеческого «отца», в чьи уши они должны были быть излиты, заставили меня долго размышлять. Моих грехов много, но не там я хотела бы облегчить свою душу. Тем не менее, пусть все эти религиозные проблемы решаются сами собой. Что касается священников, я должна сказать, со всей откровенностью, что я никогда не видела группы людей — а я внимательно изучала их, когда и где бы я их ни встречала — с большей чистотой, безмятежностью и совершенным добродушным довольством, выраженными на их лицах. Их жизнь, активная и на свежем воздухе, может отчасти объяснить это; но увы монахиням! Замурованным в этих могильных стенах; их самое веселое занятие — слушать стоны больных и хрипы умирающих в больничных палатах под их крышами. Я видела, как они входили в часовню по двое, с опущенными глазами и бледными лицами, окутанные черным капюшоном отречения, и, стоя на коленях на полу, распевали свои молитвы. О, неестественность такого уединения для женщины! Если бы они могли только оставить снаружи стен, при входе, свои человеческие чувства и действительно быть холодными статуями, которыми они выглядят; но бог им в помощь, они не могут; они все еще остаются женщинами, и некоторые из них молоды, и один взгляд в их лица рассказывал историю. Ничто не могло превзойти чистоту женского монастыря, который мы посетили, или комнаты и постельные принадлежности в них для больных и немощных. Один человек, которого мы там видели, был пристегнут к своему креслу, как младенец, в течение двадцати пяти лет, и там он сидел, с четками между своими беспомощными пальцами, едва живой, и все же, возможно, с долгими годами терпеливого ожидания освобождения перед ним. Внешняя дверь монастыря была открыта для нас молодой послушницей, чье милое лицо, обрамленное чистыми белыми муслиновыми лентами, было прекрасно видеть. Бедное дитя, вздохнула я, и в другой момент я подумала о веселой, разряженной нищете на Бродвее, и я сказала себе, когда задержалась, чтобы еще раз взглянуть на нее, возможно, так лучше, и оставила ее с более легким сердцем.

Я не отдала бы должного Монреалю, если бы не упомянула поездку по городу, «вокруг горы». Нью-йоркский джентльмен, которого мы встретили в Монреале, возил нас вокруг, и я была рада, что увидела город при отъезде в таком выгодном свете; расстояние чудесно оживило его, и река Святого Лаврентия сверкала так весело и невинно в солнечном свете, как будто ее воды не играли злую шутку с каждым путешественником, который их пробовал. Вокруг горы много прекрасных загородных домов. Мы видели также «дом с привидениями» в этой поездке, и, поистине, обитатель был призраком со вкусом и выбрал для себя самые удобные апартаменты, откуда открывался такой прекрасный вид, какой вы, или я, или любой другой призрак когда-либо пожелали бы увидеть. Я предложила оставить ему свою визитную карточку с целью лучшего знакомства, но остальные члены компании были в настроении из плоти и крови и явно предпочитали вернуться к многочисленным земным благам, которые можно было получить у нашего хозяина в Донегана Хаус. Мы уехали на следующее утро в Квебек, о чем позже. Мое королевство за конское одеяло в то туманное утро на пароме! Вместо этого у нас были два священника, застегнутые до пят в длинные черные рясы, которые я хотела позаимствовать с величайшей яростью, ибо я дрожала от холода, а нью-йоркский холод и монреальский и квебекский холод, позвольте мне сказать, — это две совершенно разные вещи. Когда вы подхватите там такой кашель, прилипший к вашим легким, как я, вы можете поверить.

Квебек мне понравился гораздо больше, чем Монреаль. О его великолепном расположении нет необходимости говорить, все либо видели его, либо читали о нем, и все же какими скучными кажутся все описания, когда, стоя на валах, пытаешься охватить одним взглядом великолепную панораму перед собой. Каждый дюйм земли исторический, и воображение разыгрывается, когда смотришь на место, где доблестный Берр вынес с поля боя тело храброго Монтгомери, или взираешь на памятники, воздвигнутые Вулфу и Монкальму. Часовые, расхаживающие взад и вперед мерным шагом, помогают поддерживать иллюзию; и когда ветер свистит мимо, вы невольно вздрагиваете, как будто ожидая града пуль мимо ваших ушей. И говоря о пулях, маленькие сорванцы, которые лежат в засаде на поле битвы, высматривая неосторожных путешественников, имеют неисчерпаемый запас их, который, как они уверяют вас, с не по годам серьезными лицами, забавными для наблюдения, был «действительно найден там», своими бледными, грязными маленькими лапками; также они демонстрируют несколько сияющих маленьких камешков, окрещенных ими «алмазами», все из которых мы, конечно, положили в карман и оплатили, как будто в этих маленьких спекулянтах не было никакого обмана; мальчики побольше них рассказывали худшие небылицы в той же сфере бизнеса — бедные маленькие Барнумы!

Самый лишенный воображения человек мог легко представить себя в чужой стране в Квебеке. Пестрое население — длинные, черные рясы священников, служащие фоном для алых мундиров офицеров и белой формы, которую носит оркестр; моряки в широких брюках; французские, крестьянского вида деревенские жители, въезжающие на рынок со своей продукцией в самых древних громоздких транспортных средствах, с ярко-красной малиной в сияющих маленьких берестяных корзинках. Здорового вида квебекские женщины, с их причудливыми темными соломенными шляпками, с черным кружевом вокруг их розовых лиц, чудесно усиливающим яркость ярких глаз и заставляющим даже тусклые, если такие есть, выглядеть кокетливыми под этим хорошеньким головным убором, гораздо более удобным, чем наши маленькие крошечные шляпки, и носимым одинаково матерями и дочерьми. Их платья почти до лодыжек, и почти нет кринолина, но такие здоровые, розовые лица, такие роскошные локоны и универсальная маленькая ленточка из черного бархата вокруг горла, которую так любят французские женщины. Я уверена, что не видела ни одной некрасивой женщины в Квебеке, ни одной, которая, на мой взгляд, не была бы разумно и мило одета, и такие маленькие толстые любимцы-дети, болтающие по-французски со своими нянями. Люди были такими же живописными, как и место, и никто не разглядывал вас, как в Нью-Йорке, уставившись каменным взглядом (я говорю о нью-йоркских женщинах), пока они не выяснят все, что на вас надето, как это сделано и отделано, а затем комментируют это своей соседке. Каждая здоровая и довольная на вид женская душа, казалось, имела свои дела и занималась ими. Время от времени, конечно, офицер или рядовой бросали взгляд при прохождении, и иногда мы слышали, как они говорили «по-английски», и вот в этом они не попадали, по крайней мере с дамами из нашей компании, несмотря на светлые волосы и глаза. Джентльмен в отеле, где мы остановились, сказал: «Эти дамы — англичанки», глядя на меня и дочь. Англичанки! Когда мы разговаривали и смеялись, ели и пили, вставали и садились, ни разу не заглянув в книгу этикета, чтобы увидеть, «прилично» ли это!

Поездку, которую я буду долго помнить, мы совершили в маленькую французскую деревню недалеко от Квебека. Я всегда думала — тень Наполеона, прости меня — что французские крестьяне — народ небережливый и нечистоплотный. Моему восторгу не было предела при виде их рядов аккуратных маленьких побеленных коттеджей, стоящих общительно и уютно вместе, с длинными полосками ферм, простирающимися назад; ни одного неприглядного объекта вокруг них; чистые, белые муслиновые оконные занавески, с хорошенькими горшками ярких цветущих растений на подоконниках; розовощекие маленькие дети в своих ярко-красных чулках — как я люблю видеть маленького ребенка в красных чулках — и чистые белые фартуки, и блестящие волосы, сидящие на пороге с семейным псом Таузером или бегущие за экипажем с букетами цветов для «английских дам», как они упорно называли нас, не отставая от наших лошадей с упорством, которое вытянуло бы пенни, если бы мы были менее благосклонны; и веселые маленькие букеты они тоже давали нам — розы, только что распустившиеся (ибо их лето позднее и быстротечное), и хорошенькие гвоздики и листья герани. В полях женщины и девушки сгребали сено в широких соломенных шляпах, которые они сдвигали назад со своих коричневых лиц, когда опирались на грабли, чтобы посмотреть, как мы проезжаем, совершенно не осознавая, как мило они выглядят, помогая своим крепким, здоровым на вид братьям, которые с сильными белыми зубами и кудрявыми волосами весело смеялись, разбрасывая сено. И все же это, как и все картины, имело свою тень, ибо я видела, хотя они — нет, бледную процессию полуголодных швей, идущих по улицам Нассау и Чатем в Нью-Йорке, в тот самый момент, домой на какой-нибудь душный чердак или, возможно, в какое-то более зловонное место, о котором те канадцы в своем чистом деревенском уединении даже не могли мечтать. Как я хотела, чтобы они все были на тех сладких сенокосных полях, вдыхая этот чистый, незапятнанный воздух!

О, это была восхитительная картина; я могла бы смотреть на нее вечно; и на каждом повороте дороги какой-нибудь прекрасный вид очаровывал нас — какое-то новое сочетание моря и неба, леса и долины, и каждое совершенно по-своему; и так мы наконец пришли к знаменитому водопаду «Монморанси», где мы должны были получить двадцатипятицентовую порцию миниатюрного Ниагарского водопада, с корневым пивом и бисквитным тортом «по вкусу», за дополнительную плату; и поистине они могли бы быть более вымогательскими, что касается водопада, если бы не было таким охлаждающим для чувств платить за свой экстаз шиллингом. Прекрасен был водопад, падающий, несущийся и пенящийся вниз в свое скалистое ложе внизу, где были участки бархатного мха, такого яркого зеленого цвета, в который ваша нога когда-либо погружалась, блуждая в прохладных, ароматных лесах. Конечно, нам указали на остатки «подвесного моста», который около четырех лет назад так предательски сломался над водопадом, низвергнув целую семью на мгновенную смерть в кипящем потоке внизу. Большим, голодным монстром он выглядел для нас после этого, когда мы, содрогаясь, поднимались по крутым ступеням к солнечному свету и безопасности, после того как осмотрели его снизу. «Ни об одном из них так и не услышали, я полагаю?» — сказала я нашему мальчику-проводнику. «Ни об одном, мэм», — ответил мой юный оракул с торжественным шмыганьем носом, которое сделало бы честь лагерному собранию.

О, эти ранние завтраки в «опустевших банкетных залах» огромных отелей, обслуживаемые зевающими слугами, едва проснувшимися; никакого аппетита к еде, о которой, как вы знаете, вы будете умирать через пять или шесть часов; тем временем, осознавая только интенсивное и ничем не смягченное отвращение к большим сундукам, маленьким сундукам, коробкам для шляп, ключам, коврам-сумкам и ридикюлям. Утро туманное и холодное; гостиная отеля, такая приятная накануне вечером, когда вы сидели на ее удобном диване с компанией друзей, выглядит теперь такой же жалкой, как чувствуете себя вы, с ее вчерашними веселыми букетами, поникшими и увядшими. Синеватые мужчины, выходящие из бара, наматывающие свои дорожные шали в складки, более теплые, чем изящные, на грудь и плечи; дамы, дрожащие, когда холодный утренний воздух ударяет по их едва защищенным, съежившимся фигурам. Наконец «все готово», и мы отправляемся в Портленд. Но постойте; что это? Небеса благословите того чернокожего официанта, который, побежав за мной, вложил мне в руку холодную курицу с маленьким пакетиком соли внутри, и с невыразимым изгибом своей добродушной, блестящей физиономии шепчет: «Дамы так проголодались на железных дорогах, мэм!» Вот это я называю комплиментом, причем существенным; он должен был видеть меня несколько часов спустя с одной из ножек, благослови его душу. Пусть он встретит какую-нибудь понимающую Дину, и пусть они никогда не будут нуждаться в курице!

Дождь, дождь, дождь весь день, самым безжалостным образом. Некоторые утешают себя газетами, некоторые романами, а некоторые сном; последний обязательно будет прерван толчком кондуктора и «ваш билет, сэр!» Прямо передо мной сидели двое молодых людей, незнакомых друг другу, которые, вскоре найдя один из тех удобных предлогов для разговора, которые всегда дает путешествие, начали беседу. Представьте, как долго эти двое парней поддерживали его, не переставая моргнуть или даже посмотреть на «промежуточные станции»! Шестьдесят пять миль! — повторяю — шестьдесят пять миль! Разве этот факт не был бы опубликован от Дана до Вирсавии, если бы собеседниками оказались пара женщин? И с помощью безграничного «Нью-Йорк Леджер» я отправлю его так далеко. В основном эти молодые люди, казалось, жалели канадских монахинь, которым они, по-видимому, имели филантропические желания помочь, без возможности. Затем обсуждался наболевший вопрос Севера и Юга, точильный камень, на котором каждый юнец должен наточить свой перочинный нож. Но времени не хватило бы, чтобы рассказать всю чепуху, которую я была вынуждена, на соседнем сиденье, слышать, далеко превосходящую таковую у женщин, которая, святые знают, зачастую бывает достаточно плохой.

Ну, мы пережили тот дневной моросящий дождь и добрались до Портленда в самом вялом состоянии, как раз к ночи. Любопытно снова оказаться на родине, которую я покинула, когда мне было всего шесть недель! «Если только солнце будет светить завтра», — сказала я, когда укутывалась под одеяла с ужасными предчувствиями. Судьба была благосклонна. Теплое, прекрасное утро; каждое дерево и кустарник заново отполированы и свежи, как будто только что созданы. В пределах досягаемости моего окна был прекрасный сад, веселый, как радуга, со всеми видами блестящих цветов. Прошли два квакера в торжественном сером. Я улыбнулась и затаила дыхание. «Слава Богу», — сказала я, когда увидела, как они с восторгом наклонились над забором, чтобы посмотреть на веселые цветы, — «природа есть и всегда будет сильнее вероучений». Поспешный завтрак, и я отправилась в свой исследовательский тур. «Я узнаю дом, где родилась, если пройду мимо него», — сказала я; «какое-то магнитное влияние обязательно остановит мои шаги. Постой, это церковь доктора Пейсона». «Откуда ты знаешь?» — спросили мои спутники. «Я чувствую это; спроси и увидишь». И так оно и было. Он, который своей сладкой, последовательной, любящей, святой жизнью встал между мной и мрачным вероучением, которое моя душа отвергала и которое заставляло меня не верить во все, прекрасным выразителем чего была его христоподобная жизнь. Он, который возложил святые руки благословения на мой младенческий лоб и знал Божьих тварей слишком хорошо, чтобы пытаться загнать их страхом бесконечных мучений на небеса. Я чувствовала, что хочу перекреститься, проходя мимо церкви, куда его ноги так часто входили, чтобы рассказать, самым музыкальным из голосов, о бесконечной любви Бога ко всему, что Он создал — о бесконечной жалости Бога — но зачем пытаться передать идею того, что должно было быть услышано, чтобы быть понятым и прочувствованным? Сотни тех, кого человеческая обличительная самоправедность довела до проклятий, горечи и отчаяния, теперь являются звездами в его короне.

Ну, я прошла через прекрасные улицы моего родного города, с их зелеными изгородями и вьющимися растениями, и яркими цветами, и величественными деревьями, и самыми солидными, дворцовыми каменными домами, с сияющими оконными стеклами и массивными входами. Не там, не там, сказала я; это должно было быть в каком-нибудь маленьком деревянном доме, с дюймом или двумя земли, и, возможно, несколькими цветами, которые требовали мало ухода, ибо это были скромные дни для той, кто, взяв младенца-мальчика (поэта, которым предстояло стать) на руки, ежедневно ходила кормить его в тюрьму, где был заключен его отец. Та, кто, если есть рай блаженства, сегодня в нем, как одна из тех земных мучениц, чью маску небесной безмятежности близорукий мир никогда не пронзает. Нет, я не чувствую трепета в сердце, глядя на эти грандиозные дома. Уверена, не там крестили младенца, чьи маленькие погребальные одежды были почти заказаны. Не там маленькое лицо багровело от того, что они называли предсмертной агонией. Дай Бог, чтобы Ему было угодно сделать это так. Не там началась маленькая жизнь, от которой этот младенец мог бы вполне стремиться сбежать. И так, устало мои ноги проходили по одной прекрасной улице за другой, восхищаясь всем, но не притянутая магнитно ни к одной. Где-то — пусть будет достаточно — в этом прекрасном, лиственном городе, с его величественными старыми поникающими вязами и проблесками широкого синего моря, я впервые открыла глаза, которые закроются далеко от его субботней тишины и покоя.

ПРАЗДНЫЕ ЧАСЫ НА НАШЕМ СОБСТВЕННОМ ИЗУМРУДНОМ ОСТРОВЕ, ЖЕМЧУЖИНЕ МОРЯ.

Не хотите ли вы быть здесь, в Ньюпорте, со мной? Широкий синий океан перед вашим окном и свежий морской бриз, посылающий новую жизнь по каждой вене? Некоторое время Ньюпорт будет в основном в нашем распоряжении, так как в момент написания этих строк Мода все еще задерживается в городе, разыскивая мануфактуру, чтобы оказать этому прекрасному месту подобающую честь, согласно их представлению о таковой. Тем временем мы смотрим на их прекрасные сады и бархатные газоны, украшенные, как невеста для своего ожидающего супруга, и завораживающие своими цветочными контрастами ярких красок, за пределами любых слов, которые я могу найти, чтобы выразить их. Подвесные корзины из плюща и алой герани, качающиеся, как кадила католических церквей, и распространяющие благовония, когда мы проходим мимо. Время от времени какой-нибудь маленький ребенок в белом одеянии выпрыгивает на порог, с обрамлением из виноградных листьев над своей прекрасной, бессознательной головой, и картина завершена. У нее никогда, в последующие годы, не будет более ярого поклонника у ее ног, чем я, в тот момент. Куда бы вы ни повернулись в Ньюпорте, все — красота. Если вы устали от отделки и элегантности этих прекрасных вилл, есть скалистый берег, где море бьется с неутомимой энергией; или вы можете созерцать залив, который сверкает в солнечном свете; или вы можете гулять или ездить по многим прекрасным дорогам, которые дают удивительно красивые проблески того и другого, и являются такими же «деревенскими» в своем лиственном и тихом уединении, как если бы Мода была сослана на Северный полюс, вместо расстояния в милю или около того. Затем, если вы книжный человек, есть хорошо укомплектованные библиотеки этого места; а для дам, чьи склонности к покупкам не утоляет и не сдерживает никакая свирепая собачья звезда, магазины, где Нью-Йорк и другие города щедро выплеснули свои безделушки в виде лент, плательных тканей, кружев и — дороже всего — «вышивальной шерсти»!

Подумайте о богохульстве использования последней, когда природа так далеко превзошла их! Я удивлена, что они не боятся быть пораженными молнией за такую самонадеянность. Но никто не знает кокетства, скрывающегося в мотке яркой шерсти, удерживаемом в лилейных, украшенных бриллиантами пальцах, в углу увитой виноградом веранды. Я заявляю, что стану «государственным свидетелем» и разоблачу это. Синяя шерсть сейчас, в руках светловолосой блондинки в белом; малиновая или желтая на коленях темноволосой брюнетки! А вы, простой Теодор или Фрэнк, никогда не мечтающие, что эти эффекты изучаются с тончайшим дипломатическим мастерством этими «бесхитростными» созданиями, у ног которых вы — добровольные рабы. Что бы вы ни делали, не предлагайте подержать один из этих мотков для наматывания. Это сближает головы, а также пальцы, таким образом — ну, не делайте этого, вот и все. Предложите убить гусениц, если хотите, или розовых жуков; это безопасное занятие; но в этом шерстяном деле, поверьте мне на слово, вы обязательно будете побеждены сами. Однако вполне безопасно кататься с ними, если они приглашают вас, в тех хитрых маленьких фаэтонах с лакеем за спиной, потому что флирт в этом случае сопряжен с трудностями, которые нелегко преодолеть, если только вы не потеряете его по дороге. Тем временем Ньюпорт остается жемчужиной летних морских курортов, сочетая в себе, по вашему желанию, общество или уединение, город и деревню, со всеми преимуществами того и другого.

Если бы вы только знали, какая блаженная лень овладела мною в это утро, полное птичьего пения, вы не стали бы подгонять меня писать. Легкая дымка наполовину скрывает океан, такой бурный прошлой ночью, а бабочки парами ухаживают друг за другом, то в виноградных лозах у моего окна, то вылетая на яркие луга для более долгого полета. Я очарована изящными кругами, которые они выписывают. Я очарована и той старой коровой, слишком ленивой, чтобы даже отогнать мух со спины, стоящей так, как она простояла уже целый час под тем большим деревом. Я люблю смотреть на прелестных девушек со свежими юными лицами и дерзкими маленькими шляпками, проезжающих мимо моего окна в своих забавных пони. Время от времени этот мягкий западный ветер доносит до моего слуха детский серебристый смех, такой же музыкальный, как журчание ручья. Я далеко, слава богу, от «бунтов» и убийств, если не считать куриных дел; и я надеюсь, что никто не будет сегодня спорить со мной о «женском избирательном праве» или спрашивать моего мнения о чем-либо, кроме небесной красоты этого прекрасного Ньюпорта, где ежедневные восхитительные сюрпризы природы, на суше и на море, держат меня в постоянном состоянии блаженства. Время от времени я прихожу в ярость от разодетых дам, у которых, очевидно, нет глаз, чтобы видеть это, или способности оценить это, кроме как для того, чтобы принимать позы на мягкой зеленой лужайке или элегантно возлежать на модном променаде с пуделем, ребенком, мужем и каретной накидкой, устроенные как живая картина для всеобщего обозрения; они никогда не ездят там, где пыльно, из страха за священные ткани, даже если природа зовет их так сладко. Говорят о «рабочем классе»! Количество «труда», который эти женщины берут на себя в томные летние дни, не поддается моему исчислению. На днях я встретила одну из них в здешнем магазине, волочившую за собой в одиннадцать утра удивительной длины шелковый шлейф и заламывающую свои обтянутые лайкой пальцы, потому что не нашлось ленты определенного вида, и с жестом отчаяния восклицавшую: «Я должна немедленно телеграфировать в Нью-Йорк за ней». Бедняжка! Я говорю «бедняжка» вполне осознанно. Если бы мне пришлось выбирать, я бы предпочла быть босоногой, беззаботной маленькой девочкой, которая гонит коров домой. Что такое женщина без магазина? Местные лавочники действуют исходя из этого принципа и соответственно расставляют свои приманки. Не то чтобы дамы всегда приходили покупать, но это своего рода биржа, где можно продемонстрировать свои туалеты, а также изящную лодыжку, выходя из веселой кареты у дверей.

Думаю, в Ньюпорте больше «звезд», чем в любом другом месте. Вчера вечером их было удивительное множество. Не литературных звезд — хотя Ньюпорт полон и ими, если судить по безумному виду рассеянного автора. Спадающие на воротник пальто волосы, алый галстук и общая дерзость в одежде и манерах обычно указывают на художника. Я не нахожу в этом ничего плохого. Дайте нам индивидуальность, или дайте нам смерть. Этот мир был бы жалким местом без нее. Есть люди и похуже, чем «странные люди». Самой странной из всех, кого я встречала, была женщина, которая гордилась своим превосходящим уродством и одевалась под стать этому образу, всегда выбирая те цвета, которые его подчеркивали. Я рада сообщить, что ее муж стоил ее в этом отношении. Но она была настолько остроумна, что ни у одной юной красавицы в отеле не было столько поклонников и почитателей. Я действительно думаю, что она наслаждалась своим собственным безобразием. Послушав ее остроты, вы уходили своей дорогой и больше не вспоминали об этом, а если и вспоминали, то лишь для того, чтобы восхититься мудростью ее победы над ним.

Да, я здесь бездельничаю. Но это напоминает мне — есть ли что-нибудь более забавное, чем советы, так щедро раздаваемые женщинам относительно «лучшего способа времяпрепровождения в деревне в летние месяцы»?

Один автор рекомендует, чтобы «они занялись изучением нового языка». Звучит неплохо; но предположим, что дама была учительницей весь остальной год? Это вряд ли будет бодрящим, спокойным занятием. Другой удивляется, почему «какая-нибудь дама не читает вслух группе подруг». Это тоже звучит неплохо; но некоторые дамы любят историю, другие — биографии; многие — беспорядочное чтение романов. Затем, как мало, даже среди так называемых «образованных» дам, читают хорошо, или, читая хорошо, имеют силы читать вслух сколько-нибудь долго; или, если эти пункты благоприятны, могут собрать других женщин в назначенное время или удержать их за этим занятием, когда они их соберут, без частых зевков, если, конечно, в компании не присутствует джентльмен! Некоторые, опять же, предлагают им «ботанику»; и есть дамы, которые, предпочитая здоровье тканям, успешно следуют этому совету. Что касается изучения ботаники, то я бы предпочла называть наперстянку наперстянкой, чем называть ее fox a borondibus ora gloribundus! но это уже вопрос вкуса и дыхания. Я бы также гораздо скорее посмотрела на ее форму и окраску, чем искала в энциклопедии ее садоводческое крещение. Но, как любит замечать мне пятьдесят раз на дню один выдающийся биограф: «Это твоя особенность, Фанни». Кто сказал, что это не так? Разве я не имею права на свои особенности, как дерево на свою форму, листву, цветы и плоды? И пока мы в лиственной теме, почему папоротник не так хорош, как любая другая трава? Я видела довольно высокие папоротники в свое время, особенно на Шейкер-роуд, немного не доезжая до Стокбриджа, штат Массачусетс, где, я не сомневаюсь, они и сейчас покачиваются в пушистой роскоши.

Это отступление; но вы бы тоже отвлеклись, если бы когда-нибудь проехали по той дороге в яркий летний день.

Вернемся к моей теме. Оптовая раздача советов по этому или любому другому поводу подобна назначению лекарств; никто, кроме шарлатанов, не дает их, не учитывая конституциональные особенности, а также возраст и повседневные привычки пациента. К сожалению, советчики обычно игнорируют эти моменты: одна и та же пилюля считается целебной для всех времен, сезонов и недугов, особенно когда дело касается женщин, которые действительно нуждаются в классификации больше, чем любая большая куча мужчин, когда-либо собранная вместе — настолько бесконечно разнообразие и тонкие оттенки в их умственном, моральном и физическом устройстве. Но об этом мужчина либо намеренно, либо равнодушно не знает, поскольку никогда не упоминает эту тему, не совершая вопиющих ошибок.

Я никогда не слышу, чтобы мужчина заметил: «Вы, женщины!», чтобы мысленно не отправить его «в конец класса».

«Вы, женщины!» Да мужчина может прожить с одной женщиной всю свою жизнь и при этом на самом деле знать о ней не больше, чем я о том, зачем вообще рождаются мужчины. Я слышала, как один муж сетовал, что, не зная французского языка, он не мог понять смысл предложения в книге, которую читал.

«Дай ее мне», — ответила жена, немедленно переведя ее. «Почему, — воскликнул он в изумлении, — я никогда не знал, что ты понимаешь по-французски!» И все же он прожил с ней пятнадцать лет. Точно так же обстоит дело и с другими, еще более важными знаниями о жене. Теперь я спрашиваю вас, мистер Боннер, когда вы выбираете лошадь, не выясняете ли вы сначала, что эта лошадь может делать, особенно как быстро она может рысить без ущерба? — что, кстати, является последним вопросом, который женатый мужчина думает задать о своей жене.

Ну, разве жена не такое же важное животное, как лошадь? Я бы хотела посмотреть на Декстера, запряженного таскать камни на шоссе, или Покахонтас, распиливающую дерево на железнодорожной станции!

И все же тысячи мужчин по всей стране совершают более глупые ошибки, чем эти, в отношении своих жен каждый день в году, отчасти, как я уже сказала, по невежеству, которое, конечно, предосудительно, а отчасти по равнодушию.

Многие женщины, если бы ими управляли так же разумно, в отношении их физических потребностей и возможных способностей, как лошадьми, стоили бы гораздо больше своим владельцам; и я уверена, что видела мужчин, для которых этот аргумент был бы единственным, который они сочли бы достойным внимания. Также, справедливости ради, я должна добавить, что видела и других, которые помнили об этом в первую очередь и всегда.

НЕКОТОРЫЕ ГОРОДСКИЕ ЗРЕЛИЩА.

Нигде больше похоронная процессия, проходящая по Бродвею, не кажется мне такой впечатляющей. Там, где жизнь бьет ключом и тысячи людей проходят мимо вас, чьих лиц вы не узнаете, кроме как по всеобщей печати рвения, суеты и спешки, как будто цель вдали, к которой они стремятся, предназначена для вечности, а не для мимолетного времени; там, где яркие глаза сияют ярче всего, а шелковые локоны и шелковые платья мерцают прекраснее всего в танцующих солнечных лучах; там, где представлены все нации, все интересы, и панорама не останавливается ни днем, ни ночью, а лишь заменяет одни движущиеся фигуры другими; там, действительно, Смерть кажется Смертью, когда она крадучись проскальзывает среди занятой, бурлящей толпы.

Однажды, прогуливаясь там в яркий солнечный день, я встретила четырех носильщиков, медленно несущих гроб, покрытый черным, со священником в рясе и с лентами, и скорбящими следом. Инстинктивно веселая толпа расступилась на тротуаре, мужчины стояли с непокрытыми головами; смех замер на губах юной девушки; маленькие дети смотрели, удивляясь и трепеща. Даже та, над чьей собственной могилой, возможно, никогда не прольется любящая слеза, склонила свою вызывающую голову и на одно короткое мгновение встретилась с этой ужасной мыслью. И так медленная процессия прошла, хотя никто не знал, кто так тихо спит среди всего этого шума и гама; но зная лишь, что чье-то сердце, чей-то дом опустели. Затем жадная толпа снова сомкнулась, и новые лица проплывали с улыбкой, новые фигуры ступали весело, мимо проносились шикарные экипажи, и шутка и смех снова падали на мой слух, как прежде, в то время как я, казалось, двигалась, словно во сне.

Еще раз, но в деревне, благоухающей цветами и сладкой от пения птиц и ропота листьев, точно такая же мрачная процессия пересекла зеленые поля под синим небом со своей тихой ношей. Прошло много лет с тех пор, как я была свидетельницей обоих событий; но они стоят в моей памяти, каждое так же отчетливо, как если бы это было вчера. Я не знаю, какое из них было более впечатляющим. Я знаю только, что, глядя на последнее, я сказала себе: когда жизненная суета закончится, именно так меня должны нести к моему последнему покою.

Одно из самых красивых зрелищ, которые можно увидеть рано утром, — это маленькие девочки, идущие в школу. Мне они больше нравятся в дождливый день, потому что тогда их милые личики сияют из маленьких плотных капюшонов, натянутых на красные щеки; и их маленькие пухлые икры так борются с ветром, когда они пытаются обогнуть порывистые углы; так что, сражаясь со своими коробками для сэндвичей и географиями, их сверкающие белые зубы представляют собой очень милое зрелище между розовыми губами. Какой полицейский с сердцем отца не предпочел бы помочь стайке этих милых птичек перейти улицу, чем стайке дам в панье, которые вздрагивают от их прикосновения, в то же время готовые закричать от страха, если их не взять под руку.

Поручите меня маленьким девочкам шести, восьми и двенадцати лет, которые, еще не дойдя до своего коварства, с восхитительной откровенностью визжат: «Мистер полицейский! Мистер полицейский! Пожалуйста, перенесите меня через улицу». И так они роятся вокруг него, как облако пчел, пока все они благополучно не окажутся на другой стороне.

Благослови их маленькие невинные личики! Для любого полицейского это так же хорошо, как глава из Библии, видеть такие милые белые лилии, расцветающие среди физической и моральной грязи, которую они встречают во время своих обходов улиц Нью-Йорка.

Поскольку скорее исключение — найти маленького школьника, который не был бы либо маленьким святошей-педантом, либо маленьким хорошо одетым хулиганом и задирой, я не созерцала их приходы и уходы с таким же удовлетворением, как своих маленьких сестер; хотя почему маленький мальчик не должен быть таким же воспитанным, как маленькая девочка, я всегда терялась в догадках.

Иногда в Нью-Йорке становишься свидетелем сцен, которые на мгновение парализуют веру в человечество, я почти сказала — в Бога. В один прекрасный полдень на прошлой неделе я решила попробовать проехать по «новой дороге вдоль реки Гудзон к Форт-Ли», которую, кстати, я восторженно рекомендую, en passant, каждому ньюйоркцу и гостю в наших воротах, кто любит красивые пейзажи. По пути мы вышли и вошли в один из многочисленных сельских садов, чтобы насладиться оттуда прекрасным видом на реку. Наше внимание немедленно привлекли громкие голоса; среди которых мы различили голос женщины, то громкий, сердитый, то мягкий и умоляющий, как будто она пыталась предотвратить физическое насилие. «Плати тогда», — прокричал грубый мужской голос, когда появился плотный мужчина, схвативший за запястье девушку лет восемнадцати-двадцати, одетую в грязный безвкусный чепец и шелковое платье, и насильно вытолкнул ее с веранды закусочной в сад. Она была женщиной, молодой, и, не понимая ее вины, его жестокость возмутила меня; но кровь застыла в моих жилах, когда, выпрямившись во весь рост, подняв маленькую руку в воздух и сверкнув темными глазами, она прокляла его так, как может проклинать только женщина, потерянная для этого мира и следующего. И мужчины стояли рядом и слышали это, у которых были матери и сестры, и смеялись, и издевались, и сводили с ума ее уже возбужденную кровь, ради спорта, на более яростные слова неженственного раздора! Молодой человек ее возраста, который, казалось, сопровождал ее туда и, по-видимому, был напуган таким поворотом событий, подошел к ней; но она набросилась на него, как пантера, затем отскочила мимо него, затем схватила садовый табурет и, швырнув его ему в голову с ядовитыми проклятиями, побежала через сад к реке. Впервые я обрела голос, чтобы сказать — Великий Боже — она утопится! и прежде чем слова сорвались с моих уст — прыжок — всплеск — и она исчезла. Рядом была лодка, в которую прыгнули двое мужчин и преуспели вместе с ее спутником в том, чтобы схватить ее за платье, после того как она дважды погрузилась. Бледная, задыхающаяся, в своем безвкусном, капающем наряде, она была вытащена на берег. Один из мужчин, повернувшись к ее спутнику, сказал: «еще двадцать пять центов причитается за то, что выловили ее». Затем двое или трое мужчин — я полагаю, они называли себя мужчинами — взяли ее под мышки лицом вниз, а двое зашли сзади и схватили ее за пятки, ее одежда откинулась от колен, в то время как другие мужчины того же пошиба ходили сзади, глазея на ее обнаженные ноги. Затем они положили ее на садовую скамью с белым лицом, обращенным к прекрасному небу, и стояли над задыхающимся, рыдающим существом с меньшим чувством, чем они смотрели бы на искалеченную лошадь или собаку; ее платье, разорванное на шее, открывало их звериным взглядам молодость и красоту, которые Бог никогда не создавал для этого осквернения.

О! Если бы я могла одним словом собрать сторонников Свободной любви в том месте — тогда и там я дала бы им свой немой, красноречивый ответ на их тошнотворные, адские доктрины. Я бы собрала там тех женщин, которые в последнее время выступали публично как поборницы «прав» своего пола (Боже, защити нас от их оскверненных, оскверняющих языков), и велела бы им посмотреть на то, что они должны знать как неизбежный конец беспорядочной «близости». Я бы собрала там тех людей, занимающих положение в обществе, которые сидят в своих ковровых, хорошо укомплектованных библиотеках и на виду у своих домашних богов — в пределах слышимости невинного лепета собственных детей — у своих еще не оскверненных очагов — пишут тонкие теории о Свободной любви, требуя для ее наглых женщин-защитниц звания «скромных» женщин! Я бы собрала там редакторов тех респектабельных ежедневных газет, которые публикуют на своих страницах софистические излияния таких людей, и велела бы им всем, каждому, посмотреть на ту молодую, задыхающуюся девушку и грубых мужчин, которые стояли рядом и издевались над ней.

Когда я с болью в душе отвернулась, я увидела женщину, стоящую на небольшом расстоянии с младенцем на руках, ее лицо было белым от страха. Бросив последний взгляд на девушку, она судорожно прижала ребенка к груди и покрыла его невинное лицо поцелуями. Это действие было многозначительным. Увы, точно так же мать той погибшей молодой девушки когда-то должна была целовать ее!

Как легко сказать «будьте веселы»! — «Будьте веселы», — говорит человек, у которого все хорошо в жизни, который не теряет ни одного любимого лица за столом или у очага. Но задумывается ли он когда-нибудь, как трудно может быть «быть веселым», когда сердце болит, а шкаф пуст, и на церковном кладбище есть маленькие свежие могилы, а друзей мало или они равнодушны, и даже Бог, на время, кажется, забыл нас, настолько безрадостна наша доля? Как трудно одному человеку понять другого в таких разных обстоятельствах! Как легко сказать: «Будьте веселы!» Как трудно ему было бы практиковать это, если бы он был лишен всей жизненной яркости!

СОБАЧЬИ ДНИ В ГОРАХ.

Всем, для кого человеческая природа является приятным предметом изучения, я бы порекомендовала в качестве привлекательного поля деятельности летний пансион. Лес, скалы и озера — ничто по сравнению с человеческой природой. Мы можем составить некоторое представление о геологических, водных и других принципах, почему они существуют. Мы полностью поддерживаем библейское утверждение при сотворении, что все они «весьма хороши». Но я озадачена тем, почему женщина, которая ничего не умеет, кроме как ухмыляться и складывать руки, должна быть замужем и иметь детей без счета, а другая, под чьим большим материнским сердцем никогда не пригревался и не пригреется малыш, должна оплакивать это все свои дни. Почему человек, чьи каждый импульс, чувство и цель неизменно направлены в правильную сторону, должен иметь пустой карман; а подлый, узколобый, невежественный, жалкое подобие человека, должен держать свой сжатый кулак на полном. Почему чахоточные и золотушные люди должны настаивать на усердном увеличении переписи населения, а мужчины и женщины, физически созданные по правильным принципам, упорно цепляются за безбрачие. Почему у служанки больше женственности, интеллекта и доброты, чем у хозяйки, чей гневный голос заставляет ее дрожать. Почему священнослужитель уделяет такое неизменное внимание душе своего ребенка, что не может найти времени, чтобы увидеть, что его тело в двенадцать лет «стоит без присмотра». Почему мужчина женится на женщине только из-за ее красоты и через две недели испытывает отвращение, что она не оказалась интеллектуальным компаньоном. Почему хороший человек, но не интеллектуальный, женится на «сильной женщине» и немедленно начинает учить ее, что послушание и молчание — первые обязанности жен. Почему молодые люди отказываются от брака на том основании, что «они не могут себе этого позволить», когда тратят больше, чем хватило бы на содержание семьи, на свои пороки. Почему мужчина с пропорциями Геркулеса должен иметь голос, как скрипучая дверная петля, а прелестная девушка оглушает вас каждый раз, когда открывает свой розовый ротик. Короче говоря, почему, когда мужчины и женщины являются такими природными диковинами — поодиночке или группами, женатые или холостые — шоумены, при таких затратах, заполняют свои помещения анакондами и жирафами, когда их собратья «были бы такой богатой» выставкой?

Но думай я об этих наболевших вопросах сколько угодно долго и усердно, решения не приходит. Я передаю их какому-нибудь философу, который распутает этот клубок, пока я совершаю вечернюю прогулку по озеру. На самом деле, когда я добираюсь туда, мне все равно, что станет с моим видом, лишь бы мне не отказывали в моей прогулке на закате. И это не так эгоистично, как кажется, поскольку я не была бы безопасной компанией для них в собачьи дни без этого успокаивающего процесса. Держись ближе к берегу сейчас, о лодочник: и прежде всего, соблюдай тишину. Щука хороша по-своему, но костлява; и я бы с удовольствием слушала сонно плеск весла и твит-твит маленьких птичек, когда они ищут свои гнезда на деревьях, в то время как мой глаз покоится на меняющихся облаках и их отражениях в гладком зеркале внизу. Не докучайте мне разговорами о «мертвой зыби» и «барашках». Я бы плавала здесь до полуночи в тишине, а оттуда прямо в другой мир, прежде чем рябь земной суеты коснулась бы моего духа.

Но этому не бывать. Один из нашей компании «хочет собирать кувшинки», слизистые и без запаха; не такие, как милые старые кувшинки в Массачусетсе, хотя и насмешливо похожие по форме и цвету. Другой кричит эху, которое отвечает так же настойчиво, как если бы оно было женского рода; но, в отличие от женского рода, всегда соглашается в разговорной речи. Другой выводит меня из задумчивости, чтобы узнать, «почему я такая глупая?» И теперь, когда тени самые прекрасные и луна начинает серебрить озеро, всеобщий голос — «причаливать». Пусть идут. Скатертью дорога! Двое из нас остаются с лодочником. Теперь вспыхните, Северные огни! Теперь появляется вечерняя звезда, венчающая вон тот холм и мерцающая вызывающе прямо в лицо новой луне. Смелая звезда! Вот так! взять своим девизом девиз Америки — Место и свобода для всех.

«Что мы будем делать, когда вернемся в Нью-Йорк?» — скорбно спросила меня на днях маленькая Яркие Глазки, когда она вошла с полным фартуком мхов и цветов. Вот именно. Это то, что я хочу знать. Никакое прохладное озеро не ждет меня там вечером, на чьих широких просторах можно уплыть в безмятежность. Но вместо этого — освещенные газом, непроветриваемые общественные собрания, где обсуждаются наболевшие вопросы: и вместо птичьего пения — неблаговонные улицы, полные детей, чье «детство» — миф. А вместо прекрасного свежего утра с его ароматами — крики молочников, грохот уличных вагонов и старый водоворот бизнеса, глупости и греха. Моя душа болит при мысли об этом. Я не буду думать об этом. Я прилягу и буду мечтать.

Каждые летние каникулы я спрашиваю себя, почему люди, у которых нет вкуса к деревенской жизни, обрекают себя на то, чтобы зевать в течение шести или восьми недель в ней? Люди, которые никогда не встают с определенного стула на веранде, кроме как для того, чтобы мигрировать в свои постели или к обеденному столу; у которых нет глаз, чтобы видеть славу земли, ни сердца, чтобы быть благодарными за нее, ни ушей, открытых для ее бесчисленных музыкальных голосов — живые диссонансы среди всей ее гармонии. Если это инвалиды, я могу понять и пожалеть об их несчастье; но ваши толстые, обеспеченные, дородные мужчины и женщины, у которых нет никаких земных препятствий для передвижения, и все же которые живут неделями вблизи великих природных объектов и так же мертвы для них, как вол на лугу — почему они преодолевают тысячи пыльных миль, чтобы добраться до них? Люди, которые смотрят на вас с жалостью, когда вы возвращаетесь воодушевленными со своих восхитительных прогулок, как бы говоря: «Бедные сумасшедшие!» Один поворачивается от них к детям, для которых каждая маргаритка и травинка — яркое небо, и грустно пересчитывает их потерянные годы. Также я хотела бы спросить, есть ли что-то в климате Вермонта, что производит такие огромные деревья, горы и людей, что затмевает почти всех его женщин? Опять же: имеют ли варенья и пилюли, оладьи и ипекакуана, сливовый пирог и касторовое масло, желе и ялапа естественное сродство, что они так часто встречаются в компании друг друга? Другими словами: почему деревенские женщины Новой Англии тратят свое время на приготовление несварения желудка, без которого всем было бы лучше, и которое делает эти лекарства необходимыми? Половина времени, потраченного таким образом, если бы она была посвящена производству этого редкого товара — сладкого, полезного хлеба — или лучшему способу приготовления мяса, чтобы сохранить его соки, закрыла бы аптеки, продлила бы их собственные жизни и хороший внешний вид и сделала бы их честью для славной страны, в которой они родились. Дайте нам хороший хлеб, мои дорогие соотечественницы. Что бы вы ни упустили, не пренебрегайте хлебом. Это вопиющий грех страны, что если есть торты и пироги в изобилии, хлеб может быть кислым, или наполненным содой, или таким черствым, что собака не проглотила бы его, или таким «недопеченным», что можно было бы так же хорошо есть тесто. Теперь пищеварение страуса не справилось бы с такой пищей, как эта. Здоровый желудок восстает против этого и отказывается довольствоваться сладостями и вареньями. Это преступление — ставить такой хлеб перед маленькими детьми, даже если бы взрослое пищеварение было равно этому, что не так. Здесь необходима великая реформа, и если я могу помочь в этом, мне все равно, кто даст мне по ушам за эту попытку. Видеть человеческих существ, делающих и проглатывающих такие месива, а затем посылающих лекарство вслед за этим, как детектива, чтобы очистить его из системы, — это процедура, которая должна дать им всем бесплатный пропуск в сумасшедший дом. Вот — теперь я чувствую себя лучше! Пока я провожу опрос, как вы думаете, был ли когда-нибудь инвалид, который не хватал бы каждого за пуговицу, чтобы перечислить свои симптомы, показать свои языки и обсудить патентованные лекарства? Через некоторое время это становится монотонным, особенно когда вы знаете, что они обязаны лично экспериментировать с каждой пилюлей, порошком и пластырем, который может изобрести любой бессердечный шарлатан, чтобы заработать на жизнь. Если бы половина из них перестала принимать лекарства совсем, жила на полезной пище, получала много свежего воздуха и сна, они никогда не узнали бы боли или ломоты. Разве врачи не знают этого и не смеются в кулак над этим? И дает ли врач когда-нибудь лекарства своей собственной семье? Я думаю, что задала достаточно вопросов на данный момент, поэтому мы будем считать собрание закрытым.

ВЕСНА В ГОРОДЕ.

Есть те, кто любит начинать день шумно; с демонстративным шагом и голосом; со спешкой и суетой. Признаюсь в любви к безмятежному, мягкому способу, которым Природа возвещает день. Мягкие небеса, более мягкая музыка; постепенное сворачивание ночного покрова и мягкое тепло, которое незаметно крадется вокруг нас. О, это сладкое, тихое, молитвенное наступление новорожденного дня! Как я тоскую по нему, когда травинки начинают зеленеть между камнями мостовой безумного города! Как я устаю от его шуток, выходок и цирковых клоунских кувырканий. Как черствеют его шутки! Как я жажду свободы за его искусственными, нагретыми стенами! Как отвратительна дорога, которую женщина должна пройти, чтобы обеспечить все это счастье! Шерстяные вещи и меха должны быть надежно убраны от моли. Уборка дома и выбивание ковров должны быть сделаны. Платья должны быть куплены, и ужас! хуже всего, должны быть подогнаны. Чемоданы должны быть упакованы — писанина должна быть сделана за недели вперед. Мой мозг кружится при мысли о том, через какое чистилище нужно пройти, чтобы достичь того безмятежного рая, птичьего утреннего часа деревни; когда никто не приходит ко мне с ужасными вопросами о мясе и масле. Когда, как только мои туфли и чулки надеты, и прежде чем роса сошла или прекрасная дымка перестала ползти с гор, прохладная рука Природы кладется на мои виски, и я отдаю ей лучшее, что во мне есть. С головой на ее груди я забываю все, что не так в жизни, и отдыхаю там, довольная настоящим; как младенец, который не мечтает, что его мать вскоре выпустит его руку из своей шеи и исчезнет, пока транс продолжается.

Если я сентиментальна, простите меня; но иногда я вздыхаю, думая о том, сколько жизни уходит на размышления о еде и одежде. Теперь, пока я жила в палатке на реке Джеймс во время войны, я имела обыкновение лежать на своей койке и размышлять об этих вещах среди прочих. Там были только койка, грубый сосновый стол и мой сундук для мебели. Мне оставалось только умыть лицо и руки в жестяном тазу с водой, который Самбо подсовывал под палатку каждое утро, и все эти надоедливые, мелкие соображения были улажены на день.

Там не было ковра, который нужно было подметать — не было картин или фарфора, за которыми нужно было следить. Самбо застилал мою постель, пока я шла в другую палатку завтракать; и снаружи шла борьба, которая должна была оставить на усмотрение Самбо подачу жестяных тазов с водой белым людям. Все это устраивало меня. Жизнь в этих обстоятельствах, казалось, имела что-то в себе. Я чувствовала себя достойной быть живой и благодарила за это отца и мать.

Мы закончили войну с тех пор. Я не жалею об этом, но жизнь в той палатке испортила меня для гостиных безделушек. Вот в чем худшее. Я все время спрашиваю всех, не думают ли они, что мы были бы гораздо счастливее без всех этих искусственных потребностей, которые так изматывают наши духи и души. Благослови вас, они все говорят, да; но они продолжают идти все так же, и я полагаю, я буду.

Женское предложение. — Я встаю, чтобы сделать предложение. Оно таково: название и деноминация, а также имя пастора наших соответствующих церквей должны быть аккуратно размещены рядом с главным входным дверным проемом, чтобы незнакомцы могли найти те церкви, которые они желают. Почему нет? так же, как имя церковного сторожа и его место жительства, которое мы находим почти на всех наших церквях. Я не возьму ничего за подсказку, при условии, что она будет выполнена. Мысль пришла ко мне, когда меня коснулся за руку незнакомец в прошлое воскресенье, в притворе нью-йоркской церкви, и спросил: «К какой деноминации относится пастор здесь?» Мне пришлось потереть голову, чтобы вспомнить, ибо вероучения и деноминации находят мало пристанища там. При условии, что я нахожу христианство, этого достаточно для меня, и, по моему мнению, ни одна церковь не имеет монополии на это.

БЕСПРИЗОРНИКИ.

Вы когда-нибудь пытались избавиться от вещи, которая вам не нужна? Старая перчатка или выцветший узел ленты, или кусочек кружева? После того как Беттина подобрала его и с честным восторгом вернула как пропавшую ценность, и каждый взрослый и несовершеннолетний в доме по очереди внес свой вклад, аккуратно положив его на ваш стол, вы когда-нибудь доходили до «полного» безумия от того, что мусорщик звонил в дверной звонок с этим предметом, думая, заблуждающийся филантроп, что он совершил добродетельный поступок? Куда бы вы ни пошли, можете ли вы избавиться от него? Не появляется ли он между обложками книг, и не смотрит ли на вас из ящиков комода, и не появляется ли одновременно с вашим носовым платком по какому-нибудь торжественному случаю из кармана вашего платья? Потушит ли его вода или сожжет ли огонь? Не вылетает ли он всегда в дымоход невредимым от искр и не высматривает ли возможность снова войти через дверной проем? Когда вы выходите, не скачет ли он вдоль желоба, подстраиваясь под ваши шаги, медленные или быстрые; или не кружится ли он вокруг вашей головы в порыве ветра и, наконец, не задувается ли обратно на ваш порог, где он упорно остается, несмотря на метлы и Бетти, пока вы не становитесь такими нервными из-за него, как если бы это был какой-то безжалостный враг, преследующий каждый ваш шаг? Возможно, все это время вы охотитесь за каждым уголком и закоулком тщетно, чтобы найти какой-то предмет, который вам действительно нужен и который упорно не попадается вам на глаза, или, по крайней мере, пока вы не отказались от него и не заменили его дубликатом, когда он пользуется этим случаем, чтобы внезапно появиться и невинно предстать перед вами из складки кресла, или дивана, или из угла ковра.

Когда я испытываю эти испытания, я больше не удивляюсь сжимающимся пальцам, просунутым через решетчатые окна сумасшедших домов, или неземным воплям ярости или взрывам дикого смеха, с которыми эти несчастные дают выход своим чувствам. Я больше не улыбаюсь раздраженному человеку, который, проснувшись в одно прекрасное весеннее утро и глядя на свежую траву, воскликнул: «Что! Снова зеленая! и — синяя — его мозги (?) вон».

Предвзятое суждение. — Как мало людей одарены способностью видеть за углом; другими словами, смотреть на обе стороны вопроса, прежде чем принять решение! Те, у кого нет этого дара, всегда грешат и всегда каются; всегда утверждают и всегда отрекаются. У них может быть много достойных качеств, и все же, поскольку их дом построен на таком песчаном фундаменте, человек колеблется, прежде чем войти в него; или, если он решает сделать это, то с твердым ожиданием, что он может быть похоронен под его руинами.

ТАКТ.

Я не особенно хороша в определениях, но я знаю, чем такт не является. Это не такт — сесть рядом с человеком, скорбящим об умершем, и рассказывать им, насколько комфортнее жизнь была бы для них сейчас, если бы они не любили так сильно; и насколько мудрее, если бы они могли быть более диффузными в своих привязанностях и меньше концентрироваться; так что, когда креп развевается на двери, можно было бы хладнокровно сказать: «Да, это правда — он или она умерли и ушли; и тут ничего не поделаешь; давайте перейдем к чему-нибудь другому и будем веселиться».

Это не такт — рассказывать матери, у которой есть идиот или ребенок-инвалид, насколько умны, милы и ярки ваши собственные; с каким задором они участвуют в шумных играх; как они склонны к учебе и насколько блестящим может быть их и ваше будущее.

Это не такт, если у вас есть знакомый, который только благодаря самой жесткой и кропотливой экономии может поддерживать презентабельный вид, наносить визит таким в сложном туалете, с соответствующими манерами.

Это не такт — смущать людей с ограниченным образованием и небольшим чтением, беседуя на темы, о которых они никак не могут ничего знать, кроме того, что у вас есть преимущество перед ними в этом отношении. Это не такт — в присутствии инвалида распространяться о вкусных блюдах и удовольствиях стола. Это не такт — беседовать с редактором о тихой, мирной жизни; или с вынужденной писательницей о безопасных и невторгаемых святынях домашнего очага для женщин.

Самый поразительный пример такта — это слушать, внутренне распятым, с довольным видом старую — старую шутку, и к тому же плохую: импровизировать смех в нужный момент и успешно сопротивляться злонамеренному инстинкту польстить рассказчику в конце, сказав: «Да, я уже слышала это раньше».

Отвечайте на вопросы ваших детей. — Образование ошибочно считается доступным только в школах. Самые невежественные дети часто были постоянными в посещении там, и были очень умные, которые никогда не видели внутренности школьной комнаты. Ребенок, который всегда просит объяснения терминов или фраз, которые он не может понять, который никогда не желает повторять, как попугай, то, что непостижимо, далеко опередит в «образовании» обычного рутинного школьника. «Образование» продолжается с детьми у очага — на улице — в церкви — в игре — везде. Не отказывайтесь отвечать на их правильные вопросы тогда. Не сдерживайте этот естественный интеллект, который книги никогда не могут компенсировать, даже если бы вы даровали целые библиотеки.

НЕДУГИ ГЕНИЯ.

«Бедный Бернс!» — восклицают все после прочтения его жизни и его стихов. Бедный Бернс! Я тоже говорю; и в следующую минуту я спрашиваю с нетерпением, почему он, так осознающий свои данные Богом силы, должен был жалко сократить свою жизнь наполовину из-за плохо управляемых аппетитов и излишеств. Почему, если превращение его мозга в доллары для вдовы и сирот оказалось невозможным, он должен был стать настолько отвращенным к ручному труду, что даже его сыновняя, братская и супружеская любовь не могла облагородить его отталкивающие черты, поскольку это должно было быть. Почему, имея любящую, благоразумную, трудолюбивую, верную жену, чтобы помочь ему, он не мог подражать ее повседневному, но возвышенному героизму, не пароксизмами усилий, только чтобы показать нам, как хорошо он мог бы сделать, но той устойчивой, решительной настойчивостью, которая редко не достигает успеха. Почему он, одновременно такой великий и такой маленький, находил удовольствие и гордость в валянии в грязи, просто потому что чопорное лицемерие ступало изящно по ней ногами в белых сандалиях. В этом не было величия. Это был лишь сердитый пинок нетерпеливого мальчишки по стулу, через который он споткнулся. Уменьшило ли его стремление быть записанным в мытари и грешники ряды фарисеев? Мог ли он смотреть в доверчивые лица своих невинных детей и не чувствовать тайного укола, что из-за столь мелкого и недостойного мотива он был готов рискнуть или отказаться от их будущего уважения? Было ли у него кого-то, кроме себя, с кем советоваться в таком недостойном распоряжении своим временем и талантами? Было ли по-мужски посреди этой любящей группы хладнокровно смотреть вперед на возможность старости в нищете и терпимости у случайных очагов в недостойном характере шута или клоуна? Потому что человек — «гений», должен ли кто-то одобрять эти вещи и записывать их как «эксцентричности», неотделимые от него и легко пропускаемые? Должен ли интеллект обязательно быть в противоречии с принципом?

И все же — и все же — потому что я могу сказать это, я ни на йоту не отстаю от самого ярого поклонника его гения. Но я действительно считаю, что он должен нести ответственность за свои ошибки, как самый обычный фермерский мальчик, который не способен написать название плуга, которым он управляет. И это не мешает той болезненной жалости, с которой я смотрю на испачканные крылья, такие способные парить в чистой атмосфере, но волочащие свою красоту в пыли. И это не мешает моим глазам переполняться, когда какое-то возвышенное или прекрасное его чувство сияет, как алмаз, из мусора.

Как он мог? Почему он?

Тихо — благоговейно давайте ответим. Мы, такие полные недостатков — всегда грешащие — иногда кающиеся. Тихо давайте ответим. Мы, которые не согрешили только потому, что не были искушены. Тихо — мы, которых спасла гордость, а не принцип. Тихо — мы, чьи жизни мир пишет светлыми, а, возможно, Божий глаз — прокаженно грязными.

Деревенская утреня. — Тот, кто спит на ранней заре в деревне, закрывает свои уши на молитвы Природы. Это раннее мелодичное пробуждение! Что может сравниться с ним? Вечер успокаивающий и сладкий, с его звездами и его спокойствием; но постепенная яркость нового дня, мягко крадущаяся на нас, по мере того как оттенки углубляются и песни усиливаются, пока полный оркестр не завершен, о! это укрепляет душу и возвышенно! Мы были слабы в цели, мы были обескуражены накануне вечером. Вчера перекрыло свои заботы, и наши усталые плечи съежились от грядущего бремени. Но это яркое воскресение, возвещенное так волнующе бездушными существами! Должны ли мы, бессмертные, быть только неблагодарными и немыми? Мы присоединяемся к хору! Забота сидит легко в этот благословенный час. Все вещи на этот день возможны для нас — тяжелый долг сладок. Благословен будь Бог, тогда, за сладкий рассвет каждого нового дня!

ПОЕЗДКА В КАТСКИЛЬСКИЕ ГОРЫ.

Ну — я «покончила» с Катскильскими горами! Я тащилась вверх по той крутой горе, в один из самых жарких дней, в который четвероногое или двуногое когда-либо потело, упакованная до удушья, с другими задыхающимися страдальцами, в том распинающем учреждении, называемом дилижансом, пока я не стала покорно безразличной, достигнет ли он своего назначения или покатится кубарем — или, скорее, головой через колеса — через обрыв. Приземлившись, наконец, в отеле, я осознавала только одну потребность — спальню; которую, когда получила, была достаточно тесной, и которую я делила с тремя другими изнуренными смертными. На следующее утро, благодаря доброму Провидению и домовладельцу, я эмигрировала в безупречные помещения.

Ах — теперь я дышу! теперь я больше не помню тот чистилищный качающийся дилижанс и его затянутые подергивания — извивания — толчки и удары. Теперь я вознаграждена — теперь я созерцаю — о, как я могу созерцать только одной парой глаз, на всю эту красоту и великолепие? Эта обширная равнина, раскинувшаяся так далеко под нашими ногами, как огромный сад, с его роскошной листвой — его маленькими коттеджами, меньшими, чем детская игрушка: его благородная река, испещренная белыми парусами, уменьшенными расстоянием до серебряной нити, извивающейся через луга; и за — все еще другие равнины, другие потоки, другие горы — дальше — дальше — простирающиеся далеко за головокружительный взор, пока глаз не наполняется, и сердце не раздувается, и, опираясь в экстазе счастья на грудь «Нашего Отца», мы кричим: «О! что есть человек, что Ты помнишь о нем?»

Теперь — как будто сцена слишком великолепна для смертного взора, природа нежно, сострадательно опускает серебристую вуаль тумана перед ней, скрывая, но не пряча — отступая, но не удаляя — давая нам теперь солнечный свет, теперь тень; выявляя теперь яркую зелень луга, теперь серебряный блеск реки; теперь смелый контур окаймленной соснами горы. И теперь — сцена меняется, и флотилии облаков плывут медленно — скользят призрачно, вокруг основания горы; саваны, обернутые вокруг стройных деревьев, из которых они вырываются с великолепным воскресением; в то время как над и выше всего выгибаются синие небеса, улыбающиеся, что они покрывают сцену столь прекрасную. Смотри — деревня за деревней, как пятнышки вдали — где человеческие сердца бьются в такт человеческим радостям и печалям; где беспокойная амбиция трепещет против запертой клетки необходимости, тоскуя по горной вершине свободы; когда, достигнутая, о, усталый путник, чтобы потерять ее далекий золотой блеск и окутать тебя в холодные пары недовольства. Что за дело — если ты только примешь это доказательство своего бессмертия? Да — деревня за деревней; фермеры, бредущие дальше, как фермеры слишком часто будут, переворачивая почву ради долларов и центов, видя только в облаках фильтр для своих урожаев; в озерах холодильник для своей рыбы; в славных деревьях свое топливо; в колышущейся траве и наклонных лугах, корм для своего скота; в сладком восходе солнца сигнал тревоги к труду, в вечерней молитве маленькой птички лишь призыв к еде и сну.

Теперь — сумерки крадутся на горы, спокойные, как небеса. Яркие долины спят в своих углубляющихся тенях, в то время как на вершинах гор задерживается слава, как будто не желая исчезнуть в ароматную ночь. С изящным взмахом маленькая птичка поднимается к облакам, совершает свой последний кружащий полет и поет свой вечерний гимн, сладкий и мягкий, как прошептанное восторженной душой прощание с землей. И все же — О Боже! — это лишь притвор к храму, перед чьими ослепительными великолепиями даже Твои серафимы закрывают свои безгрешные глаза.

В статье в недавнем еженедельнике я была шокирована легкомысленным и бесчувственным намеком на «желтых инвалидов, которых встречаешь на курортах». Конечно, вид таких, бродящих с неверным шагом и потускневшими глазами, бросающих свой последний взгляд на эту прекрасную землю, бок о бок с розовой щекой и прыгающим пульсом здоровья, должен вызывать у нас только чувства нежнейшей любви и сострадания. Некоторых таких я встречала; но я бы не хотела, если бы могла, чтобы их бледные лица были изгнаны из нашего веселого круга. Это не было помехой для моего наслаждения — смотреть на их опущенные веки и безразлично скрещенные руки. Я бы только уступила им самый уютный уголок на диване, или самое удобное кресло, или самый солнечный уголок на веранде, или искусила бы их угасающий аппетит самым изысканным кусочком за столом. Я хотела бы взять их прозрачные руки в свою здоровую ладонь и дать им доброе рукопожатие, по которому они узнали бы меня в той лучшей стране, которая с каждым днем рассветает яснее на моем взоре. Хорошо, что у нас есть такие среди нас; и, конечно, никто, чьи сердца влекутся тоскующими, но невидимыми нитями к дорогим, которые когда-то создавали солнечный свет в наших домах, не может не признать и не ответить на молчаливые требования незнакомца-инвалида на наши нежнейшие симпатии.

Раз уж мы заговорили на эту тему, я хотела бы сказать несколько слов — мне кажется, это необходимо, — о вежливом внимании к одинокому, скромному путешественнику, который на какое-то время становится членом одной большой семьи под крышей отеля. Всем легко оказывать знаки внимания людям выдающимся, красивым или приятным; легко искать знакомства с такими людьми или выдумывать предлог, чтобы заговорить. Я же хочу заступиться за неприметных и пожилых — за тех, у кого нет ничего, что могло бы привлечь к ним внимание, кроме самого факта их незаметности. Мне кажется, не нужно изучать книги по этикету, чтобы понять: мимолетное приветствие, добрый вопрос о здоровье, предложение цветка — если вы гуляли там, куда их усталые ноги не могут дойти, — это и есть истинная вежливость. Хочется отвернуться от любезностей тех, кто не видит в этих отверженных черт того же Отца. Мне приятно сказать, что я была свидетельницей нескольких благородных примеров такой учтивости, проявленной с изящной легкостью, которая, казалось, не столько оказывает услугу, сколько принимает ее, когда ее принимают.

Было очень приятно видеть маленьких детей в Катскильских горах, но их было слишком мало. Обычно принято считать, что дети — плохие путешественники, но это заблуждение. У них часто больше самообладания, стойкости и выносливости, чем у половины взрослых. Я могу поручиться по крайней мере за одну маленькую девочку, находившуюся под моим присмотром: ни палящее солнце, ни голод, ни усталость не вырвали у нее ни единой жалобы. Более того, однажды я видела, как она перенесла столкновение поездов с той же похвальной философией, в то время как мужчины, годящиеся ей в отцы, были в панике от ужаса. «Воздайте детям должное» — написано на форзаце моей Библии.

Да, детям полезно выбираться из городов. Городской ребенок — это жестокий, порочный, бесформенный, однобокий выкидыш. Это бледный росток растения, отчаянно борющийся за свой короткий день жизни в каком-нибудь темном углу, лишенный теплого солнечного света, который, по замыслу Божьему, должен был дать ему цвет, силу и аромат. Стоит ли удивляться, что его поражает гниль? Вы говорите: «Ерунда»? Вы полагаете, что ребенок, например, не смог бы оценить пейзажи Катскильских гор? Спрошу вас: а все ли взрослые, которые стекаются туда поглазеть, ценят их? Разве вы не слышите слова «божественно», «очаровательно», «прекрасно», «великолепно», которые они применяют к костюмам так же часто, как и к облакам? Дайте мне детское восприятие такой сцены, а не восприятие двух третей взрослых зевак. Его мысль может быть еще незрелой и высказанной лепечущим языком, но это мысль. Глаза, пока он говорит, могут внезапно сменить выражение удивленного благоговения на выражение озорного веселья; ну и что! Чувство было искренним, пусть и мимолетным — подлинным, пусть и отрывочным. Постепенно этот ребенок, оставив свои игры, снова вернется ко мне, пока я сижу на скалах; и пусть любой седовласый философ попробует ответить на вопрос, которым она заставляет меня замолчать; пусть любой поэт попробует подобрать фразу, которая точнее ее слов символизировала бы красоту природы. Сейчас она снова убежала играть, оставив глубокий вопрос без ответа, но не для того, чтобы он был забыт — не больше, чем скала, гора или река, которые его вызвали и которые висят, как кабинетная картина, в этой детской памяти, чтобы, возможно, быть затуманенными пылью и обесцвечиванием будущих лет, но никогда не быть уничтоженными — ожидая того мастерского прикосновения, которое, стирая все остальное как тривиальное или недостойное, возвращает лишь угасающему взору старости, в обновленной красоте, сияющие картины детства.

Главная прелесть Катскильских гор — в их постоянном разнообразии; куда бы вы ни посмотрели, вы никогда не увидите дважды один и тот же эффект света и тени. Снова и снова я говорила себе: как среди такой расточительной, изменчивой красоты художнику сделать выбор? Жизни не хватит для такого решения. Вечно занятой перст Всемогущего безмолвно показывает нам чудо за чудом. «Безмолвно», сказала я? О нет; вечно записывая на облаках и в долинах, на скалах, горах и реках: «Все они, как свиток, свернутся, но Слово Мое не прейдет».

Я еще не говорила о чудесных прогулках в окрестностях Катскильских гор, которыми мы не преминули воспользоваться. Куда бы мы ни повернули, везде была красота. И все же не везде — я не должна забывать среди этих великолепных гор ненавистную, голую, пустынную, бездеревную, безвиноградную, старомодную школу, напоминающую крытый загон для заблудившихся телят. Какое это было зрелище, право слово, видеть, как усталые дети высыпают на теплое солнце, крича от радости просто потому, что им позволили кричать, и разминая свои бедные затекшие конечности, чтобы проверить, не разучились ли они ими пользоваться на этих инквизиторских скамьях. Увы! Какую азбуку мог бы расшифровать учитель, любящий детей, за пределами этих чистилищных стен — на деревьях, цветах и горах; обучение которым не потребовало бы подгоняющей розги, не сковало бы беспокойные конечности, не переутомило бы и не повредило бы формирующийся мозг! Какие потоки знаний, ожидающие лишь волшебной палочки того, кто любит Бога и Его представителей — маленьких детей, — чтобы освежить и украсить все, куда бы они ни направились!

Да, было приятно видеть, как эти дети дрыгают своими освобожденными пятками в воздухе — жаль только, что они не могли перепрыгнуть через эту унылую старую школу. Они не знали, почему я так весело кивнула им, желая доброго дня; они никогда не узнают, бедные жертвы, как по-королевски я сочувствовала их кувыркам на траве — они, возможно, думали, что я знаю «учительницу»; упаси Боже — я бы предпочла знать того поджигателя, который спалил бы ее школу!

В одном районе — настолько маленьком, что гробовщик должен быть в полном недоумении, где найти клиентов, — я заметила отвратительную картинку с изображением гроба, приклеенную на фасаде небольшого жилого дома с таким отталкивающим хвастовством, что это превзошло даже Нью-Йорк. Для больного, приехавшего в Катскильские горы за здоровьем (а таких немало), это, должно быть, вдохновляющее зрелище!

Это летнее путешествие, в конце концов, — превосходная вещь. Хорошо, когда люди из разных частей страны стирают свои местные углы при столкновении. Хорошо, когда люди с противоположными темпераментами и привычками мышления смотрят друг другу в лицо ментально. Хорошо, когда неутомимая мать и хозяйка дома остается в неведении в течение одного благословенного месяца о неизбежном: «Что у нас будет на обед?» Хорошо для делового человека, чьи мысли сужены до акций и магазинов, посмотреть на широкие холмы и позволить пению маленькой птички пробудить воспоминания о днях, когда небо было ближе к нему, чем когда-либо с тех пор. Хорошо для закостенелого старого холостяка проветрить свой эгоизм в благодатной атмосфере женской улыбки. Хорошо для перегруженного работой священника и его не менее перегруженной (хотя и не получающей равного жалования) жены получить короткую передышку от церковных советов и желчи. Хорошо для их дочери, которую привязали к приходскому позорному столбу — «ты не должна делать это», «ты не должна делать то», «ты не должна делать другое», — пока она не начала думать, что Бог не знал, что делал, когда создал ее, наделив столькими силами, вкусами и способностями, которые должны быть вечно завернуты в салфетку из страха оскорбить «миссис Гранди». Хорошо для редактора, чтобы он мог посмотреть в лица женщин, чьи книги он рецензировал и осуждал, даже не прочитав ни единого слова. Хорошо для всех — даже для исключительных личностей, которые колеблются, боясь плебейского заражения, садиться в общей гостиной; потому что, если бы весь мир был мудр — чего Боже упаси, — не над чем было бы смеяться!

Говорят, что отсутствие конкуренции влияет на прогресс. То, что у путешественника в Катскильские горы нет выбора, кроме «Горного дома», не должно, как мне кажется, служить огнетушителем для предприимчивости его хорошо обеспеченного владельца. Я могла бы внести много предложений по улучшению, от которых, я уверена, он в конечном итоге не проиграл бы. Не нужно большого воображения, чтобы представить экипаж, который доставляет жертв к «Водопадам», как реликвию Инквизиции. Я не знала, пока не попробовала, сколько эволюций может совершить женщина с комфортными формами за минуту между крышей и полом такого экипажа! (Результат — ужасная головная боль и синяки). Я заметила небольшую книжную полку в очень приятной дамской гостиной. «Хвали Бога, Аминь» — думаю, это он составлял подборку томов. Но приятнее хвалить, чем искать недостатки. Я могла бы простить многие недостатки ради привилегии полакомиться полезным легким хлебом, который для ньюйоркца, потребляющего соду — и потребляемого содой, — был достаточной славой, чтобы просто погрызть. Благословение также искусным пальцам, которые взбивали те аппетитные омлеты и восхитительные апельсиновые пудинги. Какое это развлечение, право слово, наблюдать за мужчиной, когда он добирается до блюда, которое ему нравится! Какое веселье — докучать ему бесчисленными вопросами, пока он пытается съесть его в невозмутимом восторге, в то же время желая вам оказаться на Северном полюсе! Как циничны эти существа в последний бесконечный получас перед едой и как сладко любезны и ленивы после! Вот ваше время испытать мужские подошвы; настаивать на том, чтобы они пошли с вами на прогулку, когда они едва могут ковылять; когда видения вьющегося гаванского дыма приглашают их в двухногие кресла на веранде, к пищеварению и медитации. Вот ваше время внезапно охватить непреодолимым желанием сыграть в кегли, чтобы проверить искренность всех их бескорыстных речей. Дорогие мои, мужчине, который остается любезным, пока вы так гладите его наклонности против шерсти, можно смело доверять в любом супружеском кризисе. Я ручаюсь за него.

Что касается водопадов, может, это и заблуждение, но я думаю, что это скорее охлаждает чувства — платить человеку за то, чтобы он включил для них воду! И я знаю, что это охлаждает тапочки — спускаться в ущелье внизу, которое, шутки в сторону, очень красиво и является отличным местом для медведя, чтобы вас обнять. Вместо этого я встретила молодого священника, которого узнала по его очень черному сюртуку и очень белому галстуку; и который на самом деле вытащил из своего священнического кармана вульгарный носовой платок, который я неосторожно уронила, подавая его с такой серьезностью, как будто он давал мне «правую руку общения». Боже, помоги ему — такой молодой, такой статный — и такой торжественный! Мне ужасно хотелось пошалить. И говоря о шалостях — о, горы, которые я должна была оставить непокоренными, «ночевки в палатках», от которых пришлось отказаться — и все потому, что я была предопределена к юбкам — мешающим, цепляющимся за кусты юбкам! — все потому, что у меня не хватило смелости надеть брюки (в которых, кстати, я сделала несколько неудовлетворительных частных репетиционных попыток лишить себя женственности, но природа оказалась сильнее меня) и бродить по колено в мху, чтобы увидеть то, на что мужчина один, по привилегии своей свободной одежды, может пировать глазами. Это вопиющий позор. Кегли тоже; кто может сделать «страйк» в юбках? Посмотрите, что бы я сделала в куртке и невыразимых, хотя я действительно думаю, что у природы не было глаз на эту игру, когда она моделировала женскую руку и запястье. Теперь я смею сказать, что есть чопорные люди, которые будут шокированы идеей женщины, играющей в кегли. Ну, пусть будут шокированы. Я голосую за это по двум причинам; во-первых, ради упражнения, когда мокрая трава и низкое небо отказывают нам в нем в другом месте; во-вторых, потому что это всегда приятное зрелище — видеть мужей, разделяющих это или любое другое невинное развлечение со своими женами и дочерьми, вместо того чтобы эгоистично сбиваться в мужские стаи. Мне нравится эта черта семейственности в поисках удовольствий у наших друзей, немцев. Мне нравятся немцы. Их радость заразительна. Горсть таких душ сделала бы многое для того, чтобы вдохнуть немного жизни в торжественный деловой путь, которым американцы слишком часто преследуют, но редко догоняют удовольствие. Да, это прекрасное зрелище — видеть их с семьями! И о, насколько это более почетно и справедливо по отношению к старательной, экономной жене и матери, чем дорогой обед, разделенный в ресторане с каким-нибудь мужским компаньоном, в то время как она сидит в одиночестве, для которой предложение даже простой прогулки было бы счастьем, как доказательство той бдительной заботы, которая так дорога сердцу жены.

Не последним среди наших удовольствий были наши вечера в Катскильских горах. Когда было достаточно тепло, мы гуляли по просторной веранде с приятными друзьями; когда температура на улице не позволяла этого, мы сидели в гостиных, слушая веселые голоса, глядя на молодые и счастливые лица или, что не менее прекрасно, на тех, кто, достигнув вершины жизни, не отказывался по-старчески бросать назад одобряющие, сочувствующие взгляды на молодых бездельников, которые все еще радостно собирали цветы по пути.

Затем у нас была музыка, сердечная музыка, от нашего немецкого друга; чьи артистические пальцы часто также давали гармоничное выражение на фортепиано нашим мыслям на рассвете, прежде чем мы покидали свои комнаты. Счастливы те, чьи полные души могут облегчить свои тайные бремена низким музыкальным плачем, понятным только тем, кто сами любили и страдали! Чьим красноречивым голосом была музыка для стольких измученных и ноющих сердец? Взъерошенный лоб становится гладким под ее влиянием; гневное чувство — спокойным, как своенравный ребенок от любящего поцелуя матери. Радость, как ангел в белых одеждах, мягко скользит внутрь, и на волны земной скорби она кладет свой нежный палец, шепча: «Тише, будь спокойна!»

Разоблачение обмана. — Много говорят о молодых людях, «которые не могут жениться из-за расточительности женщин», когда эти самые молодые люди часто тратят на свои собственные излишества, если не на пороки, столько, сколько прокормило бы разумную жену. Но смех здесь в том, что таким молодым людям на самом деле не нужна разумная жена! Они проходят мимо трудолюбивой, самоотверженной девушки, которая решительно решает не позволять уже перегруженному работой отцу или брату содержать ее, и ухаживают за какой-нибудь розово-белой куклой в оборках и драгоценностях, а потом ноют, что они «не могут жениться на ней, потому что она такая расточительная». Это вся правда об этом; и когда молодые люди посмотрят в лицо этому и признают это по-мужски, тогда будет самое время слушать их по вопросу «брака».

ПОЕЗДКА В БРОМПТОН.

«Какой великолепный день, чтобы поехать в Бромптон!» — воскликнул мистер Смит, выглядывая из открытого окна и вдыхая свежий воздух, как это может делать только человек, который был заперт в конторе, пока его голова не почувствовала, будто внутри крутится полноразмерная ветряная мельница. «Давай, жена, собирай свои вещи, и поехали; поезд отправляется через час, а в девять вечера есть обратный поезд; как раз время вернуться». Миссис Смит с любовью посмотрела на своего ребенка, ибо, какой бы усталой она ни была, было испытанием оставить его. Кто знал, какая вероломная булавка может его уколоть или как сильно он может чихнуть, даже без сочувствующего «агу», чтобы успокоить его испуганную робость. Кто знал, не подавится ли он молоком или не останется ли открытым окно, которое должно быть закрыто; или закрытым то, которое должно быть открыто. Кто знал, не напугает ли его до колик какой-нибудь проезжающий продавец рыбы или разносчик шэда своим неземным и затяжным воплем. Кто знал, не натянет ли он простыню на лицо во сне и не задохнется ли, или не будет ли положен слишком близко к краю кровати и не упадет ли. Короче говоря, подумав об этом, миссис Смит почувствовала, что ей лучше остаться и позаботиться об этих мелочах. Но исполнительная рука нахлобучила ей шляпку на голову, и с зонтиком в руке она обнаружила, что направляется к депо.

Было приятно, когда наконец выбрались из этого душного депо. Запах свежей земли и свежепробивающейся травы, пение птиц и яркая зелень деревьев — все это было восхитительно. Миссис Смит чувствовала, что месяцами существовала лишь наполовину, примерно как зарытая жаба, которая пролежала всю зиму под большим холодным камнем и выползла в прекрасное утро, чтобы испытать свои прыгающие способности в июньском солнечном свете. Она не обращала внимания ни на апельсины «пять за шиллинг», которые совали ей в лицо, ни на самую унылую из всех вещей — «комическую газету»; ни на пакеты «изысканных конфет», или «инжирной пасты», или «индейских мокасин», или любые современные изобретения, нарушающие безмятежность спокойных, задумчивых путешественников. Она пристально смотрела в окно на проблески леса, воды и голубого неба, которые можно было увидеть оттуда; не замечала флирта на боковом сиденье между юной школьницей и ее юным поклонником; ни изящной шляпки, в которой дама впереди считала хорошим вкусом путешествовать. Все это было для нее едино, пока этот сладкий, мягкий ветер успокаивал ее разгоряченные виски, и ее везли без всяких усилий с ее стороны так восхитительно. Но все удовольствия должны иметь конец, тем более жаль; так было и с этим. «Станция Бромптон», — проревел кондуктор, нарушая чары; и с супружеским напоминающим толчком локтя мистера Смита миссис Смит нашла свои ноги и вышла. «Всего одна миля», — так сказал начальник депо, до дома, где они искали «летнее жилье». «Всего одна миля — пойдем пешком», — сказала миссис Смит; «какая хорошая дорога, и какие большие деревья; и какой сладкий воздух». Но увы! Миссис Смит была смертна, и она перед отъездом пренебрегла обедом. Ее восклицания восторга начали слабеть по мере того, как они продвигались, и через полчаса сиденье на вершине каменной стены было свершением, которого следовало желать. Взгромоздившись там, с болтающимися ботинками на гетрах, миссис Смит слабо спросила ковбоя: «далеко ли до Бромптона?» «Миля, мэм». «Но нам сказали это на станции, и мы уже прошли милю», — задохнулась она. «Еще приличный кусок», — ответил он, почесав голову. «Как вы думаете, тот человек вон там подвезет меня в своей телеге?» — прошептала миссис Смит конфиденциально своему мужу. «Возможно», — ответил он; «но там нет сиденья, и вас будет ужасно трясти». «Так и будет — боже мой — в следующий раз я буду знать, что такое «миля», — ответила миссис Смит, когда она скатилась, как мешок шерсти, с забора на землю и, поправив шляпку, снова отправилась в путь. «Разве это не великолепный вид, Мэй?» — спросил мистер Смит. «Полагаю, что так», — ответила его жена. «О, Джон, я ужасно голодна; и я не могу идти дальше; и я не буду», — сказала она, садясь на большой плоский камень. Люди не всегда знают, что они будут делать; когда миссис Смит сказала это, она вскочила на ноги и помчалась по дороге со скоростью паровоза. Невинная корова, которая была бессознательной движущей причиной, выглядела такой же удивленной, как мистер Смит; но нет худа без добра, и фермерский дом, благодаря той корове, был наконец достигнут. Чашка чая и немного «домашнего хлеба» все исправили с миссис Смит. Что теперь была «миля»? Она лазила через заборы, как будто у нее не было ребенка дома; она рвала розы, сирень и травы, заглядывала в свинарники и выуживала маленьких котят из сарая, и, короче говоря, едва ли можно было узнать в ней ту несчастную даму в болтающихся ботинках на гетрах, взгромоздившуюся на придорожной стене. И так прошел день, и мысли о «ребенке» начали требовать своего. В этот момент появился мистер Смит с серьезным лицом. «Что случилось?» — спросила его жена с тем супружеским масонством, которое бьет «Ложи» по всем статьям. «Сегодня вечером нет поезда обратно. Мэй, я совершил ошибку и неправильно прочитал расписание; мне жаль; но это было девять утра, а не девять вечера; так что нам придется остаться до утра». «Джон», — торжественно сказала миссис Смит, — «есть ли товарный поезд, который идет в какое-нибудь время ночью?» «Я не знаю; я могу спросить», — сказал ее муж; «но вы не можете ехать на товарном поезде — он такой высокий, что вы не можете войти или выйти, даже если кондуктор возьмет вас; а потом там, возможно, будет скот, и вы будете заперты в тесном, маленьком загоне, полном табачного дыма; — только подумайте! табачный дым!» — сказал мистер Смит. «Вы знаете, что никогда не сможете вынести этого, Мэй». «Просто спроси, действительно ли идет этот скотский поезд и когда», — ответила его жена с далеким взглядом в глазах, как будто она могла видеть своего плачущего ребенка на расстоянии. «Ну, он может пойти в час ночи, а может в два; он останавливается, чтобы забрать молоко для города на разных станциях, и часто опаздывает на час».

Через час после этого разговора миссис Смит обнаружила, что лежит на диване в гостиной маленькой деревенской таверны напротив депо, которое было закрыто на ночь, ожидая прибытия «скотского поезда», в то время как мистер Смит утешал себя сигарой на веранде. Она была разбужена от легкого сна стуком в окно; супружеский нос был расплющен о оконное стекло, через которое ей было передано сообщение, что она заперта на ночь, а он заперт снаружи.

Миссис Смит расплющила свой нос о оконное стекло и спросила: «Что делать?» «Открой окно, конечно». «Я не могу — я не понимаю этого. Я не вижу, как оно открывается. Эта штука прибита гвоздями. Она не сдвинется ни на дюйм». «Ерунда! нажми пальцем на ту маленькую ручку, гусыня». И гусыня сделала это; и вскоре пара ботинок на гетрах была замечена проходящей через окно. Это было хорошо; но холодный речной туман вскоре начал проникать сквозь плащ и платье, и последовали легкие дрожи: и букет роз и сирени был выброшен с отвращением, ибо обе руки были нужны, чтобы плотнее завернуть ее одеяние. Печально звучащий «вип-пор-вилл» начал свою полуночную серенаду; и пухлые лягушки присоединились к хору, и сторожевые псы лаяли, и маленькие цыплята пищали, и петухи принимали лунный свет за ясный день и издавали пронзительные, преждевременные крики — а скотский поезд все не приходил; и миссис Смит сидела, съежившись на похожей на тачку штуке, используемой для перевозки сундуков в депо, думая о «ребенке». Уху — пух — пух — уху! «Вот он; не задавай вопросов, Мэй, но беги вперед и садись как-нибудь». Это было «как-нибудь». Мэй никогда не знала как — ибо Джон и кондуктор справились с этим между собой, к большому ущербу для юбок и оборок, и Мэй обнаружила себя в компании с керосиновой лампой и сальной подушкой; и через перегородку дружелюбные коровы приветствовали ее; и воздух был пропитан табачным дымом; и вагоны стучали, тряслись и грохотали, как будто они были заколдованы; и не за что было держаться или на что опереться; и иногда ее шляпка касалась стены, а иногда, неожиданно, у нее не было стула под ней; и так, в два часа ночи, эта ищущая удовольствий пара была высажена примерно в трех милях от их городского дома, и не в окрестностях конюшни, и по чистой удаче поймала редкий уличный трамвай; и, добравшись домой, пересчитала пальцы на ногах и руках ребенка и обнаружила, что они в порядке; и за своим утренним кофе посмеялась над «поездкой в Бромптон».

ОЗЕРО ДЖОРДЖ СНОВА.

Озеро Джордж преследовало меня с тех пор, как я его увидела. Я думала остаться в покое в своем легком кресле этим летом, но озеро Джордж не было видно из моих окон; и как я могла позволить летним дням сиять на его красоте, а мне не быть рядом, чтобы увидеть? А потом этот славный Гудзон! на вид которого я всегда тоскую. Ничего не поделаешь; я прошла через чистилище упаковки и отправилась в путь. Поручите меня пароходному путешествию превыше всех поездов, которые когда-либо визжали под и над землей; но, увы! у пароходов есть недостаток, которого нет у поездов. Вы получаете удобное место на палубе, на теневой стороне; в кресле со спинкой. Вы говорите, что это приятно, когда складываете руки — Ух! Так же делает мужчина или группа их рядом с вами, которые только что зажгли свои сигары или, что хуже, свои трубки. Пух — пух — пух; прямо вам в лицо; направо и налево; вперед и назад. Это тот «свежий воздух», ради которого вы путешествовали? Вы неохотно меняете свое место. Вы даже садитесь на солнце, чтобы избавиться от дыма. Пух — пух; другой курильщик садится или стоит рядом с вами; вы отворачиваетесь с отвращением, только чтобы встретить другую группу, которые, очевидно, рассматривают прекрасный Гудзон только в свете огромной плевательницы.

Теперь я протестую против этого отсутствия порядочности и рыцарства. Если ни одна другая женщина не осмелится бросить вызов этим джентльменам (?), я сделаю это, хотя хорошо знаю, какие анафемы я навлеку на себя. Я призываю, более того, всех порядочных капитанов пароходов предоставить логово для этих поглощающих табак, испускающих табак джентльменов в какой-то части лодки, где нет женщин. Если они должны курить, в чем я не отрицаю и не признаю, не позволяйте им изгонять дам, которым они так щедры на... изящные речи — в душный воздух дамской каюты, чтобы избежать этого. Это, по крайней мере, кажется разумным и справедливым. Единственное место, где человек действительно не находится в опасности от этого неудобства в настоящее время, — это церковь; хотя я ожидаю каждое воскресенье увидеть сапоги на верхушках скамеек и зажженные сигары за ними. О, я очень хорошо знаю, что некоторые дамы притворяются, что «любят это», потому что они предпочли бы терпеть это, чем отказаться от внимания джентльмена, который не знает ничего лучше, чем спросить их, «не неприятно ли это». Конечно, это неприятно, ибо женщины — чистые существа; и если они говорят вам, что это не так, знайте, что они говорят вам добродушную, но самую неприкрытую ложь; и вам должно быть стыдно пользоваться этим, чтобы делать себя такими неприятными.

Это прекрасное полуночное скольжение вверх по Гудзону! Лежа мечтательно на своей подушке; достаточно уснув, чтобы не знать ничего неприятного, и достаточно проснувшись, чтобы видеть полузакрытыми глазами через свое маленькое окно белые паруса, зеленые берега и слушать плещущуюся воду. Дневной свет и Олбани с его шумным пирсом кажутся дерзостью. «Завтрак?» ах, да — мы люди и любим кофе; но меланхоличные фигуры и лица, когда мы выходим из нашей каюты! Розовые рты открыты; яркие глаза наполовину завешены тяжелыми веками; плащи и мантии наброшены с большей поспешностью, чем вкусом; волосы взлохмачены, шляпки набекрень. Опустите свои вуали, дамы, и приготовьтесь к общему вывиху каждой кости в вашем теле, когда вы с грохотом подъезжаете к отелю в том омнибусе, который отправляется обратно ровно через три секунды за другим несчастным грузом.

Ваша «незащищенная женщина» встречается повсюду. Неужели мое лицо настолько доброжелательно, что она выделила меня, когда я ждала в отеле свой завтрак? Вот она — с очками на носу, с ковром-сумкой в руке; настороженная — нервная — отвлеченная.

«Я ехала на Север или на Юг?»

Было ли это из-за нехватки кофе или географии, что я отрывисто ответила: «Понятия не имею, мэм».

«Я была одна, дорогая?»

«Муж, мэм».

«Где... Дом, дорогая?»

«Это он, мэм».

«Господи помилуй — я думала, это депо!»

Могут существовать люди, которые не ездили в том дилижансе от «станции Моро» до озера Джордж. Если так, пусть он или она, особенно она, помнит, выбирая свою позу при посадке, что она окончательна и бесповоротна, несмотря на судороги, на тринадцать добрых миль солнечного, песчаного, вверх-вниз, трясущегося, грохочущего путешествия. Однако, есть веселье даже в этом. Толчки вызывают шутки. После того, как пробили дневной свет через ребра соседа, не ждут «знакомства». Ваш флакон одеколона становится общей собственностью, также ваш веер. Если есть неудачливый бедолага наверху, чьи свисающие сапоги свидетельствуют о должном уважении к восьмой заповеди, конечно, он может иметь отказ от вашего солнечного зонтика, чтобы его мозги не поджарились, особенно так как вы не знаете, что с ним делать внутри. Да — в целом, это весело; но не весело прибыть в отель слабым, пыльным, голодным и услышать: «Мы переполнены, но мы можем покормить вас здесь, если вы будете ночевать в деревне». Может подойти для мужчин, стонут зеленые вуали; попробуйте в другом доме. Ах, теперь наша очередь; установленные каким-то фокусом-покусом в двух комнатах, командующих великолепным видом на озеро, мы можем позволить себе пожалеть голодных бедолаг, которые не могут войти. Теперь мы дышим! Наши ноги и руки — да, они в порядке, ибо мы только что проверили их. Теперь мы сбрасываем нашу шляпку и смотрим на те огромные горы и их темные тени на озере; теперь мы видим маленькие гребные лодки, скользящие вдоль, под музыкальный, сверкающий взмах весла; теперь мы слышим веселый смех гребцов или, возможно, отрывок песни женским голосом. Теперь ясный, свежий бриз проносится над холмами и рябит озеро, принося нам пряные запахи. О, но это восхитительно. Одежда? Что, здесь? Нет, действительно; достаточно этого в Нью-Йорке. Кто хочет видеть платья, может посмотреть в наших сундуках. Тот холм должен быть покорен, тот берег достигнут, та лодка должна быть использована, и как это сделать, если кто-то «одевается»? Мы за прогулку, парус, поездку — что угодно, кроме одевания.

Озеро Джордж при лунном свете, в полночь! о, вы должны увидеть его, с его сияющей, дрожащей дорожкой света, как будто для ангельских шагов. Я не знаю, прекраснее ли другой мир, чем этот; но я знаю, что там нет вздохов, нет усталого протягивания рук за помощью, нет подавленного крика отчаяния.

Самопомощь. — Мы жалеем тех, кто не и никогда не «трудился». Скука и пресыщение рано или поздно обязательно станут их уделом. Подобно ребенку, который владеет каждой новой игрушкой и который сломал и разбил их все, они стоят, оглядываясь в поисках чего-то — чего угодно нового и забавного; и подобно этому ребенку, они часто опускаются до грязи и канавы ради этого. Это понятный принцип человеческой природы, что люди никогда не ценят то, что легко получено. Хлеб, который был куплен на незаработанные деньги, никогда не имеет вкуса и сладости того, который завоеван потом собственного лба.

КУЛИНАРИЯ И ПОРТНЯЖНОЕ ДЕЛО.

Когда мужчинам-писателям нечего больше сказать, они нападают на всех женщин за то, что те не являются мастерами в кулинарии. Теперь, можно было бы так же настаивать на том, что каждый мужчина должен знать, как сделать свои собственные брюки, как и на том, что каждая женщина должна быть поваром.

Предположим, придут перемены, и человек, который не знает как, не сможет нанять портного, где он будет тогда, не понимая, как сделать свои собственные брюки? И предположим, перемены не придут, насколько мудрее и лучше для него знать практически все о портняжном деле, чтобы он мог со знанием дела направлять своего портного? В настоящее время он бездумно заходит и безрассудно заказывает их. Откуда он знает, необходимо ли количество используемой ткани или наоборот? Откуда он знает, что его не обманывают ужасно на пуговицах, лацканах и отделках, и даже на подкладке, вставленной, чтобы сделать его шаткую фигуру очаровательной? Я скорблю, когда думаю об этом, а затем о том, как он спрашивает свою жену впоследствии, «что она сделала с двадцатью пятью центами, которые он дал ей вчера, чтобы пойти по магазинам». Он должен быть мастером портняжного дела во всех его отраслях, прежде чем свяжет свою судьбу с женщиной, или иначе он должен носить плащ, что, морально говоря, является его нормальным состоянием.

Он может ответить, что ему не нравится портняжное дело; что у него нет дара к портняжному делу; что, изучая его сколько угодно долго, он сделал бы только плохого портного, чтобы испортить создание хорошего юриста или врача. Это не к делу. Я настаиваю, чтобы он изучил портняжное дело; не только это, но я настаиваю, чтобы ему это и понравилось. Его адвокатская и врачебная деятельность могут прийти впоследствии, где угодно, как угодно богам, в щелях его времени, но бриджи и пальто он должен уметь делать, или каждый редактор в стране будет нападать на него, когда они будут нуждаться в редакционной статье, если, без этой важной отрасли знаний, он осмелится выступить на политическом собрании. Ибо не понимая бриджи, как, черт возьми, он может понимать политику или быть готовым говорить о них?

Он может сказать мне, что не намерен «связывать свою судьбу с женщиной», а вместо этого быть веселым холостяком, иметь ключ от двери и одно полотенце в неделю в каком-нибудь пансионе, и свистеть «Хейл Колумбия» в полночь, по своей собственной милой воле, с вариациями, без страха разбудить какого-нибудь несчастного ребенка. Это не имеет к этому отношения. Я настаиваю, что даже тогда он, будучи обязанным носить бриджи, должен знать, сколько ярдов ткани разной ширины требуется, чтобы сделать их. Я настаиваю, что без этого знания он даже не готов быть холостяком. Никто не может сказать в этом мире, когда несчастье может настичь одного. Сигары могут стать такими дорогими, а его казна настолько низкой в результате, что он может быть вынужден изменить свой маленький план и связать свою судьбу с какой-нибудь женщиной, которая заработает их для него. И предположим, близнецы впоследствии помешают ее заработкам, тогда подумайте, как было бы славно обратить его знание портняжного дела в пользу в этот супружеский дождливый день и не только сделать свои собственные бриджи, но и бриджи близнецов, которые, несомненно, были бы мальчиками, потому что мужчины любят мальчиков и поэтому должны иметь их.

Теперь, освободив свой ум по этому пункту, я продолжаю говорить, что самые яркие и одаренные женщины, которых я знала, прекрасно понимали кулинарию и написали некоторые из своих лучших вещей над кухонной плитой, пока они держали «две кастрюли кипящими». Более того, что чем больше мозгов у женщины, тем меньше она будет «смотреть свысока» или «презирать» знание, столь важное, как знание кулинарии. Но потому что она знает как, и потому что она делает это, не обязательно должно следовать, что она «жаждет этого». И когда она делает это, она должна иметь кредит за то, что делает это; и если ее муж — литературный человек, он должен знать и признавать — что является вещью, которую он не всегда делает, — что хотя она решительно выполняет свой долг без уклонения, пока он тихо пишет, вздох иногда поднимается в дымоход с дымом, при мыслях, которые улетают с ним, что она может никогда не поймать снова, ни ради славы, ни ради денег. Я говорю, когда пожирает пищу, которую она готовит или контролирует приготовление, в эти дни некомпетентных слуг, он должен иногда признавать это.

Затем я хотела бы обратить внимание на тот факт, что женатые мужчины должны везде и во всех классах помнить, что очень обескураживающе для любой жены и хозяйки дома, когда за ту же эффективную работу, которую она тратит под своей собственной крышей, она могла бы заработать для себя по крайней мере средства к существованию, быть вынужденной идти как нищая к своему мужу за деньгами, которые по праву принадлежат ей. Возможно, если бы мужья были более справедливы и щедры в отношении этого вопроса, женщины могли бы находить свое удовольствие в «кулинарии», которая, кажется, является единственным «сквозным билетом» в Рай для каждого мужчины, и к их привязанностям, через их желудки.

Возьмите отпуск. — Он не обязательно должен быть дорогим. Уезжайте, если только на неделю, и стряхните с себя рутину. Некоторые люди придерживаются мнения, что по возвращении они найдут работу еще более трудной. Это не так. Отпуск, проведенный разумно и в соответствии со своими средствами, даст увеличенную силу для выполнения обязанностей, ожидающих нас. Пусть те, кто не может сделать это, совершают время от времени поездку на машине в деревню, на день свежего воздуха. Вид зеленой травы и цветов клевера сделает им добро. Постоянная, непрерывная работа не хороша ни для человека, ни для зверя.

ВВЕРХ ПО ГУДЗОНУ.

Я полагаю, никто не виноват, но я чувствую возмущение каждый раз, когда совершаю пароходное плавание вверх по Гудзону, что я не родилась ньюйоркцем. Я не особенно люблю спать на полке или есть хлеб с маслом в том подводном Тофете, называемом «Обеденная каюта»; если бы не эти маленькие недостатки, я думаю, я бы сняла жилье на месяц на одном из наших пароходов по реке Гудзон (том, который не покровительствует «Каллиопам»).

Что касается «резиденции на берегах Гудзона», вы думаете, я бы так святотатственно и дерзко ознакомила себя с его славной красотой? Я отказываюсь на принципе, что любовник, который приятно ухаживал годами, отказался жениться, «потому что ему негде было бы проводить свои вечера»; где, о, где, я спрашиваю, я должна проводить свои лета? Да, месяц жилья на пароходе по реке Гудзон! плавучий пансион! почему нет? Я претендую на идею как оригинальную. Первое условие — еда и матрасы на палубе, в хорошую погоду.

Какое любопытное исследование — путешественники! Как человеческая природа выходит наружу! Есть ваши мужчины и женщины, обязанные получить свою стоимость денег, до последнего цента, и которые воображают, что запугивание и хвастовство — это способ не только сделать это, но и обмануть людей в убеждении, что они привыкли к тому, чтобы им прислуживали дома. Из таких — мужчины, которые бродят непрерывно вверх и вниз по лестнице и в моей дамской каюте, куря и зевая, тыкая своими тростями в каждый узел и корзину от чистого скуки, — и время от времени возвращаясь на палубу, подозрительно вытирая свои рты. Из таких — те, кто зажигает трубку или сигару в непосредственной близости от дам, которые только что обеспечили себе удобное место на палубе, чтобы они могли наслаждаться так долгожданным свежим морским бризом; упрямые, настойчивые, «черт возьми последнего», эгоистичные, грубые щенки, которые встали бы на свои задние лапы в мгновение ока при намеке, что они не «джентльмены».

Да, на борту парохода есть всякие; есть ваша сельская женщина в своих лучших нарядах; модная шляпка, медные серьги и неизбежный «медальон»; которая, когда звучит гонг, вынимает огромную корзину, чтобы обедать паточным пирогом, дроп-кейками, пончиками и сыром; которая хладнокровно толкает какого-то мужчину в ребра, «чтобы одолжить» его перочинный нож, которым она ловко режет и гарпунит в рот, более полезный, чем декоративный, маленькие квадратные блоки «сырого» имбирного пряника, с доверчивой уверенностью в предыдущих привычках того странного перочинного ножа, что восхитительно наблюдать! Затем есть маленькие дети-ртуть, пугающие матерей до колик, заглядывая в опасные места и наклоняясь через палубу в воду; тряся своими маленькими пушистыми локонами, как у болонки, и напевая, когда они идут, спрашивая вас с невинной прямотой, когда они отказываются от вашего предложенного крекера, «почему вы не купили конфеты вместо этого». Затем есть большие, пухлые, краснолицые британцы, с сильными белыми зубами, самым удивительным обхватом конечностей и силой сна в неудобных местах; широкие в плечах и вялые в мозгу; «не думающие много об Америке», но как-то или иначе продолжающие приезжать сюда! Затем есть ваш стереотипный пассажир третьего класса, трущий один глаз углом своего фартука, у которой «никогда ни пенни, чтобы добраться до своей дочери», и она могла бы добавить никогда ни дочери, и подойти ближе к истине.

Затем есть романтическая молодая леди-путешественница, одетая кокетливо, и все же безупречно, для случая в той восхитительной маленькой шляпке и перьях, подходящих только молодой красоте, или по крайней мере свежей юности, чье богатство волос угрожает немедленным побегом из шелковой сетки на затылке ее головы, и чьих окаймленных глаз все холостяки должны остерегаться. Позвольте ей иметь свои маленькие триумфы, вы, у которых был свой день, и пусть никакая осуждающая старая дева или чопорная матрона не смотрит кинжалами на ее невинное удовольствие быть красивой. Затем есть джентльмен и леди, культурные и утонченные, если лицам можно доверять, с милым мальчиком, которого вы никогда не узнали бы как слепого, его лицо такое солнечное, если бы не то, что они направляют его шаги так осторожно; и почему бы его лицу не быть солнечным, когда его немощь вызывает такие богатства любви и нежности? Как нежно его мать гладит его волосы и помещает его маленькую кепку на них, и как один любит его отца за то, что он держит его так долго там на своем колене и шепчет ему все о красивых местах, которые мы проходим, вместо того чтобы оставить его матери и уйти эгоистично курить несчитанные сигары. Не без нашего парохода и его шутника, который имеет свой собственный способ проводить время. Завладев большой тарелкой мороженого как приманкой для группы молодежи, которые стоят в ожидании в ряд перед ним, с невозмутимой серьезностью он злобно кормит их такими огромными ложками, что маленькие ноги танцуют вверх и вниз, и маленькие руки хлопают по пухлым щекам, чтобы облегчить боль, в которой они не совсем уверены, боль это или удовольствие, но от которой, в любом случае, они не имеют идеи отказываться.

И теперь наступает ночь, и путешественники один за другим — или два за два, что гораздо лучше — исчезают в тех чистилищных каютах и заглядывают, как заключенные, через решетчатые окна и пытаются уснуть под монотонный плеск-плеск волн, в то время как мужские ночные пешеходы ходят очень медленно мимо окон каюты на палубе (невинных от занавески или жалюзи), в то время как обличительные эпитеты бормочутся на них их прекрасными обитательницами.

Утро наступает наконец, и — Олбани. Я хотела бы уважительно спросить его «старейшего жителя», всегда ли идут дожди потоками в Олбани, в четыре часа утра, по прибытии лодок? Также, если все их дороги такие же «трудные для путешествия», как та, через которую пассажиры парохода яростно подпрыгивают и грохочут, водителями, которые, кажется, находятся на контракте, чтобы макадамизировать кости своих пассажиров, а также дороги. Требуется один из очень хороших завтраков моего хозяина из ——, чтобы христианизировать одного после этого.

Малыши-жертвы. — Нет ничего более тягостного, чем наблюдать за младенцем в руках невежественной матери. То, как она зажаривает его в теплую погоду, кутая в слои одежды, и раздевает в холодную, если того требует мода; как моет его, когда он сонный и уставший; как слепит ему глаза солнцем или газовым светом; как кормит неправильно или забывает покормить вовремя; и как во всем этом она идет наперекор природе и здравому смыслу, — столь душераздирающее зрелище для постороннего, который не смеет вмешаться, что единственным выходом остается поскорее уйти, пока его, возможно, не пригласят на похороны бедного малютки, а не на мои.

«ПОЧЕМУ Я НЕ ЧИТАЮ ЛЕКЦИЙ?»

Истинная причина в том, что мне нечего сказать, да и нет желания это говорить. Но раз никто никогда не называет истинную причину чего бы то ни было, почему я должна? Ну что ж, это объясняется еще несколькими «потому». Во-первых, так как я никогда не могла выучить таблицу умножения, как я могу изучить расписание поездов? Как мне выяснить, не заработав головную боль, сколько времени займет путь из Тыквограда в Репоград? Как мне узнать, будет ли в тот день дождь или солнце? А не зная этого, как мне решить, что надеть? Что касается того, о чем читает лекции женщина, — это второстепенный вопрос; но что касается того, во что она одета, — спросите репортеров, не это ли составляет основу их газетных отчетов о ее публичном выступлении. Затем, я боюсь «комитетов». Комитеты состоят из мужчин. Если бы я опоздала, а ожидающая аудитория была бы на грани взрыва, я не смогла бы спросить у комитета, как выглядит моя прическа сзади. Вы сразу видите сложность этого дела, а также его важность, ведь именно этим парням пришлось бы лицезреть мою прическу сзади, с высоты платформы, понимаете. Ну, и опять же, я не могла бы читать лекции, потому что не могу дышать без свежего воздуха; а это роскошь, в которой лекторам всегда отказывают. Ему будут аплодировать, спрашивать, «что он будет пить», повезут его на казнь в карете и привезут обратно в карете, но дышать ему не дадут, по крайней мере, пока не закончат с ним, а я бы недолго выдержала такую вежливость. Затем, этот стереотипный кувшин с водой только сомкнул бы мои губы, вместо того чтобы помочь их открыть. Я ненавижу кувшин с водой. Однажды я получила по ушам за эти слова; но у меня два уха, и это утешает, так что я скажу это снова. Кроме того, я не могла бы читать лекции, потому что по моей спине пробегал бы холод, когда этот ужасный председатель вставал и говорил: «Дамы и господа, позвольте представить вам докладчика на этот вечер, Фанни Ферн». Я это ненавижу. Я бы хотела вскочить и начать говорить, когда буду готова — скажем, пока влюбленные в зале шепчутся друг с другом, пожилые дамы устраиваются, куда положить свои «зонтики», а джентльмены шарят по карманам в поисках «очков», которые оставили дома, а старые девы пытаются найти место, где поблизости нет «ужасного мужчины». Я бы хотела наброситься на них, как кошка, именно в этот момент, сделать первый царапок и пустить кровь; и тогда они позволили бы мне идти своим путем; потому что, видите ли, я из тех людей, которые не могут делать ничего «по заказу». Я часто вижу в газетах объявления о «рубашках, сшитых на заказ», но я еще ни разу не видела объявления о соответствующем женском предмете одежды, сделанном таким образом. Вы видели? Ну, это намек на то, что женщин не должны сковывать глупые правила и прецеденты. Но это отступление.

Опять же, я не могла бы читать лекции, потому что не выношу поташ, а я полагаю, что не все мои выступления проходили бы в городах. И далее, я не могла бы читать лекции, потому что после окончания выступления я была бы «выжата как лимон»; и это как раз то время, когда все бросились бы в комитетскую комнату, чтобы сказать мне, что я именно такая; и использовать дюжину словарей, чтобы посоветовать «мне не разговаривать», а идти прямо домой и ложиться спать, как только — как только они закончат разговаривать со мной!

Наконец, причина, по которой я не могу читать лекции, заключается в том, что я жена лектора. Ему это нравится; но двое таких в одной семье — это больше, чем может вынести человеческая натура. С меня довольно видеть, как он приходит домой бледный, с грязным саквояжем и мышиным ужасом в виде дорожного пледа, который я первым делом проветриваю, и с безумным желанием предаться сну Рипа Ван Винкля и уклониться от своих ближних. Теперь я надеюсь, в заключение, вам достаточно ясно, что у меня нет призвания к трибуне. Моя «сфера — дом». Надеюсь, доктор Холланд примет это к сведению. «Моя сфера — дом», особенно когда меня просят сделать что-то вне его, чего я делать не хочу!

В ВАГОНЕ.

«Дворцовые вагоны» — великое изобретение для матерей с беспокойными младенцами, для больных и для влюбленных. Но поскольку я не отношусь ни к одной из этих категорий, позвольте мне выразить предпочтение месту в обычном вагоне. Если уж мне суждено есть на людях из своей корзинки для завтрака, я предпочитаю большую аудиторию, сидящую ко мне спиной, чем маленькую, занятую тем, что заглядывает мне в рот. Затем, если я хочу поспать, аудитория снова сидит ко мне спиной. Или, если я хочу почитать, они не устраивают коронерское расследование моих политических взглядов или моих литературных вкусов. И опять же, хотя я хочу остаться незамеченной, все же, с присущей человеческой натуре прелестной непоследовательностью, я люблю наблюдать за жизнью вокруг себя, и чтобы ее было достаточно для наблюдений.

Одним из результатов моих наблюдений в этом плане стала необходимость содержать странствующего миссионера, чтобы снимать с шей маленьких детей в жарком вагоне шерстяные шарфы, от которых их лица становятся кирпично-красными, и шерстяные варежки, которые сводят их с ума, в то время как их любящие родители поглощены чтением иллюстрированных журналов, чтобы успеть урвать бесплатное чтение, пока кондуктор не вернулся за ними. Очень забавно, как они позволяют этим детям извиваться, крутиться и вертеться, как маленьким червячкам, и даже не думают, что что-то может быть не так, кроме нехватки арахиса или леденцов, которые они добывают с дьявольской поспешностью и раздают с щедростью, поразительной для богов и некоторых женщин. Вскоре маленькие жертвы просят «попить воды», как они и могут, с их пересохшим горлом и ртом; но это только ухудшает дело; поэтому, в качестве утешения, добавляется кусок мясного пирога или огромный пончик, дополненный жареной кукурузой.

«О боги!» — восклицаю я про себя; и все же мы продолжаем посылать «миссионеров к язычникам». Я не присутствую при окончании путешествия, чтобы увидеть, как этим детям дают по ушам за то, что они стали невыносимыми от такой еды, но я знаю, что это делается все равно этими невежественными родителями. Освежает иногда услышать, как отец или мать говорят ребенку: «Если ты голоден, можешь съесть этот хороший кусочек хлеба с маслом или этот кусочек курицы, но ты не должен есть орехи, конфеты, выпечку и пирожные, когда путешествуешь». Освежает услышать, как кто-то говорит: «Ешь медленно, дорогой». Освежает видеть, как кто-то снимает с ребенка шляпу или кепку и удобно укладывает маленького владельца для короткого сна, вместо того чтобы позволить ребенку тщетно мотать своей уставшей, разгоряченной головой во все стороны в поисках покоя. Теперь папа достаточно хорошо понимает, что делать в своем случае, чтобы облегчить страдания; но детей при отправлении упаковывают, как посылки — с ярлыками, с билетами — и, как эти посылки, не развязывают при любых изменениях температуры до самого конца тряского путешествия. Это чудовищно! Я рада, что после этого они всю ночь брыкаются — если только их родители спят вместе с ними!

Но разве не здорово, когда в дополнение ко всем этим мучениям приходит продавец книг и пытается заставить вас купить одну из ваших собственных книг? Это последняя капля, ломающая спину верблюду! Как все ее недостатки и сырость встают перед вами! Как все ее «Опечатки!» Как резко вы обрываете этого жалкого мальчишку в его попугайском панегирике! Как вы потеете от отвращения, пока он не уберет ее с глаз и ушей долой, и как вы молите «справедливое Небо» простить вас за ваши грехи совершения, и все это ради хлеба насущного.

Теперь — как говорят писатели, когда они притягивают мораль за уши в конце своих повествований — «моя цель достигнута, если прочтение этого и т.д. побудило хотя бы одного читателя исправиться и начать другую жизнь!»

Так и я говорю: если хотя бы один несчастный маленький ребенок положит свои болтающиеся ноги на сиденье; или если с его задохнувшейся шеи размотают горячий шерстяной шарф, или ему откажут в конфетах и леденцах, или будут кормить здоровой пищей через надлежащие промежутки времени, вместо того чтобы позволять жевать весь день напролет; или если его потом не отшлепают за неизбежные последствия; или если я отговорила хотя бы одного человека от покупки книги с надписью «Ферн» на обложке, моя цель будет достигнута!

НЕЖНОСТИ.

На днях, читая, я наткнулась на такую фразу:

«В последнее время я много думал о своего рода нежностях, которых требуют женщины, что не кажется мне здоровым или правильным. Даже самые сильные женщины требуют постоянного одобрения, иначе они падают духом. Разве не могут они быть твердыми в цели, даже если она не приносит ни поцелуя, ни похвалы?»

Мне кажется, что этот автор, должно быть, не отходил далеко от собственного дымохода, раз не видел огромную армию женщин, жен пьяных и распутных мужей, которые, не только не получая «поцелуев и похвалы», но и получая вместо них пинки, удары и брань, продолжают неуклонно выполнять свои тяжелые, неотвратимые обязанности, не встречая человеческого признания своего героизма. Также есть жены, облаченные в пурпур и тонкое полотно, которых жаль не меньше, чьи мужья — позор для мужского рода, хотя сами они могут не уступать ни в одной супружеской или материнской обязанности. Поистине слеп тот человек, который не видит всего этого каждый час из двадцати четырех.

Столько о правдивости этого замечания. Теперь о «нежностях». Та женщина — не женщина, лишена, я чуть было не сказала, главного женского очарования, — которая не любит, когда ее «балуют». Сами те женщины, которые подавляют крики своих сердец, потому что тщетно ждать ответа там, где они имели священное право его искать, и продолжают выполнять свой долг вопреки всему — если это их долг, — это те женщины, которые больше всего жаждут «нежностей» и которые больше всего их заслуживают; и я, во всяком случае, еще не узнала, что этого стоит стыдиться. Если так, то на душе у мужчин великий грех; ибо они совсем не могут обойтись — большинство из них — без этого самого рода поддержки.

Прочитайте любую из тысячи и одной драгоценных книг с «Советами женщинам», и вы увидите, как мы все должны быть вовремя на пороге, готовые «улыбнуться» нашим мужьям, как только эти бедняжки вернутся домой, чтобы они не пали духом и не усомнились в нашей любви к ним; лучше уж близнецам плакать, чем мужу и отцу. То же самое с советами молодым девушкам. Они всегда должны быть под рукой, чтобы заштопать дыры на перчатках и в настроении своих братьев, и вообще баловать их; но я еще не видела книги, которая предписывала бы братьям быть рыцарственными, вежливыми и джентльменскими по отношению к своим сестрам, как они с удовольствием и гордостью относятся к сестрам других молодых людей.

«Всему свое время», — говорит добрая Книга, и так же есть время и место, чтобы «баловать». Никто из нас не хочет этого на людях. На самом деле, мужчины и женщины, виновные в этом, навлекают на себя подозрение в том, что они проявляют нежность только на публике. Но избавьте меня от гранитной женщины, которая предпочитает жить без этого, которая гордится тем, что ей это не нужно. Я бы не доверила ей своего ребенка, если бы под рукой был нож. Слава Богу, таких мало. Самые благородные, великие и лучшие женщины, которых я знала, были великодушными и любящими, и умели баловать и быть «избалованными», не теряя ни силы, ни достоинства характера.

Выступление перед малочисленной аудиторией. — Священнику сравнительно легко проповедовать перед полной аудиторией; но испытание, которое показывает, вложена ли душа в его работу, — это встать и встретить лицом к лицу малочисленную аудиторию, и все же донести свое послание с такой искренностью, которая показывает, что он осознает ценность даже одной души. Только тот священник, который всегда помнит об этом, может настолько полностью забыть о себе, что будет столь же красноречив и искренен, выступая перед малочисленной аудиторией, как если бы он обращался к огромному множеству, из чьих жадных, обращенных вверх лиц он мог бы черпать вдохновение.

МОЯ ОБИДА.

Какой-то отвергнутый холостяк заметил, что «ни одна женщина не счастлива, если у нее нет обиды». Принимая такой взгляд на вещи, мне кажется, что мужчины в целом заслуживают большой похвалы за свое усердие в предоставлении этого предполагаемого условия женского счастья. Но я собиралась говорить не об этом. У меня «есть обида». Моя муха прилетела! Я говорю «моя» муха, потому что, насколько я могу судить, он никогда не летает ни к кому другому; он равнодушен к самым привлекательным посетителям; что ему нужно, так это я — увы! я — только я! Пытки, которые я претерпела от этого существа, не может выразить ни перо, ни язык, ни словарь. Его бессонное, неутомимое, безжалостное преследование безобидной женщины просто дьявольское. Его преднамеренный выбор и настойчивое удержание мучительных щекочущих мест показывает глубину «стратегии», не имеющую равных у столь юного создания. Хлопки, шлепки, восклицания, которых нет в сборнике гимнов, размахивание платком, внезапные вскакивания с места — что все это дает мне? Он преследует меня, как судебный пристав, из одного угла комнаты в другой. Весь долгий жаркий день он следует за моими шагами; всю ночь он кружит над моей кушеткой, готовый ко мне с первым проблеском рассвета. Удивительный, жизнесохраняющий способ, которым он уклоняется от мгновенного и мстительного уничтожения, вызвал бы мое восхищение, если бы все мои способности не требовались для того, чтобы успокоить мой нос после его частых визитов. Тщетно я натягиваю волосы на уши, чтобы защитить их. Тщетно я пытаюсь заманить его в блюдца со сладостями, пока пишу. Мое перо падает, а руки летают, как крылья ветряной мельницы, в тщетной попытке навсегда его прогнать. Тщетно я открываю дверь в надежде, что его можно выманить. Тщетно я сажусь у открытого окна, надеясь, что он присоединится к праздничной толпе счастливых христианских мух, жужжащих на открытом воздухе отрядами и никому не вредящих. Если бы он только ушел, знаете ли, я бы захлопнула окно и умерла от удушья, а не от его мучительной щекотки. Смотрите! он летит как раз достаточно близко, чтобы подарить мне надежду, а потом садится на затылок. Я хлопаю его — он отступает на мгновение — я бросаю в него туфлю — она разбивает мой флакон с одеколоном, а он возвращается и садится мне на ноздрю. Смотрите! вот! я начинаю злиться; теперь я просто спокойно сяду в это кресло, уставлюсь на эту Мадонну и позволю ему кусать. Когда-нибудь он наверняка насытится, и теперь я буду терпеть столько, сколько сможет он. Небеса! нет, не могу; он у меня внутри уха! Теперь, раз уж я грешница, я скажу вам, что сделаю. Хорошо! я отправлюсь в путешествие и потеряю его! Я поеду на озеро Джордж. Святые и ангелы, разве он не последует за мной и туда? На Ниагару — избавят ли меня пороги от него? В Белые горы? Разве он не поднимется со мной? К морскому берегу? Боится ли он седьмой волны? Послушайте! меня осенило. Как вы думаете, эта муха переправилась бы через Иордан вместе со мной? Ибо я больше не могу терпеть эту вещь.

Стоять в одиночку. — Слава Богу, я могу стоять в одиночку! А вы? Вы уже в конце своего жизненного пути? Вы уже стояли над бездыханным телом жены или ребенка, вырванных у вас, когда жизнь была на пике счастья? Вы когда-нибудь закрывали свои усталые глаза на яркий рассвет нового дня и молились, чтобы вам никогда не дожить до следующего? Если вы женщина, вы когда-нибудь сталкивались с нищетой там, где была роскошь, и тщетно искали здесь и там летних друзей, которых вы больше никогда не увидите, пока кладовая и сундук не будут пополнены? Вы уверены, когда хвастаетесь, что можете «стоять в одиночку», что вы также научились, как падать в одиночку?

КЛАДБИЩЕНСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ.

Когда я в новом месте, я всегда прогуливаюсь по его главному кладбищу. Мне кажется, что средний возраст умерших говорит свою собственную историю о здоровье местности или наоборот. Стиль надгробных надписей также является хорошим тестом его образовательного и морального прогресса. Одним восхитительным июльским утром я прошла через ворота красивого кладбища в городе ——. Маленькие птички чистили перышки на поросших мхом надгробиях, или опускались, кося глазом, на дорожку передо мной, или покачивались на легкой ветке и пели, как будто в этом ярком мире не было такой вещи, как печаль или смерть; в то время как солнечные лучи падали сквозь деревья, касаясь полустертых надписей, словно с любовью, для «странника у ворот». То и дело слышался стук резца, когда к уже высеченным именам добавлялось новое имя; в то время как вдалеке косари были заняты, с косой в руках, укладывая высокую траву, осторожно обходя многочисленные могилы и пересказывая маленькие незатейливые истории тех, кого собрал Великий Жнец. Маленькие дети невинно играли вокруг, с глазами как драгоценные камни, распущенными локонами и грациозными, скользящими шагами, то и дело наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат цветов, или по слогам с милыми ошибками разбирая проходящую надпись. Не ходите туда, мои маленькие — эта надпись не для вас — ваш Бог есть любовь. В Его руку ваша теперь вложена с доверием, куда бы Он ни повел, чтобы заснуть на Его груди в Его собственное доброе время. Зачем вам читать: «Готовь каждый день погребальный саван». Зачем вам сковывать свою простую, милую веру в «Отца нашего» цепями страха, через которые всю свою жизнь вы «должны быть подвержены рабству»? Зачем для вас должны быть вырыты черепа и сухие кости, чтобы пугать и приводить в ужас? Отойдите, маленькие дети. Не думайте о «саванах» и «гробах»; вот урок, который Он преподал вам: «Дети, любите друг друга». Когда Он даст сон Своему возлюбленному, ни вы, ни я не узнаем, да и неважно.

И когда я двигалась по этому прекрасному месту, дышащему красотой, бальзамом, пением птиц и ароматом цветов, я сказала себе: О, почему, когда теплое, пульсирующее сердце жизни так медленно постигает невидимое и так цепко держится за видимое, оно должно иметь препятствия, вместо помощи, в своих попытках по буквам разобрать бессмертие! Почему сковывать его с детства этими мрачными оковами и бременем? Сколько добрых мужчин и добрых женщин тщетно боролись всю жизнь с этими физическими, погребальными ужасами. И поэтому я повернулась к могилам «Маленьких Энни» и «Маленьких Фредди», куда любовь положила свои свежесобранные цветы, и сказала: «Это мудрее; это лучше».

МАНИЯ СКРЕБКА.

Вы когда-нибудь видели женщину, одержимую дьяволом уборки дома? Не периодически, а постоянно. Которая ходила бы, проводя пальцем по каждой кушетке, столу и стулу, заглядывая в щели и закоулки в поисках кривых булавок и ворсинок; поднимая стаканы к свету, чтобы увидеть отпечатки пальцев; короче говоря, настолько поглощенная погоней за грязью, что любое другое занятие было ничем по сравнению с этим.

Теперь, будучи уроженкой Новой Англии, я знаю, что такое чистота, и ценю ее, как может ценить только новоанглийец; но когда она принимает такую форму и лишает жизнь всех ее прелестей, я отворачиваюсь от нее с праведным отвращением. Кто благодарит этих ревностных фурий за их самонавязанные труды? Конечно, не их мужья, которые бегут в отдаленные углы от совков и щеток для пыли и устают от ежедневных рассказов об их доблести. Конечно, не их дети, у которых нет места, чтобы спрятать свое маленькое священное имущество в виде ярких кусочков шелка или бумаги, или разбитых чашек, которые дороги и ценны для них и всегда должны уважаться в надлежащих, невинных пределах.

О, вы, заботливые и встревоженные Марфы домашнего хозяйства, остановитесь и переведите дух. Поставьте цветок на каминную полку, чтобы у вас и вашего домохозяйства, возможно, было что-то в их жизни. Пока вы остановились отдохнуть, почитайте. Так паутина будет счищена с вашего запущенного мозга, и вы узнаете, что для того, чтобы сделать дом действительно домом для тех, кто зависит от вашей заботы, необходимо что-то еще, кроме чистоты.

Выбросьте свою метлу за дверь; возьмите своих детей за руку и позвольте свежему ветру коснуться вашего морщинистого лба. Если ваш дом заведен до такой безупречной степени чистоты, он может проработать несколько часов без вашего присмотра. Смейтесь и разговаривайте с ними, или, что еще лучше, слушайте их глупо-мудрые разговоры. Принесите домой по кусочку имбирного пряника для каждого из них и поиграйте с ними в какую-нибудь простую игру. Наденьте самое свежее платье, которое у вас есть, и спросите мужа, когда он войдет, узнает ли он свою жену.

«Хотел бы я, чтобы моя мама выглядела так же красиво, как ты», — сказала однажды маленькая девочка соседке.

«Но твоя мама гораздо красивее меня», — ответила соседка. Правда была в том, что мать ребенка всегда была в домашнем халате, если не ожидались гости. Все остальное время она находилась под властью дьявола уборки дома, и дети бежали из такого безрадостного утилитарного дома, где ни один цветок красоты никогда не мог найти времени, чтобы пустить корни и расцвести.

Нет особой нужды неверно истолковывать мой смысл. Многие разрушенные жизни произошли из безрадостного дома. Ваши дети тянутся к солнечному свету так же естественно, как цветы. Закройте его в своих домах, и они пойдут искать его на стороне, будьте в этом уверены. Разве это не стоит того, чтобы задуматься, о вы, матери? заботливые и встревоженные о многом, и все же такие слепые к своему первому и величайшему долгу.

Кооперативное ведение хозяйства. — Когда наступит тысячелетнее царство, или когда женщины будут поддерживать друг друга, как мужчины — хотя я вольна сказать, причина, по которой мужчины делают это, заключается в том, что когда один мужчина делает что-то плохое, все остальные защищают его, потому что они не знают, не захотят ли они сделать то же самое — но, как я уже говорила, когда женщины будут поддерживать друг друга, тогда мы поговорим о «Кооперативном ведении хозяйства». Или, когда мужчины будут помогать своим женам выходить из передряг с другими женщинами, вместо того чтобы убегать или «фыркать» на это, тогда мы поговорим о дюжине семей, живущих в одном доме. В настоящее время мальчик миссис Смит Джон обязательно даст пощечину вашей маленькой Саре, просто чтобы показать ей, что однажды он станет мужчиной. Теперь, есть только одна общая лестница, и маленькая Сара не может ходить вверх и вниз после этого без телохранителя; а папа Джонни и папа вашей дочери Сары — деловые друзья, и «Что вы собираетесь с этим делать?» — хладнокровно спрашивает папа Сары у раздраженной мамы Сары.

Вот в чем идея; и Кооперативное ведение хозяйства, позвольте мне сказать вам, планируется холостяками и незамужними дамами, и им мы это оставим.

СОУС ДЛЯ ГУСЯ.

Каждое написанное или сказанное предложение, не рассчитанное на пользу человечеству, несет в себе, я поистине верю, свое собственное противоядие в виде узости и фанатизма.

Эта утешительная мысль пришла мне в голову, когда я выходила из лекционного зала на днях вечером, где оратор, говоря некоторые очень хорошие вещи, упомянул все женские занятия, кроме ведения хозяйства, особенно писательство и чтение лекций, с полным презрением, утверждая, что воспитание и обучение детей — единственные вещи, достойные их внимания. Он не остановился, чтобы объяснить, что должно стать со всеми старыми девами и одинокими женщинами в целом; или могут ли они быть оправданы за то, что зарабатывают на честное пропитание пером и чернилами, или даже выходят на трибуну, когда у них нет «дома» и, следовательно, нет «домашних обязанностей», которыми нужно заниматься; и если бы лекция, которую они должны прочитать, была такой же узкой и нелогичной, как его собственная, не был бы терпеливый народ, как в его случае, готов платить и слушать. Также, настаивая на том, чтобы каждая женщина была матерью и не желала ничего, кроме стен своей детской, даже собственного интеллектуального прогресса, чтобы подготовить ее к встрече с вопрошающей юностью, а также зависимым младенчеством ее детей, я не услышала от него ни одного слога о домашнем долге, возлагаемом на отца и мужа, относительно его доли в их управлении и домашнем образовании, что, по моему мнению, важнее школьного; ни о культивировании его качеств компаньона, чтобы помочь сделать дом приятным. Ни слова не сказал он на этот счет, не больше, чем если бы эти вещи не были обязательными в равной степени для него, как и для жены. Как будто это может быть «домом», в каком-либо истинном смысле, где оба не знали и не практиковали эти обязанности. Он сказал нам, что «конечно, для женщин приятнее быть подобными шумному каскаду и подниматься на трибуну, чем подражать нежному, тихому ручью и оставаться тихо дома вне поля зрения публики». Поскольку у лектора был свой дом, и он был мужем и отцом, и не особенно нуждался в каком-либо вознаграждении от чтения лекций, мне пришло в голову, что уместность его собственного отсутствия от «нежного ручья» домашних обязанностей может допускать сомнение. Не могло быть возможным, чтобы тот, кто мог расписать домашний долг жены по такой строгой широте и долготе, сам устал от их обыденности и «поднялся на трибуну, чтобы оставаться на виду у публики».

Какую чепуху может нести даже мужчина-лектор! сказала я, покидая его присутствие. Как будто нет женщин, добрых и искренних, а также одаренных, которые не пренебрегали никакими обязанностями, поднимаясь на трибуну, но которые почтили ее своим женственным, достойным присутствием и заставили каждого великодушного, широкомыслящего мужчину, который слушал их, радоваться, что они там.

Этот стиль разговора «виноградная лоза и дуб» становится монотонным. В женщинах сегодняшнего дня больше «дуба», чем в тех, что были в прошлом. Иначе как могла бы огромная армия пьяных, некомпетентных, непрактичных, праздных мужей поддерживаться так, как они есть, женами, которые не могут остановиться, чтобы быть «нежными, тихими ручьями», но должны «оставаться на виду у публики» как деловые женщины? Наш лектор не упомянул этот маленький факт — не он!

Отъезд из дома на лето. — Всегда есть определенная грусть в том, чтобы покидать дом ради приятной летней прогулки в деревню, как бы мы ни были рады избавиться от наших забот. Когда мы закрываем дверь и поворачиваем ключ, мысль обязательно придет: увидим ли мы когда-нибудь этот дом снова? Действительно ли мы покинули его, не только на время, но навсегда? Конечно, новые сцены и новые объекты вскоре рассеивают эти мысли; и хорошо, что это так, иначе мы не получили бы облегчения, которое ищем; но мы сомневаемся, не навязывается ли эта мысль на мгновение, даже в случае самых привычно бездумных.

МОЙ ПЕРВЫЙ ОБРАЩЕННЫЙ.

Я только что получила письмо от солдата, который был с нами в нашей недавней четырехлетней борьбе за «Звезды и полосы», объявляющего себя обращенным к отказу от табака, благодаря моим стараниям в этом вопросе. Он говорит, что «он должен поблагодарить меня за доброе ободрение, которое я оказывала ему, чтобы он упорствовал в этом решении, и за свободу, которой он наслаждается теперь, когда он больше не раб этой грязной привычки; и что он будет, пока живет, хранить меня в благодарной памяти за это».

Теперь это обнадеживает, даже если я не добавлю ни одного члена к своей пастве. Если какой-нибудь другой «брат» чувствует желание «высказаться на собрании» и рассказать подобный опыт, тем лучше; но в любом случае я не перестану делать все возможное, чтобы делать прозелитов. «Вы должны немного ослабить хватку на бедного парня», — сказал мне недавно один курильщик; «вы должны иметь немного милосердия к парню». Теперь я так не думаю. Мое милосердие для тех, кто молча страдает от этой эгоистичной поблажки. Для бедных девушек, которые стоят на своих усталых ногах часами за прилавками магазинов, где хозяин сидит, задрав ноги, куря, пока у них не заболят бедные головы, а щеки не покраснеют от загрязненного воздуха, крича на них, чтобы они закрыли дверь или окно, если они хоть немного приоткроют щель для облегчения. Мое милосердие для себя, когда, сидя в вагоне или омнибусе, какой-нибудь «джентльмен», который только что выбросил свой сигарный окурок, садится рядом со мной и заставляет меня вдыхать его ужасное дыхание и касаться его вредного рукава пальто. Мое милосердие для себя, когда Майк О'Брайен, который в моем подвале, заносит уголь, садится на него, зажигает свою трубку и посылает вверх противные испарения в гостиную и по всему дому. Мое милосердие для себя, когда корректуры моей готовящейся книги присылают мне читать, чтобы быть вынужденной вывешивать их из окна, как сигналы бедствия, прежде чем я смогу исправить их без абсолютной тошноты. И я не буду смягчена образцом-упаковкой «Табака Фанни Ферн», однажды присланной мне. Теперь я чувствовала себя польщенной, когда маленького беспризорника, черного ребенка, подобранного на улицах соседнего города, назвали в мою честь; также когда ручную тележку окрестили так же; также грязевую баржу; но табак — извините меня!

Я читала в газете, на днях, о древнем учреждении под названием «щипцы для курения», сконструированном так, чтобы держать живой уголь настолько надежно, чтобы допускать его передачу по комнате; женщины, в то время, как акт гостеприимства, имели обыкновение подходить к своим гостям-мужчинам с таковыми и зажигать их трубки для них. Я бы хотела иметь эту должность; но я не думаю, что я применила бы живой уголь к трубкам!

ДЕРЕВЕНСКИЕ ХОЗЯЙКИ.

Я думаю, что между деревенскими хозяйками и их городскими постояльцами существует своего рода антагонизм, в самой природе вещей, усиленный, конечно, когда есть неразумность с обеих сторон.

Деревенская хозяйка встает рано и, направляясь на жаркую кухню, готовит или наблюдает за приготовлением ожидаемого завтрака; и это не только для постояльцев, но и для «помощников», мужчин и женщин, принадлежащих к заведению. Возможно, ее муж, рассматривая ее только в свете «сельскохозяйственного рабочего», никогда не говорит с ней, кроме как на темы, относящиеся к делам домашнего хозяйства, и возражает против плача ребенка, который требует ее отвлеченного внимания, как против «неприятности», пока он проглатывает свой завтрак.

Разгоряченная и обеспокоенная, она видит, как ее городские постояльцы спускаются к завтраку в прохладных платьях и свежих лентах, чтобы насладиться результатом ее труда, возможно, чтобы найти в нем недостатки. Она видит их после завтрака, выезжающими, чтобы насладиться восхитительным утренним воздухом, в то время как она должна гладить одежду, или мыть посуду, или готовить их обед. Теперь разве вы не видите в различающихся позициях двух сторон материал для взрыва? Бесполезно отвечать, если бы каждый из них достиг надлежащей и высокой степени цивилизации, не было бы нужды в этом. Помните, вы должны принимать человеческую натуру такой, какой вы ее находите, а не такой, какой вы желаете ее найти. Непрестанный труд огрубляет и делает жестким, особенно женскую натуру. Он душит изящество в зародыше и оставляет только шипы и колючки. От всего сердца я жалею таких женщин, у которых в их пустынной жизни нет ни одного цветка. Тем не менее, вы знаете, городские постояльцы не заказывали этого; и не должны, как они часто бывают, быть нелюбимыми только за то, что могут вести жизнь сравнительной легкости. Легкость не всегда влечет за собой счастье; помните это, обескураженная деревенская хозяйка. Кому-то пришлось тяжело работать для этой легкости, и это может быть та самая женщина, которой вы завидуете и которую не любите за это. У нее есть с этим свой Гефсиманский сад, о котором вы ничего не знаете, хотя она носит улыбающееся лицо. Пейзаж, на который она смотрит, может вызвать слезы на ее глазах вместо радости в ее сердце, когда она уезжает от вашей двери, где вы стоите, думая о ней только как о бессердечной бездельнице, ради которой вы должны трудиться.

Если бы вы могли сесть вместе, женщина с женщиной, и обсудить все это, насколько другим часто было бы ваше суждение друг о друге! Она думает, возможно, о могилах далеко, или хуже, о живых печалях, которые она не может забыть и о которых не стоит думать, и которые могут быть излиты только в ухо «Отца нашего». Она научилась запирать их внутри, и поэтому вы не видите никаких признаков; но они там все равно. Я хочу, чтобы вы попытались помнить это, потому что иначе, я думаю, многие, находящиеся в вашем положении, создают себе ненужные страдания.

Затем, опять же, не называйте все, что городские постояльцы считают важным, «только причудой». Если вы закончили печь хлеб, потому что ваши домашние больше любят пироги, попытайтесь понять, что вкусы и мнения могут различаться по столь жизненно важному вопросу «съестного» и пищеварения. Если ваш дом и его принадлежности построены так, что приличия жизни невозможны, помните, что потому, что вы «не обращаете внимания на своего мужа или мужчин на ферме», ваши дамы-постояльцы могут, даже рискуя быть названными «суетливыми».

Подводя итог, должно быть внимание с обеих сторон. Тем не менее, случаи редки, в которых фермерские дома могут быть лучшими местами для проживания городских людей. Идеи двух сторон по самым жизненно важным вопросам, касающимся тем, которых я коснулась, настолько далеки друг от друга, что ассимиляция почти невозможна. Деревенская хозяйка знает гораздо больше по многим предметам, чем ее городской постоялец. В ответ, первая могла бы часто быть просвещена последним, даже по чисто физическим вопросам. Но пока одна сторона начинает с девиза «Я так же хороша, как вы», а другая чувствует необходимость огораживать это чувство по всем пунктам, тысячелетнее царство мира и доброй воли должно, конечно, быть на неопределенный срок отложено.

ПЕРВОЕ УТРО В ДЕРЕВНЕ.

Покой, свежескошенное сено и глоток моря; я довольна. «Разве деревня не делает вас сонной?» — спросила меня одна дама. Сонной! почему, каждая часть меня настолько широко открыта для блаженства, что я сомневаюсь, не было бы грехом спать, чтобы я не потеряла какую-нибудь прекрасную ноту Природы в это время. Музыка дрожащих листьев, нарастающая, затем замирающая так мягко; изысканная трель какой-то маленькой птички возле моего окна; марш волн к берегу; мягкие огни и тени на далеких холмах; счастливый смех маленьких смуглых детей в сене! Боюсь, я здесь совсем забуду о «женском избирательном праве»! Вихрь, из которого я вышла в этот временный рай, кажется ужасным кошмаром, от которого я была разбужена, чтобы обнаружить себя окруженной любящими руками и рассматриваемой улыбающимся лицом. Смею сказать, омнибусы все еще гремят по Бродвею, и груды камней, и хаос в целом, царят там; но я едва могу представить это в этой сладкой тишине и молитве Природы.

Я не сомневаюсь, что врачи все еще могут быть найдены там, дающие тошнотворные пилюли фунтами и ужасные «смеси» квартами, когда все, что нужно их обманутым пациентам, — это сено и свежее молоко. И я полагаю, священники там, проповедующие об «аде», и я не удивляюсь этому; но если бы они пришли сюда, я думаю, небо приходило бы более естественно на их уста. Но где «здесь»? спрашиваете вы. Как будто я скажу вам! Мне понадобится весь свежий воздух для себя. Мне нужно много дыхания, а мир широк. Великий Художник также украшает его повсюду; так что в каждом месте прекрасные цветы будут окрашены все одинаково, хотя вы, возможно, никогда не случайно не наткнетесь на них; и облака будут небесно-голубыми; и гигантские деревья будут раскидывать свои укрывающие, грациозные руки, хотя вы, возможно, никогда не случится лежать на траве под ними; и птицы в их ветвях будут иметь столько же мелодии в своих горлах, как если бы вы обещали прийти и послушать. Так что, видите ли, я могу быть скупой на свой маленький рай и не обмануть вас тоже!

Мне часто очень тягостно видеть столько красоты, слышать столько гармонии, которую никто, кроме Бога, возможно, никогда не услышит или не увидит. Ничто не выражает Всемогущество так хорошо для меня, как это: идеальная отделка каждого листа и травинки; ничего не оставлено неискусно; даже старые скалы покрыты мягким мхом — даже сгнивший ствол дерева обвит грациозной лозой. Я знаю, что есть хорошие, милые квакеры, но Бог — не квакер. Красные дикие розы из вон той изгороди, рекламирующие свое присутствие порывами благовоний на каждом проходящем ветерке, делают этот факт очевидным. Богатство красного клевера и желтых лютиков, и мириады радужных оттенков на каждом поле и живой изгороди — анти-квакерские. Так что, хороши они или нет, я рада, что не они создали этот мир. Я уверена, что славная красно-желтая иволга выглядит лучше на вон той ветке, чем выглядела бы птица цвета серой шерсти. Мне нравятся и его дерзкие маленькие повадки. Но есть одна вещь, за которую я всегда буду пожимать руку всему квакерству: они позволяют своим женщинам говорить на «собрании»! Ничто так не вредит женщине, как закрытие предохранительных клапанов разговора; но мужчины никогда не узнают этого, пока не обнаружат, что они становятся опасными, и тогда, когда происходит ужасный взрыв, они удивляются «что на них нашло!»

Подсказка джентльменам-критикам. — Жаль, что мужчины не хвалят женщин, когда они разумны в одежде. Теперь, несмотря на давление, которое мода оказала на них, чтобы вернуться к длинным шлейфовым юбкам для уличной носки, они мужественно сопротивлялись этому и разумно настаивали на удобной, чистой, короткой прогулочной юбке для улицы; и все же мужчины продолжают ворчать все равно по мелким вопросам, не имеющим значения; так что женщины могут вполне воскликнуть: «Им не угодишь; поэтому мы будем просто радовать себя». Слово мудрому — достаточно.

УБИЙСТВО СОВЕСТИ.

Люди, кажется, думают, что существует только одна форма самоотречения; и это форма «Нет». Теперь мы утверждаем, что великое самоотречение часто проявляется, и сильная душевная боль причиняется, в форме «Да»; т.е., постепенное принятие неправильного поведения. Убийство совести — это медленный, мучительный процесс, и успешное приглушение протестующего голоса своей лучшей натуры происходит ценой дней и ночей страданий. Сын, каждый извращенный шаг которого прочь от любящего дома — на струнах сердца его матери, не может сначала твердо поставить их; много взглядов назад, много вздохов и слез, много наполовину пройденных назад следов отмечают его нисходящий прогресс. Разве нет самоотречения в этих неудачных попытках? Может ли он сразу забыть все ее чистые стремления и нежные надежды на своего мальчика? Разве нет добрых слов, более ужасных для воспоминания, чем были бы самые горькие проклятия? Может ли он повернуться в любую сторону, в которой доказательства ее всетерпеливой любви не противостоят ему, и не стыдят его, и не жалят его до острейших страданий? Опять же, может ли муж и отец, который прячется за любовью жены и детей, чтобы совершать акты, постоянное повторение которых изнашивает их надежду и жизнь в процессе — может ли он, говоря «да» дьяволам, которые манят его вперед, быть глухим к отчаянным вздохам, которые следуют за ним, и слепым к обломкам нарушенных обещаний, которые лежат густо разбросанными вокруг него? Страдает ли он ничем в попытке погасить все, что есть лучшего и благороднейшего в нем? может ли мать, которая, подавляя голос природы, лжесвидетельствует свою дочь, ради амбиций, у алтаря, смотреть спокойно в будущее этой дочери? Разве нет сомнений, нет ужасных страхов, нет отступления назад в последний спасительный момент, от ответственности столь ужасной? Может ли она поцеловать ее прочь от своего собственного порога и забыть маленькие доверчивые глаза ее младенчества, и цепкое сжатие ее пальцев, и посланный Небом трепет счастья, когда она впервые положила ту маленькую головку на свою грудь? Может ли она когда-нибудь перерезать пуповину, как бы она ни старалась, которой Всемогущий торжественно связал ее с этим ребенком для этого мира и для вечности? Стоило ли ей чего-то в процессе, это отрицание ее лучшей натуры? И так, через все отношения общества, везде, где священное доверие злоупотребляется, и уверенность оскорбляется, и обязательства разрываются безрассудно, там этот самонавлеченный вид страдания, в большей или меньшей степени, существует соответственно тому, как моральные чувства притуплены, или наоборот. Всемогущий не предписал, чтобы этот путь был пройден без шипов. Свернута в нем много смертоносная змея; самый бальзамический воздух, который он знает, наверняка смертоносен. Следуя его извилистым поворотам до конца, его преданный не приходит ни к какому убежищу, когда его сердце и душа слабеют, и он бросает взгляд назад, тоскующий взгляд на святое «давно прошедшее».

КРИК ЖЕРТВЫ.

Вот восемь долларов ушли! Если бы я думала, что это последний раз, когда меня обманули, я бы не возражала; но я знаю, что это не так. В этом случае это была бездружная восемнадцатилетняя — женская восемнадцатилетняя — единственная опора овдовевшей матери и неопределенного количества маленьких детей, и все такое; получила свои деньги и оказалась обманщицей. Надеюсь, записывающий ангел запомнит это в мою пользу. Не говоря уже о человеке, который ворвался в зону, чтобы сказать мне, что у него только что родился ребенок — я имею в виду, что у его жены — и что им нужно все; когда я немедленно зачерпнула охапку всего, что могла найти; и, благодаря меня благодарными слезами, он поспешил заложить их за ром. Затем был одаренный, но неудачливый художник, который рисовал в Белых горах и хотел, чтобы я «одолжила ему» гринбек, чтобы довезти его домой, потому что он читал мои книги, и потому что он хотел этого, и потому что не было другого человека в мире, у которого он мог бы возможно попросить такую услугу; о, нет! Затем был человек, который выглядел как десять заповедей на ногах, и должен был видеть меня, если только на несколько мгновений; чье склеповое поручение оказалось желанием продать мне немного Мебельной Полироли, которую я купила, чтобы избавиться от него, и которая, будучи откупоренной несколько дней спустя, заставила семью броситься на улицу без обычной церемониальной шляпы и капора. Затем был интересный ребенок, которого я привела, чтобы покормить и согреть, который помог себе несколькими вещами без разрешения, пока я искала другие. И был старый джентльмен, который прислал мне неразборчивую рукописную историю, чтобы прочитать и опубликовать; чьи i я поставила точки, и чьи t я перечеркнула, и для кого я предоставила запятые и точки с запятой и точки ad libitum; чью грамматику я подправила, и чьи заглавные буквы в неправильном месте я погасила; и который оскорблял меня как карманника, потому что Редактор, которому я отправила это, подумал, что Диккенс или Теккерей писали вполне так же хорошо, как он. Затем был молодой человек с овдовевшей матерью, для которого я износила несколько пар ботинок, «получая ему положение»; который имел обыкновение лежать в постели до полудня, и идти к нему, когда не было дождя, и тратить все, что он зарабатывал, на вишневого цвета галстуки.

Теперь я собираюсь закалить себя против всего этого рода вещей в будущем. Я покончила с раздачей пенни маленьким уличным чистильщикам, чтобы покупать кремовые пирожные. Я не передаю больше горячие гречневые блины через решетку моего подвального окна красноносым маленьким мальчикам с вентиляторными брюками. Я не покупаю больше фунты люциферовых спичек у лохматых женщин у двери зоны, или «Виндзорское мыло» ради сладкой благотворительности, зная, что оно только обычное коричневое, с поддельной этикеткой. Я буду сурово отворачиваться от лилипутских продавцов хлипких ботиночных шнурков и булавок для шалей без головок. Я хочу, чтобы было отчетливо понято, что у меня нет использования для корсетных шнурков, или домашней помады, или сомнительных духов «Любин» в причудливых бутылках.

Я смотрела на гуманитарную сторону вопроса до тех пор, пока не знаю, что больше — отвращение к моей собственной доверчивости или вероломство моих ближних. Теперь пусть кто-нибудь другой возьмет очередь на это.

Подсказка шарманщикам. — Любопытный факт, что шарманщики предпочитают выбирать для своей цели тот дом, чьи окна украшены статуями или цветами. В этом есть философия; так как дама, которая любит красоту и сладкие ароматы, также любит музыку. И хотя некоторые из наших уличных мелодий достаточно хриплые и мучительные, все же многое из этого также сладко и успокаивающе, и наводит на мысли о прошлых роскошных вечерах, и о счастливых лицах, и о часах, которые пролетели слишком быстро. Но увы! для поднятого пера, с его подвешенной каплей чернил, в такие моменты! Увы! для типографского чертенка, ожидающего на одной ноге в холле! Почему шарманщики не узнают, где живут писаки?

КАМНИ ВМЕСТО ХЛЕБА.

Некоторые из наших газет публикуют, во второй половине каждой недели — и это очень хороший обычай — список различных проповедников, их мест поклонения и тем, выбранных на предстоящее воскресенье. Мы часто читаем этот список с любопытством и интересом, и откладываем его с грустным удивлением по поводу некоторых тем, выбранных для проповедей. Мы иногда говорим, почему они не проповедуют о чем-то, что придет домой к изношенному, усталому, испытанному сердцу — достаточно встревоженному уже своими жизненными бременем — вместо того, чтобы запутывать его в теологических сетях, пока благословенный голос, который говорит так сладко, «Придите ко Мне», никогда не достигает озадаченного уха? Мы говорим это не в духе придирок или диктовки, а потому, что мы уверены, что голодные души, которые каждое воскресенье просят хлеба, получают только камень; и уходят, чтобы снова взять свою ежедневную ношу в понедельник, с дрожащим, безнадежным шагом, когда они могли и должны были маршировать — распевая песню триумфа!

Если мать плачет над своим потерянным младенцем, если жена оплакивает своего мужа, или отец склоняется над мертвым сыном, которого он думал, что тот доживет до того, чтобы закрыть его старые глаза, выбираете ли вы это время, чтобы огорчать их абстрактными вопросами и трансцендентальными теориями? «Нет — вы видите перед собой ноющее, испытанное сердце; и вы жаждете всей своей сочувствующей натурой утешить его. Ваши слова немногочисленны, но искренни и полны любви. Вы идете мягко с ними и смотрите на дорогое, мертвое лицо, которое, возможно, вы никогда не видели живым, и говорите дрожащими губами: «Бог поможет тебе, мой друг». Точно так же мы жаждем иногда, чтобы священники смотрели на мертвые лица потерянных радостей и надежд людей, и жалели осиротевших, одиноких сердец, которые хотят чего-то, на что можно опереться, кроме холодных, тупых абстракций; которые жаждут теплого, бьющегося, пульсирующего сердца Бесконечной Любви, и все же не могут найти его. О! какая миссия на земле столь же благословенна, как научить их, где и как?»

«Придите ко Мне». Эти слова, тысячи лет старые, и все же никогда не изношенные! «Придите ко Мне». О, стряхните пыль со своих библиотек и скажите, как Он сказал это: «Придите ко Мне!»

КОНЕЦ.

 The Project Gutenberg eBook of Caper-Sauce, by Fanny Fern.